/
Author: Кандрашина Е.Ю.
Tags: всеобщая история биологические науки в целом история российского государства история советский союз история советского союза сталинизм материалы конференции
ISBN: 978-5-8243-1534-9
Year: 2011
Similar
Text
Редакционный совет серии:
Й. Баберовски (Jorg Baberowski), j
। Л. Виола (Lynn Viola), I
А. Грациози (Andrea Graziosi),
А. А. Дроздов,
£
Э. Каррер Д’Анкосс (Helene Carrere D’Encausse),
В. П. Лукин,
С. В. Мироненко, ’
3
Ю. С. Пивоваров, -j
А. Б.Рогинский, ,
P. Сервис (Robert Service),
Л. Самуэльсон (Lennart Samuelson),
А. К. Сорокин,
Ш. Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick),
О. В. Хлевнюк
Дебаты
История
сталинизма:
ИТОГИ И ПРОБЛЕМЫ
ИЗУЧЕНИЯ
Материалы
МЕЖДУНАРОДНОЙ
НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ
Москва, 5-7 декабря 2008 г.
РОССПЭН
Москва
2011
УДК 94(47+57)(082.1)
ББК 63.3(2)
И90
История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Мате-
И90 риалы международной научной конференции. Москва, 5-7 де-
кабря 2008 г. — М. Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН) ; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина»,
2011. — 790 с. — (История сталинизма. Дебаты).
ISBN 978-5-8243-1534-9
В сборник вошли материалы первой международной научной кон-
ференции «История сталинизма: итоги и проблемы изучения», про-
шедшей в Москве с 5 по 7 декабря 2008 г. В рамках конференции веду-
щими специалистами по истории сталинского периода были затронуты
следующие вопросы: сущность феномена сталинизма и его место в бо-
лее широком ряду явлений, восприятие сталинизма в массовом истори-
ческом сознании современной России, основные результаты, задачи и
перспективы изучения сталинизма в российской и мировой науке.
Издание адресовано научным работникам, всем интересующимся
социальной и политической историей России.
Конференция состоялась и настоящее издание подготовлено
благодаря финансовой поддержке
Фонда «Президентский центр Б. Н. Ельцина»
УДК 94(47+57)(082.1)
ББК 63.3(2)
ISBN 978-5-8243-1534-9
© Коллектив авторов, 2008
© Российская политическая
энциклопедия, 2011
ПРЕДИСЛОВИЕ
В работе международной научной конференции «История стали-
низма: итоги и проблемы изучения» приняли участие ведущие спе-
циалисты по истории сталинского периода из России, Европейских
стран, США, Канады и Японии. Были рассмотрены вопросы науч-
ного осмысления проблем сталинизма и взаимодействия научной
историографии и массового исторического сознания в современной
России. Политические изменения в России и связанное с этим ча-
стичное открытие архивов способствовали существенному прогрессу
в изучении сталинского периода. Вместе с тем в научной историогра-
фии сталинизма накопилось немало проблем и спорных вопросов,
которые требуют обсуждения. Остается значительным и даже углу-
бляется разрыв между научными и обыденными представлениями
граждан России о сталинизме и сути диктатуры. В средствах массо-
вой информации России и многочисленных псевдоисторических из-
даниях реанимируются концепции Краткого курса истории ВКП(б)
или, в лучшем случае, эксплуатируются половинчатые и поэтому
неубедительные аргументы хрущевской десталинизации. Наклады-
ваясь на проблемы современной внутренней и внешнеполитической
ситуации, просталинские пропагандистские клише действуют осо-
бенно эффективно. Широкое распространение получают рецепты
возрождения России посредством авторитарной модернизации или
даже диктатуры, пропаганда исторической оправданности насилия,
многомиллионных жертв и социальных чисток. Такой социально-
политический контекст, несомненно, актуализирует сугубо научные
проблемы истории и требует от сообщества ответственных историков
и обществоведов дополнительной консолидации своих усилий. Кон-
ференции и дискуссии — традиционный и эффективный метод такой
консолидации и развития научного знания.
Работа конференции «История сталинизма: итоги и проблемы
изучения» была посвящена ключевым, преимущественно концепту-
альным проблемам истории сталинского периода и организована по
шести основным направлениям.
Политика. Институты и методы сталинской диктатуры
Работа данной секции сосредоточена вокруг обсуждения четы-
рех комплексных проблем. Первая — современные представления о
5
сталинской революции и диктатуре, в том числе: социальные опоры
и социальное противодействие форсированной коллективизации и
индустриализации; соотношение политики и экономики в уничтоже-
нии нэпа; воздействие идеологического фактора. Вторая — практики
чрезвычайного управления; роль и масштабы террора; взаимодей-
ствие институтов диктатуры (партия, ведомства, карательные ор-
ганы); соотношение политического радикализма и «умеренности».
Третья - фактор Сталина в развитии диктатуры: роль и логика дик-
татора в определении тактики и стратегии действий; теории «слабого
диктатора» (влияние окружения, регионов, давление ведомств и т. д.);
«необходимость» и последствия сталинской политики. Четвертая —
сравнительный анализ сталинской диктатуры в контексте развития
европейской истории 1930-1940-х гг. в целом и ее тоталитарной со-
ставляющей в частности.
Международная политика Сталина
Работа секции строится в рамках трех тематико-хронологических
блоков, первый из которых посвящен взглядам большевистских ру-
ководителей, прежде всего Сталина и его окружения, на междуна-
родные проблемы, взаимоотношениям Советской России и ее сосе-
дей в первом послевоенном десятилетии. Второй блок рассматривает
сталинскую внешнюю политику и его отношение к международно-
му коммунистическому движению перед лицом растущей угрозы со
стороны Германии и Японии. Завершающий блок посвящен между-
народной политике позднего сталинизма, ключевым аспектам отно-
шений СССР с зарубежными странами, причинам и ключевым собы-
тиям начального периода «холодной войны».
Человек в системе диктатуры: социокультурные аспекты
Социальная история сталинизма, как и социальная история во-
обще, — пространство многомерное. Представить все разнообразие
проблематики в рамках одного дня работы секции, конечно, было
невозможно. Поэтому участники секции ориентировались в первую
очередь на решение общей задачи конференции — системное осмыс-
ление феномена сталинизма в его различных проявлениях.
Работа секции посвящена следующим проблемам: советский со-
циум 1920-1950-х гг.; символы и ритуалы сталинизма; советская
жизнь: пространства и практики.
Социальная и социокультурная история сталинизма — направле-
ние относительно молодое и в то же время активно развивающееся.
Главная тенденция исследований последних 10-15 лет может быть
определена как «сегментирование» общего проблемного поля, иссле-
дование его разнообразных аспектов. Эти исследования развивались
в рамках таких направлении, как история повседневности, гендерная
история, рабочая история, культурная история политического и др.
Другой особенностью изучения истории сталинизма остается хро-
нологическая неравномерность, когда основной массив исследований
приходится на 1920-1930-е гг., а период позднего сталинизма попал
в фокус интереса историков относительно недавно.
Из отдельных исследований, результатов этой действительно
большой аналитической работы еще только предстоит собрать единое
целое — историю сталинизма. Конференция может и должна стать
важным шагом в этом направлении.
Политическая экономия Сталинизма
Работа секции отражает экономические аспекты сталинизма. Она
состоит из трех подсекций. Первая из них рассматривает механизмы
сталинской экономики в их связи с партией и политикой репрессий,
проводимой сталинским руководством. Вторая подсекция сосредо-
точена на различных измерениях сталинской индустриализации,
включая роль ГУЛАГа. Направление третьей подсекции — сталин-
ская аграрная политика, включая рассмотрение ее социальной базы,
«бухаринской альтернативы», процессов коллективизации, голода в
советской деревне 1932-33 гг.
Сталинизм и национальный вопрос
Работа секции сосредоточена вокруг трех комплексных проблем.
Первая — современные представления о природе многонациональ-
ного государства: фактор преемственности Российской империи и
СССР, особенности советской империи, роль этносоциального кон-
структивизма - новаторства, архаики и утопизма — в сталинском
имперском строительстве. Роль и логика «теоретика» по националь-
ному вопросу в определении стратегии и тактики действий. Вторая —
гражданство и национальность в сталинской империи, чрезвычайные
и модернизационные практики, их взаимосвязь и взаимовлияние,
воздействие на формирование современной гражданской идентич-
ности. Третья — источниковедческие и историографические аспекты:
новые прочтения и новые подходы.
Память о сталинизме
Работа секции построена на обсуждении трех комплексных
проблем.
Прежде всего, это вопросы формирования культурной памяти о
сталинизме. Речь должна пойти не столько о каталогизации и общей
оценке того, что представляют собой сегодня места памяти о полити-
ческих репрессиях, но, главное, о том, какую историческую, социаль-
ную и культурную функцию должны выполнять эти места памяти,
7
какой нравственный и эстетический смысл должны нести элементы
культурной памяти: памятники, символы, ритуалы и т. д. Места памя-
ти о сталинизме в Европе как политический и культурный феномен.
Второй важный комплекс связан с проблемами «политики памя-
ти». Эта секция посвящена проблематике функционирования памяти
о сталинизме на постсоветском пространстве и в странах Восточной
Европы. Это предполагает и транспоколенческий анализ и постанов-
ку вопроса о том, существует ли сегодня в какой-либо форме коллек-
тивная память о сталинизме.
Третий комплекс проблем — это биографический аспект памя-
ти о сталинизме. В этом контексте речь должна пойти о взгляде на
историю сталинизма через призму образов главных актеров эпохи.
Проблема формирования этих образов, тех изменений, которые они
претерпевают в общественном сознании, тесно связана с проблемами
памяти.
По каждому из этих направлений важно зафиксировать следую-
щее. Во-первых, достигнутый уровень научных знаний суть имею-
щихся концепций, трактовок, наличие источников и «архивных от-
крытий», имеющих принципиальное значение или даже меняющих
прежние представления о проблеме. Во-вторых, наличие спорных во-
просов, дискуссий, Источниковых лакун. В совокупности обсуждение
этих вопросов позволит зафиксировать общее состояние исследова-
ний феномена сталинизма, наличие общепринятых и спорных пози-
ций, перспектив развития научной историографии.
ПЛЕНАРНЫЕ
ВЫСТУПЛЕНИЯ
П. Р. Грегори
НУЖЕН ЛИ БЫЛ СТАЛИН? ’Ь
В книге «Нужен ли был Сталин?», опубликованной в 1964 г.,
знаменитый советолог Алек Ноув задавался вопросом, перевешива-
ли ли достижения Сталина ту цену, которую заплатил за них народ.
Если судить по теперешним рейтингам, русское общество так и не
вынесло Сталину приговор, несмотря на огромную цену - личную,
гуманитарную, социальную и экономическую, — которую оно за-
платило за сталинский режим, что подтверждается массой архив-
ных документов.
По подсчетам МВД, с 1928 по 1953 г. более 750 тыс. человек
были уничтожены, а 2,5 млн находились в заключении по решению
трибуналов НКВД-МВД, т. е. за преступления, которые Сталин
квалифицировал как политические. Более 2,5 млн лучших россий-
ских крестьян и членов их семей отправились на спецпоселения в
1930-1932 гг. В 1952 г., когда ГУЛАГ был наиболее плотно населен,
там также насчитывалось 2,5 млн заключенных. Во время Второй
мировой войны сотни тысяч представителей различных националь-
ностей уничтожались, заключались в тюрьмы или высылались.
Количество расстрелов на фронте и в тылу составило около 2 тыс.
Почти 40 % политического руководства страны было расстреляно в
1935-1939 гг. На время сталинского режима пришлось два голода:
первый (1932-1933) унес 5-6 млн жизней, второй (1946-1947) —
1,5 млн. В ходе раскулачивания почти половина домашнего скота
была отправлена на бойни. Советское сельское хозяйство превра-
тило когда-то плодородные земли в пустоши и вынудило страну
импортировать зерно. Слабость административно-командной си-
стемы, оставленной в наследство Сталиным, стала очевидной почти
сразу. Но то, что ее нельзя улучшить с помощью реформ, выявилось
только к моменту ее распада.
Труднее измерить иной урон, причиненный этой системой: психо-
логическое давление полицейского государства и моральное состоя-
ние страны, в которой к 1953 г. 20 % взрослого населения побывало в
заключении. Нравы ГУЛАГа проникали в гражданское общество.
Архивные материалы позволяют не сомневаться в том, что Ста-
лин строго контролировал ситуацию: потери не были спровоциро-
ваны какими-то авантюристами-подчиненными, как утверждают его
апологеты. Вина за свирепствовавшую систему лежит целиком на
Сталине.
Защитники сталинизма должны найти такие преимущества, ко-
торые бы оправдали указанные потери. Среди «преимуществ» обыч-
но называют стремительную индустриализацию, победу в Великой
Отечественной войне и статус супердержавы, который СССР приоб-
рел уже в мирное время. Такие «достижения», которые обычно запо-
минаются лучше, чем человеческие потери, являются стимулом для
нынешней ностальгии по сильному лидеру, который вернет России
былую славу. В этом вопросе россиянам следует проявить осторож-
ность, потому что они могут получить не то, о чем мечтают.
i - <
Великий перелом: 1929-1938 гг.
Начнем оценку «достижений» Сталина с великого перелома.
Именно тогда вступила в действие система государственной собствен-
ности, принудительное планирование, коллективизация и раскула-
чивание и были отвергнуты любые альтернативные пути развития.
Великий перелом последовал за победой Сталина над Бухариным и
его союзниками в ноябре 1929 г. Если бы восторжествовала точка зре-
ния Бухарина, крестьянские подворья остались бы основой сельского
хозяйства, зерно продавалось бы на регулируемом рынке и влияние
коммунистов в деревнях могло ослабнуть. Необходимость в чрезвы-
чайных мерах отпала бы, потому что они «отвлекали бы крестьян от
зерна» и разрушали ленинскую «смычку» с рабочими.
Развитие сельского хозяйства и промышленности оказалось бы
более сбалансированным (Бухарин Н. «Как можно получить сталь
без зерна?»).
Победа Сталина в борьбе за власть развязала ему руки и позволи-
ла выбрать самый амбициозный вариант пятилетнего плана (ноябрь
1929 г.), отдать приказ о насильственной коллективизации (ноябрь
1929 г.) и «ликвидации кулаков как класса» (январь 1930 г.). По про-
екту Сталина, колхозники должны были платить «дань». Бухарин
яростно сопротивлялся этому плану, называя его антиленинской экс-
плуатацией. Суммы, возникавшие благодаря разнице между объема-
ми крестьянских поставок и тем, что они за это получали, должны
были вкладываться в развитие промышленности. Стремление Ста-
лина к тотальной индустриализации вместе с коллективизацией и
раскулачиванием — уникальное историческое явление. Экономиче-
ским обоснованием этих поразительных действий он считал необхо-
димость преодолеть «вековую отсталость» России.
И
Привели ли эти чрезвычайные меры к чрезвычайному успеху?
И да, и нет.
Экономические преобразования 1928-1938 гг. проводились дей-
ствительно очень быстро. Доля городского населения возросла с
одной пятой до одной трети от общего количества жителей страны,
граждан, не занятых в сельском хозяйстве, стало в два раза больше,
а численность сельхозработников осталась неизменной. В экономи-
ке других стран с развивающейся промышленностью модернизация
такого масштаба потребовала бы гораздо больше времени. Сталин
втиснул в десятилетие то, чего иные государства добивались в тече-
ние полувека.
Как удалось достичь такой стремительной трансформации? Кол-
лективизация повлекла за собой крупное перераспределение зерна,
что привело к изменению жизненного уровня. В 1928 г. сельские жи-
тели потребляли примерно столько же зерна, сколько и городские.
При насильственных поставках потребление зерна первыми снизи-
лось, а вторыми — выросло. К началу голода, наступившего в 1932 г.,
горожане потребляли почти вдвое больше, чем крестьяне, которые
балансировали на грани между жизнью и голодной смертью.
Рис. 1. Потребление зерна на душу населения, кг (уровень менее 120-140
считается голодом)
Таким образом, стремительная урбанизация превратно объясняет-
ся плачевными обстоятельствами в сельском хозяйстве. Для большей
части населения жизнь в деревне означала голодную смерть. В горо-
де было больше пищи. В других странах сельские жители оставляли
фермы из-за «притягательности» промышленности. В сталинской
12
стране они «выталкивались» из деревень вследствие резкого падения
жизненного уровня.
Колхозы при Сталине помогли решить проблему, о которой
предупреждал Бухарин. Он считал: если платить крестьянам слиш-
ком мало, они перестанут работать. Несмотря на вялое или умень-
шающееся производство зерна, государственные закупки у подкон-
трольных государству коллективных хозяйств продолжали расти.
Хотя оплата труда на селе стала мизерной, зерно для промышлен-
ных рабочих, военнослужащих и для экспорта все еще можно было
добыть. Трудно представить себе, каких усилий требовал вывоз
зерна из глухих деревень, где крестьяне умирали от голода. Однако
Сталин добился этого, система строго контролировала каждый кол-
хоз и жестоко карала даже за незначительное воровство сельскохо-
зяйственных продуктов.
Количество
зерна в
сельской
местности
» Поставки
зерна
<
1928 1929 1930 1931 1932 1933 193-1 193э 1936 193/ 1938
Рис. 2. Сталинский рынок зерна, 1928-1938 гг.
Коллективизация действительно обеспечила поставку зерна, но
она не привела к получению запланированной «дани». В частности,
неожиданным последствием оказалось уничтожение крестьянами
домашнего скота, чтобы не сдавать его в колхоз. Вследствие этого
количество рабочего скота сократилось к 1933 г. вдвое по сравне-
нию с 1928 г. Несмотря на героические усилия промышленности,
увеличившей производство тракторов, количество тяговой мощно-
сти в сельском хозяйстве в 1938 г. было намного ниже, чем в 1928.
Чтобы обеспечить устойчивый выпуск сельскохозяйственной про-
дукции, требовались интенсивные капиталовложения в отрасль. Это
13
был крупный просчет со стороны Сталина. Бремя индустриализации
пришлось нести и рабочим, и крестьянам, а не только последним, как
планировалось.
35
ЗС
Механи-
ческая
мощность
(лс)
Тягловый
скот(лс)
Рис. 3. Коллективизация и тяговая мощность
Неожиданный для власти забой сельскими жителями домашнего
скота заставляет задуматься: а что произошло бы, если бы не было
коллективизации?
Считающееся наиболее авторитетным контрафактивное исследо-
вание Хантера и Ширмера (1992 г.) показало, что объем и сельскохо-
зяйственной, и промышленной продукции, а также основной капитал
были бы выше. Хотя подобные контрафактивные работы часто но-
сят спекулятивный характер, данный анализ позволяет сделать вы-
вод: голода 1932-1933 гг. можно было избежать. Это сохранило бы
5-6 млн жизней. Сейчас мы с уверенностью утверждаем, что коллек-
тивизация нанесла смертельный удар по советскому сельскому хо-
зяйству, которое оставалось больным и ослабленным вплоть до рас-
пада Советского Союза.
Сталинская индустриализация (которая должна была финанси-
роваться «данью», получаемой с крестьян) и в самом деле привела к
стремительному росту ВВП. Его ежегодное увеличение (в среднем на
5 %) особенно впечатляло на фоне Великой депрессии, поразившей
экономики других стран. Рост ВВП в СССР сочетал в себе высокие
темпы промышленного роста (И %) и застой в сельском хозяйстве
(практически нулевой прирост), но это был рост командных высот
промышленности, и именно это имело самое большое значение для
Сталина.
14
Быстрое развитие промышленности было на самом деле «дости-
жением» сталинского великого перелома. Но другие страны доби-
вались подобного успеха в периоды наибольшего благополучия, не
прибегая к таким радикальным мерам. США, Австралия, Япония и
Южная Африка добились примерно такого же (или большего) увели-
чения ВВП, что и СССР в 1928-1938 гг., а Швеция, Канада и Арген-
тина приблизились к этим показателям.
Рис. 4. Рост ВВП в СССР во время великого перелома по сравнению с по-
казателями других стран в период их интенсивного развития
Мы можем попытаться сравнить советские достижения 1928-
1938 гг. с успехами капиталистической России. Справедливо пред-
положить, что показатели прироста ВВП в 1885-1913 гг. — 5 % в
промышленности, 3 % в сельском хозяйстве и 3,5 % в целом — демон-
стрируют потенциал некоммунистической России. Но провести та-
кое сравнение довольно сложно, так как, с одной стороны, капитали-
стическая Россия оказалась бы вовлеченной в Великую депрессию,
а с другой — не пережила бы промышленный коллапс, вызванный
гражданской войной. Рост экономики царской России в последнюю
четверть века ее существования был выше, чем в Европе. Если бы он
продолжал увеличиваться такими темпами, то Россия постепенно до-
стигла бы уровня западноевропейских стран.
15
Победа Советского Союза, 1945 г.
Враждебное окружение СССР также учитывалось Сталиным.
Угроза войны (с изменяющимся набором возможных врагов) всегда
присутствовала, значит, развитие тяжелой промышленности для про-
изводства вооружения было следующей целью великого перелома.
Сталин выбрал бы государственную собственность, плановые
ассигнования, колхозы и совхозы и однопартийную систему неза-
висимо от наличия военной угрозы. Но случилось так, что сталин-
ская административно-командная система идеально подходила для
выполнения четко поставленных задач, например создания атомной
бомбы, покорения космоса или для производства военного снаряже-
ния, которое поможет победить в войне. Однако эта система не отве-
чала другим потребностям, например не могла удовлетворить нужды
потребителей, производить качественную продукцию или создавать
условия для поиска инновационных решений.
Нам кажется, что советская промышленность внесла существен-
ный вклад в тяжелейший процесс отправки в тыл предприятий во
время войны и смогла эффективно противостоять мощи Третьего
рейха.
Следует ли из этого, что СССР мог победить и без Сталина? Во-
первых, высший командный состав избежал бы военных чисток, ко-
торые уничтожили немало лучших военачальников Красной армии.
Если бы они остались в живых, Россия, вероятно, лучше подготови-
лась бы к войне и на начальном этапе сражалась бы эффективнее.
Во-вторых, в России было бы больше продовольствия. Хотя во время
войны миллионы советских людей находились под угрозой голодной
смерти, в целом этой опасности все же удалось избежать (за исключе-
нием ГУЛАГа и блокадного Ленинграда). Нехватка продовольствия
не стала критической во многом благодаря хорошим погодным усло-
виям. В-третьих, и это гораздо труднее поддается измерению, ста-
линская экономика имела тенденцию замыкаться на фиксированном
размещении ресурсов. «Мобилизационное планирование» работало
плохо. Мы не знаем, насколько быстро менее развитая в промыш-
ленном отношении капиталистическая Россия могла бы перейти на
выпуск вооружения. Но к моменту распада СССР советские оборон-
щики предполагали, что капиталистические экономики могут опера-
тивнее перестраиваться для выполнения оборонных заказов благода-
ря большей свободе действий.
Четвертое замечание касается жестокой сталинской коллективи-
зации, довоенных репрессий против населения приграничных райо-
нов, массовых расстрелов отступающих солдат, арестов советских во-
еннопленных и т. д. Известны аргументы, доказывающие, что террор
обеспечивал железную дисциплину, которая скрепляла советские
16
войска и предотвращала активность пятой колонны. Такие убежде-
ния вызваны знанием конечного результата: Советский Союз выи-
грал войну, а Гитлер проиграл. Но это не означает, что предвоенная и
военная политика Сталина увеличивала вероятность победы. Однако
известно, что население приграничных районов в аннексированной
Польше, Белоруссии и Украине приветствовало немецкие войска как
освободителей, и значительное количество советских солдат было
готово воевать на стороне Гитлера. Возможно, исход войны на Вос-
точном фронте мог быть иным, если бы Гитлер воспользовался этой
возможностью.
Был ли Сталин рационален?
Диктаторы стремятся остаться у власти, они цепляются за нее изо
всех сил. У Сталина была «только одна страсть — абсолютная и все-
поглощающая жажда власти». Удержание власти — обычно главная,
но не единственная их задача. Тем, кто, как Сталин, намерены пра-
вить долго, выгодна сильная экономика. От «рационального» дикта-
тора вроде Сталина следовало ожидать политики, преследовавшей
двойную цель — личную власть и сильную экономику.
Существуют две взаимоисключающие оценки Сталина. Согласно
одной, он был личностью колеблющейся, параноидальной, возможно,
психически больным человеком, т. е. «иррациональным» диктатором,
чьи непоследовательные поступки не способствовали достижению
цели. Если это оценка верна, то вопрос, был ли нужен Сталин, попро-
сту отпадает. Когда политика иррационального лидера оказывается
успешной, это случайность. Противоположная оценка, которую мы
поддерживаем, заключается в следующем: Сталин был «рациональ-
ным» политиком. Его поступки последовательно приближали его
к намеченной цели. Если такая интерпретация верна, то мы можем
говорить о закономерности и перейти от Сталина к любому другому
диктатору, действующему в подобных обстоятельствах, но в другом
месте и времени.
Рассмотрим, к примеру, аресты жен ближайших соратников Ста-
лина (Поскребышева, Молотова и Калинина), факт, который часто
приводят как доказательство сумасшествия диктатора. С нашей точ-
ки зрения, подобная практика вполне рациональна в свете его исклю-
чительной озабоченности собственной безопасностью. Предельно
жестокий экзамен на лояльность — проверить, будет ли подчиненный
по-прежнему предан боссу, который посадил его супругу в тюрьму.
Все трое прошли испытание. Сделанный нами вывод, что Сталин
был рациональным, не предполагает ни одобрения, ни восхищения
им. Скорее, он говорит о том, что именно таких поступков следовало
17
ожидать от человека, цели которого столь же предосудительны, как и
цели Сталина.
Можно привести множество примеров рациональности этого пра-
вителя. В своей работе мы доказали, что Сталин следовал рациональ-
ной модели инвестирования, выбрав такую заработную плату, при
которой капиталовложения максимальны. Эта модель потребовала
их снижения в 1933 и 1937 гг., что он и сделал, несмотря на протесты
советников. Сталинский террор, однако, является самым серьезным
испытанием его предполагаемой рациональности. Как может счи-
таться рациональным уничтожение 63 из 65 региональных партий-
ных секретарей и расстрел или арест почти 2 млн рядовых граждан за
август-ноябрь 1937 г.?
Размышления Сталина о том, как избежать покушения или пере-
ворота, касались личной выгоды, а не общественной пользы. Нахож-
дение 2,5 млн человек в ГУЛАГе влияло на их собственное суще-
ствование, жизнь их семей и окружения, но никак не сказывалось на
благополучии самого Сталина, разве что обнаружатся непредусмо-
тренные косвенные последствия такого решения.
Легче понять «рациональность» первой волны сталинских ре-
прессий, направленных на сельских жителей, оказывавших наиболь-
шее сопротивление его правлению. Сталин не мог добиться своей
цели, не установив на селе советскую власть. Если бы отпор населе-
ния раскулачиванию и коллективизации оказалось непреодолимым,
Сталину не удалось бы удержать власть. Соратники сместили бы его
или призвали Бухарина и его приверженцев. Сталин направил про-
тив крестьян всю силу репрессивного аппарата, за что расплатились
сами раскулаченные и те районы, куда их депортировали и где долж-
на была появиться новая инфраструктура.
Последующие репрессии были направлены против так называе-
мых врагов. Сталин знал, что среди партийной элиты у него есть про-
тивники. Некоторые разоблачили себя прежними связями. Другие
продолжали скрываться. Логика вождя была проста: если существует
хотя бы 5 % вероятности, что политический лидер хочет его сместить,
последнего следует уничтожить, потому что потенциальная опас-
ность для Сталина бесконечно велика. Личная цена, которую платил
Сталин, уничтожая партийных лидеров (даже «друзей»), была не-
велика. Его основная стратегия — «расстрелять их всех». Массовые
расстрелы или аресты 2 млн рядовых граждан во время Большого
террора 1937-1938 гг. — результат той же извращенной логики. Даже
если его жертвы были обычными людьми, они все равно могли ока-
заться членами «банды», замышляющей уничтожить вождя. Напри-
мер, обычный смотритель железнодорожной линии, по которой ча-
сто ездил Сталин, мог взорвать его вагон. Та же искаженная логика
присутствовала при вынесении суровых приговоров за мелкое воров-
ство. Украденная собственность, в сущности, «принадлежала ему».
Если один мелкий воришка получит легкое наказание, это послужит
стимулом для массового воровства. Единоличному хозяину мелкое
воровство не причиняло существенного вреда, но в глазах диктатора,
который владеет всем, оно вырастало до тревожных размеров. Ведь
граждане могут решить, что собственность не принадлежит никому,
следовательно, она общая. И будут брать все, что захотят.
Была ли польза обществу от террора?
Вопрос «Нужен ли был Сталин?» относится к пользе для обще-
ства и к его потерям, а не потерям и пользе лично для Сталина. Не-
которые защитники диктатора утверждают, что сталинский тер-
рор принес общественную пользу в широком смысле этого слова, и
наиболее важным показателем является дисциплина, обеспеченная
твердой рукой. Советская система регулировалась приказами, а не
решениями избранных официальных лиц или рыночными сделками
и контрактами. Если командам перестают подчиняться, система не
может работать. Люди не будут повиноваться просто так, разве что
под страхом наказания. Террор был клеем, который скреплял систе-
му. Без твердой руки Сталина все бы развалилось.
Но был ли террор тем «веществом», которое поддерживало систе-
му в целости? Мы считаем, что нет. Причина проста: эффективная
система уголовного судопроизводства удерживает от совершения
правонарушения, давая четкое определение преступлениям и наказа-
ниям. Сталинская система произвольного уголовного судопроизвод-
ства такого средства сдерживания не обеспечивала. В соответствии со
ст. 58 действия, которые «уменьшают экономические достижения» и
провоцируют «невыполнение своих обязанностей», являются контр-
революционными преступлениями. При подобных расплывчатых
формулировках любое невыполнение плана, поломка оборудования,
крушение поезда, пожар на фабрике могли квалифицироваться как
«вредительство», «диверсия» или «шпионаж». Такие нарушения тру-
довой дисциплины, как опоздание или леность, могли превратиться
в уголовно наказуемые. Неважно, насколько честен и трудолюбив
управленец или рядовой работник, их в любой момент можно было
обвинить в правонарушении.
Единственной защитой от такого произвола был «массовый оп-
портунизм», описываемый такими яркими выражениями, как «липа,
приписки, очковтирательство». Люди сознательно снижали выпуск
продукции, производительность труда и препятствовали получению
информации. Управленцы и местная администрация объединялись
Для самозащиты в группировки и передавали в центр фальшивые
сведения. Руководители предприятий противились введению новых
19
технологий, которые увеличивали риск невыполнения плана. Луч-
шей стратегией выживания и для руководства, и для трудящихся
было «возвращение к усредненности» — не выделяться из толпы. Не
делай ничего нового или необычного. Не рискуй.
В качестве основной причины полного провала сталинской систе-
мы мы назвали бы ее неспособность к переменам. Те, кто занимался
планированием, не стремились к трансформации системы, руководя-
щее звено не желало никаких изменений. Сам Сталин и его Полит-
бюро, возможно, и хотели их в некоторых случаях, но ведь не было
гарантии, что эти перемены окажутся для них полезными. Диктатор
мог предвидеть будущее не лучше, чем кто-либо другой.
Провал ГУЛАГа
И в заключение короткое замечание о ГУЛАГе. Многие защит-
ники Сталина полагают, что ГУЛАГ не был национальным позором,
а послужил фундаментом для сталинской индустриализации. В до-
казательство приводят тот факт, что природные ресурсы в отдален-
ных районах не удалось бы освоить без рабского труда. Легко пред-
ставить, что перспектива работы за пропитание показалась Сталину
привлекательной. Собственно говоря, руководители ОГПУ-НКВД
сочиняли волнующие сказки о золоте, алмазах и других полезных
ископаемых, производимых трудом заключенных ГУЛАГа за малую
долю от обычных затрат.
Когда были систематизированы обширные знания об экономике
ГУЛАГа, стало ясно, что с экономической точки зрения он не имел
никакого смысла, а его цена для общества оказалась невероятно вы-
сокой. В послевоенные годы руководители ГУЛАГа пришли к выво-
ду, что содержание лагерей приносило убытки. Несмотря на то что
заключенным оплачивалось только питание и необходимая одежда,
производительность их труда была невероятно низкой. Они созда-
вали меньше, чем тратилось на их содержание — своего рода марк-
систская отрицательная прибавочная стоимость. Охрана узников
обходилась дорого, в 1950 г. один конвоир приходился на десять за-
ключенных, что привело к широко распространенной практике неох-
раняемого тюремного контингента. В последние годы существования
ГУЛАГа начался процесс превращения рабов в крепостных; в лагерях
все чаще платили гражданскую зарплату, и различие между каратель-
ным и свободным трудом нивелировалось.
Доказательством нерентабельности ГУЛАГа является заключе-
ние, к которому пришли его руководители и сам Берия: его не следует
больше использовать как производственную организацию.
А. Рогинский
ПАМЯТЬ О СТАЛИНИЗМЕ >
Проблемы, связанные с памятью о сталинизме в сегодняшней
России, болезненны и остры. На прилавках — масса просталинской
литературы: художественной, публицистической, квазиисториче-
ской. В социологических опросах Сталин неизменно в первой тройке
«самых выдающихся деятелей всех времен». В оправдательном духе
интерпретируется сталинская политика в новых учебниках истории
для школы.
А рядом - безусловные достижения историков и архивистов, сот-
ни посвященных сталинизму фундаментальных томов документов,
научных статей и монографий. Но они если и оказывают влияние на
массовое сознание, то слишком слабое.
Причины — и в недостатке практических механизмов воздействия,
и в политике последних лет. Но более всего — в особенностях нынеш-
него состояния национальной исторической памяти о сталинизме.
Что мы подразумеваем под исторической памятью и что — под
сталинизмом? Вполне общепринятые вещи.
Историческая память — это ретроспективная форма коллектив-
ного сознания, формирующая коллективную идентичность в ее от-
ношении к значимому для нее прошлому. Она работает с прошлым,
реальным или мнимым, как с материалом: отбирает факты и система-
тизирует их, выстраивая то, что она готова представить как генеало-
гию этой идентичности.
Сталинизм же - это система государственного управления, со-
вокупность специфических политических практик сталинского ру-
ководства. На всем протяжении своего существования эта система,
во многом эволюционировавшая, сохраняла ряд типических черт.
Но наиболее специфическая характеристика сталинизма, его родо-
вая черта (возникшая с самого начала большевистского правления и
не исчезнувшая со смертью Сталина) — это террор как универсаль-
ный инструмент решения любых политических и социальных задач.
Именно государственное насилие, террор обеспечивали возможность
централизации управления, разрыв горизонтальных связей, высокую
21
вертикальную мобильность, жесткость внедрения идеологии при лег-
кости ее модификации, большую армию субъектов рабского труда и
многое другое.
Отсюда память о сталинизме — это, прежде всего, память о го-
сударственном терроре как о системообразующем факторе эпохи, а
также о его связи с разнообразными процессами и событиями того
времени.
Но такова ли память о сталинизме в современной России?
Перечислим ключевые свойства этой сегодняшней памяти.
Первое: память о сталинизме в России - это почти всегда память
о жертвах, но не о преступлении. В качестве памяти о преступлении
она не отрефлексирована, на этот счет консенсуса нет.
Дело в том, что в правовом смысле массовому сознанию не на что
опереться. Нет никакого государственного правового акта, в котором
государственный террор был бы назван преступлением. Двух строк в
преамбуле к закону 1991 г. о реабилитации жертв явно недостаточно.
Нет и вызывающих хоть частичное доверие отдельных судебных ре-
шений - против участников сталинского террора в новой России не
было ни одного судебного процесса.
Но причины не только в этом.
Любое освоение исторических трагедий массовым сознанием ба-
зируется на распределении ролей между добром и злом и сопоставле-
нии себя с одной из этих сущностей. Легче всего отождествить себя с
добром, т. е. с невинной жертвой или, еще лучше, с героической борь-
бой против зла. (Кстати, именно поэтому у наших восточноевропей-
ских соседей, от Украины до Польши и Прибалтики, нет таких про-
блем с освоением советского периода истории, как в России, — они
идентифицируют себя с жертвами или борцами, или с теми и другими
одновременно; другой вопрос: всегда ли это согласуется с историче-
ским знанием - но мы говорим о памяти.) Можно даже отождествить
себя со злом, как это сделали немцы (не без помощи со стороны), что-
бы отмежеваться от него: «да, это, к несчастью, были мы — но теперь
мы не такие и никогда больше такими не будем».
А что делать нам, живущим в России?
В советском терроре крайне сложно разделить палачей и жертв.
Например, секретари обкомов в августе 1937 г. все, как один, явля-
лись членами троек и пачками подписывали смертные приговоры, а
уже к ноябрю 1938-го половина из них тоже была расстреляна.
В национальной и особенно региональной памяти условные па-
лачи — например, те же секретари обкомов в 1937 г. — остались от-
нюдь не однозначными злодеями: да, они подписывали документы о
расстрелах, но они же организовывали строительство детских садов и
больниц и лично ходили по рабочим столовым снимать пробу с пищи,
а дальнейшая их судьба и вовсе вызывает сочувствие.
И еще одно. В отличие от нацистов, которые в основном убива-
ли чужих: поляков, русских, немецких евреев (тоже не совсем «сво-
их»), — мы губили именно своих, и сознание отказывается принимать
этот факт.
В памяти о терроре мы не в состоянии распределить главные роли,
расставить по местам местоимения «мы» и «они». Эта невозможность
отчуждения зла и является главным препятствием к формированию
полноценной памяти о терроре. Она усугубляет ее травматический
характер, становится одной из главных причин вытеснения ее на пе-
риферию исторической памяти.
Второе: на определенном уровне — личных воспоминаний — это
уходящая память. Свидетели еще есть, но они — последние, и они
уходят, а вместе с ними уходит и память как личное воспоминание и
переживание.
С этим вторым связано и третье.
На смену памяти-воспоминанию приходит память как набор
коллективных образов прошлого, формируемых уже не личными
и даже не семейными воспоминаниями, а различными социально-
культурными механизмами. Не последним из этих механизмов яв-
ляется историческая политика, целенаправленные усилия полити-
ческой элиты по формированию устраивающего ее образа прошлого.
Такого рода усилия мы наблюдаем уже с 1990-х гг., когда политиче-
ская власть принялась искать обоснования собственной легитимно-
сти в прошлом. Но если власть ощущала ее дефицит, то население по-
сле распада СССР испытывало недостаток идентичности. При этом
и власть, и народ искали способ восполнить свои дефициты в образе
великой России, наследником которой является Россия современ-
ная. Те светлые образы прошлого, которые предлагались властью в
1990-е гг. — Столыпин, Петр I и т. д., — не были восприняты насе-
лением: слишком далеки они и мало связаны с сегодняшним днем.
Постепенно и подспудно концепция великой России прирастала со-
ветским периодом, в частности — сталинской эпохой.
Постельцинское руководство страны уловило эту готовность к
очередной реконструкции прошлого и в полной мере ее использо-
вало. Нельзя сказать, что власть в 2000-х намеревалась реабили-
тировать Сталина, — она всего лишь хотела предложить своим со-
гражданам идею великой страны, которая в любые эпохи остается
великой и с честью выходит изо всех испытаний. Образ счастливого
и славного прошлого был нужен для консолидации населения, вос-
становления непререкаемости авторитета государственной власти,
укрепления собственной вертикали и т. д. Но независимо от этих
намерений на фоне вновь возникшей панорамы великой державы,
сегодня, как и прежде, «окруженной кольцом врагов», проступил
23
знакомый профиль великого вождя. Этот результат был неизбеж-
ным и закономерным.
Два образа эпохи Сталина вступили в жесткие конкурентные от-
ношения: образ сталинизма, т. е. преступного режима, на совести ко-
торого десятилетия государственного террора, и образ эпохи славных
побед и свершений. И, конечно, в первую очередь образ главной по-
беды — в Великой Отечественной войне.
Четвертое — это память о сталинизме и память о войне. Последняя
и стала той несущей конструкцией, на которой была переорганизова-
на национальная самоидентификация. На эту тему много написано.
Отметим только одно: то, что сегодня называют памятью о войне, не
вполне соответствует названию. Память о тяготах войны, ее повсед-
невности, 1941-м г., плене, эвакуации, жертвах войны в хрущевскую
эпоху была нарочито антисталинской. В то время она органично
сплеталась с памятью о терроре. Сегодня память о войне подменена
памятью о победе. Этот процесс начался в середине 1960-х. А с конца
1960-х вновь оказалась под запретом — на целых двадцать лет, на пер-
вый план опять вышла память о терроре. Завершилась же подмена
только теперь, когда фронтовиков почти не осталось и корректиро-
вать коллективный стереотип личными воспоминаниями некому.
Память о победе без понимания ее цены, конечно, не может быть
антисталинской. И поэтому она плохо совмещается с памятью о тер-
роре. В упрощенном виде этот конфликт выглядит примерно так: если
государственный террор был преступлением, то кто преступник — го-
сударство и стоявший во главе его Сталин? Но ведь мы победили в
войне с абсолютным злом, следовательно, были подданными не пре-
ступного режима, а великой страны, являвшейся олицетворением
всего доброго, что есть в мире. Именно под рукой Сталина страна
одолела Гитлера. Победа — это эпоха Сталина, и террор — его эпоха.
Примирить эти два образа прошлого невозможно, если только не вы-
теснить один из них или, по крайней мере, не внести в него серьезные
коррективы.
Так и произошло - - память о терроре отступила. Она не исчезла,
но оказалась на периферии массового сознания.
При таких обстоятельствах удивительно, что память о терроре во-
обще осталась, не превратилась в великое национальное табу, а все-
таки существует и развивается. Ниже мы представим краткий обзор
механизмов и институций, которые ее формируют.
Первым и самым наглядным свидетельством памяти об историче-
ских событиях являются памятники, посвященные этим событиям.
Вопреки распространенному мнению, памятников и памятных
знаков, напоминающих о сталинском терроре, в России немало —
около 800. Устанавливаются они не централизованно, а благодаря
энергии общественности и местных администраций. Федеральная
власть практически не участвует в мемориализации памяти о терро-
ре. Это не воспринимается как приоритетная государственная задача.
Определенную роль, вероятно, играет желание уклониться от допол-
нительной легитимации болезненной темы.
Все эти скульптуры, часовенки, кресты, закладные камни увекове-
чивают память о жертвах. Но в этом нет образа преступления, нет и
преступников. Есть жертвы — то ли стихийного бедствия, то ли иной
катастрофы, источники и смысл которой остаются непонятными мас-
совому сознанию.
В городах большинство таких памятников стоит не на централь-
ных площадях, а в отдаленных местах, там, где покоятся останки рас-
стрелянных. При этом многие главные улицы по-прежнему носят
имена людей, прямо или косвенно причастных к террору. Совме-
щение сегодняшней городской топонимики, унаследованной от со-
ветской эпохи, и памяти о жертвах, оттесненной на окраины, — вот
наглядный пример состояния исторической памяти о сталинизме
в России.
Книги памяти - одна из опорных точек памяти о сталинизме. Из-
дающиеся в большинстве регионов России, они образуют сегодня
библиотеку объемом почти в 300 томов. В них содержится в общей
сложности более полутора миллионов имен казненных, приговорен-
ных к лагерным срокам, депортированных. Это серьезное достиже-
ние, особенно если вспомнить сложности доступа ко многим нашим
архивам, хранящим материалы о терроре.
Однако эти книги почти не формируют национальную память. Во-
первых, это региональные документы, содержание каждого являет
собой не образ национальной катастрофы, а, скорее, картину местной
беды. С региональной раздробленностью корреспондирует методоло-
гический разнобой: у каждой Книги памяти свои источники, принци-
пы отбора, объем и формат представления биографических данных.
Причина этого — отсутствие единой государственной программы вы-
пуска Книг памяти. Федеральная власть и здесь уклоняется от своего
долга.
Во-вторых, книги выходят крошечными тиражами и не всегда по-
падают даже в региональные библиотеки.
Общество «Мемориал» разместило в Интернете базу данных, ко-
торая объединяет сведения из Книг памяти, пополненные некоторы-
ми данными МВД России, а также самого «Мемориала». В базе более
2 млн 700 тыс. имен. В сравнении с масштабами советского террора
это очень мало. Если работа будет продолжаться такими темпами, на
составление полного списка уйдет несколько десятилетий.
Если говорить о музеях, то дела обстоят не так скверно, как можно
было бы ожидать. Конечно, в России по-прежнему нет общенацио-
25
нального музея государственного террора, который мог бы сыграть
важную роль в формировании образа террора в массовом сознании.
Местных музеев, для которых эта тема была бы основной, меньше де-
сятка. Но все-таки, по нашим данным, тема террора присутствует и
в экспозициях, и (чаще всего) в фондах около 300 музеев (главным
образом, краеведческих), разбросанных по всей стране. Однако об-
щие проблемы, связанные с памятью о терроре, сказываются и здесь.
В экспозициях тема лагерей и трудпоселков чаще всего растворена в
сюжетах, посвященных индустриализации района, а собственно ре-
прессии — аресты, приговоры, расстрелы — в биографических стен-
дах и витринах. В целом террор представлен крайне фрагментарно и
лишь условно вписан в историю страны.
Места памяти, связанные с террором, — это сегодня, в первую оче-
редь, места захоронений жертв массовых расстрелов периода Большо-
го террора и крупные лагерные кладбища. Но тайна, окутывавшая эти
казни, столь велика, так мало сведений удалось обнаружить, что пока
известно лишь около 100 мест (по нашим подсчетам, меньше трети
от общего числа), где погребены расстрелянные в 1937-1938 гг. На-
пример, несмотря на многолетние усилия поисковых групп, не уда-
ется найти даже захоронения жертв знаменитых кашкетинских рас-
стрелов около Кирпичного завода под Воркутой. Что же до лагерных
кладбищ, то мы знаем лишь считанные десятки из нескольких тысяч
когда-то существовавших.
В любом случае, кладбища — это опять-таки память о жертвах.
Памятными местами не становятся объекты инфраструктуры
террора в городах — сохранившиеся здания областных и районных
управлений ОГПУ-НКВД, тюрем, лагерных управлений. То же са-
мое касается объектов промышленности, возведенных трудом по-
литзаключенных, — каналов, железных дорог, шахт, заводов, комби-
натов, домов. Хотя для того, чтобы превратить их в «места памяти»,
достаточно повесить мемориальную доску у проходной завода или на
железнодорожной станции.
Еще один канал снабжения массового сознания историческими
концепциями и образами — культура в своих наиболее массовых
формах, прежде всего телевидение. Телевизионные передачи, посвя-
щенные сталинской эпохе, довольно многочисленны и разнообразны.
Гламурный просталинский китч вроде сериала «Сталин-life» конку-
рирует на равных с талантливыми и вполне добросовестными экра-
низациями Шаламова и Солженицына. Телезритель может выбирать
способы прочтения эпохи. Увы, судя по всему, доля тех, кто выбирает
«Сталин-life», растет, а тех, кто предпочитает Шаламова, — падает.
Это естественно. Зритель, чье мировоззрение формирует антизапад-
ная риторика и бесконечные заклинания телевизионных политоло-
гов о великой стране, со всех сторон окруженной врагами, а изнутри
26
подрываемой пятой колонной, не нуждается в подсказках при выбо-
ре того образа прошлого, который лучше всего соответствует этому
мировоззрению. И никакими Шаламовыми-Солженицыными его не
собьешь.
Наконец, едва ли не самый важный институт конструирования
коллективных представлений о прошлом — школьный курс исто-
рии. Здесь (а также в значительной доле публицистических и доку-
ментальных телепередач) государственная историческая политика, в
отличие от ситуаций, о которых говорилось выше, вполне активна.
Это заставляет задуматься над тем, что пассивность по отношению к
исторической памяти менее опасна, чем использование последней в
качестве инструмента политики.
В новых учебниках истории присутствует тема сталинизма как
системного явления. Казалось бы, достижение. Но террор показан
в качестве исторически детерминированного и безальтернативного
инструмента решения государственных задач. Такая концепция не
исключает сочувствия к жертвам Молоха истории, но категорически
не допускает постановки вопроса о преступном характере террора и
субъекте этого преступления.
Это не результат установки на идеализацию Сталина, а побочное
следствие решения другой задачи — утверждения заведомой правоты
государственной власти. Она выше любых нравственных и юридиче-
ских оценок. Она неподсудна по определению, ибо руководствуется
государственными интересами, которые священнее интересов челове-
ка и общества, морали и права. Правота всегда на стороне государст-
ва — по крайней мере, до тех пор, пока оно справляется со своими
врагами. Эта мысль пронизывает новые учебные пособия от начала и
до конца, а не только там, где речь идет о репрессиях.
Как видно из всего сказанного выше, мы можем говорить о памяти
раздробленной, фрагментарной, уходящей, вытесненной на перифе-
рию массового сознания. Память о сталинизме в том смысле, который
мы вкладываем в эти слова, существует разве что в среде интеллиген-
ции. Остается ли еще у этой памяти шанс стать общенациональной,
какие знания и ценности должны быть для этого усвоены массовым
сознанием, что для этого нужно — это предмет отдельного разговора.
Ясно, что необходимы совместные усилия общества и государства,
что историкам в этом процессе принадлежит особая роль и на них
лежит особая ответственность.
В. Тишков
ПЕРЕИМЕНОВАНИЕ КАК ПЕРЕРОЖДЕНИЕ:
НАЧАЛО СОВЕТСКОЙ ЭТНОПОЛИТИКИ
Откуда взялся «национальный вопрос»?
Сталинизм -- это тоталитарный режим власти, который суще-
ствовал в нашей стране более тридцати лет, отмеченных жестокими
репрессиями и неоправданно высокой ценой, заплаченной советским
народом за модернизацию страны и за победу во Второй мировой
войне. Труднее сказать, что такое «национальный вопрос» и «на-
циональная политика» в их привычном для отечественного дискурса
смыслах. Здесь есть, о чем поговорить, начиная с базовых понятий
и заканчивая оценкой противоречивого наследия эпохи Ленина и
Сталина в сфере этнической политики. Каким образом утвердилось в
нашем обществе фундаменталистское понимание этнического, и кто
породил этот грандиозный исторический эксперимент с нациестрои-
тельством на этнической основе? Ответ однозначный: это было вре-
мя первых десятилетий советской власти и ключевая фигура здесь —
И. В. Сталин.
Однако он не был первым. Еще в 1898 г. в соответствии с резолю-
цией конгресса II Интернационала европейские социал-демократы
заявили о праве нации на самоопределение. Причем нация понима-
лась так, как ее трактовал марксизм в его австрийском варианте, т. е.
как этническая или культурная общность людей. Это же подтверж-
далось на II съезде РСДРП в 1903 г. В России к тому времени по-
лучили развитие этнические движения, своего рода периферийные
этнонационализмы. Уже тогда происходили дебаты по национально-
му вопросу и национальному самоопределению. В. И. Ленин неодно-
кратно в путаной форме высказывался по данному вопросу в целях
обличения захватнической и эксплуататорской природы царского
самодержавия, которая, по его мнению, выражалась прежде всего в
великорусском шовинизме со стороны главной «угнетающей нации»
государства. Угнетающей нацией считались великороссы.
Для чего нам важны своего рода истоки дискурса по национально-
му вопросу? Дело в том, что современные исследования окраин Рос-
сийской империи накануне революции 1917 г. и в годы Гражданской
войны пишутся с позиции «исторической обреченности империй»
и называют «национальной политикой» и «национальными движе-
ниями» все то, что имеет отношение к этническому фактору, а не к
российской государственности1. Но осмысливалась ли самими со-
временниками эта сторона исторической реальности именно в таких
категориях? Многие отечественные политики и ученые писали о на-
циональной политике и национальных интересах, имея в виду также
российское государство и его народ1 2. Таким образом, не есть ли сама
категория «национального» в смысле этнического постфактической
рационализацией, когда придается всеобщая значимость ленинской
формуле об «угнетенных нациях» в царской России и их националь-
ном самоопределении? Под последним Ленин понимал только отде-
ление от общего государства и создание отдельного образования.
С самого начала для большевиков решение национального во-
проса состояло в решительном «нет» так называемой национально-
культурной автономии и в решительном «да» праву нации на са-
моопределение вплоть до отделения. Подход Ленина к построению
партии как не федеративной организации оказал влияние на его пред-
ставление о том, каким должно быть социалистическое государство.
Вплоть до 1917 г. он был противником федеративного устройства
России, указывая на преимущество большого централизованного го-
сударства по сравнению с множеством мелких. Ленин подчеркивал,
что это возможно при добровольном объединении.
Сталин, будучи в РКП представителем нерусского меньшин-
ства или «националом», в работе «Национальный вопрос и социал-
демократия» (впоследствии получившей название «Марксизм и
национальный вопрос»), написанной по заданию Ленина в Вене в ян-
варе 1913 г., определил нацию как «исторически сложившуюся общ-
ность людей, возникшую на базе общности языка, территории, эконо-
мической жизни и психического склада, проявляющегося в общности
1 См., напр.: Батурина А. 10. Окраины российской империи: государственное
управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.).
М.: РОССПЭН, 2004, а также серию коллективных трудов и монографий по этой же
проблеме под ред. А. И. Миллера.
2 Обличая народников, Н. А. Бердяев, например, писал: «Во имя блага народа вы
убивали Россию, убивали великую нацию с великой судьбой» (Бердяев Н. А. Филосо-
фия неравенства. Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье.
Л., 1991. С. 23-24). О национальном (неэтническом) дискурсе в дореволюционной
России см.: Тишков В. А. Российский народ. М., 2010.
29
культуры»1. Наиболее важный пункт в этом определении — необхо-
димость для нации иметь собственную территорию. Все это заим-
ствовано у европейских марксистов. Но на них он не ссылался — это
был плагиат, принятый, кстати говоря, в то время для политическо-
го и даже для научного языка. По поводу культурно-национальной
автономии сказано, что она представляет собой замаскированный
национализм. И применительно к России единственно правильным
шагом является территориальная, или областная, автономия, пре-
жде всего для Польши, Финляндии, Украины, Литвы, Кавказа, при
одновременном предоставлении национальным меньшинствам права
пользоваться родным языком, иметь свои школы и т. д. Негативное
отношение к экстерриториальной культурной автономии и поддерж-
ка национально-территориального размежевания сохранялись на
протяжении всех советских лет, и сталинская идея территориализа-
ции этничности нашла свое полное воплощение в создании советского
государства.
Дореволюционная Россия была одной из самых многоэтничных
держав того времени (более многоэтничные Индия и Индонезия еще
не были самостоятельными государствами). Как и в других странах,
в России этничность не была институализирована, т. е. она не призна-
валась в качестве основы для определения группы и ее статуса, а само
государство не было организовано по этнотерриториальному прин-
ципу. Россия была империей и формирующейся нацией-государством
одновременно при всей обширности ее территории и этноконфессио-
налъном многообразии населения. Этничность была на заднем плане в
иерархии идентичностей. Жители страны до 1920-х гг. даже не знали,
что означает само слово «национальность». Что касается личност-
ной и групповой самоидентификаций, то в этой сфере царил кон-
гломерат подвижных названий и самоназваний, включавший рели-
гиозные, языковые, этнические, регионально-местнические и даже
сеньориально-династические отсылки.
Далеко не все из арсенала этнических категорий и понятий было
сконструировано в советское время. Местные самоназвания, в том
числе и названия аборигенных групп населения, еще в дореволюци-
онной России могли служить основой не только для топонимики, но
и для наименований российских регионов и губерний. Кстати, севе-
роамериканская топонимика и даже многие названия штатов берут
1 В феврале 1913 г. В. И. Ленин писал А. М. Горькому: «У нас один чудесный гру-
зин засел и пишет для “Просвещения” большую статью». Узнав, что сталинский текст
хотят поместить как дискуссионный, Ленин возмутился: «Мы не сдадим ни на йоту
принципиальной позиции против бундовской сволочи». (Цит. по: Сталин И. В. Соч.
Т 2. М, 1953. С. 492-493.)
30
свое начало в индейских названиях местностей, хотя американские
колонизаторы даже не считали индейцев людьми, именуя их одним
словом — дикари (savage).
Известные ныне групповые этнические категории представляют-
ся очень давними, врожденными и неизменными. На самом деле это
не так. Например, те, кого в дореволюционные времена называли гру-
зинами, не включали в себя мингрелов и сванов, а в основном толь-
ко картлийцев. В доказательство можно привести письмо секретаря
Закавказского крайкома РКП(б) Г. К. Орджоникидзе И. В. Сталину
об автономии Мингрелии и объединении Осетии, написанное 9 сен-
тября 1925 г.:
«Дорогой Сосо!
Самый модный вопрос в данный момент в Грузии — это автоно-
мия Мингрелии. Застрельщиками являются несколько никому не
известных мингрельцев, плюс несколько человек коммунистов, плюс
часть меньшевиков, с оружием в руках боровшихся против нас в дни
августовского восстания... Грузинской интеллигенцией это рассма-
тривается как интрига Москвы, стремящейся к расчленению Гру-
зии... Для крестьянских районов Мингрелии, не понимающих гру-
зинский язык, допустить ведение делопроизводства в сельсоветах на
мингрельском языке, то же в суде. Автономия Мингрелии поставит
против нас всю Грузию и разрушит Абхазию. Было бы очень хорошо,
если бы ты сказал два слова против, поскольку болтают о поддержке с
твоей стороны»1. Итак, грузинский (картлийский) язык не понимали
сельские жители целых регионов, которые вскоре стали именоваться
Грузией, а их население — грузинами.
Еще один примечательный пример с этническим названием та-
тары, который из сегодняшнего дня кажется более чем определен-
ным. На самом деле татарами в России называли всех представите-
лей тюркских народов, включая азербайджанцев и ногайцев. Зато
татарами не считали себя проживавшие в Казани и в других регио-
нах Поволжья кряшены (православные татары). Казахов называли
киргизами, а киргизов — кара-киргизами. Были туркменские племе-
на, включая самое многочисленное — йомудов, но не существовало
общего понятия туркмены как народа. Не было узбеков и таджиков,
как мы их стали понимать в итоге советского нациестроительства, а
тем более — как их понимают сейчас в новых национальных государ-
ствах. Зато были туркестанцы, сарты, ташкентцы, ферганцы и мно-
1 ЦК РКП(б)-ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1.1918-1933 гг. /сост. Л. С. Га-
тагова, Л. П. Кошелева, Л. А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2005. С. 310.
31
гие другие. Сартами называли чаще всего любое оседлое население
Средней Азии1.
Грандиозную задачу определить (в смысле не только выявить,
но и классифицировать) «племенной состав населения» российская
власть поставила еще до Октябрьской революции. Для этого в февра-
ле 1917 г. в рамках Российской академии наук создали Комиссию по
изучению племенного состава населения (КИПС), решающую роль в
ней играли этнографы и географы1 2. К первой советской переписи на-
селения 1926 г. и в ходе нее эта задача была во многом решена. Имен-
но тогда страна обрела наиболее полный перечень народов и народ-
ностей России общим числом примерно 126. Именно тогда, и никак
не ранее, появился своего рода списочный состав этнических иден-
тичностей как «список народов», который обрел почти официальный
характер. Этот перечень много раз менялся, в том числе по воле Ста-
лина, особенно когда стал трактоваться как список социалистических
наций и народностей.
Советская этническая политика (вслед за категорией «нацио-
нальный вопрос» она также стала называться «национальной поли-
тикой») носила модернизационный и антиколониальный характер.
Она представляла довольно радикальный разрыв с политикой им-
перии Романовых. Принципы организации СССР были совершенно
иными в сравнении с империей Романовых и другими империями
Нового времени. Но при этом, как считает американский историк
Терри Мартин, политика спонсирования этничности при жестком
централизаторском контроле в конечном итоге была направлена на
утверждение СССР как национального государства3. Этот, казалось
бы, неожиданный вывод имеет под собой основания. Т. Мартин спра-
ведливо полагает, что в СССР осуществлен первый в истории экспе-
римент политики положительного действия (affirmative action), т. е.
политики институализации (огосударствления) этнических мень-
шинств и поддержки их культур, поощрения этнонационализмов, за
исключением национализма «господствующей нации», под которым
имелся в виду «великорусский шовинизм». Такая политика получи-
ла довольно точное название политики национализации, т. е. форми-
рования социалистических наций с наделением их своими «нацио-
нальными территориями», столичными городами, экономической
базой, письменностью, профессиональной культурой и т. п. Причем
1 См.: Абашин С. Н. Националнзмы в Средней Азии. М., 2009.
2 О ней см.: Псянчин А. В. Деятельность Комиссии по изучению племенного соста-
ва населения России в области этнической картографии (1917-1930 гг.). Уфа, 2005.
3 Martin Т. The Soviet Union as Empire: Salvaging a Dubious Analytical Category //
Ab Imperio. 2002. № 2. P. 91-105.
32
это было не просто утверждение представлений, т. е. ментальное
конструирование или своего рода лингвистическая национализа-
ция, но и реальное формирование этнотерриториальных сообществ
с ресурсно-материальной базой: столичные города и промышленные
центры, отдельные органы власти, конституции, хозяйственные ком-
плексы, кадровый состав управленцев, образовательные институты,
театры, печатное дело и т. д. Однако начало всему этому положено
лозунгами, речами, текстами декретов, научными разработками и
политико-идеологическими дискуссиями. При этом далеко не всем
и не на всех этапах было ясно, какова основа государства (помимо
главной формулы «СССР — государство диктатуры пролетариата»)
и какой должна быть политика власти в отношении периферии и
меньшинств. Как соединить пролетарский интернационализм и дик-
татуру пролетариата с лозунгами и установками новой власти о рав-
ноправии народов и их национальном самоопределении?
Принятая в самые первые дни октябрьского переворота «Деклара-
ция прав народов» уже своим названием и содержанием утверждала
ставшую наиболее живучей категорию «народы России». Именно эти
субъекты истории должны были быть «освобождены и раскрепоще-
ны» «решительно и бесповоротно». Все четыре пункта декларации
заключали в себе новаторские формулировки и революционное со-
держание: равенство и суверенность народов, право на самоопределе-
ние вплоть до отделения и образования самостоятельных государств,
отмена национальных и национально-религиозных ограничений,
свободное развитие национальных меньшинств и этнографических
групп России.
До этого ни одна высшая государственная власть не отваживалась
так решительно сдавать полномочия центра и отказываться от пред-
ставления о целостности страны не только как географической тер-
ритории, но и как территориального сообщества людей. Сам термин
«народ» применительно к стране стал как-то затушевываться, кроме
выражений типа: «трудящийся народ», «низы» и даже «наинизшие
низы», которые В. И. Ленин считал необходимым «поднять к истори-
ческому творчеству»1. Понятие нации в Декларации народов России
не использовалось, но были термины «самоопределения народов»
для создания «национальных государств» (читай — этнических об-
разований). Под «национальными ограничениями» имелась в виду
этническая дискриминация, а термин «национальные меньшинства»
применительно к этническим сообществам вообще был одним из пио-
нерских для того времени понятий. В официальном языке он исполь-
зовался только в документах международной социал-демократии и в
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 189.
33
14 пунктах президента США В. Вильсона после окончании Первой
мировой войны. Неожиданным и свежим в словоупотреблении стало
понятие «этнографические группы». В дальнейшем эта категория в
советском политическом языке фактически не употреблялась. Она
возродилась только в поздней «советской теории этноса» с довольно
смутной дефиницией.
В советской этнополитике имелись две тенденции. Первая стре-
милась учесть сложную этническую структуру населения, интересы
этногрупп и их элит, найти подходы к федерализации государства и
его аппарата. Вторая — к концентрации в центре функций контро-
ля и унификации культурной сферы для реализации стратегических
целей новой власти, а именно — социалистического строительства.
Каждая из тенденций имела свое идеологическое обоснование и по-
литическую утилитарность, но в конечном итоге верх брали факторы
нестабильности в стране и положения власти. Очень многое опреде-
ляла основанная на силе и на пропаганде политическая импровиза-
ция, а также соотношение сил участников политической и вооружен-
ной борьбы.
Известно, что федерализм не пользовался успехом у В. И. Ленина.
Но к весне 1919 г. противоборство в Гражданской войне достигло та-
кого накала, что вопрос, на чью сторону взойдут политически органи-
зованные представители нерусских народов, их элиты, оказался важ-
нейшим не только для определения узловых моментов этнической
политики, но и для сохранения власти большевиков в целом. Именно
в этот исторический момент Ленин увидел в лозунге самоопределе-
ния наций спасение большевистской власти. Федерация автономных
«национальных республик» виделась ему шансом спасения режима.
На заседании национальной секции VIII съезда РКП(б) он выступил
против защитников централизаторской линии в ЦК. Ленин обратил
внимание на башкир, получивших весной 1919 г. автономию в обмен
на помощь в борьбе с Колчаком. Он же сказал о необходимости дать
автономию и другим народам.
«Я хочу признавать только право трудящихся классов на самоопре-
деление», — настаивал Н. И. Бухарин. «Это смешно... не признавать
того, что есть, нельзя: оно само заставит себя признать», — парировал
Ленин. Он теперь назвал прежнюю свою формулу «принципиально
неприемлемой». Осудил унитаристскую позицию Народного комис-
сариата просвещения (Наркомпроса), отметив: «У нас есть, напри-
мер, в Комиссариате просвещения или около него коммунисты, кото-
рые говорят: единая школа, поэтому не смейте учить на другом языке,
кроме русского! По-моему, такой коммунист, это — великорусский
шовинист. Он сидит во многих из нас, и с ним надо бороться»1.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38. С. 183-184.
34
Ленин добился того, что вторая программа РКП(б) закрепила
признание федерации как типа советского государства. Своеобраз-
ным федеративным договором стал декрет ВЦИК от 1 июня 1919 г.
о военно-хозяйственном союзе РСФСР, Украины, Литвы, Латвии и
Белоруссии. В решениях VIII Всероссийской конференции РКП(б)
в декабре 1919 г. вновь было сказано о праве наций на самоопреде-
ление. Ленин доказывал, что образование национальных государств
не противоречит принципу федерализации страны. Но должен был
сохраняться приоритет классовых интересов над национальными
(имелись в виду этнические интересы). Так возникла устойчивая
дихотомия классового и национального, где под последним имелось
в виду партикулярно-этническое, а не общегосударственное. Это по-
нимание дожило до сегодняшнего дня как один из самых устойчивых
рудиментов большевизма.
Два наркомата и две тенденции в начале эксперимента
В первое десятилетие советская этнополитика носила эклектич-
ный и импровизационный характер. Исторически существовавшие
разнородные религиозные и этнокультурные системы, опиравшиеся
на традицию и на повседневный контекст, соперничали с абстракт-
ной большевистской доктриной самоопределения и с эсхатологи-
ческой настроенностью на мировую революцию. В эти годы содер-
жание этнополитики во многом зависело от соотношения основных
действующих лиц и сил в данной сфере, от идеологических уста-
новок и реализующих эту политику организационно-правовых ме-
ханизмов. Одним из центров столкновения стали два ведомства —
Народный комиссариат по делам национальностей (Наркомнац)
и Наркомпрос. Первый в большей степени представлял интересы
периферийных этнонационалистов, которые предполагали наделе-
ние государственным статусом своих народов. Требования эти были
зачастую настойчивыми и даже ультимативными, как, например,
звучавшие из Баку по поводу административной принадлежности
Нагорного Карабаха. Но при этом нет оснований считать, что в то
историческое время идеи политико-государственного самоопреде-
ления в массовом сознании представителей российских меньшинств
получили ясное осмысление.
Этноэлиты прежде всего стремились упрочить собственную
власть на территориях преимущественного проживания соплеменни-
ков. Они принимали участие в политической и вооруженной борьбе
на той или другой стороне с учетом собственных интересов и почти
никогда не были едины. Стремление к собственной легитимации со-
ставляло суть конфликта между всеми субъектами борьбы за власть.
Проблема осложнялась неустойчивым положением большевистского
35
центра, дискуссиями по основам государственного устройства. Боль-
шевики, будучи противниками федерализации России, в конечном
итоге признали право наций на самоопределение в форме федерации
республик. III Всероссийский съезд советов в январе 1918 г. при-
нял «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа».
Классовая доктрина доминировала в определении формы правле-
ния «свободного союза свободных наций как федерации советских
национальных республик»1. Привлекательный лозунг права наций
на самоопределение вплоть до образования самостоятельного госу-
дарства расширял социальную базу большевиков. Другое дело, что
тот же самый лозунг обладал не только мобилизующей, но и потенци-
ально разрушительной для российского государства силой, поощряя
сепаратистские взгляды и проекты. Декларации большевиков почти
всегда имели двойственное содержание. Их первые декреты пресле-
довали агитационно-пропагандистские цели.
С осени 1917 до весны 1919 г. шла острая борьба центробежных
и центростремительных сил. Она отразилась на содержании этнопо-
литики и на ее организационно-правовых основах. Отсутствие еди-
ного мнения, нестабильность и неясность государственных границ,
трудность состыковки реальной этнокультурной ситуации с умозри-
тельным идеалом нового общества, низкая политическая культура,
диктаторские методы руководства дополнялись и умножались сопер-
ничеством центральных ведомств. Прикрываясь остротой граждан-
ского противостояния, участники процесса использовали тяжелое
положение страны в личных или групповых целях.
На периферийных территориях в Прибалтике и Закавказье, на
Северном Кавказе и Украине, в Белоруссии, Средней Азии, Сибири
были созданы государственные образования с собственными струк-
турами управления. К августу 1918 г. насчитывалось до 20 «централь-
ных» и областных антибольшевистских правительств. Но эти само-
провозглашенные структуры не имели реальной власти и не были
устойчивыми. Большевики добивались раскола этнических элит,
выделяя левацки настроенных активистов. Их лидеры, примыкая к
побеждающей стороне, стремились вырвать уступки, чтобы взамен
получить официальное признание. Играло свою роль и «высокоме-
рие белого движения, по сути, ничем не отличающееся от грубости
рабоче-крестьянского правительства»1 2. В конечном итоге большеви-
ки ставили условием признания этнотерриториальных автономий
лояльность своей власти, и эта тактика принесла им успех.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 223.
2 Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. М., 1994. С. 36.
36
Тем временем в Наркомнаце шло строительство нового аппарата
управления. Внимание В. И. Ленина как председателя СНК и Ста-
лина как наркома сосредоточилось на территориях, где развивались
сепаратистские процессы. Политические декларации и обращения
(«Манифест к украинскому народу с ультимативными требования-
ми к Украинской Раде», «Декрет о Турецкой Армении» и др.) были
направлены на удержание страны от распада. Этим объясняется со-
здание в Наркомнаце первых национальных комиссариатов: поля-
ков, литовцев, армян, белорусов, евреев, латышей, немцев. Это было
сделано для народов с развитыми культурными ресурсами (школой,
прессой, творческой интеллигенцией). В феврале 1918 г. открылся
мусульманский комиссариат как орган политического сотрудниче-
ства с мусульманскими массами. К лету 1918 г. работали чувашский,
горцев Кавказа, удмуртский, мари и другие национальные отделы.
К осени существовало 18 национальных комиссариатов.
В структурах национальных комиссариатов имелись отде-
лы культуры и просвещения, которые состояли из подотделов и
секций внешкольного, театрального, изобразительных искусств,
литературно-художественного, библиотечного и др. Отделами руко-
водили образованные люди и даже яркие личности. В белорусском
комиссариате школьный отдел возглавлял Б. Тарашкевич, ученик
академика А. Шахматова, в армянском — выпускник Лазаревского
института, публицист и литературный критик П. М. Макинциан, в
калмыцком — выпускник восточного факультета Петербургского
университета, вместе с академиком В. Л. Котвичем занимавшийся
калмыцким эпосом «Джангар», Н. Очиров. В мордовском культурно-
просветительном отделе работал известный этнограф М. Е. Евсевьев.
Руководящие должности в Наркомнаце занимали представители око-
ло полусотни национальностей, из них 64 человека были с высшим
образованием, полученным в Московском, Петербургском, Казан-
ском, Киевском, Томском, Варшавском, а также в заграничных — Бер-
линском, Женевском, Венском, Цюрихском, Бейрутском, Каирском
университетах и Сорбонне. Имелись выпускники факультета восточ-
ных языков Лазаревского института, восточного отделения Военной
академии, Академии Генерального штаба. Работали 78 выпускников
других вузов, 104 человека обладали педагогическим образованием
или опытом учительства, 31 журналист, 21 юрист, 20 специалистов
в историко-филологической области, 5 профессоров Петербургско-
го, Казанского университетов, 4 специалиста-этнографа. На владе-
ние двумя языками (русским и родным) указали 126 человек, тре-
мя - 92, четырьмя — 78, пятью — 38, шестью — 19 (руководитель
культурно-просветительного отдела мусульманского комиссариата
крымский татарин И. Фирдевс владел французским, турецким, не-
мецким, итальянский, татарским, русским; руководитель такого же
37
отдела армянского комиссариата П. М. Макинциан - французским,
немецким, латинским, татарским, армянским, русским), семью — 8
(белорус Ф. Ф. Турук знал латинский, греческий, древнееврейский,
немецкий, французский, русский и белорусский языки), восемью — 2,
девятью — 2, двенадцатью — 1 работник.
Национальные комиссариаты начали формировать свои структу-
ры, ориентируясь на культурный уровень населения, наличие интел-
лектуальных и кадровых ресурсов. Географически отдел культуры и
просвещения мусульманского комиссариата, например, охватывал
территории проживания татар, башкир, горцев Кавказа, крымских
татар, туркестанцев, казахов. В январе 1919 г. на территории страны
под эгидой комиссариатов действовали 69 таких комитетов разного
уровня1. В Казани отдел сотрудничал с местной научной коллегией.
Она состояла из отделов по составлению программ и учебников для
школы, по организации народного университета, литературы, языка
и истории, организации музея и библиотек, театра, музыки и искус-
ства и отдела печати. Отдел литературы, языка и истории состоял из
подотделов по составлению словаря татарского языка и энциклопе-
дии, по разработке вопросов, связанных с орфографией и письмом,
по собиранию памятников литературы тюрко-татар1 2. Таким обра-
зом, в Наркомнаце тенденция развивалась в сторону создания ор-
ганов управления в форме национально-культурной автономии на
федеральном уровне. Складывание проавтономистских структур в
Наркомнаце выбивалось из общей политики Наркомпроса во главе
с А. В. Луначарским по централизации отраслей культуры и просве-
щения (школы, высшей школы, театров, музеев, архивов, научных
учреждений, библиотек и др.).
С апреля 1918 и до начала 1920 г. Сталин не появлялся на засе-
даниях коллегии Наркомнаца. В его отсутствие 26 апреля 1918 г.
коллегия постановила одной из основных задач считать культурно-
просветительную деятельность среди различных национальностей,
входящих в Российскую Федерацию, а свое участие в культурном
строительстве — крайне необходимым. За школу как важнейший ре-
сурс культуры, за то, в чьей компетенции она будет находиться и как
реформироваться, началась борьба двух наркоматов. Наркомпрос,
готовя перевод системы народного образования в свое ведение, не
мог не реагировать на развертывание «национальных наркомпросов»
в Наркомнаце. Наркомнац, в свою очередь, обратился с просьбой
предоставить национальным комиссариатам право иметь по одному
представителю в Госкомиссии по просвещению. В декрете СНК о
1 См.: Ульянинский. Через год // Жизнь национальностей. 1919. 27 апреля.
2 Тутаев М. 3. Октябрь и просвещение. Казань, 1970. С. 405.
38
передаче всех школьных учебных заведений Наркомпросу от 5 июня
1918 г. речь шла не только о государственных и частных учебных за-
ведениях1. Мектебе и медресе мусульман (11 тыс.), хедеры и иешивы
иудеев (9,5 тыс.), дамские школы буддистов должны были прекра-
тить обучение детей. Об этом гласил еще декрет СНК от 23 января
1918 г., встреченный населением неодобрительно. Попытки выяснить
численность религиозных школ у дагестанских горцев (вероятно, их
было около 800) вообще потерпели крах.
В мае 1918 г. представители польского, белорусского, мусуль-
манского, литовского и еврейского комиссариатов постановили
создать, по сути, аналог Госкомиссии для нерусских народов — об-
щую культурно-просветительную комиссию Наркомнаца. В Госко-
миссии предусматривалось ее постоянное представительство с ре-
шающим голосом в вопросах национального (читай — нерусского)
просвещения.
В Наркомпросе, наоборот, преобладало мнение о необходимости
препятствовать распылению сил и средств, стремиться в области
просвещения к «одному целому, одной крепкой руководящей воле,
одному сознанию». В мае 1918 г. в Наркомнаце согласились, что
дело народного образования должно быть централизовано в Нар-
компросе, но с учетом национальных особенностей каждого народа.
Будучи более осведомлены о ситуации на местах, члены культурно-
просветительной комиссии Наркомнаца предложили вариант вхож-
дения в Госкомиссию в полном составе, образовав в ней межнацио-
нальную секцию. Но преодолеть сопротивление Наркомпроса не
удалось. 18 июня 1918 г. СНК РСФСР утвердил «Положение об ор-
ганизации дела народного образования в РСФСР». Руководство воз-
лагалось на Госкомиссию Наркомпроса1 2.
22 июня Госкомиссия созвала совещание, на котором заместитель
наркома просвещения историк М. Н. Покровский жестко заявил,
что создание национальной культуры на средства центра — фактор
культурного раздробления России. Он предложил создать в Нарком-
просе специальный отдел национальных школ с представителями
в местных советах народного образования. Покровский ограничил
компетенцию планируемого отдела Наркомпроса только школой. На
совещании 26 июня он еще резче подчеркнул, что в Государственной
комиссии решено «не поддерживать национальную культуру — это
дело самой нации, а наша задача — общегосударственная». М. Н. По-
кровский в Наркомпросе играл роль партийного комиссара, был из-
вестен нигилистическим отношением не только к нерусским, но и к
1 Народное образование в СССР, 1917-1973: Сб. документов. М., 1974. С. 13.
2 Декреты Советской власти. Т. 2. С. 451.
39
русской исторической традиции. Именно он предлагал убирать слово
«русский» из названий музеев.
Военно-коммунистические методы управления, пренебрежение
большевиков этнокультурной спецификой (чаще всего она была им
незнакома или казалась несущественной) вызывали разные формы
недовольства, вплоть до игнорирования новой власти и открытого
сопротивления. Конфликт в Наркомнаце обострили манипуляции
находившегося на фронте Сталина в вопросах формирования колле-
гии наркомата. От принципа этнического представительства Сталин
стремился перейти к партийному принципу. Ему удалось убедить в
этом ЦК партии. Коллегия Наркомнаца стала первым органом, со-
став которой утвердил ЦК, а не СНК РСФСР, как это было принято.
Отношение к такой конфигурации структуры власти на местах было
негативным. В июне 1918 г. I Общечувашский рабоче-крестьянский
съезд высказался за «культурную автономию». Всего в 1918 г. было
проведено 22 национальных съезда просвещенцев. Лейтмотив их тре-
бований — культурная автономия1. Съезды опирались на постанов-
ление III Всероссийского съезда советов «О федеральных учрежде-
ниях», которое предоставляло «рабочим и крестьянам каждой нации
принять самостоятельное решение на своем собственном полномоч-
ном советском съезде: желают ли они и на каких основаниях участво-
вать в федеральном правительстве»1 2.
Принятие Конституции РСФСР в 1918 г. усилило тенденцию к
централизации. На заседаниях Госкомиссии стали чаще говорить о
том, что «школа должна отказаться от узконационалистического вос-
питания — она интернациональна». В стенах Наркомпроса обсужда-
ли разные варианты «врастания» культурно-просветительных струк-
тур Наркомнаца в Наркомпрос. В итоге культурно-просветительная
комиссия Наркомнаца с соответствующими отделами национальных
комиссариатов решила перейти в Наркомпрос. Это решение упира-
лось в ограничение компетенции создаваемого национального отдела
только школой, что не устраивало представителей Наркомнаца. Не
нравилось им и отсутствие статуса нерусских школ в общегосудар-
ственной системе образования.
На I Всероссийском съезде работников просвещения в августе
1918 г. обсуждалось «Положение о единой трудовой школе». Нар-
комнац, разрабатывая свое положение о национальной школе, с пред-
ставлением документа на съезд опоздал. Выяснилось разное толкова-
ние того, что есть национальная школа. Часть ратовала за то, что это
1 Красовицкая Т. Ю. Национальные съезды по просвещению (1917-1922) // Со-
ветские архивы. 1980. № 2. С. 54.
2 Известия ВЦИК. 1918. 17 января.
40
всего лишь школа, где обучение проводится на родном языке, дру-
гая утверждала, что школа — народообразующий фактор и потому в
ней должна быть отражена специфика этнического воспитания. За
последней формулировкой стояла попытка сохранить религиозные
школы, численно преобладавшие у мусульман, иудеев, буддистов над
светскими школами. Отсутствие регламентированного статуса на-
циональных школ в реальных политических условиях не повышало
лояльность нерусского населения к советской власти. Но съезд, хотя
и отметил отсутствие внимания к учету национальных особенностей,
положение одобрил. 30 сентября 1918 г. ВЦИК его утвердил.
Двадцать восьмого сентября Госкомиссия вынесла эту проблему
на обсуждение представителей коллегии трех наркоматов: Нарком-
проса, Наркомнаца, Наркомюста и Конституционной комиссии. Раз-
ногласий о необходимости централизовать руководство просвещени-
ем нерусских народов в Наркомпросе уже не было. Отделу школьной
политики поручалось создать отдел школ нерусских народов. Произо-
шел отказ от термина «национальная школа». Было решено считать
их школами национальных меньшинств. Конкретизировалось право
получения образования на родном языке, подразумеваемое ст. 17
Конституции РСФСР 1918 г., гарантирующей предоставление «ра-
бочим и беднейшим крестьянам полное, всестороннее и бесплатное
образование». 31 октября постановление «О школах национальных
меньшинств» подписал М. Н. Покровский.
В национальных комиссариатах постановление, ограничивавшее
полномочия отдела школьными проблемами, по-прежнему отверга-
лось. Резкая реакция наблюдалась у мусульманского комиссариата,
возглавляемого М. Султан-Галиевым. Сотрудники национальных
комиссариатов не желали затеряться среди наркомпросовцев. Наи-
большую активность проявляли западные и армянский комиссариа-
ты. Представители российских народностей предпочитали работать
в структуре Наркомнаца. Вследствие этого коллегия Наркомпроса
постановила расширить юрисдикцию отдела. Ему поручили руко-
водство всем комплексом культурных преобразований нерусских
народов. Линия Наркомпроса в вопросах образования нерусских на-
родов стала безоговорочно доминировать только после упразднения
Народного комиссариата по делам национальностей в 1924 г.
Помимо вопросов просвещения и культуры в сферу этнополити-
ки входил и религиозный фактор. Здесь позиция центра оказалась
более определенной. Как только советская власть окрепла, с религи-
ей и религиозными институтами повелась беспощадная борьба. Ход
этой борьбы и гонения против православных верующих достаточно
полно изложены в современной литературе. К этнополитике эта дра-
матическая сторона советской истории имеет отношение только в
аспекте запросов и прав нерусского населения православного веро-
41
исповедания. Кстати, нерусских православных в России были мил-
лионы (украинцы, чуваши, мордва, марийцы, удмурты, якуты, осети-
ны и др.). Однако власти, а за ними многие исследователи почти не
замечали этого обстоятельства, полагая, что православие — это чуж-
дое для нерусских вероисповедание.
В апреле 1926 г. ЦК ВКП(б) созвал первое совещание по анти-
религиозной работе. Специальная резолюция о работе с националь-
ностями информировала местные власти о специфике антирелиги-
озной пропаганды среди верующих разных конфессий. В этой связи
резолюция выделяла формы работы с мусульманами, ламаистами и
иудеями. Применительно к мусульманам подчеркивалось, что шари-
ат, адат и Коран «должны быть подвергнуты критике в равной мере»,
не расходясь, правда, «с возможностями советского строительства в
данной области». Далее говорилось, что, «не отказываясь от критики
Корана как источника “божественной мудрости”, не следует, однако,
сосредоточивать центр тяжести критики и антирелигиозной пропа-
ганды на нем»1. В целом, линия формулировалась как борьба с двумя
«неправильными тенденциями»: «соглашательским отношением к
реформационным течениям в мусульманском духовенстве» и «кри-
кливым и голым муллоед ством»1 2.
Рекомендация, относящаяся к работе среди евреев, сводилась к
распространению «политических и естественнонаучных антирели-
гиозных знаний», которые послужат «хорошим средством» в «раз-
рушении авторитета Торы, Талмуда и других сборников “житейской
мудрости” раввината». При использовании советских школ реко-
мендовалось «не перегибать палки», это вредно отражалось на по-
сещаемости. Относительно работы в буддийской среде отмечалось,
что дамские школы, «выпуская за последние годы прогрессивных и
образованных лам, пытаются связать с буд дизмом все последние до-
стижения науки, выдавая их за свои». Рекомендовалось учесть это
обстоятельство и вести «разоблачительную пропаганду»3.
Важным стало появление в документе нового мотива о том, что
«духовенство в своей повседневной агитации закрепляет смешение
понятий национальности и религии и прилагает все усилия к ото-
ждествлению этих понятий». Ставилась «новая задача»: «разъясне-
ние различия между понятиями национальности и религии». Немно-
гим позже (январь-март 1929 г.) состоялась переписка слушателя
Института красной профессуры В. Я. Касаткина с И. В. Сталиным.
1 Кобецкий М. К 10-летию союза воинствующих безбожников // Революция и на-
циональности. 1935. № 5. С. 73.
2 Там же.
3 Там же.
Касаткин просил Сталина уточнить «неясный пункт — это вопрос об
определении понятия “нация”». «Вы, — писал Касаткин, — не связы-
ваете вопроса о нации и государстве, делаете одно от другого неза-
висимым. Правильно ли это?» Сталин, повторив свою прежнюю фор-
мулировку нации, указал, что «государство пролетарской диктатуры
ведет... в отношении национальных культур политику поддержки и
покровительства»1.
Наше прочтение революции 1917 г. в России и реконструкции
исторического российского государства в новой конфигурации и с
новым режимом привело к выводам, что спонтанность и неопреде-
ленность, возможно, были единственными закономерностями раз-
вития событий. Профессор Венецианского университета А. Мазоэро
в послесловии к книге М. Буттини пишет по поводу оценок 1917 г.
как «плебейской революции» или же тезиса «спонтанного больше-
визма», который развивался независимо от линии партии и ее вра-
гов, следующее: «Тщательное наблюдение локального контекста по-
зволяет сделать вывод, что происходившее не было ни “ленинской
революцией”, ни “революцией плебса”». В действительности имели
место отношения, с одной стороны, разнородных «власть имущих»
и разных посредников и, с другой стороны, гражданского населения,
которое оказалось жертвой, объектом, а не субъектом революции и,
«следовательно, не столько проживало свой исторический цикл с це-
лью демократически получить контроль над собственным будущим,
сколько претерпевало катаклизм, возникший извне и перевернувший
условиях жизни». Это также были «отношения между центром и дея-
телями новых местных властей, занятых поисками собственной леги-
тимации и усилением своих позиций во взаимоотношениях с новой
властью в Кремле. Такая перспектива хорошо объясняет крайне на-
сильственный контекст гражданской войны и одновременно харак-
терные для нее неожиданные и изменчивые союзы». Эта оценка при-
менима ко всей этнической периферии страны, т. е. к большей части
территории будущего СССР, «где государство возникало в процессе
бесконечных смен власти и в контексте соперничества между воору-
женными группировками, представляющими разные силы (белые ге-
нералы, автономистские движения, националистические в большей
или меньшей степени, социалистические антибольшевистские рес-
публики, различные “партизанские” крестьянские движения и т. д.),
как к западу от Москвы, в направлении Украины, так и в направле-
нии Урала и Сибири»1 2.
1 Национальные образования в России: концепции, взгляды, мнения. 1905-1938 гг.:
Сб. документов. Ч. 2. 1917-1938. М. 2002. С. 167-172.
2 Буттини М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской импе-
рии и образованием СССР М., 2007. С. 441-442.
43
Коренизации и утрата российскости
Одной из программ большевистского строительства была полити-
ка коренизации. Иногда суть ее трактуется как аналогия политики
индихенизации или аборигенности, которую проводили многоэтнич-
ные страны в других регионах мира в более позднюю эпоху. Однако
это не совсем совпадающие сущности. Коренизации предполагала не
только и не столько обращение к традиционным культурным осно-
вам советских меньшинств, но и укоренение советской системы в
каждой этнической группе через развитие ее собственной культуры
и продвижение ее кадров в системе государственного управления.
По аналогии с термином русификации, новая этнополитика породи-
ла аналогичные контрпонятия: украинизация, белоруссизация, т. е.
внедрение «национального языка» и «национальных кадров» в го-
сударственный аппарат управления и поддержка партикулярных эт-
нокультур. Укоренение советской системы осуществлялось, прежде
всего, среди народов, получивших «собственные» административные
территории.
Коренизация предполагала ликвидацию социального неравенства,
подъем культуры и экономики отсталых этнических окраин, ком-
плекс культурно-языковых мероприятий, внедрение местных язы-
ков в аппарат управления, подбор нерусских кадров на руководящие
должности в партийно-государственном аппарате на местах. Корен-
ные кадры в первую очередь заполняли нижнюю ступень партийно-
государственной лестницы и постепенно продвигались наверх. На-
пример, в начале 1930-х гг. в Дагестане низовые звенья (сельсоветы)
были укомплектованы местными кадрами на 100 %, районное звено
на 80 %, а центральный аппарат на 34 %. Похожая картина наблюда-
лась в Казахстане и других этнотерриториальных образованиях.
За места в высшем слое республиканского партийного руковод-
ства происходила жестокая борьба, ставками в которой служили
порой головы высокопоставленных партийных вождей. Вся номен-
клатура местных управленцев утверждалась в ЦК партии в Москве.
Основными требованиями для руководителей республик кроме эт-
нической принадлежности была обычно усердная служба в органах
правопорядка, отсутствие традиционных связей среди местных кла-
нов и, главное, преданность центру. Стремительный рост партийно-
государственного аппарата привлекал все больше новых людей, и в
автономных образованиях (республиках и областях) вакансии запол-
нялись в первую очередь представителями коренного населения. За
период 1922-1932 гг. численность коммунистов по 17 партийным ор-
ганизациям республик и автономных областей выросла со 108 тыс. до
миллиона. В первую очередь этот рост обеспечивался увеличением
численности коммунистов коренной национальности. На Украине в
44
1922 г. они составляли 23,6 %, а в 1932 г. — 59,2 %. В Белоруссии со-
ответственно 21 и 60 %, в Грузии 62 и 66 %, в Армении 89,5 и 89,9 %,
в Азербайджане 39,5 и 44,4 %, в Карелии 17 и 27 %, в Удмуртии 17 и
32 %, в Калмыкии 31 и 73 %, в Дагестане 20 и 66 %, в Татарии 19,8 и
41,6 %, в Башкирии 17,8 и 22,3 %. Уже к концу 1927 г. таджики со-
ставили 49 % общей численности республиканской партийной ор-
ганизации. Киргизы приблизились к этому рубежу в 1930 г., казахи
в 1932.
Идеи социальной революции связывались в представлении боль-
шевиков с революцией культурной, т. е. с «преодолением культурной
отсталости», что означало, прежде всего, ликвидацию неграмотно-
сти и развитие институтов высокой (профессиональной) культуры,
внедрение норм санитарии и городского образа жизни, перестрой-
ку повседневной жизни по нормам европейски-ориентированного
советского права и т. п. Это, в свою очередь, требовало реформы
письменности, приспособления ее для нужд упрощенного обучения
и книгопечатания. Первым в 1918 г. прошел через революционные
преобразования русский язык. За ним последовали тюркские язы-
ки, которые утратили традиционную арабскую графику и перешли
на латынь. На латинскую графику было переведены языки пример-
но 70 национальностей (36 млн человек). Если до революции обуче-
ние в школах велось на 5 языках, то в 1925 г. учебники издавались
на 34 языках, а в начале 1930-х преподавание в СССР велось более
чем на 70 языках. В большинстве случаев обучение на родном языке
шло только в начальной школе, а затем переходили на русский или на
один из языков союзных республик. Печатная продукция издавалась
более чем на ста языках.
Каждая этническая группа, занимающая сколько-нибудь компакт-
ную территорию, получила право использовать родной язык в суде,
школе, системе административного управления. Наряду с крупными
этнотерриториальными образованиями (республиками, областями,
округами) существовали «национальные районы» и «национальные
сельские советы», т. е. этнотерриториальные автономии самого низ-
кого административного уровня. В Крыму, Карелии, Северной Осе-
тии 50-60 % сельсоветов работали на языке коренного населения, а в
Коми АССР их доля достигала 90 %. На Украине в 1930 г. было 28 на-
циональных районов, а число национальных сельсоветов (немецких,
польских, еврейских, болгарских, греческих, русских) превышало
тысячу1.
В республиках нерусские языки были обязательными для употре-
бления в партийном и государственном аппарате. Правда, кадры чи-
1 Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия.
45
новников саботировали эти установки, предпочитая более знакомый
русский язык. Особенно это относилось к малограмотным выдвижен-
цам из рабочих и крестьян, учившимся грамоте уже в советское время
и только по-русски. Вот, например, что происходило, по словам одно-
го из очевидцев, в Наркомпросе Казахстана. В 1933 г. там работали
60 казахов, которые могли писать и читать только по-русски. Однако
все официальные документы следовало распространять напечатан-
ными по-казахски латинским шрифтом. Поэтому тексты писались
по-русски, затем переводились на арабский, а с арабского — на ка-
захский. Эта история является довольно типичной, поскольку пере-
ход казахского с арабской графики на латинскую произошел в самом
начале 1930-х гг., когда существовали русско-арабский и арабско-
казахский словари, а русско-казахского еще не было.
Обучение в школах шло на так называемых национальных язы-
ках. Например, в 1930-х гг. на Украине преподавали на украинском
(18 905 школ), русском (1001 школа), польском (656), еврейском
(470) и других языках (939 школ). Это были поразительные пере-
мены, если учесть, что до революции обучения на украинском язы-
ке не существовало вообще. В 1930-х гг. уже 95 % жителей Украины
учились на родном языке. Похожая картина наблюдалась и в других
республиках. В школах РСФСР обучение велось на 60 языках, и для
этого готовились специальные кадры. Правда, нельзя утверждать, что
языки нацменьшинств и в школе, и в системе управления внедрялись
без эксцессов.
Украинский и белорусский языки встречали большое сопротив-
ление в районах Северного Кавказа, Сибири, Казахстана, Дальнего
Востока, где украинцы и белорусы были расселены среди русского
населения, ассимилированы в языковом отношении в пользу русско-
го языка и привычно воспринимались как часть русского народа. Си-
бирский край отказался прислать своих представителей на всесоюз-
ную белорусскую методическую конференцию и белорусский съезд
культработников в Москве в 1928 и 1929 г., объясняя, что белорусы
в Сибири уже ассимилировались. Газеты 1920-1930-х гг. приводят
много примеров так называемого великодержавного шовинизма со
стороны местных руководящих работников. Так, начальник мили-
ции в Валуйском уезде Воронежской области написал на заявлении,
написанном по-украински: «Это вам не Украина, а РСФСР, прошу
писать мне по-русски». На заседании президиума уездного исполко-
ма в Курской губернии было сказано: «В программе партии нигде не
указано, чтобы изучать чужие языки». Когда студент Тарануха хотел
организовать в Анапском районе украинскую школу, то станичный
совет ему запретил, а за декламации стихотворения Тараса Шевченко
46
«Кавказ» его арестовали и посадили в карцер1. Не лучше вели себя
ответственные работники на Украине. В марте 1926 г. харьковский
окрисполком предложил всем своим отделам вести дальнейшую пе-
реписку только по-украински и все бумаги, написанные по-русски,
возвращать, не рассматривая. В Житомире были запрещены вывески
на двух языках, только на украинском, а русскому лектору не разре-
шили расклеить по городу афиши. При подсчете населения Донбасса
нарком внутренних дел Украины не принял во внимание свыше по-
।лумиллиона непостоянного и пришлого населения, проживающего
на рудниках и в фабричных поселках, т. е. практически игнорировал
8; потребности в русском языке значительной части рабочих. Публика-
* ции в печати многочисленных сообщений о фактах притеснений по
признаку национальности свидетельствовали о серьезном отноше-
нии руководителей к проблеме.
И. В. Сталин, рассматривая так называемые национальные укло-
ны на 16 съезде партии, опять вслед за Лениным объявил главной
опасностью великорусский шовинизм, выражающийся в стремлении
игнорировать языковые различия советских меньшинств и ликвиди-
ровать национальные республики, вернуть господствующей нации
прежние привилегии. А опасность местного национализма состояла,
по его словам, в попытке, отстаивая национальные (читай — этниче-
ские) интересы, затушевать классовую борьбу внутри нации1 2. Под
давлением высшего партийного руководства принимались многочис-
ленные меры по борьбе как с шовинизмом, так и с национальным укло-
ном. В районах РСФСР с многочисленным нерусским (в частности,
украинским и белорусским) населением открывались национальные
школы, внедрялись национальные языки и в систему управления.
В частности, в Центрально-Черноземной области было украинизиро-
вано 27 районов с 780 сельсоветами! Всего к концу 1933 г. в стране
функционировало 250 национальных районов и 5300 национальных
сельсоветов3. Со временем они были упразднены в силу своей избы-
точности для гражданского управления и осуществления политико-
идеологического контроля, а также из-за невозможности сохранять
желаемый этнодемографический профиль местных сообществ. На
наш взгляд, тогдашняя линия на этническую кантонизацию страны
была бесперспективной и демонстрировала импровизационный и су-
губо идеологический подход к проблеме обустройства многоэтнич-
ного населения страны.
1 Правда. 1925 г. 10 мая.
2 Стенограмма Шестнадцатого съезда РКП(б).
3 Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия.
47
В середине 1930-х гг. серьезные политические перемены привели
к изменениям в советской этнополитике. Завершение коллективиза-
ции, в процессе которой особенно энергичное сопротивление оказали
Украина и Казахстан, вызвали недоверие центральных властей к эт-
нической периферии в целом и, в частности, к этим самым крупным
республикам. Укрепление личной власти Сталина, уничтожение всех
его оппонентов сделали его не зависимым от поддержки руководите-
лей республиканских компартий. Последние оказались под жестким
контролем центра.
Усиление фашизма в Германии ставило на повестку дня вопрос
о приближающейся войне, для чего требовалось единство народа,
поддержка самой многочисленной национальности — русских. По
этим причинам происходит решительная переориентация в этно-
культурной и языковой политике. Лозунг об опасности русского
шовинизма сходит со сцены. Коренизация сменяется русификацией
в ее языковом варианте. Латинская графика была повсеместно заме-
нена кириллицей. Русский стал государственным языком: языком
центрального руководства страны, партии, публичного общения,
пропаганды. Из русского в другие языки проникала политическая
и научная терминология. Он стал языком общей всесоюзной лите-
ратуры, кино, радио и телевидения, языком города, языком науки,
экономики и политики.
Правительство постоянно принимало постановления об улучше-
нии изучения русского языка, родителям детей было дано право от-
казываться от школ на родном языке в пользу русскоязычных. Такие
решения на уровне административных образований или этнической
общности принимали гагаузы, буряты, чуваши, некоторые народы
Кавказа. Переводы на русский позволили всем гражданам СССР по-
знакомиться с основными литературными достижениями каждого из
народов. Предвоенное десятилетие в значительной мере проходило
под лозунгом «дружбы народов» и в какой-то мере позволило зало-
жить основы новой советской идентичности как гражданского со-
общества, сплоченного общей историей, общественными идеалами и
целями, общей советской культурой на основе русского языка. Имен-
но эта советская идентичность воплотилась в патриотизм и даже в
жертвенность в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.
Однако отметим важный момент, связанный с советизацией и
культурной гомогенизацией страны. Эти стороны этнополитики не
отменили заложенные изначально в советской системе механизмы
спонсирования и институализации нерусских национальностей. Эт-
ническое разнообразие в стране сохранялось, оно было одной из ви-
зитных карточек СССР наряду с образованием, культурой и наукой.
В то же самое время происходил процесс как бы растворения России
в СССР, исчезала российскостъ как форма гражданской и подлинно
48
национальной идентичности. Длительно существовавшие категории
«российский народ» и «россияне» ушли из общественного лексикона
после 1917 г., так как из названия государства исчезли слова «Россия»
и «Российская». В изданном эпистолярном наследии Густава Шпета
есть датированное 1926 г. письмо Е. Н. Коншиной (1882-1973), лите-
ратора, сотрудницы отдела рукописей Российской Государственной
библиотеки, ученицы и друга Г. Г. Шпета. В письме — важные рас-
суждения в связи со смертью Сергея Есенина.
«Если не нужны в нашей стране ни Есенин, ни его поэзия, то ведь,
пожалуй, потому, что самая страна перестает быть Россией, она ста-
новится, действительно, Союзом ССР. Что же тут страшного? Для
меня - все. Я готова уважать этот Союз, я готова признать целый ряд
его преимуществ, но я любила и люблю Россию, с ее нелепостями
объединения народностей, с ее нелепостями психологическими. Я не
знаю, может быть, Вам неясна моя мысль и мои чувства, может быть,
все это химерично, но все равно, милый мой шеф, я прихожу к заклю-
чению, что переименование повлекло за собою перерождение (выде-
лено мною. — В. Т.), что уже теперь не пустая случайность отсутствие
слова “Россия” Это переименование неравносильно “Симбирск” —
“Ульяновск” или еще какому-нибудь, т. е. простому изменению на-
звания без затрагивания сущности. В замене “России” — “Союзом
ССР” громадное историческое явление. Пока оно только свершается.
Когда-нибудь свершится»1.
Сравнивая исчезновение из истории «Рима» как понятия государ-
ственного и приход на его место «Италии», Е. Н. Коншина пишет:
«Я не умею быть только гражданкой С. С. С. Р. и только великорос-
ской. Я как-то привыкла и Волгу, и Днепр любить. Кстати сказать,
как называемся теперь мы — прежняя средняя часть России? Велико-
россия? Такого официального слова нет, в противовес Украине или
Белоруссии или Татреспублике. Кто же мы? И вот, видите ли, смерть
Есенина показалась мне точкой в констатировании исторического
исчезновения России»1 2.
Этот пронзительный документ эпохи подтверждает вывод, что за
80 лет советской власти российскость как категория и как смысловое
начало оказалась демонтированной и почти забытой! Вместо пережи-
ваний интеллигенции по поводу утраты слова «Россия», современные
российские интеллектуалы, плохо осведомленные о прошлом своей
страны, наоборот, стали сторониться представления о российском
народе как о гражданской, исторической и социально-культурной
1 Письмо Е. Н. Коншиной к Г. Г. Шпету от 1-2 января 1926 г. // Г. Шпет: жизнь в
письмах. Эпистолярное наследие. М.: РОССПЭН, 2005. С. 374.
2 Там же. С. 375.
49
общности в отличие от проявлений общности на уровне этнических,
региональных и местных сообществ, которые они готовы признавать
и демонстрировать. И это одно из непредвиденных последствий со-
ветской этнополитики, которая сняла с повестки подлинно нацио-
нальный вопрос, заменив его партикулярными этновариантами.
Ш. Фицпатрик
ЕЩЕ РАЗ О ПОВСЕДНЕВНОМ СТАЛИНИЗМЕ:
СОВЕТСКАЯ РОССИЯ В 1930-1950-е гг.
Каково это — жить в Советской России в сталинские годы? Вот
вопрос, который лежит в основе данной статьи. Однако само его по-
явление уже подразумевает, что жизнь в сталинской России представ-
ляла собой нечто неординарное, повседневность не была обычной,
«нормальной». Конечно, это взгляд со стороны (уроженки Австра-
лии, переселившейся сначала в Великобританию, а затем в США). Но
ощущение отклонения от нормы (в хорошую или в плохую сторону)
в первые десятилетия после революции испытывали в России очень
многие. Возможно, оно стало слабее после Второй мировой войны,
когда возвращение домой в СССР (для тех, кто воевал или по иным
причинам оказался надолго оторванным от родных мест) сопрово-
ждалось уверенностью: впереди их ждет «нормальная» жизнь. В то
же время ощущение ненормальности вместе с другими реалиями со-
ветской повседневности могло экспортироваться на вновь присоеди-
ненные территории и в страны Восточной Европы.
Автору не довелось долго жить в СССР, но в конце 1960-х гг. она
провела в Москве около полутора лет, приехав из Англии по сту-
денческому обмену. Замысел ее книги «Повседневный сталинизм»1
(конец 1990-х гг.), написанной по результатам исследований соци-
альной истории 1930-х, во многом навеян опытом этого проживания.
Поразительным показалось многое: специфика советского быта, т. е.
заорганизованность, хождение по инстанциям, чтобы чего-то добить-
ся, формы социализации, чувство, будто живешь в тисках негибких
формальных структур. Все эти ощущения оказались большим сюр-
призом. Возникло предположение, что удивлявшие вещи — продукт
1 Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet
Russia in the 1930s. New York, 1999 [Опубл, на рус. яэ.: Фицпатрик Ш. Повседневный
сталинизм. Социальная история советской России. Т. 2: Город. М.: РОССПЭН, 2001.
Переиздана изд-вом «РОССПЭН» под тем же названием в серии «История сталиниз-
ма» (М., 2008)].
51
советской истории, в частности периода от великого перелома 1929-
1930 гг. до начала Второй мировой войны. Второе предположение —
что сталинские тридцатые, как утверждали впоследствии Стивен
Коткин1 и его ученики, были временем, когда складывался шаблон
советской жизни.
В данном очерке автор возвращается к своей книге «Повседневный
сталинизм», чтобы выяснить, насколько нарисованная в ней картина
актуальна для более длительного временнбго промежутка, включая
послевоенный период («поздний сталинизм»). Для этого придет-
ся расширить угол обзора, охватив и страны народной демократии,
адресатов «экспорта сталинизма» в области повседневности, так же
как в других сферах. Наконец, стоит коснуться избитого сравнения
нацизма со сталинизмом, которое легло в основу тоталитарной моде-
ли, и посмотреть, насколько оно применимо к повседневному быту.
«Повседневный сталинизм»
Одноименная книга посвящена повседневной жизни простых
горожан, главным образом анализу ее неписаных правил, особенно
тех, что складывались в связи с государственной политикой и прави-
тельственными мерами (например, карточной системой и закрытым
распределением товаров, полицейским надзором, социальной стиг-
матизацией, террором, «лакировкой действительности» в средствах
массовой информации) или возникали как реакция на них. Она напи-
сана на основе большого количества архивных и печатных материа-
лов, включая письма граждан представителям власти, документы из
личных дел (автобиографии и анкеты), доклады сотрудников НКВД
и партийных работников о настроениях населения, дневники, мемуа-
ры, шутки и анекдоты, фельетоны, репортажи из зала суда и т. д.
«Повседневный сталинизм» — конкретное исследование повсе-
дневности, а не опыт сравнительной истории. Однако любое частное
историческое исследование косвенным образом ведет к сравнению,
особенно когда речь идет, как в данном случае, о социальном воспри-
ятии «нормальных» и «ненормальных» форм жизни (Lebensformen).
Автор неявно сравнивает описываемые явления с собственным жиз-
ненным опытом. Тогдашние жители страны также сравнивают свои
текущие ощущения с прежними (в первую очередь, с дореволюцион-
ными формами жизни). Наконец, присутствует сравнение с Германи-
ей и другими нацистскими государствами 1930-х гг. Вопрос сравне-
ния будет еще раз затронут в заключении.
1 KotkinS. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.
52
Дефицит и стратегии его преодоления
Автор считает дефицит товаров одним из основных условий, со-
здавших форму жизни, характерную для сталинизма. Дефицит и,
как следствие, вечные поиски самого необходимого имели огром-
ное значение для социального опыта 1930-х гг., оказавшись к тому
же для населения (поначалу) чем-то новым и неожиданным. В годы
нэпа было несложно раздобыть большинство категорий товаров
(продукты, одежду, домашнюю утварь). Исключение составляло
жилье, которое уже тогда распределялось главным образом госу-
дарством, поэтому его хронически не хватало. Но когда государст-
во монополизировало распределение потребительских товаров, все
внезапно стало дефицитным. Повседневная жизнь советских горо-
жан в 1930-е гг. по большей части проходила в борьбе с этим явле-
нием, т. е. в поиске способов достать жизненно необходимые вещи
и продукты. Очередь стала основной приметой советского быта,
рабочее место — средоточием товарного распределения, новые «за-
крытые распределители» для элиты — структурным базисом соци-
ального расслоения и привилегий.
Жилье представляло собой еще один хронически дефицитный
товар в результате стремительного роста городского населения. По-
добно продуктам и потребительским товарам, оно распределялось
городским бюрократическим аппаратом по индивидуальным нор-
мам: столько-то квадратных метров на человека. Списки очередни-
ков были бесконечны, и наибольшие шансы улучшить жилищные
условия давало вмешательство влиятельного патрона (почта поли-
тических деятелей переполнена подобными просьбами). Большин-
ство городских семей жили в коммуналках — по комнате на семью, с
общими кухней, ванной, туалетом. Характерные черты этого особого
образа жизни — скученность, кухонные свары, воровство, доносы, не-
возможность уединения — наложили свой отпечаток на несколько
поколений.
В условиях крайне скудных и неравномерно распределяемых
ресурсов людям приходилось разрабатывать стратегии выживания.
Многие из них зиждились на личных связях, которые приобрели в
сталинскую эпоху огромное значение (хотя официально не призна-
вались). Патроны играли значительную роль, обеспечивая доступ к
дефицитным благам или помогая справиться с бюрократическими
препонами. Еще более важным механизмом получения необходимых
благ, минуя обычные (легальные) каналы распределения, был блат —
сеть взаимного обмена товарами и услугами без прямой денежной
оплаты.
Все эти своеобразные структуры и практики, появившиеся в кон-
це 1920-х гг., занимали центральное место в советской повседнев-
53
ности до конца сталинской эпохи и продолжали существовать после
нее. Как доказал Янош Корнай1, хронический дефицит был структур-
ным следствием советской системы государственного распределения
и центрального планирования. Только при Хрущеве жизнь городско-
го потребителя начала налаживаться (хотя архивы все равно полны
жалоб на нехватку тех или иных товаров), а дефицит жилья стал ме-
нее острым благодаря хрущевской программе массового жилищного
строительства.
Террор и стигматизация
Вторым главным условием создания сталинских форм жизни яв-
лялось полицейское государство. Контингент ГУЛАГа резко увели-
чился в начале 1930-х гг. и продолжал увеличиваться, но даже пик
роста, достигнутый в конце десятилетия, был превзойден в после-
военный период, когда в лагеря начали поступать массы новых за-
ключенных с присоединенных территорий Украины и Прибалтики,
а также бывшие военнопленные, подозреваемые в предательстве.
В 1940-х и начале 1950-х гг. последовал приток неполитических
узников, арестованных по «уголовным» статьям за прогулы, мелкое
воровство и т. д.
Деятельность ОГПУ-НКВД-МВД-МГБ по надзору и слежке за
всем населением страны с привлечением сети агентов, осведомителей
и с помощью доносов граждан в десятилетия сталинского правления,
по всей видимости, также постоянно расширялась.
Тем не менее в государственной практике террора за этот период
произошли некоторые важные изменения, затронувшие повседнев-
ную жизнь. В первую очередь — больше не повторялись 1937-1938 гг.
с их произвольным террором, истерической атмосферой «охоты на
ведьм» и особым прицелом на политическую элиту и социальных
маргиналов. Конечно, люди все равно помнили это время. Но после-
военный террор был сосредоточен на более специфических задачах,
например депортации национальных групп, которые, как, скажем, че-
ченцы, считались коллективными предателями. Опасность для обыч-(
ных граждан, не принадлежавших к группам риска, тоже оставалась
ввиду суровых карательных методов властей, но их уже не арестовы-
вали «просто так» (как в годы Большого террора).
Другое важное изменение касалось стигматизации. В 1920-е гг.
граждане не были равны даже формально: по Конституции РСФСР
1918 г. только «трудящиеся» имели гражданские права, а представи-
1 См.: Komai J. Economics of Shortage. Amsterdam, 1980. 2 vols.; Komai J. The
Socialist System: The Political Economy of Communism. Princeton, 1992.
54
тели бывших эксплуататоров или еще существующих капиталистов
лишались избирательного права (становились лишенцами). Клас-
совая дискриминация буржуев, кулаков, духовенства на благо про-
летариев, пользовавшихся механизмами выдвиженчества, в первые
два десятилетия после революции была важнейшим фактом повсе-
дневной жизни, определявшим шансы каждого человека на получе-
ние образования, продовольственных карточек, жилья, на вступле-
ние в партию или комсомол, влиявшим на отношение к нему в суде,
и т. д. Формально этому положила конец Конституция СССР 1936 г.,
которая предоставила избирательное право всем гражданам.
Однако изжить практику стигматизации оказалось не так-то про-
сто. У местных органов власти в конце 1930-х гг. имелись свои черные
списки, куда заносились не только «социально чуждые элементы», но
и бывшие члены других политических партий, бывшие оппозиционе-
ры и вообще бывшие партийцы, на данный момент в партии уже не
состоящие, лица, чьи родственники жили за границей или служили у
белых, и т. д. После войны стигматизация на основании «плохого» со-
циального происхождения пошла на спад (хотя, безусловно, не пре-
кратилась окончательно, особенно на местном уровне), но появились
новые объекты стигматизации: «не заслуживающие доверия» нацио-
нальности (те, которые подверглись депортации в 1940-е гг., а также в
определенной степени евреи), бывшие военнопленные, коллабораци-
онисты, люди, жившие на оккупированной территории. После массо-
вых амнистий второй половины 1940-х и 1950-х гг. прибавилась еще
одна категория — бывшие зеки, постоянно сталкивавшиеся с трудно-
стями при устройстве на работу и получении прописки.
Частная жизнь и общественные объединения
Революции привлекают молодых, и для городской молодежи, под-
раставшей в 1920-1930-е гг., были характерны политическая актив-
ность и сознание своей сопричастности к советскому проекту. Част-
ную жизнь они презирали как проявление мещанства. Семья тоже
вызывала подозрение как буржуазное порождение, и — как наглядно
продемонстрировал Павлик Морозов — преданность государству це-
нилась выше верности семье или отдельному человеку. Многие зару-
бежные комментаторы вслед за Ханной Арендт, одним из первых тео-
ретиков тоталитаризма, выявляют «атомизацию» или фрагментацию
советского общества, которая, как можно ожидать, распространится
на семью и более широкие групповые ассоциации.
Но, как ни парадоксально, большинство респондентов Гарвард-
ского проекта интервьюирования о советской социальной системе1,
1 По итогам проекта были опубликованы два сводных тома: Bauer R. A., Inkeles А.,
Kluckhohn С. How the Soviet System Works: Cultural, Psychological and Social Themes.
55
проводившегося в лагерях для перемещенных лиц в Германии сра-
зу после войны, говорили, что семейные узы после революции ста-
ли прочнее. Множество примеров свидетельствует о том же: среди
трудностей и опасностей небольшая группа (семья, несколько на-
дежных друзей) сплачивается — хотя, как подчеркивали респонден-
ты из крестьян, миграции разбивают семьи, даже если те стремятся
сохранить связь. Государство также признавало крепость семейного
единства, судя по высылке семей арестованных кулаков во время
коллективизации, жен «врагов народа» в годы Большого террора.
Оно, можно сказать, терпимо относилось к этому явлению (женам и
детям арестованных обычно разрешалось посылать им передачи, хо-
датайствовать об освобождении и т. д.; друзья на подобные действия
не отваживались).
В 1936 г. правительство запретило аборты, ужесточило проце-
дуру развода и ввело льготы для многодетных матерей. В этих ме-
рах, как правило, видят кардинальное изменение прежней позиции
враждебности к «буржуазной» семье и поддержки женской эманси-
пации. Возможно, словосочетание «кардинальное изменение» звучит
как некоторое преувеличение, особенно если принять во внимание,
что закон о семье 1944 г., предусматривавший государственную по-
мощь матерям-одиночкам (в целях восстановления численности на-
селения), вряд ли являлся однозначным свидетельством заботы о
семейных ценностях. Для повседневной жизни наибольшее значение
имел запрет на аборты, который существовал до середины 1950-х гг.,
несмотря на недовольство не только самих женщин, но и врачей, и
Министерства здравоохранения. Во время войны семьи были разлу-
чены, и многие браки разрушились (даже в тех случаях, когда муж-
чины остались в живых), но тут нет ничего нового, за исключением
масштабов, — череда переворотов и потрясений в российской жизни
с начала Первой мировой войны имела тот же эффект.
К другим объединениям (неподконтрольным государству), по-
мимо семейных, власть относилась однозначно отрицательно как в
теории, так и на практике. О независимых политических ассоциа-
циях и речи не шло, деятельность религиозных объединений резко
пресекалась, даже совершенно невинные группы вроде кружков эспе-
рантистов в середине 1930-х гг. были распущены. После конкорда-
та с православной церковью в 1940-е гг. религиозная жизнь право-
славных верующих (но не сектантов) стала легче вплоть до конца
1950-х гг., когда Хрущев внезапно вернулся к жесткой антирелигиоз-
ной позиции. Но только в 1980-е гг. появились признаки заметного
оживления общественных движений, в частности связанных с защи-
той окружающей среды и памятников старины.
Cambridge, Mass, \95(у, Inkeles A., Bauer R. A. The Soviet Citizen. Daily Life in a Totalitarian
Society. Cambridge, Mass, 1959, а также ряд монографий. URL: http://hcl.harvard.edu/
collections/hpsss/about.html (дата обращения 25 ноября 2009 г.).
56
Помимо описанных выше политико-идеологических изменений,
экономические преобразования начала 1930-х гг. попросту уни-
чтожили инфраструктуру соседних лавочек, закусочных, пивных,
бильярдных и других мест локальных собраний неполитического
характера, которые не засекаются радарами большинства государств,
даже тоталитарных. В советский период она так и не восстановилась
по-настоящему, несмотря на некоторые послабления в первые после-
военные годы.
Советские граждане за неимением общественных организаций,
представляющих их интересы, или хорошо работающей правовой си-
стемы в основном полагались на индивидуальные письма к властям
с просьбами о лечении, приеме в вузы, защите от несправедливости,
спасении от нищеты и другой помощи. Логическим дополнением к
просьбам были доносы — способ добиться справедливости и (или)
свести счеты, который Джен Гросс назвала «приватизацией» кара-
тельной силы государства при тоталитарных режимах1. После окон-
чания сталинской эпохи и просьбы, и доносы еще долго играли важ-
ную роль.
Разговоры публичные и приватные
Советский режим постоянно вел среди населения пропаганду и
агитацию с помощью собраний, средств массовой информации, полит-
занятий и т. д. Население находило все это весьма обременительным,
хотя буфет и танцы после обязательного вечернего митинга отчасти
скрашивали подобные мероприятия. В ответ на шквал пропаганды
о советских достижениях, капиталистической угрозе, военной опас-
ности и советской борьбе за мир граждане выработали собственную
стратегию оценки информации. Почти все привыкли читать между
строк в газетах и прочих публичных информационных источниках.
Слухи были важным средством распространения информации (и под-
линной, и ложной), а также выражения надежд и страхов тех, кто их
повторял («нынче осенью будет война», «цены вырастут»). Широкое
хождение имели анекдоты и политические частушки, несмотря на то
что органы безопасности их постоянно отслеживали и периодически
за них наказывали. Не так уж редко способом выпустить пар служили
пьяные выходки вроде осквернения портретов вождей — и порой со-
стояние опьянения даже признавалось смягчающим обстоятельством.
Все эти тенденции наметились в 1920- 1930-е гг., существовали до са-
мой смерти Сталина и продолжали существовать гораздо позже1 2.
1 Gross J. Т. A Note on the Nature of Soviet Totalitarianism // Soviet Studies. 1982.
Vol. 34.
2 О послесталинском периоде см.: Козлов В. А., Мироненко С. В. Крамола. Инако-
мыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе, 1953-1982 гг. М., 2005.
57
В последнее время американские историки много спорят о том,
насколько граждане СССР в 1930-е гг. усвоили советские ценности
и усвоили ли они их вообще. Йохен Хелльбек и другие утверждают,
что, разумеется, да, по крайней мере, молодое поколение, приводя в
доказательство такие документы, как дневник Степана Поддубного1.
Никто, однако, пока не пытался доказать то же самое относительно
1940-х или 1950-х гг., и это вряд ли возможно. Война способство-
вала укреплению советского патриотизма, но не того авантюрно-
идеалистического типа, свойственного городской молодежи до вой-
ны. Примечательное изменение, ставшее очевидным в послевоенные
годы, заключалось в том, что молодежь уже не так легко поддавалась
мобилизации в поддержку советского проекта. Иными словами,
идеализм и электризующее действие революции1 2 сошли на нет, и со-
блазны Запада начали брать верх над притягательностью идеи стро-
ительства социализма. Вскоре после войны возникла молодежная
контркультура, практически неизвестная в 1920-1930-е гг.: первые
стиляги появились в конце 1940-х гг., хотя только в 1950-е они стали
предметом широкой дискуссии в связи с более общей темой полити-
ческой апатии молодых, нежелания работать и т. п.
В 1930-е гг. граждане довоенного СССР, в целом симпатизиро-
вавшие советским целям, часто игнорировали пропасть, зиявшую
между официальной риторикой и действительностью, используя ме-
тод социалистического реализма, для которого в настоящем имело
значение только то, в чем содержались семена будущего (а не мусор,
унаследованный от прошлого). Граждан прибалтийских территорий,
присоединенных к СССР в 1940 г., это потрясало, видимо, так же, как
жителей восточноевропейских стран, которые столкнулись с подоб-
ным явлением после войны. Бывший житель Риги вспоминал о при-
ходе советских войск в 1940 г., когда он был 18-летним студентом:
«Газеты как подменили, объективный репортаж исчез, белое стало
черным, и наоборот... Очень скоро повседневная жизнь устроилась.
Но писанина в газетах оставалась чем-то странным, экстраординар-
ным, совершенно непривычным. Все знали, прекрасно понимали, что
она ни имеет ничего общего с правдой, что она ирреальна, сюрреали-
стична, но она не прекращалась»3.
1 Hellbeck J. Revolution on Му Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, Mass,
2006.
2 Об этом понятии см.: Fitzpatrick Sh„ Liidtke A. Energizing the Everyday: On the
Breaking and Making of Social Bonds in Nazism and Stalinism // Beyond Totalitarianism.
Stalinism and Nazism Compared / ed. M. Geyer, Sh. Fitzpatrick. New York, 2009.
3 Danos M. Terror (из неопубликованных «Размышлений» [«Musings»], электрон-
ное письмо автору от 10 октября 1995 г.).
58
Изоляция
Вскоре после революции границы Советского Союза были за-
крыты, движение через них товаров, идей и людей ограничивалось
и строго контролировалось. В 1930-е гг. даже образованным людям
(которые раньше могли путешествовать по миру) приходилось чер-
пать информацию о Европе из официальной прессы, рассказывавшей
о полицейских акциях против левых, подъеме фашизма и обнищании
масс. Всячески подчеркивалось преимущество советского образа
жизни перед европейским, который изображался в диккенсовском
духе. Гостей из-за рубежа изолировали и ставили в особые условия;
с 1936-1937 гг. местные жители поняли, что контакты с иностранца-
ми для них опасны.
Заключительные размышления
В данной статье, посвященной повседневной жизни простых граж-
дан сталинской России, агрессивная государственная политика социо-
культурных и экономических преобразований рассматривается как
основное условие возникновения новых жизненных форм в начале
1930-х гг. Это приводит к вопросу о сравнении — и с нацистской Гер-
манией, которая послужила темой для нашей книги «За пределами
тоталитаризма», и с послевоенными восточноевропейскими страна-
ми, о которых мы можем говорить лишь с большой осторожностью.
У сталинского Советского Союза, нацистской Германии и после-
военной Восточной Европы имелись кое-какие черты структурного
сходства: тайная полиция и тотальная слежка, маргинализация оппо-
зиции или объявление ее вне закона, стигматизация и террор против
отдельных групп населения, мобилизация с помощью партийных и
молодежных организаций, четко сформулированная и широко рекла-
мируемая идеология, массовая государственная пропаганда и кон-
троль средств массовой информации. Во всех этих обществах полу-
чили широкое распространение такие способы реагирования на эти
явления, как, например, доносительство1.
Тем не менее между коммунистическим и нацистским режима-
ми были важные различия. Во-первых, Советский Союз страдал от
хронического и, как утверждает Корнай, структурного дефицита по-
требительских товаров, в том числе самых необходимых. Этого нель-
зя сказать о Германии, где после прихода нацистов к власти уровень
1 Сравнительную интерпретацию доносительства в СССР, нацистской Герма-
нии, ГДР и других странах см.: Accusatory Practices. Denunciation in Modem European
History, 1789-1989 /ed. S. Fitzpatrick, R. Gellately. Chicago, 1997.
59
жизни стал расти (вместо того чтобы резко упасть, как в СССР в годы
первой пятилетки). Во-вторых, Советский Союз терзали неэффек-
тивная бюрократия и плохо функционирующая правовая система,
порождая беспорядок, непредсказуемость и произвол, неизвестные в
дисциплинированной Германии. В-третьих, советские границы были
закрыты от внешнего мира куда более плотно, чем границы Герма-
нии, которая даже субсидировала зарубежные турпоездки для своих
граждан. В-четвертых, государственный террор в СССР больше рас-
пылялся, был менее сконцентрированным и предсказуемым, чем в на-
цистской Германии, где, если ты не еврей, не коммунист, не инвалид
и не душевнобольной, ты мог не опасаться за свою жизнь. В-пятых,
вследствие первых четырех различий нацистский режим пользовал-
ся гораздо большей популярностью у своих граждан, чем советский,
особенно до войны. Это не значит, что народ не принимал сталинский
режим — его поддерживала, в частности, городская молодежь и новая
интеллигенция (а также часть старой), но в то же время существо-
вало недовольное крестьянство, составлявшее более половины насе-
ления. Однако сталинский режим поляризовал общество и требовал
от своих сторонников многого: человек не мог относиться с вялым
одобрением к росту жизненного уровня, как это было в Германии в
1930-е гг. Он также оказывал гораздо более радикальное влияние на
повседневную жизнь не только в силу дефицита, но в том числе из-
за острой нехватки жилья, в результате которой целое поколение го-
рожан выросло в коммуналках, а также потому, что перестали суще-
ствовать многие места повседневной коммуникации (пивные, кафе,
рестораны, соседние лавочки, церкви).
Если мы перейдем к сравнению Советского Союза и послевоенных
государств восточного блока, то обнаружим значительное структурное
и функциональное сходство. Хронический дефицит порождал блат и
его эквиваленты во всех коммунистических странах (включая Китай,
где он известен под названием «гуаньси»1). Патронско-клиентские
сети имели важнейшее значение для благополучия отдельного чело-
века. Пропагандистский натиск вызывал в послевоенной Восточной
Европе реакцию в виде анекдотов, так же как и в Советском Союзе.
Монополия государства на информацию производила на свет слухи
как альтернативный источник новостей. Программы выдвижения
пролетариата и беднейшего крестьянства (и дискриминации преж-
них элит) в СССР после войны уже не осуществлялись. Зато они экс-
портировались в Восточную Европу как необходимый первый шаг на
пути к социальным преобразованиям наряду с коллективизацией, где
1 См.: Ledeneva A. Blat and Guanxi: A Comparative Analysis of Informal Practices in
Russia and China // Comparative Studies in Society and History. 2008. Vol. 50. № 1.
60
она представлялась возможной, и, по-видимому, стимулировали та-
кие же реактивные модели поведения — стигматизацию, маскировку,
разоблачения, — как в Советском Союзе 1920 — начала 1930-х гг.1
Закрытые границы также порождали сходную реакцию и в после-
военном СССР, и в Восточной Европе, в том числе привычку слушать
тайком западное радио, прозападные (контркультурные) настроения
среди молодежи, западническую интеллигенцию. Для Советского
Союза в послевоенный период это были новые явления, причем Вос-
точная Европа играла важную посредническую роль, делая западно-
европейские моды и культурные веяния доступными советским по-
требителям.
Своеобразие ситуации в Восточной Европе, в отличие от СССР,
заключалось в том, что советский социализм был для нее не «своим»,
а импортированным, как многие сказали бы — навязанным. Правда,
необходимо еще исследовать понятие «своего» в советском контек-
сте, ибо оно может оказаться более русоцентричным, чем нам сейчас
представляется. Мы пока довольно мало знаем об отношении к совет-
ской власти национальных меньшинств — до какой степени и в каких
контекстах они считали ее своей. И наконец, возвращаясь к вопросу
о «нормальности», с которого мы начали: как быть с тем фактом, что
многим советским гражданам их жизнь, по-видимому, казалась «сво-
ей», но при этом не «нормальной»? Означает ли это, что под «своей»
они понимали общую судьбу или общую беду? Или, скажем мягче,
в духе социалистического реализма думали, что реальная советская
жизнь со всеми ее недостатками тем не менее — предвестница светло-
го будущего, которое в конце концов принесет социализм?
1 Подробный анализ таких моделей см.: Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and
Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton, 2005 (особенно ч. I Class Identities).
, '.IM
О. Хлевнюк
СТАЛИН У ВЛАСТИ. ПРИОРИТЕТЫ И РЕЗУЛЬТАТЫ
ПОЛИТИКИ ДИКТАТУРЫ
Сталинский период — последний из этапов советской истории, ко-
торый сегодня можно реально исследовать на архивных материалах.
Результаты подобных изысканий, проведенных за последние годы,
впечатляют. Потоки информации достигли таких размеров, что даже
специалисты не могут в полной мере уследить за ними. Открытие ар-
хивов стимулировало изменение исследовательских подходов и по-
зволило поставить вопрос о появлении новой политической истории,
прежде всего об изучении политики как повседневной практики1.
Особое внимание было уделено и, соответственно, наибольшие
результаты достигнуты в изучении карательной политики сталин-
ского государства, террора и ГУЛАГа. Имея важные политические
и социальные причины, подобная расстановка исследовательских
приоритетов не противоречила и научной логике. Очевидно, что на-
силие и террор — стержень сталинской диктатуры. Как давно отмеча-
ли исследователи, ни одно явление или событие сталинского периода
не может быть понято или адекватно объяснено без учета фактора
репрессий. Начавшись с уточнения спорных вопросов о масштабах
террора, исследования очень быстро переросли эти рамки, сосредото-
чившись на таких темах, как практика репрессий, их цели, механизмы
инициирования и эскалации. Важно отметить, что хронологически
проблема изучалась в целом. Было преодолено традиционное сосре-
доточение на отдельных периодах, таких как 1937 г.1 2
1 См. спец, выпуск: The New Political History // Kritika. Vol. 5. № 1 (Winter 2004).
2 Среди публикаций последнего времени см.: История сталинского Гулага. Конец
1920-х — первая половина 1950-х годов: Собрание документов: в 7 т. М.: РОССПЭН,
2004. (Каждый том сопровождается обширной аналитической статьей.); The Road
to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939 / ed. Getty J. A.,
Naumov О. V New Haven, London, 1999; Юнге M., Биннер P. Как террор стал «боль-
шим». Секретный приказ № 00 447 и технология его исполнения. М., 2003; Петров Н.,
Янсен М. «Сталинский питомец» - Николай Ежов. М., 2008; Хаустов В., Самуэль-
сон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М., 2009 и др. Активно изучались
62
Многочисленные документы подтвердили тезис о централизован-
ном характере репрессий сталинского периода, которые начинались и
завершались по приказам из Москвы и жестко контролировались из
центра. По многим операциям центр устанавливал квоты на аресты и
расстрелы. Эти фундаментальные факты существенно ослабили по-
зиции тех историков, которые исходили из представлений о стихий-
ности террора и его предопределенности слабостью диктатуры, на-
пряжением в системе центр — регионы и т. д.1
Вместе с тем документы показали, что террор и государственное
насилие при Сталине имели более сложную и разветвленную струк-
туру, чем предполагалось ранее. Наряду с такими крайними методами
террора, как массовые расстрелы, заключения в лагеря и депортации,
существовало огромное количество «мягких» репрессий, например
аресты без последующего осуждения, осуждение к принудительным
работам и т. д. Известная статистика арестов и осуждений по делам,
возбужденным органами ОГПУ-НКВД-МВД* 1 2, отражает, как мы ви-
дим теперь, лишь вершину огромной пирамиды. Коротко перечислим
составные части этой пирамиды.
Характерной чертой сталинской карательной политики и ярким
свидетельством сути режима в целом было широкое применение
расстрелов. По официальным данным, за 1930-1952 гг. расстреляно
около 800 тыс. человек, из них 680 тыс. в 1937-1938 гг. Количество
фактически уничтоженных людей гораздо выше с учетом того, что
в сталинских органах госбезопасности широко применялись пытки,
приводившие к смерти, а лагеря в отдельные периоды по условиям
содержания заключенных фактически превращались в лагеря массо-
вого уничтожения (пусть и не преднамеренного).
Около 20 млн человек за 1930-1952 гг. были осуждены к лишению
свободы в лагерях, колониях и тюрьмах3. Неизвестно точное количе-
массовые депортации по национальному признаку (см.: Бугай Н. Ф. Проблемы репрес-
сированных национальных меньшинств в российской историографии // История и
историки. 2005. № 1. С. 3-52).
1 Обзор этих проблем см.: Китоттуа Н. Accounting for the Great Terror // Jahrb cher
fur Geschichte Osteuropas. 53. 1 (2005). S. 86-101; Хлевнюк О. В. «Большой террор»
1937-1938 гг. как проблема научной историографии // Историческая наука и образо-
вание на рубеже веков. М., 2004. С. 433-451.
2 На основе этой статистики в последние годы строится большинство работ о ста-
линском терроре. Цифры неоднократно публиковались. См., напр.: История сталин-
ского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов: Собрание документов:
в 7 т. Т. 1. Массовые репрессии в СССР / отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. сост.
И. А. Зюзина. М.: РОССПЭН, 2004. С. 608-609.
3 См.: Кокурин А., Моруков Ю. Гулаг: структура и кадры // Свободная мысль. 2001.
№ 12. С. 100-101. Авторы получили эти цифры путем сложения уже упоминавшихся
данных об осуждениях по делам, возбуждаемым органами ОГПУ-НКВД-МВД-МГБ
63
ство осужденных к ссылке и высылке. Видимо, речь шла о несколь-
ких сотнях тысяч. По оценкам специалистов не менее 6 млн человек
за 1930-1952 гг. подверглись депортациям в административном по-
рядке’. В основном это были кулаки и представители репрессирован-
ных народов.
Уже этих цифр достаточно, чтобы в полной мере оценить уровень
репрессивности сталинской диктатуры. Расстрелам, заключению и
ссылке каждый год сталинского правления подвергался в среднем
один миллион человек. Однако для более адекватного понимания
реальных механизмов функционирования сталинской системы и ее
институтов необходимо зафиксировать и другие данные.
Помимо примерно 20 млн осужденных к расстрелам и заключению
в 1930-1952 гг. судебными и внесудебными органами было вынесено
еще около 30 млн приговоров (включая повторно осужденных), пред-
усматривавших меры наказания, не связанные с лишением свободы.
В основном речь шла об исправительно-трудовых работах2.
Численность многих категорий фактически репрессированных,
например арестованных на сравнительно короткие сроки, но не по-
павших под суд, еще подлежит определению. Известные факты по-
зволяют предполагать, что таких «случайно» репрессированных
людей, проходивших все круги тюремного ада, но, в конечном счете,
освобожденных и по этой причине не попадавших в статистику осуж-
дений, насчитывались миллионы. Несколько миллионов советских
граждан в условиях войны были интернированы и направлены на
различные принудительные работы в фактически лагерных услови-
ях, прошли через проверочно-фильтрационные лагеря и т. д.
Сталинская карательная практика предусматривала как репрес-
сии, так и различные меры политической и социальной дискрими-
нации в отношении членов семей арестованных (высылку из режим-
ных местностей, увольнения с работы и т. д.). С учетом этого можно
утверждать, что разного рода жестким и «мягким» репрессиям и дис-
криминации со стороны государства за двадцать с небольшим лет
сталинской диктатуры подверглись не менее 60 млн человек.
Важным дополнением к этому списку являются жертвы периоди-
чески возникавшего голода, в первую очередь — 1932-1933 гг. Не-
смотря на разногласия по поводу политических механизмов голода в
сталинский период и их специфики в различных республиках СССР,
(как правило, внесудебные осуждения), с данными судебной статистики. При этом они
не оговорили, однако, что за период до 1937 г, данные судебной статистики включают
в себя только осужденных в РСФСР
1 Земсков В. Спецпоселенцы в СССР. 1930 1960 гг. М., 2003. С. 281.
2 История сталинского Гулага. Т. 1. С. 610-645.
64
большинство историков, занимающихся этой проблемой, полагают,
что голод в значительной мере являлся результатом политических ре-
шений1. Одной из причин неоказания помощи при продолжающемся
вывозе хлеба из уже голодавшей деревни было намерение правитель-
ства сломать крестьянское сопротивление коллективизации. Голод
сопровождался массовыми репрессиями по национальному призна-
ку, что получило развитие в 1937-1938 гг. в ходе операций против так
называемых контрреволюционных национальных контингентов. Все
зти вопросы, нередко политически чувствительные в современных
условиях, требуют, однако, дальнейшего изучения.
С учетом того, что население СССР составляло от 162 млн в на-
чале 1937 г. до 187 млн в начале 1953 г. (взрослого населения было,
конечно, существенно меньше, например, в 1937 г. около 100 млн),
приведенные данные позволяют утверждать, что под удар различных
репрессий и дискриминационных мер в сталинский период попадала
значительная часть граждан СССР. Настолько значительная, что не
слишком преувеличенным будет тезис о жестоком подавлении абсо-
лютного большинства привилегированным меньшинством, которое,
впрочем, и само нередко попадало под удар террора.
Нужно подчеркнуть, что определение истинных размеров госу-
дарственного насилия не является простой «политической бухгал-
терией» с целью, как полагают многие, дискредитировать Сталина.
Для осознания масштабов преступлений, совершенных сталинским
режимом, вполне достаточно тех цифр и фактов, которые установле-
ны с абсолютной точностью. Однако полное исследование масшта-
бов государственного насилия является необходимой основой для
понимания механизмов действия системы и характера ее институтов.
Приведенные цифры являются отражением политических приори-
тетов сталинского режима, который криминализировал все сферы
социально-экономической и политической жизни, опираясь преиму-
щественно на насильственные методы управления, максимально за-
меняя ими естественные стимулы развития. В той или иной степени
такие установки были основой деятельности всех институтов власти
и управления. Без учета этого контекста мы получаем односторон-
1 Интересная и показательная дискуссия о политических аспектах проблемы го-
лода развернулась вокруг известной книги: Davies R W’., Wheatcroft S. G. The Years of
Hunger: Soviet Agriculture, 1931-1933. Basingstoke, 2004. См. обмен мнениями, ини-
циированный статьей: Ellman М. The Role of Leadership Perceptions and of Intent in
the Soviet Famine of 1931-1934 // Europe-Asia Studies. Vol. 57. № 6 (September, 2005).
См. также: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестья-
не. 1917-1933. М., 2008; Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: Трагедия российской
деревни. М., 2008; Ивницкий Н. А. Голод 1932-1933 годов в СССР М., 2009 и др.
65
нюю и совершенно искаженную картину политической и управлен-
ческой практики.
Данные о масштабах государственного насилия — необходимый
исходный пункт для исследования проблем социальных и инсти-
туциональных основ сталинского режима единоличной диктатуры.
Речь, прежде всего, идет о соотношении государственного принужде-
ния и общественной инициативы - - ключевой категории для характе-
ристики любой политической системы. Выражаясь более привычным
для рассматриваемого периода языком — о соотношении принужде-
ния и «энтузиазма». Очевидно, что массовое применение насилия и
принуждения неизбежно ведет к переоценке степени общественной
поддержки сталинского курса и роли идейных стимулов, а также ис-
тинного характера тех проявлений поддержки и соучастия, которые
внешне выглядели как сознательная политическая лояльность.
К такой же переоценке приводят нас и исследования фактов мас-
сового противодействия режиму, изучение которых стало возмож-
ным после открытия архивов. В их ряду нужно прежде всего отметить
многомиллионные восстания крестьян в начале 1930 г., забастовки
Иваново-Вознесенских рабочих весной 1932 г., волнения в деревне на
втором этапе коллективизации в 1931-1932 гг. и т. д.1 Как вполне оче-
видно доказывают эти и многие другие явления, сталинская система
утверждалась в результате ожесточенного противостояния партии и
значительной части населения страны. Это было своеобразное про-
должение или, по крайней мере, отголосок гражданской войны. В от-
личие от Гитлера, Сталин никогда не получал мандат на лидерство
в результате парламентских выборов. Путь сталинской революции
был, скорее, навязан стране, чем принят ею. Сила большевистской
партии-государства заключалась не в том, что она была мощной и
эффективной сама по себе, а в том, что ей изначально (по причине
разрушительных революций и войн), и чем дальше, тем больше, про-
тивостояло ослабевающее и деморализованное террором общество,
лишенное сплоченности, альтернативных лидеров, моральных авто-
ритетов и воли к противодействию.
Архивы позволяют исследовать механизмы втягивания страны
во вторую, сталинскую, революцию, в том числе механизмы сверх-
1 См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-
1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930 / под ред. В. Да-
нилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2000; Рязанская деревня в 1929-1930 гг. Хроника
головокружения / отв. ред. и сост. Л. Виола, Т. Макдоналд, С. В. Журавлев, А. Н. Мель-
ник. М., 1998; Васильев В., Виола Л. Коллективизация и крестьянское сопротивле-
ние на Украине (ноябрь 1929 — март 1930 г.). Винница, 1997; Viola L. Peasant Rebels
under Stalin. Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York, Oxford,
1996; Contending with Stalinism. Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s. / ed.
L. Viola. Ithaca, London, 2002 и др.
66
централизации. Известно, что историки, внимательно работавшие с
доступными источниками, например со смоленским архивом, давно
зафиксировали парадоксальное, на первый взгляд, явление. Вопре-
ки априорным ожиданиям, партийно-административные структуры
на низовом уровне оказались относительно слабыми прежде всего в
количественном отношении. Является ли этот факт свидетельством
слабости диктатуры и ее неспособности контролировать ситуацию на
низовом уровне? Принятие такой точки зрения породило серию ис-
следований, описывающих сталинскую политическую практику как
результат столкновения стихийных сил и процессов. Более глубокое
изучение политической практики, по нашему мнению, опроверга-
ет такие подходы. Не отрицая определенной степени стихийности
(имевшей в политическом жаргоне сталинского периода название
«перегибы»), мы можем вполне определенно зафиксировать высокий
уровень централизации системы. Существовало несколько действен-
ных методов централизации, позволявших преодолевать сопротивле-
ние таких обстоятельств, как огромные размеры страны и концентра-
ция наиболее сильной части партийно-государственного аппарата в
городах. Архивы позволяют подробно и всесторонне изучить такие
методы, как, например, кампании как основу политической и адми-
нистративной практики сталинского типа.
По сути, все многочисленные кампании, в совокупности состав-
лявшие суть сталинского режима, строились по общему многократно
отработанному сценарию: выдвижение центром задач; мобилизация
аппарата на их выполнение чрезвычайными методами, не считаясь
с последствиями и разрушительными результатами; доведение кам-
пании до уровня кризиса, в высшей точке которого определялись
пределы отступления — преодоления перегибов; проведение контр-
кампании в целях стабилизации ситуации и закрепления результа-
тов кампании. Такие методы приводили к уничтожению огромных
материальных ресурсов и многочисленным человеческим жертвам,
но были действенны с точки зрения логики функционирования ста-
линской системы. Они позволяли компенсировать слабость традици-
онных стимулов развития, таких как экономическая заинтересован-
ность и социальная инициатива. Они держали в мобилизационном
напряжении аппарат и обеспечивали высокий уровень мобилизаци-
онной централизации.
Поднимаясь выше уровня повседневного администрирования, мы
можем зафиксировать заметные результаты, достигнутые в исследо-
вании механизмов принятия общегосударственных политических ре-
шений. Архивы в целом подкрепили позиции тех историков, которые
давно и плодотворно исследовали явление ведомственности в сталин-
ской системе. По мере открытия новых документов были зафикси-
рованы многочисленные конфликты в высших эшелонах власти как
способ реализации ведомственных интересов. Ведомственность яв-
лялась важным механизмом эскалации политики индустриализации
и непропорционального распределения капитальных вложений1.
Открытие значительного комплекса материалов Политбюро, СНК
и Совета Министров позволили в последние годы подробно изучить
как функционирование этих высших институтов власти в целом, так
и их специфическую деятельность по отдельным направлениям. Как
показывают исследования, единоличная диктатура Сталина, укре-
пившись в результате репрессий против номенклатуры, включая и
членов Политбюро, постоянно и неизбежно воспроизводила отри-
цавшие ее элементы олигархического устройства власти. Такой есте-
ственной олигархизации способствовали несколько факторов. Со-
ратники Сталина, хотя и утратили политическую самостоятельность,
обладали определенной ведомственной автономностью при решении
оперативных вопросов, входивших в сферу их ответственности. При-
чем эта тенденция усиливалась по мере того, как сам Сталин неиз-
бежно сокращал свое участие в повседневном руководстве страной.
В рамках руководящей группы Политбюро и Бюро Президиума Со-
вета Министров формировались квазиколлективные механизмы
принятия решений1 2.
В общем, в последние годы жизни Сталина стало особенно за-
метно, что диктатор являлся своеобразной надстройкой над вполне
самодостаточной системой управления и принятия решений. Это
было ключевой предпосылкой быстрого перехода от диктатуры к
новой олигархии. Произошла естественная, уже не подавляемая
диктатором конверсия ведомственного административного влия-
ния в политическое.
Отмеченные тенденции, однако, было бы неправильно трактовать
как свидетельство обоснованности разного рода модификаций тео-
рии «слабого диктатора». Получив некоторое распространение еще
при жизни Сталина и существуя до сих пор, отголоски этой теории
являются результатом авторских вымыслов или, в лучшем случае,
слишком свободной интерпретации источников. Пока не обнаружено
ни одного сколько-нибудь значительного решения, принятого поми-
мо Сталина, тем более вопреки ему.
1 См.: Decision-Making in the Stalinist Command Economy / ed. E. A. Rees. Basingstoke,
1997; Грегори II. Политическая экономия сталинизма. М., 2008.
2 Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2009;
Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953 / сост. О. В. Хлевнюк
и др. М„ 2002; Go-rlizki Y., Khlevniuk О. Cold Peace: Stalin and the Soviet Ruling Circle,
1945-1953. New York, 2004; Пихоя P. Г Советский Союз. История власти. 1945-1991.
М„ 1998; Данилов А. А., Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы. СССР в первые по-
слевоенные годы. М., 2001.
Как свидетельствуют многочисленные документы, Сталин высту-
пал как самостоятельная функция в политической системе, не слу-
чайно названной его именем. Решения, принимаемые по инициативе
Сталина и отражавшие его личные пристрастия, накладывали суще-
ственный (во многих случаях определяющий) отпечаток на развитие
страны и государственной политики. Можно отметить по крайней
мере несколько наиболее важных приоритетов Сталина, которые ста-
новились приоритетами государства в целом. Первым нужно назвать
особую приверженность Сталина к административно-репрессивным
методам решения любых проблем. Эта тенденция не выглядит чем-то
исключительным, если учесть политические традиции большевиз-
ма и тот факт, что новое государство было порождением революции
и гражданской войны. Однако Сталин, несомненно, усугублял эти
тенденции, привносил в них особое ожесточение и нетерпимость1.
Новые источники подтверждают давно высказанную точку зрения:
реальный сталинизм был избыточно репрессивным даже по меркам
диктатур, порождал крайности и эксцессы, излишние как метод под-
держания действенности системы, заходившие столь далеко, что не-
редко не только не усиливали, но ослабляли режим.
Как и другие диктаторы, Сталин чрезвычайно полагался на свой
дар предвидения и собственную непогрешимость. В политической
практике это превращалось в чрезвычайное упрямство и крайнее от-
рицание компромиссов. Хотя есть основания говорить о двух разных
прагматизмах Сталина — внутри- и внешнеполитическом, в целом
высшие проявления сталинской гибкости можно охарактеризовать
не более как «кризисный прагматизм». На ограниченные и непосле-
довательные уступки Сталин соглашался лишь после того, как ситуа-
ция заходила практически в тупик и кризисные явления обострялись
до опасных пределов. Именно в такие моменты в рамках генеральной
линии реализовывались решения, объективно противостоящие самой
линии. Эти меры, как правило, были более эффективными и факти-
чески спасали режим. Наличие несталинских вариантов развития
системы, в конце концов, вполне доказывают события, происходив-
шие после смерти диктатора. Наследники Сталина в считанные ме-
сяцы без особого труда отказались от многих крайностей сталинизма
и прежде всего от его избыточной репрессивности и экономической
авантюрности. Это придало системе новое качество, несмотря на то
что многие основополагающие ее элементы оставались прежними.
1 Чрезвычайно важные документы, характеризующие личное участие Сталина в
карательной политике, опубликованы в четырехтомнике, подготовленном В. Н. Хау-
стовым. Особенно интересен в этом отношении 2-й том: Лубянка. Сталин и Главное
Управление госбезопасности НКВД. 1937-1938 (М., 2004).
69
Нужно признать, что изучение логики, вариантности и степени
эффективности сталинской политики требует значительных усилий
и накопления огромной информации. Однако уже известные факты
позволяют отвергнуть утверждения об исторической оправданности
сталинизма как неизбежного метода специфической запаздывающей
модернизации. На смену представлениям о сталинской политике
как избыточно репрессивной и разрушительной в последнее время,
к сожалению, приходят заключения об эффективности сталинского
менеджмента, о неизбежности смазки кровью шестеренок «поступа-
тельного хода истории». Такие облегченные идеологические штампы
не являются результатом серьезных исследований и по меньшей мере
абсолютно безответственны.
Очевидно, что политическая система, возникшая в результате
двух войн и большевистской революции, могла быть только авто-
ритарной. Это, однако, не означает, что сталинская тирания — един-
ственный вариант этой авторитарности. Игнорируемые в последние
годы проблемы — внутрипартийная борьба и варианты политики в
рамках большевистского авторитаризма — на самом деле не утрати-
ли своего значения. Более того, сейчас в связи с открытием большого
количества новых документов появилась возможность продолжить
блестящие исследования в этой области, которые были проделаны
историками в доархивный период. Предварительно можно отметить,
что новые материалы усложняют картину борьбы за власть в верхуш-
ке партии’. Победа Сталина в борьбе за политическое преобладание
не выглядит ни легкой, ни неизбежной. Еще менее неотвратимым,
подверженным воздействию как объективных, так и субъективных,
случайных обстоятельств было также утверждение в результате по-
литических импровизаций и маневров сталинской политики большо-
го скачка — сверхфорсированной индустриализации и насильствен-
ной коллективизации. Совершенно необоснованными являются
попытки (к сожалению, распространенные и в современной России)
представить Сталина единственным поборником политики инду-
стриального развития. На самом деле приверженцами индустриали-
зации были все сталинские оппоненты, не говоря уже о том, что инду-
стриальную модернизацию проводило бы любое небольшевистское
правительство. Распространенное в массовом историческом созна-
нии и в работах многих историков и публицистов жесткое противо-
поставление программ Сталина и правых — индустриального скачка
и продолжения нэпа, — как правило, искажает реальную ситуацию
в ее конкретном историческом развитии. Все противоборствующие
1 Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928-1929 гг.: в 5 т. / под
ред. В. П. Данилова, А. Ю. Ватлина, О. В. Хлевнюка. М., 2000.
70
в Политбюро группы считали своим приоритетом проведение поли-
тики быстрейшего индустриального развития и упрочения военного
потенциала СССР. Разногласия касались методов осуществления
этого курса. Приверженность правых к относительно сбалансирован-
ной экономической политике вовсе не означала, что они откладыва-
ли индустриализацию в долгий ящик и не были готовы корректиро-
вать нэп. Громкие революционные и безответственные по своей сути
требования Сталина отбросить экономическую целесообразность, в
свою очередь, не означали, что сталинская политика была оптималь-
ной и действительно вела к реальному и эффективному ускорению
индустриализации. Противопоставление сталинской форсированной
индустриализации и бухаринско-рыковского продолжения нэпа фак-
тически означает противопоставление реализованного курса Стали-
на, который не раз изменялся и корректировался, и нереализованных
принципов правых, застывших на уровне общих заявлений и не про-
работанных на практике именно по причине своей нереализованно-
сти. В действительности, ни Сталин, ни правые в период своей борь-
бы за власть не имели четких представлений о мерах, которые нужно
будет предпринять уже завтра. Настаивая на продолжении нэповской
политики, правые никогда не провозглашали ее догмой, тем более что
нэповский курс продемонстрировал свою гибкость и изменчивость
даже в те несколько лет, которые он существовал. Еще меньше был
готов к принятию ответственных и эффективных решений Сталин.
Сталинские маневры в период борьбы за власть вполне подтвержда-
ли его характеристику, данную Бухариным в разговоре с Каменевым
в июле 1928 г.: «Это беспринципный интриган, который все подчи-
няет своей власти. Меняет теории ради того, кого в данный момент
следует убрать»1. Основным принципом действий Сталина было ле-
нинское «сначала ввязаться в борьбу», абсолютный приоритет задачи
захвата власти перед задачами позитивного строительства.
Сталинский великий перелом совершенно очевидно продемон-
стрировал, что именно политика, а не реальные экономические по-
требности и интересы ускоренного развития лежали в основе нового
курса. Оценивая сталинскую политику, чрезвычайно важно осозна-
вать принципиальную разницу между лозунгами и сутью. Провоз-
глашение высоких планов и бездумное, беспорядочное распыление
(часто уничтожение) средств в индустриальных проектах, разруше-
ние производительных сил деревни под лозунгом ее форсированного
«прогрессивного» социального переустройства и механизации вовсе
не равно реальному ускорению. С точки зрения полученных резуль-
татов сталинский скачок первой пятилетки отбросил страну назад.
1 Как ломали нэп. Т. 4. М., 2000. С. 560.
71
Историки уже давно зафиксировали не только преступный харак-
тер сталинских решений о проведении коллективизации и раскула-
чивания, повлекших массовую гибель людей, но и продемонстриро-
вали экономическую авантюрность и разрушительность сталинского
скачка начала 1930-х гг. Были предприняты даже попытки количе-
ственных оценок этих трагических потерь. По известным подсчетам
Г. Хантера и Я. Ширмера, советское сельское хозяйство без коллек-
тивизации дало бы больше продукции, избежав тех огромных жертв
и разрушений, которые в реальности привели деревню к кризису и
деградации1. Многие участники дискуссии, возникшей в связи с ра-
ботами Хантера, поддержали его выводы. Однако и скептики согла-
шались с важностью исследований результатов сталинской политики
в контексте иных вариантов развития, реально проявлявших себя, но
отброшенных по политическим, субъективным причинам1 2. К сожале-
нию, такие исследования не продвинулись далеко вперед. Одна из
причин этого кроется, видимо, в общем падении интереса к полити-
ческой и экономической истории и переключении внимания нового
поколения историков на социально-культурные проблемы.
Слабое представление о качественных параметрах сталинской мо-
дели, уровне ее оптимальности и реальных результатах ее примене-
ния облегчили распространение в современной России мифических
представлений о сталинизме, который на самом деле никогда не суще-
ствовал. Неоднократно повторяя сталинский лозунг о необходимости
догнать и перегнать, многие историки и средства массовой информа-
ции игнорируют вполне обоснованный тезис о том, что сталинская
модель, скорее, замедлила, чем ускорила развитие страны. Далеко на
задворки российской историографии и массовых общественных пред-
ставлений о прошлом задвинуты такие факты, как катастрофический
провал первой пятилетки, лишивший страну значительной части
национального богатства и вызвавший невероятно масштабный го-
лод в мирное время и при относительно нормальном урожае. Взамен
повторяется нелепый сталинский лозунг о выполнении пятилетки в
четыре года. Высокомерные рассуждения об отсутствии иных вари-
антов развития игнорируют тот факт, что подобные альтернативы в
действительности реализовывались даже в рамках самой сталинской
модели. Примером может служить умеренная политика второй пя-
тилетки, которая дала несравнимо более значительные результаты,
чем авантюризм начала 1930-х гг. Нет никаких оснований полагать,
1 Hunter Н., SzyrmerJ. М. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928-1940.
Princeton, 1992.
2 См.; Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар //
Отечественная история. 1995. № 6.
что умеренная политика середины 1930-х гг. была принципиально не
применима уже в первой пятилетке. Единственная причина, по ко-
торой эта относительно разумная альтернатива отвергалась (хотя и
формулировалась определенными силами в партии), — волюнтаризм
верхушки страны под руководством Сталина, ее некомпетентность
и политический авантюризм. Совершенно не вписываются в рамки
теории эффективного менеджмента невероятные и неподсчитанные
(если их вообще возможно подсчитать) потери, вызванные Большим
террором, или тот факт, что в результате просчетов Сталина в первые
месяцы войны была утрачена не только довоенная армия (факт ши-
роко известный и обсуждаемый), но треть довоенных производствен-
ных фондов, созданных ценой огромных жертв и лишений. Почти не
изучены результаты политики, проявившиеся в последний период
правления Сталина, отмеченный, судя по известным фактам, глубо-
ким системным кризисом. Проявления этого кризиса были важней-
шей причиной быстрого отказа наследников Сталина от наиболее
одиозных элементов его системы.
Только такая богатая человеческими и природными ресурсами
страна, как СССР, смогла физически выдержать модернизацию в ста-
линском варианте и не только оплатить, мягко говоря, затратные со-
циальные и экономические эксперименты, но и на выходе получить
ощутимые результаты. Однако они имели преимущественно такти-
ческое значение. Согласно широко циркулирующему в современ-
ной России афоризму, приписываемому Черчиллю (который ничего
подобного не говорил), Сталин принял Россию с сохой, а оставил с
атомной бомбой. Как и любой политический анекдот, этот лишен ре-
альных оснований. Сталин оставил Россию и с атомной бомбой, и с
сохой. Именно поэтому стратегически модель сталинской модерни-
зации была обречена на провал. Созданная сталинской политикой
гипертрофия репрессивного государства, система экономических от-
ношений, отторгающих эффективность и новации, и многие другие
факторы наложили долгосрочный отпечаток на развитие нашей стра-
ны, обрекая ее на воспроизводство догоняющей модели развития.
Все известные сегодня факты безусловно позволяют охарактери-
зовать сталинскую диктатуру как репрессивный и преступный поли-
тический режим, достигавший свои цели преимущественно методами
террора и насилия. Осознание и признание этого основополагающего
факта является исходной точкой для продвижения вперед, исследо-
вания других ключевых аспектов сталинской системы.
В их числе, во-первых, проблема относительной автономности со-
циальных процессов и заметное распространение общественных яв-
лений, объективно отрицавших диктатуру, и, во-вторых, фундамен-
тальный факт общей борьбы СССР и западных демократий в войне
против нацизма. Эти важнейшие факторы оказывали сильное воз-
73
действие на характер сталинской системы в целом, способствовали
относительно быстрому демонтажу ее ключевых опор в считанные
месяцы после смерти Сталина. Эти важнейшие факторы позволяют
оспаривать абсолютное отождествление сталинского режима и совет-
ского общества, выделять борьбу с нацизмом как героический факт в
истории поколения 1930-1940-х гг., факт, который объективно спо-
собствовал изменению характера легитимности сталинского и после-
сталинского политического режима.
Вместе с тем все более активные и агрессивные попытки отри-
цания или преуменьшения степени репрессивности и преступности
сталинизма, своеобразное перепрыгивание через эту стадию осозна-
ния сути диктатуры, исключительное акцентирование так называе-
мых модернизационных аспектов сталинской революции и победы в
войне с нацизмом не приемлемы. Такие попытки искажают суть со-
ветской истории конца 1920 — начала 1950-х гг.
Идеологически заданное конструирование альтернативной ста-
линской истории, своеобразной новой хронологии сталинизма, исто-
рии вне государственного террора и насилия, вне исторической цены
мы уже переживали. Закончились эти попытки плохо.
"i
А. О. Чубаръян
ФЕНОМЕН СТАЛИНИЗМА В ЕВРОПЕЙСКОМ
КОНТЕКСТЕ!
В течение многих лет сталинизм и как политическая система, и
как практика рассматривался главным образом сквозь призму осо-
бенностей советской политической и общественной системы, сфор-
мированной в результате и после революции 1917 г. и прихода боль-
шевиков к власти.
Одновременно сталинизм изучался в международном плане, при-
чем в основном лишь в связке с германским нацизмом, как однотип-
ные тоталитарные режимы.
Многочисленные исследования последних лет позволили глубо-
ко проанализировать различные аспекты сталинской политической и
общественной системы, что позволило увидеть в целом ряде проявле-
ний советской системы черты, имеющие аналогии и в других странах
Европы.
В 1990-е гг. и в начале XXI столетия в ряде европейских госу-
дарств было опубликовано несколько серьезных работ, в которых
рассматривались особенности политических режимов в Европе.
Среди последних трудов можно выделить объемистую книгу «То-
талитарные и авторитарные режимы в Европе: Наследие и уроки
XX столетия» (под ред. польского историка В. Борейши и К. Цил-
мера) и монографию французского ученого И. Шапутота «Время
диктатур. Фашистские и авторитарные режимы в Западной Европе
(1919-1945 гг.)».
Авторы пытаются сконструировать некую модель тоталитар-
ных, авторитарных и диктаторских режимов, что дает, в частности,
возможность поставить и советский режим в общеевропейский
контекст.
Прежде всего, становится очевидным, что в период между двумя
мировыми войнами под влиянием повсеместного роста национализ-
ма, усиливающейся экономической и политической нестабильности,
в том числе и под влиянием Великой депрессии, во многих больших и
малых странах Европы проявлялась тенденция к централизации вла-
75
сти, попыткам решать проблемы с помощью диктаторских и автори-
тарных методов, ущемления демократических прав и свобод.
Подобные явления наблюдались в основном в малых странах Вос-
точной, Центральной и Юго-Восточной Европы, да и в государствах-
грандах Европы тоже.
В этой связи встает важный методологический и конкретно-
исторический вопрос о сопоставлении советской сталинской систе-
мы и общеевропейских тенденций.
Подобный подход вновь поднимает тему о сравнении германского
нацизма и советского режима. Тут целесообразно обратиться к обоб-
щающим характеристикам истории обеих стран в 1930-е гг.
Участники многих международных дискуссий постоянно обра-
щаются к сущности и корректности самого термина «тоталитаризм»,
к пониманию его природы и универсальных черт. В этом контексте
следует обратиться к анализу экономических, политических и идео-
логических основ и специфик тоталитаризма.
Особый интерес вызывает рассмотрение режимов, которые были
в Польше и странах Балтии, в Румынии, Болгарии, Венгрии и, конеч-
но, сущности итальянского фашизма.
Все это в своей совокупности позволяет поставить принципиаль-
ные вопросы:
а) в какой мере сталинский режим был порождением российского
своеобразия, сочетания русского мессианства и социалистического
интернационализма, и не был ли он отражением более широких ев-
ропейских черт;
б) есть ли и если да, то где проходит линия водораздела тоталита-
ризма, диктатур и авторитаризма;
в) что сближает страны с проявлениями всех трех типов полити-
ческих общественных устройств.
Что превалировало в сталинизме: политический диктат, жесткая
экономическая централизация, идеологическое господство, репрес-
сивные методы управления? Что в этих характеристиках было общим
и что имело национальные особенности в различных странах?
И, наконец, один из последних вопросов: каким своеобразием
отличался процесс преодоления, переход к демократическим пере-
менам (после окончания Второй мировой войны в Германии, после
крушения коммунистических режимов в России, на постсоветском
пространстве, в странах Центральной, Восточной и Юго-Восточной
Европы)?
чьь’
.41 .тч .г-
л
Секция 1
ПОЛИТИКА.
ИНСТИТУТЫ И МЕТОДЫ
СТАЛИНСКОЙ ДИКТАТУРЫ
А. Блюм У
АДМИНИСТРАТОРЫ, НАУЧНЫЕ ЭЛИТЫ И (
ОТНОШЕНИЯ С ВЛАСТЬЮ*
В статье пойдет речь о сталинском насилии по отношению к эли-
там. Есть ли смысл вновь возвращаться к этому аспекту сталинского
террора, о котором уже столько говорилось и писалось (в том числе,
до того, как началось обновление литературы, посвященной стали-
низму)? Современные исследователи рассматривают сталинское на-
силие во всей его сложности и осознают, насколько важно для по-
нимания его природы помнить о разнообразии и широте круга его
жертв. Тем не менее важно вернуться к истории репрессий именно
против элит. Эти репрессии - ключ к пониманию процесса станов-
ления сталинской диктатуры и позволяют осознать особый характер
сталинского господства над различными структурами власти и эли-
тами, которые не всегда поддерживали эту власть, но зачастую игра-
ли для нее роль посредников и опоры.
Выявляя различные формы подозрений и репрессий, жертвами
которых были элиты в период между великим переломом и Большим
террором, мы рассматриваем сталинскую власть в качестве крайней
формы политического контроля, осуществляемого путем постоян-
ного ослабления социальных и дружеских связей, стигматизации и
разрушения как явных, так и скрытых объединений индивидов (речь
идет о группах, сформировавшихся на основе общего прошлого, про-
фессиональных, семейных или дружеских связей). В основе этой по-
литики лежала криминализация повседневности, интерпретация по-
вседневных действий (рабочих и дружеских встреч, поездок в другие
города или за границу и т. п.) сквозь призму уголовного права. Эта
криминализация опиралась на фабрикацию органами госбезопасно-
сти новых трактовок слов и действий, служившую сначала основани-
ем для подозрений, затем обвинений и, наконец, выбивания призна-
ний и организации публичных политических процессов.
* Перевод с фр. Э. М. Кустовой.
78
В 1920-е гг. происходит трансформация оснований для репрессий.
Если вначале причиной недоверия к тому или иному человеку было,
прежде всего, его социальное происхождение или реальная принад-
лежность к оппозиционной или просто небольшевистской полити-
ческой партии, то в конце этого десятилетия критерии недоверия и
повышенного внимания со стороны органов госбезопасности стано-
вятся не столь очевидными. Социальное происхождение и политиче-
ская деятельность до или во время революции продолжают казаться
подозрительными. Однако в ходе следствия, допросов, а затем (если
таковой имеет место) процесса, особенно когда он носит публичный,
показательный характер, под подозрение попадают взаимоотношения
между обвиняемым и его окружением. Эти связи и различные их пу-
бличные и частные проявления по-новому квалифицируются и пере-
осмысливаются как преступные. Мишенью репрессивного аппарата
становится в первую очередь не отдельный индивид, а сеть знакомств
и контактов, рассматриваемая теперь как контрреволюционная, тер-
рористическая или иная группа. Точно так же стигматизации подле-
жат в большей степени взаимоотношения, чем индивид (хотя это ни-
когда не говорится эксплицитно). В своих речах адвокаты зачастую
пытаются приуменьшить значение этих связей, заявляя при этом, что
подзащитный мог быть членом той или иной группы, ничего не зная
о ее природе или даже не подозревая о ее существовании в качестве
таковой. Цель ослабления любого круга связей — создать общество, в
котором останется только один тип лояльности — верность по отно-
шению к Сталину, и где связи солидарности внутри существующих
групп — рассматриваемых в качестве угрозы — будут постоянно слу-
жить мишенью для атак. Миром, находящимся под прямой властью
Сталина, должна править нестабильность. Природа его власти пара-
доксальна: это диктатура, которая, с одной стороны, жестоко пода-
вляет маргинальные и социально нежелательные группы населения
во имя установления твердого порядка и тотального контроля над
всеми сферами социальной жизни (публичной и частной). С другой
стороны, своим функционированием эта диктатура провоцирует бес-
порядки, стремясь помешать появлению пространств, в которых мог-
ли бы развиться те или иные формы солидарности.
В статье проанализированы формы вины и критерии обвинений,
использование которых позволяло охватить целые группы руководя-
щих работников, специалистов и ученых всех уровней. Мы постара-
емся также установить преемственность между двумя различными
этапами. С одной стороны, эпохой революции, моментом возникно-
вения определенных форм подозрений. Это время было отмечено
характерным для многих большевиков противоречием между необ-
ходимостью прибегать к услугам специалистов и недоверием к ним.
С другой стороны, речь пойдет об эпохе великого перелома, времени
становления особой формы сталинской власти. Наконец, будет затро-
79
нут вопрос о специфических репрессивных практиках, концепциях
виновности и методах выстраивания цепочек обвинений путем при-
влечения близких, т. е. об элементах, получивших развитие в эпоху
великого перелома и сделавших возможным 1937 г.
Матрица криминализации повседневности
1928-1931 гг. можно рассматривать как период формирования
матрицы, общей для всех форм обвинения и осуждения элит. Заме-
тим, что многие элементы этой матрицы присутствовали уже в пред-
шествующие годы. Нельзя не увидеть связи — правовой и политиче-
ской — между, например, судом над эсерами в 1922 г. и процессами,
идущими с 1928 г. на протяжении всего следующего десятилетия.
Не менее тесная связь существовала между формами насилия, вос-
ходящими к эпохе гражданской войны, и насилием, характерным для
1930-х гг. В процессах 1930-х гг. мы находим образы, которые восходят
к показательным судам, широко использовавшимся большевиками с
начала 1920-х гг., в том числе на театральных сценах1. В то же время
период 1928-1931 гг. обладал собственной логикой. Он представлял
собой матрицу тех процессов, которые в более концентрированном
виде будут характеризовать период 1937-1938 гг. Таким образом,
он является исходной точкой для систематизации повторяющихся
форм обвинения и осуждения, на основании которых фабриковалась
виновность и добивались признания. По сравнению с предыдущим
периодом ни правовая форма, ни методы поиска вины не подверга-
лись существенным изменениям, хотя теперь насилие занимает в них
более заметное место. При этом полностью трансформируется под-
ход к интерпретации фактов.
Эта новая страница открывается «шахтинским делом»
1928 г. Именно тогда вырабатываются элементы, которые затем бу-
дут повторяться в ходе процессов, обрушивающихся на инженеров,
технических специалистов, экономистов и академические элиты. Так,
например, против республиканских академических элит неожиданно
выдвигается обвинение в национализме (в 1929 г. на Украине, а за-
тем в Белоруссии и Казахстане). Начиная с «шахтинского дела» про-
исходит переход от механизма организации репрессий к механизму
их поточного осуществления, от рефлексивного процесса (т. е. про-
текающего в рамках культуры заговора, сформировавшейся в эпоху
революции) к систематическому процессу, опирающемуся на четко
определенную схему, внешнюю по отношению к самому делу. Глав-
1 Wood Е., Cassiday J. A. The enemy on trial. Northern Illinois University Press. 2000
(July).
80
ная цель, определяющая ход всего следствия, состоит в том, чтобы
разрушить все формы межличностных связей, понимаемых как про-
странство оппозиции и сопротивления тотальной власти.
Можно привести множество примеров того, что механизм выяв-
ления виновного и выстраивания его вины следует одной и той же
схеме. За исключением отдельных деталей, мы имеем дело с одними
и теми же этапами, повторявшимися в ходе следствия и судов по раз-
личным делам. Вместе они образуют основу для понимания процесса
становления сталинской диктатуры. Остановимся на двух примерах.
Первый взят из почти законченного нами исследования, посвящен-
ного истории слежки ГПУ за Грушевским, Ефремовым и другими
украинскими академиками в 1924-1930 гг. и последовавшим за этим
процессам, в частности процессу СВУ (Союза освобождения Украи-
ны — Сшлка Визволення Укра’ши) 1929-1930 гг., а затем расследо-
ванию по делу Украинского национального центра, не вылившему-
ся в процесс1. Этот пример позволяет увидеть, как осуществлялось
новое прочтение материалов, накопленных за годы слежки, в момент
начала открытых репрессий против академических элит. Изучение
и сопоставление накопленных ГПУ материалов, свидетельств жертв
слежки (например, дневников, протоколов научных заседаний) и,
наконец, материалов следствия позволяет проследить за феноменом
криминализации повседневности.
Второй пример взят из материалов следствия по «академическому
делу» (делу академика С. Ф. Платонова)1 2. Он демонстрирует, как в
результате трансформации показаний, вырванных у одного из под-
следственных (в данном случае, самого Платонова), в ходе следствия
постепенно переделывается прошлое обвиняемого.
От наблюдения к криминализации повседневности
Процесс «Союза освобождения Украины» стал финалом дела, на-
чатого в мае 1929 г. Его подготовка прошла ряд этапов, которые в по-
следующие годы в том же порядке повторятся во многих делах, хотя
1 Это исследование осуществляется совместно с украинским историком Ю. Ша-
повалом. См. также его опубликованные работы, в частности: Пристайко В., Шапо-
вал Ю. Справа «Сшлки Визволення Украши». Невщом! документа i факта. Ки!в,
1995; Пристайко В., Шаповал Ю. Михайло Грушевський i ГПУ-НКВД. Трапчне
Десятилптя: 1924-1934. Ки!в, 1996; Пристайко В., Шаповал Ю. Михайло Грушевський:
Справа «УНЦ» i останш роки (1931-1934). Кшв, 1999.
2 Академическое дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следственного дела,
сфабрикованного ОГПУ / Б-ка Рос. Акад, наук; редкол.: Ж. И. Алферов, Б. В. Ананьич
и др. СПб. С точки зрения данной работы особенно интересно: Вып. 1: Дело по обвине-
нию академика С. Ф. Платонова. СПб., 1993.
81
в ряде случаев некоторые из этих этапов будут пропущены. Первый
арест, за которым последуют другие, был произведен 18 мая 1929 г.,
но главного обвиняемого по этому делу, академика Ефремова, аре-
стуют только 21 июня. Сопоставив материалы слежки с материалами
следственных дел, а затем самого процесса, можно увидеть, как в ходе
следствия и суда повседневность перерабатывается, становясь пре-
ступной. Это осуществляется в несколько этапов, в центре которых
стоит момент выработки новой версии прошлого, элементы которой
были зафиксированы сотрудниками ЧК и ГПУ
На первом этапе, предшествовавшем следствию, публично огова-
ривается человек, которому предстоит оказаться в центре всех обви-
нений в заговоре, стать его организатором, вдохновителем, генераль-
ным секретарем выдуманной контрреволюционной партии. Обычно
эта фаза принимала форму яростной кампании в печати, которой вто-
рили анафемы и проклятия, произносимые на многочисленных со-
браниях трудящихся. День за днем главная мишень, Ефремов, остав-
ляет в своем дневнике подобного рода записи1: «гавкают», «начали
анафемствовать... трудовые школы [...] В Киеве их около сотни, так
что хватит на один-два месяца, а потом еще есть детские сады, прию-
ты и, наконец, “капля молока”1 2». Здесь речь идет еще не о переделке
прошлого, а об идентификации индивида, которого решено было пре-
вратить в центральное звено преступной сети.
Цель такой кампании - не только бросить тень сомнения на буду-
щего обвиняемого, но и изолировать его от его окружения и общества
в целом, оставив ему лишь общение с самыми близкими (отношения
с которыми также могут оказаться под угрозой). Все формы научно-
го, интеллектуального и профессионального признания, которыми
данный представитель элит мог пользоваться среди широкого круга
лиц благодаря своей деятельности или своему статусу, исчезают, со-
храняясь разве что в узком кругу ближайших друзей и коллег. Изо-
ляция этого круга представляет собой первый этап выстраивания
обвинения. Под давлением извне Академия наук, в конце концов,
превращает Ефремова в маргинала, не идя, правда, на его исключение
из своего состава. Очернение — инструмент, который позволяет изо-
лировать, выбросить индивида вначале из общего социального мира
(широкого круга), азатем и из более узкой, профессиональной среды,
не достигая, однако, круга самых близких людей.
На втором этапе идет идентификация, арест и допросы чело-
века, не имеющего большого значения в мире науки, но близкого к
главной жертве и призванного послужить опорой для готовящегося
1 Ефремов С. Щоденники. 1923-1929. Кшв, 1997. С. 697-709.
2 Учреждения, занимавшиеся охраной здоровья матери и ребенка.
82
следствия. В рассматриваемом деле речь идет об одном из студентов.
В ходе допросов он признается в том, что был членом контрреволю-
ционной группы, и называет Ефремова ее идеологом и зачинщиком.
Так, после нескольких проб и ошибок, потребовавшихся, чтобы най-
ти элементы, указывающие на существование заговора, общая схема
принимает окончательную форму.
Третий этап — арест главного действующего лица. В нашем слу-
чае он происходит через два месяца после начала второго этапа. Еф-
ремова обвиняют в руководстве контрреволюционной организацией
«Союз освобождения Украины»1. Теперь в распоряжении ГПУ есть
все элементы, необходимые для доказательства его вины и состав-
ления сценария готовящегося процесса против группы представите-
лей элит. Кроме того, имеется несколько специфических элементов,
свойственных процессам против националистов: наличие организа-
ции во главе с президиумом и лидера, стоящего в центре сети связей и
пользующегося моральным авторитетом. Это значит, что его контак-
ты чрезвычайно обширны и выходят за пределы места работы, раз-
ветвляясь и охватывая всю Украину. Такие ответвления и филиалы,
обнаруживаемые в различных уголках Украины, но не в других ча-
стях СССР, важны, чтобы продемонстрировать националистический
характер заговора. Сотрудники ГПУ вычерчивают схемы, которые
можно было бы в духе современной социологии интерпретировать
как отображение социальных связей. Но в данном случае они при-
нимают форму иерархических органиграмм, в которых каждый инди-
вид занимает свое место внутри структурированной организации. Эта
паутина, опутывающая все общество, свидетельствует о подпольном,
тайном характере деятельности обвиняемых. При этом, естественно,
раскрываются и заграничные ответвления. Сделать это несложно,
учитывая прошлое и настоящее арестованного, а также его важность.
Доказательства вины опираются на новое прочтение действий инди-
вида в прошлом, которым придается подпольный, заговорщический
характер. Совершенная несколькими годами ранее поездка в другой
город, информация о которой была тогда собрана ГПУ, но никак не
истолкована, теперь переосмысливается на основе общей схемы за-
говора, выстраиваемой в ходе следствия.
Именно на этом этапе происходит анализ и интерпретация про-
шлого в новых терминах, переосмысление, осуществляемое «совмест-
ными» усилиями следователя и обвиняемого. Первый знакомится
с докладами о слежке за вторым и встраивает все содержащиеся в
1 Сшлка визволення Украши. Стенограф1чний звп судового процесу. Т. 1. Харьюв,
1931. С. 156-160; Пристайко В., Шаповал Ю. Справа «Сшлки Визволення Украши».
С. 240.
83
них сведения в рамки единой продуманной схемы заговора. На этапе
следствия в рамках этой новой концепции переосмысливаются осу-
ществленные ранее надзор и слежка, работа всей сети осведомителей,
которые поставляли не слишком красноречивые доклады, описы-
вавшие различные встречи и поездки. Мы находимся здесь в самом
центре особой полицейской точки зрения, основанной на подозре-
нии, так как слежка не означает простого, нейтрального наблюдения
и описания увиденного. Она предполагает дальнейшую интерпрета-
цию, ведущую к появлению подозрений в отношении индивида.
На четвертом этапе круг подозреваемых расширяется. Идет уни-
чтожение существующих родственных, дружеских, профессиональ-
ных связей. В рамках этого дела, которое произвело много шума в
Академии и близких к ней кругах, арестовываются сотни людей по
всей Украине. Был затронут широкий круг граждан, связанных меж-
ду собой профессиональными, дружескими, родственными и други-
ми отношениями. Это расширение осуществляется по инициативе
следствия, которое ищет среди обвиняемых, в первую очередь, тех,
кто мог бы послужить связующим звеном между несколькими дела-
ми, чтобы придать им больший размах. При этом подобная связь мо-
жет носить абсолютно вымышленный, воображаемый характер.
На пятом этапе арестам придается огласка, выливающаяся в «по-
становку» публичного процесса. В описываемом случае с момента
первых атак прошел год. Политбюро украинской компартии дает
согласие на организацию большого публичного процесса, и в прессе
появляются соответствующие публикации. На основе вырванных у
подследственных и определенным образом смонтированных показа-
ний ГПУ представляет модель, включающую целый ряд учреждений,
прежде всего научных и учебных. В составленный ГПУ «ориентиро-
вочный список арестованных в Киеве» и список «кандидатов для про-
цесса СВУ с окраин»1, входят лица, способные, по его мнению, дать
наиболее убедительные показания. Со своей стороны глава украин-
ского ГПУ В. А. Балицкий подчеркивает в письме первому секретарю
КП(б)У С. В. Косиору «особую ценность концовки показаний» Еф-
ремова1 2. Таким образом, весь сценарий разрабатывается самым под-
робным образом, и список жертв является одним из инструментов
подготовки предстоящего спектакля.
Сталин, разумеется, с большим вниманием относился к этому про-
цессу, выражал свое нетерпение, давал инструкции и указания, стре-
1 Архив СБУ Спр. 67 098 ФП. Т. 238. Л. 13; Пристайко В., Шаповал Ю. Справа
«Спкчки Визволення Укра'ши». С. 213-217.
2 Архив СБУ. Спр. 67 098 ФП. Контрольно-наглядова справа за криминальною
справою С. О. Сфремова. Л. 96; Приапайко В., Шаповал Ю. Справа «Сшлки Визволен-
ня Украши». С. 225.
84
мясь сделать готовящийся спектакль еще более впечатляющим. Так,
он советует включить в него врачей, «имевших своей целью убий-
ство ответственных работников», и открыто призывает к репрессиям
«против контрреволюционной части спецов, пытающихся отравить и
зарезать коммунистов-пациентов». Таким образом, новые элементы
сценографии напрямую диктуются Сталиным, который прибегает к
хорошо известному в России и СССР образу отравителей.
Судебный процесс по делу СВУ, проходивший с 9 марта по
19 апреля 1930 г.1, послужил недвусмысленным сигналом к прекра-
щению национальной политики в том виде, в котором она понима-
лась до тех пор. Речь идет о первом из целого ряда судебных процес-
сов по обвинению в националистических уклонах, например по делу
«Союза освобождения Белоруссии» («Саюза вызвалення Беларусь,
или СВБ). Кроме того, всего через несколько месяцев после суда над
СВУ пройдут еще более громкие процессы, в центре которых окажут-
ся экономические и научные элиты страны, в частности суды по делу
промпартии (Москва, 25 ноября — 7 декабря 1930 г.) и контрреволю-
ционной организации меньшевиков (Москва, 1-9 марта 1931 г.). На
схемы, отработанные в ходе их подготовки, будут опираться методы
ведения следствия и «производства» виновности, характерные для
процессов 1937-1938 гг. Причем это воспроизведение могло сводить-
ся как к самой простой версии, ограничивающейся минимальным ко-
личеством этапов, так и к полному варианту, хотя и сжатому всего
до нескольких недель. Одним из важнейших принципов подготовки
дела является особое внимание к аресту человека, показания кото-
рого позволят затем расширить сферу задержаний. В этом заложен
механизм распространения репрессий, так как принцип виновности,
опирающейся на принадлежность к определенной среде, позволяет
очень быстро увеличить круг обвиняемых.
Более подробное изучение допросов помогает понять, как, посте-
пенно навязывая криминализацию повседневных отношений, следо-
ватель заставляет самого обвиняемого участвовать в этом процессе.
Сделать это тем проще, что от подследственных требуются призна-
ния в том, что в действительности имело место, например в той или
иной встрече или в существовании определенной группы. Дело те-
перь заключается лишь в интерпретации реальных фактов, навязы-
ваемой следователем. Расчет делается и на то, что в суде участни-
ки повторят сделанные ранее признания, так как речь будет идти о
реально имевших место событиях, в то время как государственный
1 По окончании процесса СВУ, 19 апреля 1930 г. Ефремову был вынесен смертный
приговор, измененный затем на 10-летнее заключение. Он скончался в лагере 31 марта
1939 г.
85
обвинитель сделает все необходимое, чтобы придать сказанному пре*
ступный характер.
Pi
На пути к криминализации повседневных связей
Единственная мишень конфликта между реальностью и крими-
нальной фикцией — спровоцировать разрыв связей внутри академи-
ческой элиты. Это стремление объясняется, в свою очередь, тем, что
существование внутри этой среды различных групп (друзей, коллег
и т. п.) воспринималось как угроза и препятствие на пути к установ-
лению тотальной власти. Подобный страх перед общественными
объединениями не был чем-то новым. Он звучал, например, в нача-
ле 1920-х гг. в словах наркома здравоохранения Семашко, когда тот
выражал свою обеспокоенность по поводу съездов врачей. Глубокий
разрыв, который приносит с собой период великого перелома, связан
с систематизацией такого подхода.
Допросы академика Платонова позволяют проследить за разви-
тием практики криминализации различных элементов и традиций
общественной и профессиональной жизни. Следователь постепенно
подводит обвиняемого к тому, чтобы в новых терминах описать совер-
шенно обычную повседневность (или согласиться с описанием, пред-
ложенным следователем). Речь идет о двойном движении: с одной
стороны, о все более сильном и грубом давлении на обвиняемого,
чтобы заставить его криминализировать факты собственной жизни,
с другой — о создании динамической конструкции, предполагающей
фактическую трансформацию групп в организации, действовавшие
на протяжении ряда лет.
Напомним, что академическое дело закончилось осуждением
С. Ф. Платонова за участие в контрреволюционном «Всенародном
союзе борьбы за возрождение свободной России», целью которого
было якобы свержение советской власти и установление монархии.
Предлогом для этого послужило обнаружение комиссией, прово-
дившей чистку в Академии наук, «архивных материалов, представ-
ляющих большую историко-политическую ценность» и хранящихся
«в нешифрованном фонде [...] в библиотеке и еще кое-где»1.
Академик Платонов был арестован 12 января 1930 г. по подозре-
нию в руководстве контрреволюционной организацией. Начиная с
13 января он подвергся целому ряду допросов. В протоколах двух
первых говорилось главным образом о его монархических убежде-
ниях. Но мы находим в них и упоминание кружков «молодых исто-
риков» и «Новый Арзамас». С третьего допроса Платонов начинает
1 Академическое дело, 1929-1931 гг. Т. 1. С. XXVI.
86
описывать существующие внутри Академии наук группы, академиче-
ские салоны1 и другие формы и места общения, характерные для этой
среды. Платонов также подробно останавливается на своих поездках
за границу и встречах с русскими эмигрантами, различными научны-
ми и общественными деятелями.
Первая серия допросов продолжается с 13 января по 14 марта, пока
Платонов не подписывает постановление начальника отделения се-
кретного отдела ОГПУ о своем привлечении в качестве обвиняемого1 2
по делу о контрреволюционной организации. 12 14 апреля допросы
возобновляются, и Платонов опровергает эти обвинения, подчерки-
вая повседневный, обыденный характер встреч с коллегами и оспа-
ривая их интерпретацию как уголовно наказуемых. 15 апреля в по-
становлении о мере пресечения для Платонова подтверждается, «что
пребывание его на свободе повлияет на дальнейший ход следствия»,
и предписывается «избрать (изменить) содержание под стражей в
ДПЗ до окончания следствия»3. Заметим, что стремление сохранить
минимальную видимость законности и соблюсти предусмотренные
Уголовным кодексом формальности при том, что в действительности
идет грубое нарушение всех норм права, встречается во всех подоб-
ных делах4.
Допросы продолжались без явных отсылок к криминальной ин-
терпретации, закрепленной в предшествующем постановлении, и
Платонов продолжал описывать свои встречи, например с немцами,
что было, конечно, особенно подозрительным. Только 30 июня он
упоминает организацию, руководство которой ставится ему в вину.
В тот день он признает, что «разговор действительно мог иметь ме-
сто [...] под лозунгом “Всенародный союз (борьбы) за возрождение
свободной России”»5. На следующий день он рассказывает о состо-
явшемся у него дома собрании, во время которого произошел этот
разговор. День спустя Платонов идет еще дальше, внезапно вспоми-
ная, что в Берлине говорил с кем-то о желательности вмешательства
иностранных государств во главе с Германией (протокол допроса от
4 июля 1930 г.)6.
При помощи трансформации на уровне понятий группа друзей
или коллег постепенно превращается в организацию. В описании
1 14 января он рассказывает, что бывал в «салоне Тарле».
2 Академическое дело, 1929-1931 гг. Т. 1. С. 56-57.
3 Там же. С. 67-68.
4 Уголовный кодекс, например, предусматривал, что период предварительного за-
держаАя не может превышать трех месяцев.
5 Академическое дело. Т. 1. С. 84.
6 Там же. С. 87.
87
повседневной жизни ученого на смену словам «круг» и «кружок»
быстро приходят термины «группа», «группировка», а затем — «ор-
ганизация». 14 августа 1930 г. Платонов заявляет надопросе: «Пере-
растание выражалось в том, что группа, оставаясь тем, чем была в
момент внутреннего оформления (дружеского кружка), обрастала
другими группами, ссылавшимися на авторитет ее членов и искав-
шими их одобрения. Причины и мотивы такого перерастания прежде
всего в популярности взглядов старшей группы — оппозиционных,
но умеренных и не террористических».
Первый шаг, таким образом, сделан, хотя факт совершения пре-
ступления еще не признан подследственным: термин «кружок» за-
менен на «группа», а не «организация», террористический характер
пока отвергается. Давление и насилие со стороны следователя, иду-
щего к своей цели во что бы то ни стало, проявляются в самой форме
допроса, который начинается с объяснений, почему данные показа-
ния не прозвучали раньше.
Семнадцатого августа термины, указывающие на организованный
характер групп, проникают на страницы показаний, пока, однако,
значась в кавычках. Словарный набор расширяется за счет лексики,
связанной с идеей организации (учреждение, процессы, формирова-
ние...): «Образование вокруг меня группы моих политических едино-
мышленников следует отнести к концу 1925 г. и началу 1926 г. Мо-
мента формального “учреждения” группы не знаю. “Процесса”
формирования “организации” последовательно-хронологически из-
ложить не могу, потому что его себе не представляю по личному вос-
поминанию иначе, чем изложил в 3-м вопросе 14. VIII».
На допросе 18 августа связи между близкими людьми превраща-
ются в связи солидарности, основанные на общности взглядов (так,
звучат слова «солидарность», «единомышленники» и др.). В резуль-
тате трансформируются цели данных групп, создается ощущение их
сплоченности и устойчивости. Такая трансформация вписывается в
воображаемый ход событий, шаг за шагом выстраиваемый на протя-
жении допросов. Следователь не только подводит подследственного
к подобному описанию групп близких ему людей, но и заставляет его
вообразить постепенное превращение этих сообществ в преступные:
«Из прошлого знакомства постепенно сложился более или менее тес-
ный кружок, солидарный по взглядам и интересам, с единым настро-
ением, которое я готов назвать программно-политическим. [...] В эти
месяцы можно было бы уже определить наш кружок как внутренне
цельную и солидарную группу специалистов-историков, единомыш-
ленную научно и общественно»1.
1 Академическое дело. Т. 1. С. 110, ИЗ.
88
В первой половине сентября в текстах допросов присутствуют все
лексические комбинации, позволяющие окончательно криминали-
зировать повседневность. «Структура», «установка», «член», «руко-
водство», «ядро» — эти и подобные термины служат для описания
четко структурированной организации. Слова «оформление», «пре-
вращение», «вербовка» создают ощущение динамичного развития
и трансформации группы, в результате чего изначально нейтраль-
ное объединение становится опасным. Одновременно это позволяет
утверждать, что компетентные органы справились со своими обязан-
ностями и сумели вовремя вмешаться. Определения «программно-
политический», «идейный» и другие указывают на характер данной
организации. От «встреч» и «собраний» переходят к «совещаниям».
На допросах упоминаются «руководящие» и «основные» «группы»,
а также «руководящее ядро» (впервые этот выражение встречается
только 12 сентября) и просто «ядро» (слово уже звучало в самом на-
чале допросов, а затем вновь появилось 12 и 15 сентября). Использо-
вание ряда названий и терминов усиливает ощущение организован-
ного и конспиративного характера объединений (например, «военная
группа» «Всенародного союза»). В октябре на смену глаголам, обо-
значающим действия, приходят глаголы, указывающие на существо-
вание иерархических отношений между группами.
На последнем этапе создается «паутина», задача которой — связать
друг с другом все организации, сконструированные в рамках этого и
подобных дел (в частности, процесса промышленной партии). 19 сен-
тября 1930 г.: «Кроме Ленинградской группы “Всенародного союза...”
была группа в Москве, Саратове; кроме того, были отдельные лица,
связанные с руководящим ядром, в других городах [...]».
Так завершается постепенная трансформация обычной повсе-
дневной жизни ученого в деятельность, проникнутую преступным
духом. Теперь остается только добиться от обвиняемого признания
в том виде, в котором его подсказывает следователь. Этот шаг облег-
чается тем, что сами факты не были придуманы, изменились лишь их
интерпретация и слова, служащие для их описания. Такие признания
строятся по принципу «быть виновным, не зная этого».
Одной из самых распространенных форм признания является
признание-отрицание, т. е. признание, в самой формулировке которо-
го содержится крупица отрицания вины1. Очень многие признания,
сделанные обвиняемыми по делу СВУ, могут быть отнесены к этой
категории. Вкратце схема такова. Обвиняемый признает свою при-
надлежность к определенной группе — факт, который он не может
1 Более подробный анализ различных форм признания представлен в совместной с
Ю. Шаповалом работе, готовящейся в данный момент к публикации.
89
отрицать, так как речь идет о людях, которых он знал и регулярно ви-
дел. По его словам, он не знал, что данное сообщество было контрре-
волюционным, но, раз следователь или суд утверждает, что это так,
он признает это. Этот тип признания появляется на рубеже 1930-х гг.
и получает широкое распространение. Обвиняемые признаются не в
совершении тех или иных действий, а в наличии логических цепо-
чек, которые обусловливают вину совершенно определенного рода:
она держится на одном только истолковании фактов повседневной
жизни и отношений, лишенных их реального смысла и интерпрети-
рованных политически.
* * *
В заключение хотелось бы остановиться на двух вопросах. Во-
первых, необходимо точнее сформулировать различные варианты
индивидуальной идентичности, доминирующие в ходе процессов. Во-
вторых, стоит хотя бы мимоходом отметить ту роль, которую период
1928-1931 гг. сыграл в подготовке большого террора 1937-1938 гг.,
направленного как против элит, так и против широких групп насе-
ления, подвергшихся жесточайшим преследованиям. Этот момент
является основополагающим, так как выработанная тогда форма пе-
реосмысления фактов стоит в центре сталинского понимания вины,
приведшего к этому пароксизму репрессий.
1. Чтобы лучше понять допросы, обвинения и прочее, необходимо
различать три формы идентификации индивидов, находящихся под
надзором. Первая, которую можно назвать биографической идентич-
ностью, описывает жизненный путь человека и содержит информа-
цию о главных событиях в его судьбе: географических перемещени-
ях, профессиональной мобильности, принадлежности к той или иной
партии или организации. Вторая форма — идентичность действия,
характеризует индивида на основе его занятий, мнений, повседневной
жизни. Наконец, третья форма — идентичность, сформулированная на
основе связей, — представляет собой главный элемент в наблюдении
за индивидом, а затем в его описании. Эта третья форма подразумева-
ет, что для характеристики человека используются не его профессио-
нальные, социальные или политические атрибуты, а описание всей
совокупности встретившихся на его пути людей, т. е. всех его друже-
ских, родственных, профессиональных отношений, а также частоты и
характера этих связей. Таким образом, человек — подобно тому как
этого хочет современная социология с ее модой на сети — представ-
ляет собой нечто большее, чем просто индивид. Он является клуб-
ком связей, центром определенной сети, точкой, в которой сходится
или из которой расходится множество связей и отношений, крепких
и слабых, эпизодических и постоянных. Форма этих связей, их охват
90
(на уровне региона, страны, мира), их частота и природа (подчине-
ние, уважение и др.) представляют собой элементы, характеризующие
описываемую или воссоздаваемую таким образом сеть.
После революции происходит переход от идентичности дей-
ствия, которая должна являться основой любого обвинения, к био-
графической идентичности. Затем, после поворота 1928 г., в центре
обвинений, криминализации и процессов оказывается идентичность,
основанная на связях. Важность этого типа идентичности с особой
ясностью и силой проявилась, к примеру, в следующих словах заме-
стителя директора ЦСУ Попова. После ареста его начальника Кра-
валя он неоднократно повторял: «Мне стыдно сегодня выступать, я
являлся заместителем Краваля. Его я знаю с 1932 года, бывал у него
на квартире, я отношусь к числу друзей Краваля» и «В итоге создава-
лась семейственность. Я узколобый деляга и политический слепец»1.
Как видим, стигматизации подвергается именно профессиональная
солидарность, а вместе с ней и та форма идентичности, которая опи-
рается на связи. Обвиняемые говорят о своих отношениях с други-
ми и о неформальных обменах информацией. Таким образом, они
рассказывают о затронутых этими отношениями кругах и намечают
контуры групп, строящихся на взаимном признании авторитета их
членов и на обмене информацией между ними. Речь идет о группах,
имеющих общую идентичность, но не социальную, а «идентичность
знания». Здесь недалеко до «культуры списков» с ее длинными пе-
речнями лиц, подлежащих расстрелу или тюремному заключению.
Эта культура получит систематическое распространение в 1937 г.,
когда Сталин и другие члены Политбюро начнут выносить приговор
одним росчерком пера на знаменитых «сталинских списках».
2. Начиная с того момента, когда эта логика торжествует, а вся ра-
бота ОГПУ и НКВД сводится к раскрытию идентичности, основан-
ной на связях, и не нуждается ни в каких иных доказательствах вины,
границ для репрессий не существует. Достаточно арестовать одного
человека, чтобы поставить под удар многих, что, в свою очередь, ста-
нет отправной точкой для атаки против более широкого круга лица.
Теперь, когда выявление улик заключается в поиске доказательств
близости между индивидами, под угрозой ареста оказывается зна-
чительная часть общества. Мишенью следствия становятся целые
социальные сети, внутри которых могут сосуществовать отношения
самые различной природы.
С этой точки зрения большой террор представлял собой момент
временнбго и структурного сжатия, компрессии, в ходе которой
1 ЦА ФСБ. Д. 8328, цит. по: Блюм А., Меспуле М. Бюрократическая анархия. Стати-
стика и власть при Сталине. М.: РОССПЭН, 2006. С. 140.
91
происходит максимальное упрощение репрессивных процессов,
шедших с 1928 г. В 1937 г. сохраняются и осуществляются согласно
выработанным ранее принципам все этапы движения по цепочке:
подозрения, обвинения, следствие, суд, включая возможные, но не
обязательные публичные процессы. Теперь, однако, они выполня-
ются в сжатом до нескольких очень коротких моментов виде, кото-
рые иногда накладываются друг на друга или смешиваются, тогда
как в начале 1930-х гг. они чередовались регулярнее и занимали
большие временные отрезки.
Н. Верт
СТАЛИНИЗМ И МАССОВЫЕ РЕПРЕССИИ
За последние 15 лет анализ сталинской репрессивной политики,
достигшей небывало высокого уровня массовости и жестокости, стал
объектом многочисленных исследований. Благодаря этому мы по-
лучили более четкую, хотя и крайне сложную, картину массовых ре-
прессий сталинской эпохи. Сложность, прежде всего, состоит в том,
что массовые репрессии в течение четверти века, с конца 1920-х до
начала 1950-х гг., принимали самые разнообразные формы - судеб-
ные и внесудебные, политические и неполитические, коллективные
и индивидуальные. Проявлениями массовых репрессий были голод
как орудие, направленное на подавление крестьянского сопротивле-
ния колхозному строю и государственным заготовкам, масштабные
секретные «расстрелы по лимиту», осуждения к заключению в лаге-
рях и многочисленные более мягкие формы наказания без лишения
свободы (прежде всего, осуждение к так называемым исправительно-
трудовым работам). Массовые репрессии обрушивались на различ-
ные социальные и этнические группы советского общества. Все это
позволяет утверждать, что в сталинское время массовые репрессии
явились главным методом управления обществом и государством.
Понятие «массовые репрессии» гораздо шире понятия «полити-
ческие репрессии». Закон Российской Федерации 1991 г. «О реаби-
литации жертв политических репрессий» признает в качестве тако-
вых «различные меры принуждения, применяемые государством по,
политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, высе-
ления групп населения из мест проживания, направление в ссылку,
высылку и на спецпоселение, привлечение к принудительному труду,
а также лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававших-
ся социально опасными для государства или политического строя
по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным
признакам [...]». Как видим, под категорию «политические репрес-
сии» не подпадают многомиллионные массы (речь идет о нескольких
десятках миллионов) людей, которые в течение всего сталинского пе-
риода подверглись репрессиям не по политическим статьям, а по уго-
93
ловным. Однако, как показывает судебная статистика Министерства
юстиции, прокуратуры, Верховного суда, подавляющее большин-
ство таких осужденных не являлись уголовниками в общепринятом
смысле этого термина. Это были обычные граждане, подвергнувшие-
ся суровому наказанию, не соответствующему тяжести проступка:
например, от 5 до 10 лет лагерей за мелкую кражу (буханки хлеба,
или нескольких килограммов яблок), даже совершенную впервые,
зачастую в условиях страшной нужды или голода1. Такой же срок
(5-8 лет лагерей) с конца 1941 и до 1948 г. давался за «самовольный
уход с военизированного производства»1 2. Все эти репрессии не по-
падают под категорию политических, хотя квалифицировать их как
«уголовщину» вряд ли правомерно.
Главная, наиболее поразительная черта сталинской политики —
массовость репрессий, как политических, так и формально неполити-
ческих. Недавно опубликованные статистические отчеты и справки3
показывают, что за 14 лет, с 1940 по 1953 г., более 15 млн человек было
осуждено судебными органами к лишению свободы и еще 20 млн —
к исправительно-трудовым работам и другим более мягким мерам на-
казания. Поражают относительно низкие (к общей массе приговоров)
цифры подлинно уголовных преступлений: около 10 тыс. осужден-
ных за год за умышленные убийства; от 3 до 5 тыс. за изнасилование;
от 10 до 15 тыс. за разбой и грабеж4. Эти данные об уголовных пре-
ступлениях (кстати, вполне стабильные с начала XX в., как показы-
вает статистика преступлений при царском режиме) совершенно не
сопоставимы с весьма внушительными показателями об осужденных
за дезертирство с военизированных предприятий, самовольный уход
с предприятий и из учреждений (от 200 до 300 тыс. ежегодно) или с
аналогичными цифрами об осуждениях за хищение государственно-
го и общественного имущества (от 300 до 500 тыс.) ежегодно. В одной
из справок, подготовленной в конце 1955 г., проводится весьма крас-
норечивое сопоставление с цифрами репрессий «в бывшей царской
1 С 1947 по 1953 г. около полутора миллионов советских граждан, из которых
400 тыс. женщин и несовершеннолетних, были осуждены по Указу Президиума Вер-
ховного Совета СССР «Об уголовной ответственности за хищения государственного
и общественного имущества» от 4 июня 1947 г. к длительным срокам заключения в
лагерях (ГА РФ. Ф. 9493. Оп. 6. Д. 14. Л. 6-19).
2 За 6 лет (1942-1948 гг.) более 900 тыс. советских граждан были осуждены к
длительным срокам заключения в лагерях по Указу Президиума Верховного Совета
СССР «Об ответственности рабочих и служащих военной промышленности за само-
вольный уход с предприятий» от 26 декабря 1941 г.
3 ГА РФ. Ф. Р-7523. Оп. 89. Д. 4408; Ф. Р-9492. Оп. 6. Д. 14. См.: История сталин-
ского Гулага: Собрание документов: в 7 т. Т. 1. Массовые репрессии в СССР / под ред.
Н. Верта и С. Мироненко. М., 2004. С. 601-645.
4 ГА РФ. Ф. Р-9492. Оп. 6. Д. 14. Л. 6-19.
94
Российской империи». «За 14-летний период, с 1900 по 1913 г., ми-
ровыми, окружными судами и судебными палатами было осуждено
1 985 422 человека». На основании этого весьма неполиткорректного
(даже по меркам хрущевской оттепели) сопоставления, автор справки
приходил к двум важным выводам: массовые репрессии и увеличение
сроков наказания не привели к сокращению преступности; «чрезмер-
ные репрессии к длительным срокам лишения свободы [...] создают
условия нереальности наказания, подрывая тем самым авторитет со-
ветского правосудия»1.
Итак, цифры и масштабы репрессий — долгое время предмет го-
рячих споров — теперь достаточно четко установлены. Различным
видам осуждения было подвергнуто в течение 25 лет (с конца 1920-х
до 1953 г.) около 50 млн человек (в среднем 2 млн в год). Среди них
22 млн приговорили к лишению свободы и принудительному труду
в ГУЛАГе (около 2 млн умерло в лагерях)* 2 — большинство за незна-
чительные проступки, которые часто являлись лишь формой борьбы
за выживание в ситуации голода или разорения, вызванного государ-
ственной политикой экспроприаций. Еще 25 млн были приговорены
к более мягким формам наказания (чаще всего, к исправительно-
трудовым работам без лишения свободы, которые в народе называли
«принудиловкой»)3 4.
Чисто политические репрессии (по ст. 58) составляли сравни-
тельно небольшую долю всех осужденных: из 22 млн человек, при-
говоренных к заключению, 6 млн осуждены внесудебными органами
и судами за так называемые контрреволюционные преступления11.
Отличием этих приговоров были продолжительные сроки (10 лет и
больше) или расстрел. Примерно пятая часть репрессированных по
политическим статьям (1200 тыс. из 6 млн) были приговорены к рас-
стрелу, из них две трети (около 800 тыс.) — за два года большого тер-
рора 1937-1938 гг.5 * *
Помимо осужденных, свыше 6 млн советских граждан — муж-
чин, женщин, подростков и детей (последние две группы составляли
большинство) — депортировались в административном порядке. Из
них примерно четверть — в основном дети — умерла преждевремен-
' ГА РФ. Ф. Р-7523. Оп. 89. Д. 4408. Л. 136-137.
2 ГА РФ. Ф. Р-9414. On. 1. Д. 1155. Л. 2-3; Ф. Р-9414. On. 1. Д. 1190. Л. 1-34.
3 Среди них 11 млн человек были приговорены к принудительным работам за про-
гул по Указу от 26 июня 1940 г.
4 ГА РФ. Ф. Р-9401. On. 1. Д. 4157. Л. 201-205; Ф. Р-7523. Оп. 89. Д. 4408. Л. 8-9,
26-27,42-43.
5 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и
материалы: в 5 т. / под ред. В. П. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. Т. 5. Кн. 2. М., 2006.
С. 568-569.
95
но1. Определяющими особенностями этих депортаций были их адми-
нистративный, внесудебный характер и обезличенность. Репрессии
обрушивались на большие группы, отвечавшие (а нередко и не отве-
чавшие) определенным критериям, заданным сверху. Решения о де-
портациях принимались, как правило, руководителями партии и пра-
вительства, часто по инициативе органов ОГПУ-НКВД-МГБ. Это
выводило депортации из поля действия советского судопроизводства
(ни уголовный, ни гражданский кодекс при депортациях не принима-
лись во внимание) и резко отличало систему спецпоселений, куда от-
правлялись депортированные, от системы исправительно-трудовых
лагерей и колоний.
Итак, получается, что в течение четверти века примерно один из
четырех-пяти взрослых советских граждан был расстрелян, лишен
свободы или депортирован в судебном (внесудебном) порядке1 2. Если
принять в расчет более мягкие формы репрессий (например, пораже-
ние в правах или исправительно-трудовые работы без лишения сво-
боды), то пропорция возрастает до одного из трех.
Важно отметить еще одну категорию жертв сталинской каратель-
ной политики — самую большую по численности (только умерших
около 6 млн). Это — жертвы голода начала 1930-х гг. (1931-1933), ко-
торый охватил Украину, Кубань, Дон, Поволжье, Казахстан, Запад-
ную Сибирь, Урал. Есть все основания рассматривать пострадавших
и умерших от этого голода как жертв сталинской политики, поскольку
голод был использован сталинским руководством в качестве орудия
подавления сопротивления крестьян, которые, как объяснял Сталин
в письме Шолохову в мае 1933 г., «проводили итальянку (саботаж) и
не прочь были оставить рабочих, Красную Армию без хлеба — по сути
дела вели “тихую” войну с советской властью — войну на измор!»3.
Таким образом, голод фактически явился коллективным наказани-
ем (репрессией) за так называемый саботаж хлебозаготовок и сопро-
тивление крестьян коллективизации в целом. В письме Сталину от
15 марта 1933 г. глава украинской компартии Станислав Косиор чет-
ко определил эту функцию: «То, что голодание не научило еще очень
многих колхозников уму-разуму, показывает неудовлетворительная
подготовка к севу как раз в наиболее неблагополучных районах»4.
1 Полян П. Не по своей воле... История и география принудительных миграций в
СССР. М„ 2001. С. 239.
2 На самом деле большое количество репрессированных приговаривалось к заклю-
чению в лагеря с последующей ссылкой.
3 Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 720.
4 АП РФ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 794. Л. 73-86.
96
Функции массовых репрессий были столь же разнообразны, как
и их формы. Массовые депортации «социально чуждых» и «социаль-
но вредных элементов», «подозрительных» или «провинившихся»
народов были проявлением социальной и этнической инженерии,
направленной на создание принципиально новой общности — совет-
ского народа. Массовые операции, проводимые органами НКВД во
время большого террора по лимитам, спущенным обкомам партии и
региональным управлениям НКВД Сталиным и Ежовым, преследо-
вали, хотя в еще более радикальной форме1, ту же цель — в преддве-
рии войны очистить советское общество от антисоветских элементов,
а также от представителей различных диаспор (поляков, немцев, при-
балтов, финнов и т. д.), якобы пополнявших «пятую колонну шпио-
нов и диверсантов».
Массовые неполитические репрессии преследовали другие цели:
они являлись главным орудием борьбы государства с различными
проявлениями общественного противодействия, социального не-
повиновения и беспорядков. Такое сопротивление и протест были,
как правило, вызваны волюнтаристской, насильственной политикой
государства, не считавшегося с устремлениями и элементарными
нуждами населения. Беспрецедентная деградация в первой половине
1930-х гг. деревни, так и не оправившейся от травмы насильственной
коллективизации, породила целый ряд новых форм социального не-
повиновения — отказ от работы, мелкие кражи на коллективных по-
лях, «волынки» и другие формы протеста. В городах на почве дефи-
цита продуктов широкого потребления (непосредственное наследие
политики ускоренной индустриализации и преследования частного
сектора) стали процветать мелкое жульничество, воровство, спекуля-
ция (перепродажа дефицитных товаров). В условиях, когда магазины
пусты, завод становился для рабочего (как, кстати, и во времена воен-
ного коммунизма) местом отоваривания. Все эти проступки, как уже
отмечалось, крайне сурово карались государством. Нередко аресты
были столь массовыми и беспорядочными, что порождали полный
хаос и подрывали основы самой системы. «Арестовывают предсе-
датели колхозов и члены правлений колхозов. Арестовывают пред-
седатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и
краевые уполномоченные. Арестовывают все, кому только не лень и
кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать», при-
знавалось в секретной директиве от 8 мая 1933 г., подписанной Ста-
1 «Наконец, раз и навсегда покончить с подлой подрывной работой антисоветских
элементов против основ советского государства», — как говорилось в преамбуле к опе-
ративному приказу НКВД СССР № 00 447 от 30 июля 1937 г.
97
линым и Молотовым1. Вакханалия беспорядочных репрессий начала
1930-х гг. настолько дезорганизовала всю карательную систему, что
руководство страны было вынуждено их притормозить (на время).
Чередования чрезвычайщины и отступлений, массовых арестов и
амнистий, ритмы репрессивных кампаний (сокрушительное насту-
пление с перегибами и «головокружением от успехов», затем резкое
торможение) — все это стирало границы между законом и произво-
лом, свободой и несвободой. Страшные условия жизни, особенно в
голодающих колхозах, рассматривавшихся крестьянами как очеред-
ное, еще более страшное, чем при царском режиме, закабаление, так-
же способствовали стиранию грани между вольной жизнью и при-
нудиловкой. Интересные наблюдения по этому поводу изложены,
например, корреспондентом «Крестьянской газеты» в начале 1934 г.:
«По дороге в Ленинград мне много пришлось беседовать с колхозни-
ками. Меня поразило то, что они не считают зазорным приговор суда
на “принудиловку” В разговоре они без конца перечисляют и упо-
минают, “что вот, мол, приехал с принудиловки”, “послали на прину-
диловку”, как будто принудиловка — это дом отдыха или курорт [...].
В чем тут дело? Оказывается, приговоренные на принудительные ра-
боты зарабатывают больше, даже после вычета 25 % в пользу государ-
ства, чем в колхозе»1 2. Конечно, лагерей боялись гораздо больше, чем
принудиловки. В послевоенные годы, после того как народ пережил
ужасы войны, массовые репрессии, обрушившиеся на «расхитителей
государственного и общественного имущества», приговариваемых к
длительным срокам лишения свободы за хищение двух килограм-
мов мерзлой картошки, порождали у людей ощущения страшной не-
справедливости, а порой и гнева3. Тем более что многие осужденные
за мелкие кражи или дезертирство с производства были либо вдовы
погибших на фронте солдат, либо недавно вернувшиеся, нередко ис-
калеченные и нетрудоспособные ветераны Великой Отечественной
войны.
Итак, за четверть века сталинского режима происходил ряд изме-
нений в формах, функциях и организации массовых репрессий. Огра-
ничимся здесь несколькими короткими обобщениями.
1. В 1930-х гг. преобладали внесудебные, чрезвычайные формы
репрессий, проводимые через различные «тройки» («тройки» пе-
риода коллективизации и раскулачивания, «милицейские тройки»,
«тройки» 1937-1938 гг.), военную коллегию Верховного Суда, Осо-
1 Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 747.
2 Цит. по: ИвановаГ. М. История Гулага. 1918-1958. М., 2006. С. 108.
3 Об этом ярко свидетельствуют «письма во власть» конца 1940-х гглСм.: Совет-
ская жизнь, 1945-1953 / сост. Е. Ю. Зубкова и др. М., 2003. С. 441-444, 448-452.
бое совещание НКВД. В послевоенный период значительно сократи-
лось количество приговоров, выносимых внесудебными органами1.
Однако численность осужденных обычными судами постоянно рос-
ла. К тому же в этот период сроки наказания заметно удлинились.
В 1947 г., например, количество приговоров к заключению на сроки
от 5 до 10 лет увеличилось в пять раз по сравнению с предыдущим
1946 г.
2. Изучение политики репрессий в послевоенные годы должно
учитывать особое положение западных областей СССР. Западные
Украина и Белоруссия, Молдавия и Прибалтика подверглись насиль-
ственной советизации, и этот процесс повлек за собой вооруженное
сопротивление со стороны националистических партизанских груп-
пировок. Сопротивление сопровождалось новой волной репрессий,
охватившей сотни тысяч человек. В постановлении Президиума ЦК
КПСС «О политическом и хозяйственном состоянии западных обла-
стей Украинской ССР» от 26 мая 1953 г. признавалось, что «с 1944 по
1952 гг. в западных областях Украины подверглось разным видам ре-
прессий до 500 000 человек, в том числе — арестовано более 134 000,
убито более 153 000, выслано навечно за пределы Украинской ССР
203 000 человек»1 2. В тот же день в другом постановлении Президиума
ЦК КПСС говорилось, что в одной только Литве «за послевоенный
период подверглось разным видам репрессий более 270 000 человек,
т. е. около 10 % всего населения»3. Специфика западных областей
СССР наложила заметный отпечаток на социальный облик послево-
енного ГУЛАГа, что имело такие важные последствия, как усиление
лагерного сопротивления.
3. По мере этнитизации массовых репрессий, особенно в 1940-е гг.,
постепенно сокращались преследования классовых врагов. Ярким
примером этой тенденции может служить, например, состав спецпе-
реселенцев. В первой половине 1930-х гг. подавляющее большинство
из них составляли кулаки. Двадцать лет спустя 90 % спецпоселен-
цев — это представители «наказанных народов» и националисты из
западных областей СССР. Эта эволюция достаточно закономерна,
если иметь в виду, что массовые операции конца 1930-х гг. были на-
правлены на окончательный разгром классовых врагов. Главной за-
1 Количество осужденных внесудебными органами не превышало после войны
100-120 тыс. человек в год, с 1951 г. их число уменьшилось до 50 тыс. в год и менее (по
сравнению с 250 тыс. ежегодно осуждаемых в первой половине 1930-х гг. и 1,5 млн в
ходе Большого террора 1937-1938 гг.).
2 АП РФ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 846. Л. 135-140.
3 Там же. Д.207.Л. 15-19.
99
дачей после этого было упрочение советской многонациональной им-
перии.
4. Другое важное изменение происходило в способе проведения и
технологии массовых репрессий. В начале 1930-х репрессии против
кулаков проводились (по крайней мере, на первом этапе ликвида-
ции кулачества как класса) в духе классовой борьбы, с привлечени-
ем широких масс крестьянской бедноты и активистов. Эти кампании
часто приводили к перегибам (присвоению активистами имущества
раскулаченных, сведению счетов и т. д.), а также к неконтролируе-
мым последствиям. Однако уже с 1933 г. массовые операции против
соцвредных и соцчуждых элементов из режимных городов приобре-
тают более профессиональный, сугубо полицейский, характер — без
всякого участия каких-либо активистов, не говоря уже о массах. Эта
эволюция завершается массовыми операциями 1937-1938 гг., кото-
рые являются секретными, ведомственными акциями. Они прово-
дились аппаратом Главного управления госбезопасности НКВД ино-
гда с участием милиции, когда нехватка чекистов ставила под угрозу
успешное осуществление операций в пределах установленных цен-
тром лимитов. Профессионализация массовых репрессий проявля-
лась также во все более совершенной организации депортаций. Если
в начале 1930-х гг. депортации раскулаченных были крайне плохо
организованы и часто завершались выгрузкой высылаемых семей по-
среди тайги или в степи без всякой предварительной подготовки к
приему со стороны местных властей, то десять лет спустя акции ста-
ли проходить намного эффективнее. Напомним в связи с этим, что
более 500 тыс. чеченцев и ингушей были арестованы, погружены в
эшелоны и депортированы в течение шести дней, с 23 по 28 февраля
1944 г., при участии 119 тыс. военнослужащих НКВД.
5. Массовые репрессии за долгие годы применения вышли дале-
ко за рамки репрессивной системы как таковой, за рамки ГУЛАГа и
спецпоселений. Практика управления обществом посредством мас-
совых репрессий заразила все сферы хозяйственной, общественной
и духовной жизни. Ограничимся одним ярким примером, который
приводит А. Даниэль в беседе с А. Рогинским о Большом терро-
ре: «На меня сильное впечатление произвела одна “хозяйственная”
история, которая произошла в 1942 году в Якутии. Кормить надо
фронт, продовольствия не хватает. Какая еда самая дешевая и легко
добываемая? Конечно, рыба. Где ее больше всего? Конечно, в устьях
больших сибирских рек, на берегу Северного Ледовитого океана. Но
там людей почти нет. А намного южнее, в междуречье Лены и Алда-
на, в Чурапчинском районе жили якуты, никакой рыбы не ловили —
возделывали землю, занимались скотоводством: климат у них нена-
много суровее, чем у нас в средней полосе. И вот сначала ГКО, а за
ним якутский обком постановляют: переселить несколько десятков
100
колхозов на пару тысяч километров севернее, в тундру, рыбу ловить.
Районное начальство пыталось хотя бы смягчить ситуацию: давайте,
говорят, переселим сначала только мужчин, пусть устроятся на но-
вом месте, тогда уж к ним переедут женщины, старики и дети. Нет,
никто и слушать не стал, в одночасье эти якутские наслеги (поселки)
окружила милиция, всех выгнали из домов, разрешили взять с собой
до 16 кг личных вещей и погнали 5 с лишним тысяч человек на баржи.
Сгрузили в тундре и повелели рыбу ловить. В первую же зиму около
2 тысяч переселенцев умерло. Обратно их начали переселять в 1944, к
1947 разрешили вернуться всем тем, кто выжил. Против этих чурап-
чинских крестьян никто никаких политических или любых других
обвинений не выдвигал, никто не лишал их гражданских прав — как
бы это и не репрессия была вовсе»1.
Подобных примеров можно привести немало. Они свидетельству-
ют о том, что сталинские репрессии как массовое явление вышли да-
леко за рамки репрессивной пенитенциарной системы. Репрессии и
государственный произвол стали частью повседневной жизни целого
поколения советских граждан, были усвоены как система ценностей,
которая не могла исчезнуть сразу же после смерти Сталина. Отсюда и
мудрое напоминание Михаила Гефтера — «Сталин умер вчера».
1 Знание — сила. 2007. № 11. С. 26.
’’ip..
Л. Виола
КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ
КАК ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА*
Сталинская «вторая революция» была попыткой катапультиро-
вать аграрную страну в современность, провести индустриализацию
Советского Союза с молниеносной скоростью. Коллективизация со-
ветского сельского хозяйства была центральным элементом этой ре-
волюции. Сталинский первый пятилетний план (1928-1932) сочетал
в себе быструю индустриализацию и насильственную коллективиза-
цию, представляя собой одно из наиболее радикальных преобразо-
ваний XX в. Индустриализация должна была базироваться, говоря
словами Сталина, на дани с крестьянства1. Деревне предоставлялось
заплатить за индустриализацию налогами, продажей зерна по искус-
ственно заниженным ценам и поставками рабочей силы, насильно
или добровольно, на нужды промышленности. Массовое создание
колхозов было предназначено для облегчения сбора этой дани через
обобществление производства и рабочей силы и замену традицион-
ных институтов деревни и общинного землевладения коллективным
хозяйством. Крестьян превращали в безликие и лишенные человече-
ских качеств субъекты «внутренних накоплений».
Коллективизация была наиболее амбициозным проектом комму-
нистической партии в социальном переустройстве гигантского мас-
штаба. Она сделала первую кровавую отметку, которая определила
сам характер сталинизма. Коллективизация была не «революцией
снизу», а «революцией сверху», реализованной посредством приме-
нения силы и отправкой в деревню целой армии мобилизованных
городских кадров. Коллективизация отражала изначальный раскол
большевистской революции — между классом меньшинства, от чье-
го имени коммунисты предъявили свои претензии на власть, и кре-
стьянским большинством, являвшимся, по сути, преградой на пути
* Перевод с англ. Г. П. Бляхарчук.
1 Сталин И. В. Соч. Т. 11. М„ 1949. С. 159.
102
революции. Сталинская коллективизация была попыткой устранить
этот раскол, разрешить проклятый крестьянский вопрос силовым
способом, создать социалистические общество и экономику сверху.
Это была завоевательная кампания, направленная не на что иное,
как на внутреннюю колонизацию деревни. Коллективизация должна
была обеспечить постоянный приток зерна для государства и под-
чинить крестьянство посредством установления административного
и политического контроля и силового насаждения доминирующей
культуры. И хотя партия публично провозглашала коллективизацию
«социальным преобразованием», в действительности же она оказа-
лась войной культур, гражданской войной между государством и кре-
стьянством. Крестьянская поддержка коллективизации была ограни-
чена незначительным меньшинством сельских жителей. В результате
насилие стало главным механизмом внедрения государственной по-
литики в условиях мощного крестьянского сопротивления.
Сопротивление советскому режиму в годы первой пятилетки — но-
вая и принципиально важная проблема современной историографии.
До падения Советского Союза советские историки обычно писали
о поддержке коллективизации крестьянами1. Следуя марксистко-
ленинскому представлению о крестьянстве, разделенном на соци-
альные страты (бедняки, середняки, кулаки), советские историки
утверждали, что «революция сверху» в деревне была поддержана
снизу. Эта аргументация брала свое начало со времени сталинской
речи «Год великого перелома» в ноябре 1929 г., в которой он утверж-
дал, что подавляющее большинство крестьянства готово вступить
в коллективные хозяйства, а затем была закреплена публикацией
«Краткого курса» истории ВКП(б)1 2. За исключением некоторых ра-
бот, прежде всего В. П. Данилова3, большинство советских историков
продолжало поддерживать эту интерпретацию до конца существо-
вания Советского Союза. В западной же историографии общепри-
нятым являлось предположение (именно предположение, так как
доступ западных историков к советским архивам был сильно огра-
1 См., напр.: Трапезников С. П. Аграрный вопрос и ленинские аграрные программы
в трех русских революциях. М., 1963; Трапезников С. П. Исторический опыт КПСС в
осуществлении ленинского кооперативного плана. М„ 1965.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 118-135; История Всесоюзной Коммунистической
партии (большевиков): Краткий курс. М., 1941.
3 См. новаторскую книгу В. П. Данилова «Создание материально-технических
предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР» (М., 1957), а также:
Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: в 2 т. М., 1977, 1979. М. Л. Богденко,
Н. А. Гущин, Н. А. Ивницкий, Ю. А. Мошков, Н. И. Немаков, М. А. Вылцан, И. Е. Зе-
ленин и ряд других историков также ставили под сомнение различные аспекты офи-
циальной точки зрения.
103
ничен), что крестьянство пассивно приняло коллективизацию, счи-
тая его «вторым крепостничеством»1. Сегодня ни одна из этих точек
зрения не подтверждается архивами, хотя они по-прежнему открыты
лишь частично.
Особенно очевидно это стало в 1990-х гг. после открытия доступа
к важной документации Центрального архива ФСБ в рамках реали-
зации проектов «Трагедия советской деревни», «Советская деревня
глазами ВЧК ОГПУ-НКВД» и др. Как свидетельствовали эти до-
кументы, подавляющее большинство крестьянства не приняло свою
судьбу ни положительно, ни пассивно1 2. В действительности, кре-
стьянское сопротивление было активным и массовым, принимало
различные формы и приближалось к уровню настоящей граждан-
ской войны. Несмотря на то что в сталинский период существовали,
разумеется, и другие формы сопротивления советскому государству,
по сравнению с крестьянской войной против коллективизации они
были незначительными. Движение против коллективизации «совет-
ского» крестьянства представляло собой одно из наиболее значимых
явлений сталинской эпохи, изучение которого стало возможным в
результате архивных исследований 1990-х гг.
Исходным пунктом насильственной коллективизации был кризис
отношений между государством и крестьянством, достигший особой
остроты в 1927-1928 гг. во многом из-за неправильной системы цено-
образования на зерно и разрушения рыночного механизма нэпа. Кре-
стьяне отказывались продавать зерно по заниженным государствен-
ным ценам. В ответ правительство применило чрезвычайные меры
для проведения заготовок. Насилие стало основным инструментом
государственного управления в деревне. Крестьяне ответили тем же.
Спираль взаимного насилия раскручивалась все дальше. Несомнен-
1 Одной из последних работ, отражающих точку зрения на крестьянство как «пас-
сивное», является книга Ш. Фицпатрик (Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and
Survival in the Russian Village After Collectivization. New York, 1994. P. 48 [Опубл, на
рус. яз.: Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской Рос-
сии в 30-е годы: деревня. М., 2001]). Полезное критическое обсуждение эволюции этих
взглядов на Западе содержится в работе Д. Энгермана (Engeman D. С. Modernization
from other shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development.
Cambridge, 2003).
2 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и
материалы, 1927-1939: в 5 т. / под ред. В. П. Данилова, Р. Т. Маннинг, Л. Виолы, М,,
1999-2006; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939: Документы
и материалы: в 4 т. / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998-2005. Публикация
документов о коллективизации и раскулачивании приняла значительные размеры и в
центре, и в провинции. Этих превосходных коллекций слишком много для того, что-
бы все их здесь перечислить. Соответствующую библиографию можно найти в книге:
Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. New York,
2006.
104
но, у государства, имевшего в своем распоряжении все силовые ин-
струменты, было в этой ситуации явное преимущество. Репрессив-
ное давление существенно усиливалось в течение нескольких лет,
предшествовавших коллективизации. Однако своего максимального
уровня оно достигло в 1930 г. во времена страшной массовой кол-
лективизации и раскулачивания. В течение первых девяти месяцев
года ОГПУ арестовало примерно 283 тыс. крестьян, в основном так
называемых кулаков первой категории1. Всего же 337 563 крестьян-
ских семьи в 1930 г. стали жертвами раскулачивания (с отправкой в
ссылку или без оной)1 2. Из этого числа 115 231 семья (559 532 чело-
века) подверглись депортации3. К тому же, по разным оценкам, были
расстреляны от 18 966 до 20 201 крестьянина, в основном глав се-
мейств4. Насилие продолжалось и в дальнейшем. В 1931 г., по разным
оценкам, количество депортированных семей составило от 243 531
(1 128 198 человек) до 265 795(1 243 869 человек), более 10 тыс. были
расстреляны5.
Это массовое насилие против крестьянства вызвало сглаживание
обычного, повседневного разделения деревни. Крестьяне из всех со-
циальных слоев ответили на государственный произвол объедине-
нием как представители единой культуры, в действительном смысле
этого слова как класс, в защиту своих семей, веры, общин и средств
существования, преодолевая многочисленные разногласия. Кре-
стьянское сопротивление коренилось, скорее, в крестьянской куль-
туре в целом, чем в каком-либо специфическом социальном слое, и
обратилось к хранилищу традиционных способов сопротивления,
свойственных для этой культуры. Оно оформилось в структурах и
политическом сознании (которые были ответом на обоснованные
опасения), сконцентрированных вокруг проблем справедливости и
обеспечения средств выживания, дополненных чувствами возмездия,
гнева и отчаяния. Формы крестьянского сопротивления были при-
вычными, прагматичными и гибкими, готовыми ответить на любую
ситуацию и угрозу. Для сельских жителей сопротивление было про-
1 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 329. Л. 202; Советская деревня глазами ВЧК ОГПУ-
НКБД. Т. 3. Кн. 1. С. 313-314.
2 Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 746.
3 См.: ТСД. Т. 2. С. 746; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 52. Л. 59; ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28.
Д. 4055. Л. 33-48; ГА РФ. Ф. 9479. On. 1. Д. 89. Л. 205 — для диапазона имеющихся
статистических данных.
4 См.: Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 809-810; Попов В. П. Государственный
террор в советской России, 1923-1953 гг.: Источники и их интерпретации // Отече-
ственные архивы. 1992. № 2. С. 28-29.
5 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 52. Л. 59; ГА РФ. Ф. Р-374. Оп. 28. Д. 4055. Л. 47;
ГА РФ. Ф. Р-9479. On. 1. Д. 89. Л. 205; Попов В. П. Государственный террор. С. 28.
105
явлением сохранявшейся крестьянской культуры. Для государства —
гражданской войной.
Противостояние в деревне принимало различные формы, от пас-
сивного сопротивления до восстаний. Советские сельские жители ис-
пользовали весь спектр протестных действий, которые были присущи
крестьянам разных культур с незапамятных времен1. Они включали
в себя распространение слухов, распродажу имущества (разбазарива-
ние), бегство, мятеж и пассивное сопротивление.
Крестьянское представление о коллективизации наиболее точно
выразилось через слухи. Они имели апокалиптический характер.
Про советское государство говорилось, что оно антихрист, начинаю-
щий свое правление на земле через создание коллективных хозяйств.
Предупреждения о возмездии, войне и вторжении вызывали образы
всадников апокалипсиса. Рассказы о моральном падении в коллек-
тивных хозяйствах вызывали мысли о дьявольской триаде: комму-
низм, антихрист и сексуальное бесправие. Крестьянское восприятие
коллективизации как закабаления, хотя и не всегда апокалиптиче-
ское, использовало крепостное право как метафору зла, светского,
социального апокалипсиса, связанного с коллективизацией, превра-
щало коммунистов в новых помещиков и высмеивало революцию.
Слухи служили политической метафорой и иносказанием, опроки-
дывая мир с ног на голову посредством создания альтернативного
мироустройства символических перевертышей и таким образом ли-
шая легитимности существующий порядок вещей — коллективные
хозяйства, коллективизацию и советское государство. Они были так-
же чем-то вроде коллективного восприятия, мысленной проекцией, в
данном случае проекцией политического мира крестьянства. Слухи,
более чем другие формы народного сопротивления, включали в себя
иносказательное изображение коллективизации в виде гражданской
войны1 2.
Крестьяне прибегли к насилию только как к крайнему средству.
Между тем в попытке ослабить наступление государства они ис-
пользовали большой набор стратегий самозащиты. Наиболее яркой
и опасной ее формой было разбазаривание (сокращение хозяйств по-
средством уничтожения или продажи скота и другого имущества),
что рассматривалось властями как образчик крестьянской темноты
и дикости. Как акт протеста, саботажа или способ сокрытия имуще-
ства, разбазаривание позволяло крестьянам готовиться к экономиче-
1 Подробнее см.: Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture
of Peasant Resistance. New York, 1996.
2 Cm.: Viola L. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countryside //
Journal of Modern History. Vol. 62. № 4.1990 (December). P. 747-770.
106
ским напастям нового порядка. Для некоторых из них, так называе-
мых кулаков, разбазаривание являлось одним из множества способов
социально-экономического превращения или самораскулачивания.
Самораскулачивание включало также и другие методы, например
бегство из деревни. И разбазаривание, и самораскулачивание напря-
мую вели к усилению безумия коллективизации и раскулачивания в
начале 1930-х1.
Крестьянские общины также выступали институтом самозащиты,
когда они объединялись для отстаивания членов общины, подлежав-
ших репрессиям на основании причисления к кулакам. Рефрен «у нас
здесь кулаков нет» можно было услышать в любом уголке страны, как
только каждый крестьянин понял, что наименование «кулак», вместо
того чтобы разделять, служит мощным уравнителем, что на кону кре-
стьянские интересы в целом и что этот ярлык в любой момент можно
навесить на любого. Поддержка или защита кулаков была опасным
делом и могла интерпретироваться государством как контрреволю-
ционная деятельность. Когда другие методы мирного протеста не
срабатывали, крестьяне обращались к наиболее традиционной фор-
ме защиты — жалобам и петициям к высшей власти. Они писали и
от своего имени, и от имени других, индивидуально и коллективно.
В попытках добиться исправления ситуации, они верили в традици-
онный миф о доброй центральной власти.
Крестьянская самозащита может рассматриваться как специфи-
ческая форма имплицитного сопротивления. Зачастую облаченная в
мужицкие одежды, она никогда не была иррациональной, вызванной
некими темными сторонами жизни крестьянства. Скорее, ее можно
назвать, логичной, политической и человечной. Акты самозащиты
могли быть прямым и явным протестом. Нередко крестьяне пытались
приглушить политическую важность своих действий, играя роли му-
жиков и баб, приспосабливая формы выражения своих требований.
В целом, и форма, и содержание крестьянского протеста имели ис-
токи в культуре сопротивления, общей для крестьян всей Европы.
Акты самозащиты, например слухи, служили демонстрацией поли-
тической солидарности и сплоченности крестьянства в отстаивании
своих интересов.
Крестьянский террор вылился в ожесточение культуры граж-
данской войны, так заметно проявившейся в коллективизации. Он
вдохновлялся общепринятыми понятиями справедливости, кары и
общности и маскировался притворством, обезличенностью и дву-
смысленностями, обеспечивавшими пути к отступлению. Крестьяне
манипулировали официальным представлением о психологии мужи-
1 Подробнее см.: Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Ch. 3.
ка, скрывая от властей свое истинное лицо и советизируя собствен-
ные действия для подготовки преступления. Террор был угрозой лю-
бому члену общины, нарушившему или намеревавшемуся нарушить
сплоченность деревенского коллектива, и каждому официальному
лицу, понадеявшемуся, что насилие по отношению к общине оста-
нется безнаказанным. Террор был возмездием для тех, кто помогал
проводить политику государства (особенно раскулачивание) против
общины и, поступая так, нарушал традиционные нормы или идеалы
сплоченности. Предельное силовое давление властей, похоже, только
укрепляло стремление крестьян поддержать единство и обособлен-
ность деревни насильственными методами. Более чем любая другая
форма сопротивления, террор демонстрировал наличие гражданской
войны внутри гражданской войны, которая восстанавливала мень-
шинство крестьянских активистов против общины.
Коллективные акции, такие как террор, были формой активного
сопротивления, используемой крестьянами в их попытке отразить
удары продразверстки, коллективизации, раскулачивания и насажде-
ния атеизма. Коллективные действия отражали силу и сплоченность
сообщества, требуя его общей воли и соучастия. Они принимали мно-
жество форм, наиболее заметные среди которых — выражение про-
теста на собраниях с участием официальных лиц, мятежи, восстания
и бандитизм. Когда крестьяне принимали участие в коллективных
действиях, они не просто демонстрировали яростное и неистовое без-
умие, как утверждалось в официальных отчетах, а направляли свой
протест против конкретной мишени, преследуя определенную цель,
выражая бунтарское сознание, коренящееся в крестьянских интере-
сах. Коллективные действия нередко принимали традиционные фор-
мы, давно являющиеся элементом крестьянского мятежного реперту-
ара, часто выглядевшие как разновидность ритуала сопротивления.
Особой коллективной акцией являлся бабий бунт. Женщины воз-
главляли сопротивление таким акциям, как закрытие церквей, депор-
тация кулаков, обобществление домашнего скота. Согласно распро-
странявшимся тогда слухам, власти «не тронут женщин»1. Верили ли
крестьяне в их реальность или притворялись, что верят, используя
слухи как способ мобилизации своих более доверчивых соседей? Но,
как бы то ни было, этот механизм работал. Крестьянские женщины
менее политически уязвимы, чем мужчины, и они использовали это
преимущество. Власти описывали бабий бунт как иррациональную
стихийную вспышку женской истеричности и всегда отрицали жен-
скую инициативу в этих протестах, приписывая вину кулакам, свя-
щенникам и мужикам (подкулачникам). Официальное представле-
1 РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 122. Л. 103.
108
ние о бабе акцентировало ее пол, совершенно лишая крестьянскую
женщину классовых признаков. Благодаря полу и бесклассовое™
«советская баба» в трактовке властей была лишена политического
сознания и организованности, т. е. неспособна на выражение поли-
тического протеста. Крестьянки вместе с мужчинами использовали
эти представления о самих себе для достижения собственных целей и
руководили протестами против коллективизации. Центральная роль
женщины в коллективных действиях могла бы сыграть на руку го-
сударству, позволив ему списать крестьянские протесты на действия
темных, бескультурных женщин, сбитых с толку кулаками или пере-
гибами местных властей. Однако в определенный период бабий бунт
сыграл столь важную роль, что вынудил государство в марте 1930 г.
временно отступить от курса форсированной индустриализации1.
После поражений в открытом столкновении с властями, пассив-
ное сопротивление стало последним ответом крестьян на коллек-
тивизацию. Оно продолжалось гораздо дольше, чем сама кампания
по коллективизации, вплоть до недавних времен как единственный
реальный способ протеста против несправедливой системы. Для
коллективного ведения хозяйства были характерны такие типично
крестьянские формы пассивного сопротивления, как «волынки»,
уклонение от работы, халатность, воровство и обман. Крестьяне
адаптировали свое сопротивление, применяя методы, действенные в
условиях обобществленного сельского хозяйства, например создание
семейных коллективных хозяйств и семейных рабочих бригад, под-
держка старых границ (межи) внутри коллективных хозяйств, рас-
ширение частного надела за счет колхозных земель и т. д. Способ-
ность многих форм традиционной организации сельского хозяйства
и производства удерживать свои позиции внутри коллективных хо-
зяйств — прямой результат того, что казалось властям упрямством и
отсталостью, но на самом деле является результатом каждодневных
форм крестьянского сопротивления. Пассивные формы последнего
служили мощным фактором в понуждении государства к модифи-
кации и адаптации некоторых его наиболее одиозных принципов.
Победа государства над крестьянством в борьбе за коллективизацию
была, скорее, кажущейся, учитывая сохранение крестьянских тра-
диций в контексте обобществленного сельского хозяйства. Пассив-
ное крестьянское сопротивление, действовавшее наряду с жестокой,
сверхцентрализованной и плохо управляемой и недофинансируемой
системой коллективного хозяйствования привело советское сельское
хозяйство к стагнации.
1 Viola L. Bab’i Bunty and Peasant Women’s Protest during Collectivization//Russian
Review. Vol. 45. № 1. 1986.
109
Крестьянское сопротивление коллективизации — наиболее серьез-
ный эпизод народного сопротивления в советском государстве после
гражданской войны. В 1930 г. более 2 млн крестьян приняли участие
в 13 754 случаях массовых беспорядков. В 1929-1930 гг. ОГПУ за-
фиксировало 22 887 террористических актов против местных руко-
водителей и деревенских активистов, более 1100 из них составляли
убийства1. Крестьянское сопротивление играло важную роль в слож-
ном и противоречивом развитии коллективизации, то провоцируя
государство на дальнейшие репрессии, то заставляя его временно от-
ступать. Однако сама крестьянская культура сопротивления сыгра-
ла немалую роль в окончательном провале открытых крестьянских
выступлений. Базирующиеся на понятии общинности, эти методы
(локальность мятежей, отсутствие организации) порождали архаич-
ность крестьянской политической деятельности, краткость активной
фазы сопротивления и во многом предопределяли ту легкость, с ко-
торой государство добилось превосходства.
В конце концов, крестьяне-мятежники не могли противостоять
громадной полицейской мощи государства, и, как и множеству других
крестьянских мятежей, советскому было предопределено потерпеть
неудачу. Главным результатом поражения крестьянства были кара-
тельные меры государства. Миллионы были арестованы, посажены
в тюрьмы, депортированы или казнены в годы коллективизации. Го-
сударство разрушило существовавшие структуры власти в деревне,
убрав или заменив традиционные элиты. Экономика дефицита до-
полнила репрессии государства, сначала отняв у крестьянина зерно, а
затем лишив жизни миллионы людей последовавшим за коллективи-
зацией голодом. Репрессии и неравная война эффективно усмирили
крестьянские мятежи. В конечном итоге, крестьянское восстание в
СССР, как и в других частях света, имело весьма неожиданные по-
следствия, внося свою лепту в увеличение централизации и репрес-
сивного характера государства.
Сталинское государство и система коллективного хозяйствования
в конечном итоге победили, но это была пиррова победа, доставшаяся
высокой ценой, оплаченная множеством человеческих трагедий. Пас-
сивное сопротивление и применение других разновидностей «оружия ,
слабого» стали постоянным механизмом, позволявшим крестьянам
выживать внутри колхозной системы. Сельское хозяйство находи-
лось в застое, навсегда превратившись в ахиллесову пяту советской
экономики, в постоянное напоминание о нелепости пролетарской ре-
волюции в крестьянской России. Во имя коммунистических богов,
утопических концепций и трансформированных под сталинизм идей
1 ViolaL. Peasant Rebels under Stalin. P. 103-105, 136-140.
110
модернизации советское государство произвело раскрестьянивание,
вид культурного геноцида, которое, в конечном счете, ярко отражало
реальное положение дел в России, стране аграрной экономики и со-
противляющегося коммунистическому эксперименту общества. Дол-
гое время после коллективизации крестьянство, точнее то, что от него
сохранилось, оставалось ожесточенным и по большей части вовле-
ченным в необъявленную войну, основанную на постоянном и много-
образном применении различных методов ежедневного сопротивле-
ния колхозам. Революция, столкнувшись с крестьянством на границе
культурного раздела, потерпела неудачу именно в деревне. И именно
в деревне, которую она пыталась изменить, революция сама транс-
формировалась в кровавый, основанный на репрессиях сталинизм.
Это в очередной раз напомнило нам, что октябрьский переворот и
сталинская производственная и военная инфраструктуры были с са-
мого начала построены на крестьянском базисе, не способном адек-
ватно поддерживать пролетарскую революцию и слишком слабом,
чтобы сохранять статус сверхдержавы в конце XX в. Крестьянство
проиграло сражение против коллективных хозяйств, но выстояло как
культурная общность, вопреки, а возможно, и благодаря советским
порядкам. Крестьянские восстания против коллективизации стали
актом непреходящего значения, красноречивым свидетельством как
сути крестьянской политики, революции и сталинского государства,
так и мужества, достоинства и человечности людей, которые в заведо-
мо неравных условиях боролись за право сопротивляться, протесто-
вать, выжить и сохранить некоторую степень автономии внутри все
подавляющего сталинизма.
Ю. М. Голанд гю
РАЗРУШЕНИЕ НЭПА: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ,
ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ
ПРЕДПОСЫЛКИ
Сталинская система, основанная на широкомасштабном при-
менении насилия, пресечения частной инициативы и отказе от
рыночных отношений, пришла на смену новой экономической по-
литике — нэпу, который продолжался примерно семь лет, с весны
1921 г. В этот период допускалось развитие частного сектора, госу-
дарственное регулирование сочеталось с рыночными отношениями
и не было столь массовых репрессий, как при Сталине. Для пони-
мания нашей истории важно разобраться в том, почему не удалось
продолжить развитие страны на принципах нэпа, какие экономиче-
ские, идеологические, политические факторы привели к тому, что
он прекратил существование.
Первые годы нэпа продемонстрировали плодотворность этой по-
литики. Удалось начать восстановление экономики, которая за семь
лет войны (мировой и гражданской) к весне 1921 г. оказалась в край-
не тяжелом положении. Например, промышленное производство в
1920 г. оставляло только 14 % от объемов 1913 г.1 А в 1922-1924 гг.
его ежегодный прирост превысил 30 %. Сельское хозяйство, пере-
жившее страшную засуху 1921 г., также начало развиваться. Была
успешно проведена денежная реформа, к весне 1924 г. страна полу-
чила твердую валюту — червонец, который стал котироваться на не-
которых иностранных биржах. Весь следующий год цены оставались
стабильными. О сложности этой проблемы можно судить по тому,
что современная Россия в несравненно более благоприятных услови-
ях за 17 лет реформ так и не сумела победить инфляцию.
Положительных результатов позволила добиться реализация
нескольких принципов, выдвинутых инициатором перехода к нэпу
1 Кафенгуз Л. Б. Эволюция промышленного производства России (последняя треть
XIX в. - 30-е годы XX в.). М„ 1994. С. 231.
112
председателем Совнаркома В. И. Лениным, который, в свою очередь,
шел навстречу требованиям широких масс населения. Среди них
надо назвать переход от продразверстки к продналогу, снятие адми-
нистративных ограничений для развития мелкой и кустарной про-
мышленности, частной торговли, расширение самостоятельности го-
сударственных предприятий и образование трестов, действовавших
на хозрасчетных началах, курс на развитие рыночных отношений,
привлечение на руководящие должности в трестах и государствен-
ных учреждениях беспартийных специалистов.
Вместе с тем даже в первый период нэпа не была в должной мере
реализована такая важная идея, как использование концессий для
привлечения иностранного капитала, хотя многие крупные зару-
бежные компании, работавшие до революции в России, готовы были
вернуться. Их предложения отвергались, несмотря на официально
провозглашаемую готовность заключать соглашения о концессиях.
Партийное руководство опасалось расширения частного сектора
за счет сильных зарубежных конкурентов государственным пред-
приятиям.
Часть партийного аппарата с самого начала введения нэпа рассма-
тривала его как временную уступку, от которой надо отказаться, ког-
да власть укрепится. Показательно, что, когда Ленин осенью 1921 г.
назвал политику военного коммунизма ошибочной, с критикой такой
оценки выступили почти все его коллеги по Политбюро. В партийной
идеологии сохранялась концепция несовместимости рынка с социа-
лизмом. Ведущий партийный идеолог Н. И. Бухарин критиковал на
съезде партии весной 1923 г. наркома внешней торговли Л. Б. Краси-
на, который выступал за привлечение иностранного капитала. Буха-
рин считал, что его «совершенно не печалит вопрос о том, по какому
руслу пойдет это развитие производительных сил, по капиталистиче-
скому или по социалистическому»1. На это Красин отвечал, что было
бы хорошо, если бы советские предприятия работали так же эффек-
тивно, как капиталистические.
На базе твердой валюты ускорилось восстановление экономики.
Так, за 1924-1925 хозяйственный год (он начинался 1 октября) про-
мышленное производство выросло более чем в полтора раза1 2. Вме-
сте с тем все острее становилась проблема накопления, обновления
основного капитала, ведь за годы войны не осуществлялись необхо-
димые капиталовложения. Раз на широкомасштабное привлечение
иностранного капитала власти не пошли, требовалось найти внутрен-
ние источники финансирования инвестиций. Средства можно было
1 XII съезд РКП(б). Стенографический отчет. М„ 1963. С. 191.
2 КафенгаузЛ. Б. Эволюция промышленного производства России. С. 278.
ИЗ
найти прежде всего в сельском хозяйстве. Крестьянские хозяйства
имели немалый потенциал развития при относительно небольших
затратах по сравнению с промышленностью. После перехода к нэпу
крестьянам дали стимул к росту производства, заменив продразвер-
стку продналогом, но оставались ограничения, связанные с зачис-
лением всех зажиточных селян в кулаки, лишением избирательных
прав со всеми вытекающими отсюда последствиями.
На объективную необходимость устранить ограничения развития
экономики наложилось ухудшение к осени 1924 г. внутриполитиче-
ской обстановки. По мере восстановления экономики росло недо-
вольство крестьян административно-командным стилем управления,
который сохранился в деревне и после перехода к нэпу. В наиболее
острой форме возмущение проявилось в Грузии, где в нескольких
уездах в конце августа 1924 г. вспыхнуло восстание, организованное
меньшевиками. Оно было быстро и жестоко подавлено, но оказало
большое психологическое воздействие на руководство партии. Ряд
участников пленума ЦК, состоявшегося в конце октября 1924 г., уви-
дели в этом бунте сигнал для дальнейших уступок крестьянам, на-
помнив об аналогичных волнениях начала 1921 г., которые побудили
государство перейти к нэпу. Было принято решение взять курс на
оживление Советов в деревне, борьбу против всех видов администра-
тивного произвола. Не все из этих планов были претворены в жизнь,
потому что они затрагивали интересы многих местных партийных и
советских работников, но сам факт их принятия важен как показа-
тель намерений руководства страны.
Эти решения принимались на фоне обострившейся после смерти
Ленина борьбы за власть. Летом 1924 г. Сталин начал атаку на своих
ближайших коллег по Политбюро Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева,
составлявших вместе с ним тройку, игравшую ведущую роль в ЦК.
Он публично обвинил их в различных теоретических ошибках. Такое
явное стремление к единоличной власти вызвало недовольство наи-
более авторитетных членов ЦК, которые в середине августа собра-
лись для обсуждения поведения Сталина. Появились предложения о
его снятии с поста генсека и переводе на другую работу. Стремясь из-
бежать такого поворота событий, Сталин написал заявление об ухо-
де, в котором, в частности, говорилось: «Полуторогодовая совместная
работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а
потом и смерти Ленина сделали для меня совершенно ясной невоз-
можность честной и искренней совместной политической работы с
этими товарищами в рамках одной узкой коллегии»1. В этом письме
он заявил также об отказе занимать какой-либо иной ответственный
1 Родина. 1994. № 7. С. 73.
114
пост, предложив направить его на работу в Туруханский край или
в Якутию.
Тогда существовала реальная возможность его увольнения. Одна-
ко этого не произошло. Возможно, потому, что не смогли договорить-
ся о преемнике. Правда, решили впредь все вопросы решать колле-
гиально, запретили открытую дискуссию между лидерами партии и
организовали так называемую семерку. Ее участниками стали шесть
членов Политбюро (за исключением Л. Д. Троцкого) и председа-
тель ЦКК В. В. Куйбышев. На заседаниях семерки обсуждались все
вопросы до их рассмотрения на Политбюро.
Раскол тройки привел к росту влияния относительно либеральных
членов партийного руководства, в первую очередь Н. И. Бухарина и
М. И. Калинина, которые фактически являлись инициаторами ново-
го курса. После октябрьского пленума ЦК 1924 г. в течение несколь-
ких месяцев приняли целый комплекс решений, призванных обеспе-
чить такое развитие. Были решено отменить результаты выборов в
Советы и провести перевыборы там, где голосовало менее 35 % из-
бирателей, принята новая инструкция, предоставлявшая избиратель-
ные права некоторым категориям лиц, ранее не имевших их согласно
Конституции. Одобрили выдвинутую Бухариным идею ослабления
классовых противоречий по мере развития нэпа. Это должно было,
в частности, привести к ослаблению роли ОГПУ Его председатель
Ф. Э. Дзержинский писал в марте 1925 г. Г. Е. Зиновьеву, что некото-
рые руководители партии, среди которых он называл Н. И. Бухарина,
М. И. Калинина, Г. Я. Сокольникова, «начинают сомневаться в не-
обходимости ОГПУ»1.
В экономической сфере были облегчены условия развития частной
торговли, улучшено снабжением сырьем кустарей и ремесленников,
им предоставлялись налоговые льготы. Прекратилось принудитель-
ное распространение облигаций госзаймов. Был взят курс на станов-
ление фондового рынка, основанного на полной добровольности и
реальной выгоде, который характеризовался как нэп в госкредите.
Эта мера наряду с развитием кооперации призвана была обеспечить
привлечение временно свободных средств частных лиц для инвести-
ций. Сформировалась комиссия по рассмотрению условий концесси-
онной политики, которая предложила активизировать привлечение
иностранного капитала, но это решение так и осталось на бумаге.
Принципиальное значение имело одобрение идеи Калинина о
недопустимости зачисления всех зажиточных крестьян в кулаки и
о предоставлении им права участия в кооперации. Были облегчены
условия найма рабочей силы в деревне, расширены права сдачи зем-
1 Ф. Э. Дзержинский - председатель ВЧК-ОГПУ. 1917-1926. М., 2007. С. 594.
115
ли в аренду, снижены общая сумма сельскохозяйственного налога
(на 40 %), цены на сельскохозяйственные машины и увеличена про-
должительность кредита на их покупку. Смысл этих политических и
экономических мер состоял в создании условий для роста сельхоз-
производства, увеличения экспорта сельскохозяйственной продук-
ции, импорта оборудования и сырья для промышленности.
Казалось, что созданы предпосылки для устойчивого экономиче-
ского роста. Учитывая это обстоятельство, а также хороший урожай,
летом 1925 г. было решено значительно повысить экспорт и импорт,
осуществить широкую программу капитального строительства и
сохранить высокий темп развития промышленности. Так, в 1925—
1926 гг. капиталовложения планировалось увеличить по сравнению
с предыдущим годом в 2,5 раза, а экспортно-импортный план —
в 2 раза.
Выполнение этих задач во многом зависело от возможности свое-
временно купить у крестьян зерно, продать его за границу и на выру-
ченную валюту приобрести промышленные изделия. Однако планы
хлебозаготовок оказались сорванными. Выяснилось, что при сниже-
нии сельскохозяйственного налога и ослаблении внеэкономического
принуждения крестьяне были готовы продавать государству хлеб на
определенных условиях. Требовалось обеспечить стабильность ва-
люты, которая, стимулируя накопления в червонцах, тем самым кре-
дитовала бы государство, а также снабжала бы деревню достаточным
количеством промтоваров потребительского и производственного
назначения. Первое из этих условий нарушилось вследствие чрез-
мерных планов промышленного развития и капитального строитель-
ства, приведших к инфляции. Выполнить второе условие оказалось
нелегко, потому что, несмотря на быстрый рост промышленного про-
изводства, оно не могло обеспечить растущие потребности города, а
также деревни, где платежеспособный спрос заметно вырос.
Срыв плана хлебозаготовок и, соответственно, сельскохозяй-
ственного экспорта усугубил валютные затруднения. Уже летом
1925 г. золотовалютные резервы страны значительно сократились
по сравнению с началом года, в частности из-за того, что пришлось
пойти на крупные закупки импортного зерна в связи с плохим уро-
жаем 1924 г. Поначалу теплилась надежда на то, что осенью благода-
ря экспорту хлеба резервы восстановятся. Но этого не произошло: не
только хлебный экспорт, но и вывоз других товаров далеко отставал
от первоначальных предположений, в частности из-за роста внутрен-
них цен на них. В то же время импортные закупки осуществлялись по
плану. В результате к концу года свободные валютные резервы ока-
зались почти исчерпанными. К тому же выяснилось, что принятая
летом программа бурного развития не обеспечена сырьем, топливом,
стройматериалами, квалифицированной рабочей силой. Пришлось
пойти на пересмотр всех хозяйственных планов.
116
Таким образом, опыт 1925 г. показал, что недостаточно принять
правильные стратегические решения, носящие долгосрочный харак-
тер, как это было сделано в начале года. Требовалось проводить осмо-
трительную экономическую политику, не нарушающую макроэконо-
мическое равновесие, что накладывало определенные ограничения на
темпы индустриализации и хозяйственного развития. Именно такой
вывод сделали в начале 1926 г. ведущие экономисты страны началь-
ник валютного управления Наркомфина Л. Н. Юровский и директор
Конъюнктурного института Н. Д. Кондратьев.
Юровский писал, что все хозяйственные планы должны быть при-
ведены в соответствие с реальными ресурсами страны, ибо форсиро-
вание развития хозяйства при наличии недостатка ресурсов ведет не
к сокращению, а усилению бестоварья. Он предлагал целую систему
мер: сокращение общего объема капиталовложений, изменение их
структуры в пользу легкой промышленности и товаров крестьян-
ского потребления, повышение эффективности товаропроводящего
аппарата за счет развития частной торговли, накопление валютных
резервов, сокращение эмиссии. Н. Кондратьев отмечал, что далеко
не всякий более быстрый рост индустрии возможен без нарушения
равновесия всего народного хозяйства, без расстройства рынка и ва-
люты. Попытка искусственно форсировать этот рост ведет к разрыву
индустрии и сельского хозяйства.
Эти выводы были поддержаны коллегией наркомата финансов и
частично председателем Совнаркома А. И. Рыковым. После пересмо-
тра планов на протяжении всего 1926 г. шел процесс восстановления
хозяйственного равновесия. Летом этого года были намечены реали-
стичные темпы роста промышленности на будущий год, а капиталь-
ное строительство в октябре 1926 — марте 1927 г. развивалось весьма
слабо. Реальные производственные планы сочетались с осторожной
денежно-кредитной политикой. Стал ослабевать товарный голод,
снижался общий уровень цен, в первую очередь сельскохозяйствен-
ных. В июле-декабре 1926 г. успешно проходили плановые хлебо-
заготовки.
Если экономическую политику 1926 г. можно назвать обоснован-
ной, то этого нельзя сказать о политических решениях. С весны на-
чался отказ от принятого в начале 1925 г. курса на расширение нэпа.
Резко увеличилось налогообложение зажиточных крестьян, был
введен запрет на продажу им сложных сельскохозяйственных ма-
шин, прежде всего тракторов, ограничено предоставление кредитов
в сельскохозяйственной кооперации. Фактически стимулы к росту
крестьянских хозяйств выше среднего уровня были подорваны. На
заседании Политбюро 2 августа 1926 г. Сталин сказал: «Будущее на
стороне колхозов, и мы их поддерживаем. Это мы прямо должны за-
явить мужику, шушукнув ему на ухо, что его форма хозяйствования
не имеет будущего»1.
Одновременно начался процесс резкого перераспределения бюд-
жетных средств в пользу промышленности за счет сельского хозяй-
ства. В том же направлении менялась структура импорта. Ухудши-
лась конъюнктура сельскохозяйственного производства, цены на
промтовары, покупаемые крестьянами, росли быстрее, чем на их
продукцию. Были уменьшены заготовительные цены на некоторые
сырьевые культуры с целью удешевить товары легкой промышлен-
ности. Параллельно усиливался административный нажим на част-
ную торговлю и промышленность — им сокращали отпуск товаров и
сырья, снижали кредитование, повышали налогообложение.
Отход от относительно либерального курса 1925 г. проявился и
в политической сфере. По инициативе Сталина партийное руко-
водство осудило инструкцию 1925 г., которая расширила круг лиц,
пользующихся избирательным правом. В июне был закрыт журнал
беспартийной интеллигенции «Новая Россия», пропагандировавший
идею участия в хозяйственном и культурном строительстве всех со-
циальных групп.
Ухудшение отношения к частному сектору затрудняло привлече-
ние сбережений в систему госкредита и кредитную кооперацию на
добровольной основе. Начался постепенный сброс гособлигаций, и
власти фактически отказались от ставки на развитие свободного фон-
дового рынка. Такая же судьба постигла свободный валютный рынок,
где начали жесткими административными мерами бороться с валют-
ными операциями. Ужесточилось валютное законодательство, значи-
тельно усилилась централизация в распоряжении валютной выруч-
кой от экспорта, прекратилась котировка червонца за границей, была
провозглашена ставка на замкнутую денежную систему. Некоторых
валютчиков, работавших на фондовой бирже, арестовали.
Арестовали также руководителя особой части валютного управ-
ления Наркомфина Л. Волина, который осуществлял руководство
валютным и фондовыми операциями, проводимыми по заданию
Г. Я. Сокольникова. В начале мая 1926 г. по приговору коллегии
ОГПУ он вместе с биржевиками был расстрелян по вымышленным и
недоказанным обвинениям. Это был первый с начала нэпа случай вы-
несения смертного приговора ответственному работнику, виновному
только в тесных связях с перешедшим в оппозицию к Сталину Со-
кольниковым. При этом стоит отметить, что против такого приговора
выступили члены Политбюро Троцкий и Дзержинский.
1 Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). Т. 2. 1926-1927. М.,
2007. С. 321.
118
В целом вся политика регулирующих органов против частного
капитала создавала опасность нарушения связей между городом и
деревней. Одновременно в сфере госсектора расширялось бюрокра-
тическое регулирование, особенно в области сбыта промтоваров.
Регулирующие органы стали все громче заявлять о необходимости
замены стихии рынка плановым распределением. Наблюдавшие за
этим специалисты с тревогой отмечали, что они ставят под угрозу
дальнейшее проведение нэпа. Так, в конце ноября 1926 г., выступая
на семинаре в Институте экономических исследований Наркомфи-
на, Юровский привел слова своего хорошего знакомого, близкого к
руководству страны, о том, что года через два у нас никакого нэпа не
останется.
Возникает вопрос: чем объяснить отход от ранее взятого курса
на расширение нэпа? Здесь стоит отметить, что Сталин значительно
увеличил свое влияние в ЦК партии после того, как на 14 съезде в
декабре 1925 г. победил своих противников Зиновьева и Каменева.
Перед ним встала новая задача — ослабить позиции сторонников рас-
ширения нэпа в руководстве страны, которые помогли ему одержать
эту победу. Он, как и многие в партийном аппарате, рассматривал нэп
как временную уступку, продолжительность которой определял ис-
ходя из прагматических соображений. Главной теперь была борьба
за единоличную власть, и только на втором плане — интересы разви-
тия страны, как он их понимал. Поскольку принятый в начале 1925 г.
курс на расширение нэпа не дал желаемых экономических результа-
тов, а планы хозяйственного развития оказались сорванными из-за
нежелания крестьян продавать государству зерно, то, по его мнению,
следовало от политики уступок перейти к стратегии нажима. При
таком подходе ослабление влияния сторонников расширения нэпа
в руководстве партии казалось отвечающим интересам государства.
Таким образом, если в 1925 г. наблюдалось противоречие между пра-
вильным политическим курсом и ошибочной экономической поли-
тикой, то в 1926 г. ошибки были в значительной мере исправлены, но
зато наметилось опасное для развития страны отклонение от верной
политической линии.
Нельзя сказать, что сторонники продолжения нэпа наблюдали за
происходившим без всякого сопротивления. Это относится и к спе-
циалистам, неоднократно выступавшим с критикой отхода от курса
1925 г., и к инициаторам этого курса в руководстве страны. Косвен-
ным подтверждением наличия серьезных разногласий в Политбюро
в конце 1926-го — начале 1927-го г. может служить заявление об ухо-
де, поданное Сталиным пленуму ЦК (Рыкову). Просьбу об отставке
он мотивировал усталостью: «Не в силах больше работать на этом
119
посту»1. Показательно, что пленум ЦК в тот день не проводился, он
был собран только в феврале, и на нем заявление Сталина не рассма-
тривалось. Заявление призвано было показать оппонентам, что он не
боится перенести споры в ЦК, ибо уверен в поддержке большинства.
Наиболее активно в первые месяцы 1927 г. пытался противосто-
ять отказу от ранее принятого курса председатель ВЦИК Калинин.
В феврале 1927 г. на пленуме ЦК он выступил с докладом о перевы-
борах в Советы, проходивших с начала года. В нем он указал, что но-
вая избирательная инструкция привела к многочисленным случаям
лишения избирательных прав зажиточных середняков, добившихся
роста производства за счет культурного ведения хозяйства. Его под-
держали многие участники пленума. Однако предложение провести
перевыборы Советов в тех районах, где было особенно много нару-
шений, было отвергнуто. Против него выступили член Политбюро
ближайший соратник Сталина В. М. Молотов и председатель Цен-
тральной избирательной комиссии А. С. Енукидзе, также близкий к
генсеку деятель.
Правда, в резолюции говорилось о недопустимости лишения прав
середняков. Вскоре после него Калинин подписал циркуляр об ис-
правлении ошибок, допущенных избирательными комиссиями, а
позднее было опубликовано письмо Рыкова к Енукидзе, в котором
указывалось на необходимость восстановления в избирательных пра-
вах крестьян-передовиков. Часть из них действительно восстановили
в правах. Сталин, как главный инициатор увеличения числа лишен-
цев, пошел на компромисс. Однако впоследствии проявилась черта
характера, о которой предупреждал в марте 1923 г. Ленин, говоря о
разногласиях с ним по национальному вопросу: «Сталин пойдет на
гнилой компромисс и обманет»1 2. В итоге перевыборной кампании ко-
личество лишенцев увеличилось в три раза по сравнению с предыду-
щими выборами. Людей стали исключать из кооперации, что лишало
их возможности покупать дефицитные товары. Они в ответ начали
сокращать посевы озимых культур.
Калинин обратился к Кондратьеву с просьбой подготовить запи-
ску об экономическом положении страны и путях его улучшения. Он
собирался использовать ее в своем докладе «Основные задачи сель-
ского хозяйства в связи с общим развитием народного хозяйства и
индустриализации страны» на очередном Всесоюзном съезде Сове-
тов, назначенном на середину апреля 1927 г. Кондратьев эту прось-
бу выполнил. В своей обширной записке он, в частности, предлагал
1 Родина. 1994. № 7. С. 72.
2 РКП(б): Внутрипартийная борьба в двадцатые годы: Документы и материалы.
М„ 2004. С. 229.
120
снять барьеры к развитию крепких крестьянских хозяйств, прекра-
тить давление на частную торговлю, снизить объем капитального
строительства в тяжелой промышленности. Аналогичные предло-
жения Калинин получил от наркомата земледелия. В одобренных
наркомом земледелия А. П. Смирновым тезисах к докладу Калинина
указывалось, что «мероприятия 1926 г. и начала 1927 г. дали уклоны,
в значительной степени отрицательно повлиявшие на состояние сель-
ского хозяйства»1. Констатировалось, в частности, падение посевных
площадей под сырьевыми культурами, сокращение поголовья молод-
няка, замедление роста кооперации. Особое внимание обращалось на
то, что «задача борьбы с кулацкой эксплуатацией местами превраща-
лась в борьбу с товарным хозяйством»1 2. Для устранения возникших
проблем предлагалось вернуться к линии, принятой в начале 1925 г.
Подобные предложения звучали и на съезде плановых работников,
проходившем в конце марта 1927 г. В частности, член Президиума
Госплана С. Г. Струмилин представил проект пятилетнего плана, ко-
торый подвергся резкой критике со стороны многих ораторов, вклю-
чая работников Госплана. Выступавший одним из первых В. Базаров
подчеркнул важность для определения перспектив развития страны
не только капитальных вложений, но и организационно-правовых
норм. Говоря о политике в отношении зажиточных крестьян, он ука-
зал, что благодаря ей накопления в хозяйствах направлялись не на
производственные цели, а на потребление, и стимулировалось дро-
бление хозяйств. Для изменения ситуации он предложил поощрять
крепкое середняцкое хозяйство. Другим перспективным направление,
по его мнению, являлось участие в международном разделении труда,
отказ от стремления к самообеспечению. Базаров предложил разраба-
тывать несколько вариантов плана, различающихся между собой не
только размером вложений, но и хозяйственно-организационными
формами. «И пусть тогда власть, имея перед собой отчетливые черте-
жи экономических перспектив при различных ориентировках хозяй-
ственной политики, решает, по какому пути нам идти»3. Напомнив
русскую сказку об Иване-Царевиче, который оказался на развилке
дорог, он предупредил, что продолжение существующей политики
ведет к голоду и холоду.
Ряд выступавших в прениях поддержали Базарова и обвиняли
Струмилина в том, что в проекте плана недооценивается значение
сельского хозяйства для развития всей экономики. Наиболее убеди-
тельно это сделал Кондратьев. Он обратил внимание собравшихся на
1 РГАСПИ. Ф. 78. On. 1. Д. 264. Л. 304.
2 Там же. Л. 309.
3 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 25. Д. 49. Л. 176.
то, что планируемый прирост промышленной продукции требует зна-
чительного импорта оборудования и сырья. Для его обеспечения в от-
сутствие зарубежных кредитов необходим соответствующий экспорт
сельскохозяйственной продукции. Но ее не хватит, если будет реали-
зован тот рост потребления, который предусмотрен в плане. Наобо-
рот, потребуется импортировать товары. В этой связи он заявил, что
в 1926 г. наступило значительное ухудшение в сельском хозяйстве.
Оспаривая утверждение Струмилина, что баланс между городом и
деревней складывается в пользу последней за счет бюджетных посту-
плений, Кондратьев приводил данные, говорящие о противополож-
ном характере этих взаимоотношений. Он подчеркивал, что необхо-
димо выявить те условия, при которых сельское хозяйство сможет
полностью раскрыть свой потенциал.
В ответном слове Струмилин назвал критику паникой и объяснил
тем, что выступавшие, в частности Н. Кондратьев, ослеплены уста-
ревшей народнической идеологией, которая мешает видеть реальную
картину жизни деревни и ведет к преувеличению невзгод крестьян-
ства. По его мнению, «крестьянство вовсе не заинтересовано в таких
непрошеных заступниках, ибо нет уже классов, заинтересованных в
его эксплуатации, а строительство социализма в руках пролетариата
может успешно идти вперед лишь путем непрерывного облегчения, а
не отягощения участи всех трудящихся»1. Таким образом, докладчик,
известный своими связями в аппарате ЦК, на деловые замечания от-
вечал идеологической демагогией. Этот подход был чреват угрозой
углубления существовавших проблем.
Совершенно в ином духе выступал, закрывая съезд, председатель
Госплана Г. М. Кржижановский. Он призвал критиков совместно
работать по исправлению ошибок: «Хотите помочь деловой крити-
кой... Давайте вместе работать. Вот единственный выход из труд-
ного положения»1 2. Обращаясь к Кондратьеву и признавая наличие
плановых просчетов, о которых тот упоминал, он сказал: «Товарищ
Кондратьев, полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий
полюбит»3. Эта разница в подходах Струмилина и Крижановского,
работавшего в тесном контакте с Рыковым, отражала разногласия,
которые существовали в Политбюро.
На основе полученных материалов Калинин в начале апреля
подготовил тезисы доклада. Однако они подверглись критике на за-
седании комиссии по руководству съездом Советов, утвержденной
Политбюро. Была образована специальная комиссия для редакти-
1 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 25. Д. 49. Л. 401.
2 Там же. Л. 407.
3 Там же. Л. 411.
122
рования тезисов, в которую кроме Калинина вошли Сталин и Мо-
лотов. В результате вышеназванные предложения Кондратьева и
Наркомзема не вошли в тезисы. Тем не менее Калинин на пленуме
ЦК, который состоялся в середине апреля накануне открытия съезда
Советов, отстаивал свою позицию. Зная, что он не отличался чрез-
мерной принципиальностью и учитывал соотношение политических
сил, можно предположить, что Калинин надеялся на поддержку не-
которых других членов Политбюро, как это случилось по вопросу о
лишении середняков избирательных прав. Однако поддержки он не
получил, шанс вернуться на более обоснованный курс был упущен.
Наоборот, тенденция к игнорированию экономических законов на
протяжении 1927 г. набирала силу. Она проявилась, в частности, в
отказе повысить заготовительные цены на зерновые культуры. И до
войны, и в первые годы нэпа они повышались весной примерно на
10 %, чтобы компенсировать продавцам хлеба дополнительные за-
траты по хранению и неизбежные потери. Курс на стабильность за-
готовительных цен являлся звеном общей политики нажима на креп-
кие крестьянские хозяйства, в которых концентрировалась основная
часть свободных излишков. Крестьяне отреагировали сокращением
продажи хлеба. За январь-март плановые хлебозаготовки упали поч-
ти вдвое по сравнению с предыдущим кварталом, а в апреле-июне
темп падения увеличился, что повлияло на величину экспорта хлеба.
И такое снижение происходило, несмотря на ожидаемый хороший
урожай. Непроданное зерно крестьяне пустили на корм скоту и уве-
личение своих запасов.
Недостаточный уровень заготовительных цен на зерно накануне
сева яровых явился одним из основных факторов, определивших рез-
кое снижение роста посевных площадей. Его действие усиливалось
тем, что перед весенним севом повысились заготовительные цены на
технические культуры. В результате посевная площадь под яровой
пшеницей увеличилась в 1927 г. на 0,7 %, в то время как в 1926 г. — на
20 %. Стало нарушаться и макроэкономическое равновесие, в первую
очередь за счет развертывания капитальных работ в промышленно-
сти, приведших к значительному увеличению денежной массы.
Рост эмиссии совпал с внеэкономическим фактором — слухами о
грядущей войне. В конце мая были разорваны дипломатические от-
ношения с Англией, в начале июня убит полпред в Польше Войков.
Реальной угрозы войны не было, но Сталин использовал ухудшение
международной обстановки для ужесточения режима внутри страны,
полагая, что в этих условиях легче ослабить позиции приверженцев
нэпа в Политбюро и добиться осуществления своей заветной цели —
единоличной власти. Его идейные оппоненты не противодействова-
ли такому ужесточению, по-видимому, не осознавая всех его послед-
ствий. В середине мая впервые после окончания гражданской войны
123
арестовали в качестве заложников представителей русской аристо-
кратии, служивших в различных советских учреждениях. 20 из них
были расстреляны на следующий день после убийства Войкова.
В июле Сталин прямо заявил о реальности военной угрозы. В том же
месяце была проведена «неделя обороны», в ходе которой собирали
средства на оборонные цели, в августе-сентябре осуществили проб-
ные мобилизации.
Близкая угроза войны использовалась и для обоснования допол-
нительного увеличения промышленных инвестиций, которые вели
лишь к увеличению инфляции и товарного голода. Против этого ар-
гумента выступали высококвалифицированные специалисты. Так,
заместитель Юровского Л. Шанин утверждал, что для победы нужна
поддержка народа, которая зависит от того, насколько удовлетворя-
ются элементарные нужды населения. В противовес идее индустриа-
лизации, основанной на товарном голоде, он считал необходимым
расширять основной промышленный капитал таким образом, чтобы
систематически ослаблять товарный голод.
Международная и внутренняя напряженность вызвала ажиотаж-
ный спрос на продукты и промтовары у населения. Например, в июле
в Москве и Московской губернии за две-три недели распродали трех-
месячный запас соли1. Одновременно продолжатся рост денежной
массы в обращении, который сопровождался сезонным уменьшением
производства товаров широкого потребления. В результате некото-
рые товары — мануфактура, посуда, обувь — начали исчезать с рынка.
Параллельно с усилением дефицита промтоваров в июле-сентябре
обострился недостаток некоторых видов продовольствия — пше-
ничной муки, соли, сахара, подсолнечного масла. Даже в Москве в
октябре очереди за мукой у кооперативных магазинов доходили до
тысячи человек1 2.
В этих условиях началась очередная хлебозаготовительная кам-
пания. В июле-августе она шла успешно, но при сравнительно вы-
соких заготовительных ценах. Они на 7-9 % превышали прошлогод-
ние, в частности из-за более высокого качества зерна нового урожая.
В середине сентября цены были снижены вопреки возражениям
наркоматов земледелия и финансов. Считалось, что это вызвано не-
обходимостью борьбы с инфляцией и наличием больших запасов
хлеба в крестьянских закромах. Специалисты опровергали подоб-
ные оценки ЦСУ, но их мнение проигнорировали. Снижение цен
на 5-7 % во второй половине сентября вызвало падение хлебозаго-
1 Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. Валютное регулирование в период нэпа.
М„ 1998. С. 60.
2 ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 1371. С. 15.
124
товок, но это не было единственной причиной. Большое значение
имело наличие у крестьян доходов от реализации незерновых куль-
тур и продуктов животноводства, а также от отхожих промыслов.
Это позволяло селянам не спешить с продажей хлеба, если она не
сулила выгоду. Сказывался и растущий дефицит промтоваров, ко-
торый перестал стимулировать продажи зерна. В октябре-декабре
продолжалось снижение заготовительных цен на зернопродукты,
квартальный индекс снизился на 6 %’.
Начавшееся в третьей декаде сентября снижение хлебозаготовок
приняло стремительный характер, по сравнению с предыдущим меся-
цем они уменьшились в октябре на 22 % и в ноябре на 35 %1 2. В целом
плановые заготовки за июль-декабрь 1927 г. сократились по сравне-
нию с 1926 г. на 27 %, но все-таки на 10 % превышали уровень 1925 г.3
Но серьезных продовольственных трудностей в стране все еще не
было, потому что в дополнение к централизованным заготовкам мно-
го хлеба закупали внеплановые заготовители, включая частников.
В 1927 г. их деятельность запретили, и к концу года в городах и селах
резко ухудшилось продовольственное снабжение. Население вспом-
нило времена военного коммунизма, появилось мешочничество, по-
ездки горожан в деревню за продуктами.
Осенью разрабатывались различные пути выхода из создавшегося
положения. Правительство делало упор на увеличение производства
товаров широкого потребления и ужесточение денежно-кредитной
политики, с середины ноября началось сокращение денежной массы.
Двумя годами ранее подобные меры дали определенный результат,
но в 1927 г. была иная политическая ситуация — напряженность в
отношениях с крестьянством. В правительстве звучали предложения
импортировать зерно, но были отвергнуты, так как это влекло за со-
бой сокращение ввоза промышленного сырья и оборудования (из-за
ограниченности валютных ресурсов) и тем самым замедляло темп
индустриализации.
Оппозиция предложила изъять у 10 % крестьянских хозяйств
150-200 млн пудов зерна в виде принудительного займа (по завы-
шенным данным ЦСУ, на селе от прошлого урожая оставалось при-
мерно 700 млн пудов), вывезти их за границу и на полученную валю-
ту закупить промышленное сырье и оборудование. Это предложение
также вызвало резкую критику руководителей партии. Так, А. Рыков
в конце ноября заявил, что возврат к методам военного коммунизма
1 Сельское хозяйство СССР. 1925-1928. М., 1929. С. 459.
2 Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. С. 64.
3 Там же. С. 68.
125
совершенно недопустим, ибо нанесет величайший вред сельскому хо-
зяйству и всему хозяйственному строительству.
Отвергло руководство страны и принципиально иной путь выхода
из кризиса, который, в частности, предлагал Кондратьев. 8 октября
он получил письмо от Молотова с просьбой изложить свои соображе-
ния об условиях развития сельского хозяйства. Молотову предстоя-
ло сделать на декабрьском съезде партии доклад о работе в деревне,
и он собирал различные мнения. Общее положение в стране заметно
ухудшилось по сравнению с началом года, когда Кондратьев получил
аналогичное предложение от Калинина, да и взгляды нового заказчи-
ка были другими. Тем не менее Кондратьев попытался убедить его в
необходимости смены курса. По его мнению, требовалось прежде все-
го улучшить рыночные условия для сельского производителя. Кон-
дратьев привел данные о соотношении цен на сельскохозяйственную
и промышленную продукцию. Из них следовало, что по сравнению с
довоенным временем отношение индекса цены основного товарного
продукта сельского хозяйства к индексу покупаемых промышленных
товаров для каждого производящего района упало до 60-70 %. Отно-
сительное ухудшение рыночного положения крестьянства являлось
препятствием для роста его товарного производства. Если по обще-
му объему сельскохозяйственной продукции СССР подошел к дово-
енному уровню, то норма товарности понизилась на 23 %, а сельско-
хозяйственный экспорт в 1926 г. составил всего 24 % от довоенного
уровня1. Что касается коллективизации, то Кондратьев утверждал,
что для нее нет пока технической базы и организационных условий.
Отсюда следовал вывод: «Задача поддержания достаточного темпа
развития сельского хозяйства, повышения его товарности и разви-
тия сельскохозяйственного экспорта требует весьма осторожной и
поощрительной политики в отношении трудовых развивающихся
высокотоварных хозяйств»1 2. Все эти положения были признаны в ка-
честве официальной политики в начале 1925 г. Но Кондратьев их по-
вторил и аргументировал в изменившихся политических условиях.
Однако эти аргументы не убедили Молотова, что не удивительно,
учитывая его близость к Сталину. На съезде партии он выдвинул пря-
мо противоположный лозунг: деревня — вперед, к крупному хозяй-
ству. Странно, что неадекватную позицию заняли некоторые члены
Политбюро — убежденные сторонники нэпа. Так, Бухарин 12 октя-
бря на Московском съезде профсоюзов заявил: «Можно и нужно пе-
рейти к более форсированному наступлению на капиталистические
1 Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 202. л-.-лг,
2 Там же. С. 210.
126
элементы, в первую очередь на кулачество»1. В последующих речах
он подробнее разъяснил свой лозунг, говоря, что имел в виду эконо-
мическое наступление на основы сохранения кулачества, т. е. переход
к коллективизации, причем на добровольной основе. Но условий для
такого перехода не было. Однако местные партийные органы воспри-
няли бухаринский лозунг как призыв к дальнейшему ужесточению
отношения к зажиточным крестьянам.
Рыков в докладе на съезде партии 12 декабря также не дал должной
оценки сложившейся ситуации. Ссылаясь на успешное развитие про-
мышленности, он заявил, что ничего похожего на общехозяйствен-
ный кризис нет, существуют лишь текущие затруднения, связанные
с реализацией урожая. Учитывая новую позицию бывших убежден-
ных сторонников нэпа в Политбюро, не вызывает удивления, что в
последнем квартале отклонялись все предложения о повышении за-
готовительных цен. Сталин в январе 1928 г. утверждал, в частности,
что такое повышение — в интересах кулаков. В марте Рыков выдви-
нул другой аргумент — повышение стоимости хлеба приведет к ро-
сту цен на остальную сельскохозяйственную продукцию и, следова-
тельно, к необходимости повысить зарплату, что ускорит инфляцию.
Оба аргумента легко опровергаются хотя бы тем, что упомянутые
негативные последствия принесли бы значительно меньший вред,
чем чрезвычайные меры. Вероятно, прав был известный журналист
Я. Буров, который писал в адрес XV съезда партии, что в Политбюро
после смерти Ленина остался только один человек, глубоко понимав-
ший проблемы деревни — Калинин. Именно его он предлагал избрать
генсеком вместо Сталина.
Тем не менее в правящих кругах страны оставались люди, трезво
оценивавшие положение. Сразу после доклада Рыкова управляю-
щий ЦСУ, кандидат в члены ЦК партии Н. Осинский направил ему
и Сталину записку, в которой утверждал, что государство находит-
ся на грани глубокого хозяйственного кризиса, более сильного, чем
это было в период нэпа. Кризис хлебозаготовок, по его мнению, не-
избежно затронет ряд других отраслей. Он напоминал, что трижды в
течение 1927 г. предлагал повысить хлебные цены — в январе, летом
и в начале осени. В последний раз он говорил об этом на заседании
Политбюро в прениях по докладу Микояна о плане хлебозаготовок,
когда было решено начать снижение заготовительных цен. Вспомнил
он и о своем летнем предложении (также отклоненном) увеличить
капвложения в легкую промышленность с целью снизить цены на
текстильные и кожевенные товары, поступающие в деревню.
1 Правда. 1927. 18 октября.
127
В качестве основной причины кризиса Осинский назвал «развер-
тывание нашего производства в темпе и по направлениям, которые
не соответствуют реальным возможностям страны»1. Разъясняя свою
мысль, он писал, что размер вложений в тяжелую промышленность
чрезмерен и нельзя одновременно браться за такие крупные строй-
ки, как Днепрострой, Семиреченская железная дорога и Волго-Дон.
Вместо этого он предлагал развертывать отрасли производства, со-
здающие готовые продукты, и вкладывать средства в их рациона-
лизацию. Облегчить положение могло бы, по его мнению, активное
привлечение иностранного капитала, в частности из США, для чего
есть реальные возможности. Еще одной причиной кризиса он назы-
вал чрезвычайную централизацию всего хозяйственного управления,
ослабление принципов хозрасчета в отдельных хозячейках. Осинский
писал: «Маневренная гибкость, приспособляемость к требованиям
спроса и изменениям рынка ослабевают. Начинают возрождаться
элементы и психология “военного коммунизма”»1 2.
Но эта записка не смогла повлиять на ход событий. Очевидно,
Сталин сознательно стремился создать условия для перехода к чрез-
вычайным мерам. Уже летом 1927 г. были арестованы инженеры
Донбасса по обвинению во вредительстве, и органы ОГПУ, работав-
шие под его непосредственным руководством, начали подготовку к
новым арестам, составляли списки. Чтобы применить чрезвычайные
меры по отношению к крестьянству, следовало возбудить массовое
недовольство населения продовольственными трудностями. Показа-
тельно, что вопрос о хлебозаготовках так и не рассматривался на По-
литбюро до конца ноября, хотя еще 15 сентября было решено снизить
заготовительные цены и дано поручение подготовить проект резолю-
ции по этому вопросу. Выступая в апреле 1928 г., Сталин сравнил
чрезвычайные меры с изъятием церковных ценностей во время голо-
да 1921-1922 гг., когда голодающие поддержали эту кампанию. И в
1928 г., подчеркивал Сталин, партия получила возможность «связать
решительную борьбу против кулацко-спекулянтских элементов де-
ревни с борьбой за кровные интересы широких масс трудящихся»3.
Раз экономические методы преодоления кризиса были отвергну-
ты, а трудности со снабжением продовольствием нарастали, оставал-
ся один путь — чрезвычайные меры. Без углубления кризиса Стали-
ну не удалось бы добиться единогласного решения Политбюро об их
введении. В то же время, желая получить гарантии, он на первом же
пленуме ЦК после окончания XV съезда партии 19 декабря 1927 г.
1 ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 55. Д. 1338. Л. 2.
2 Там же. Л. 4.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 11. М., 1952. С. 51.
128
подал заявление о своей отставке. В качестве мотива он использовал
ленинское «завещание» и предложил ликвидировать пост генсека.
Разумеется, он был уверен, что его не отпустят, но голосование ЦК
против его отставки (а оно было почти единогласным) должно было
ограничить возможности его оппонентов в Политбюро при намечав-
шемся свертывании нэпа.
Пятого января 1928 г. Политбюро единогласно приняло резолю-
цию о введении чрезвычайных мер. Они были значительно жестче,
чем ранее отвергнутые предложения оппозиции о принудительном
хлебном займе. Намечалось решить две основных задачи: 1) изъять
у крестьян деньги, оставшиеся после уплаты налоговых платежей, и
тем самым вынудить их увеличить продажу хлеба плановым загото-
вителям для получения средств на неотложные нужды, 2) конфиско-
вать излишки зерна у крестьян, имевших большие запасы. Первая за-
дача решалась выпуском займа укрепления крестьянского хозяйства,
облигации которого распространялись принудительно, и применени-
ем закона о самообложении крестьянского населения. Для решения
второй задачи использовали ст. 107 УК РСФСР и аналогичную ей
ст. 127 УК УССР, которые предусматривали лишение свободы сро-
ком до 3 лет с полной или частичной конфискацией имущества «за
злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или не-
выпуска таковых на рынок». Зажиточных крестьян обвиняли в спе-
куляции, если они задерживали продажу хлеба.
Чрезвычайные меры в установленных ЦК рамках были весьма
жесткими, на практике же они далеко превосходили дозволенные
методы. Сплошь и рядом встречались случаи конфискации хлеба
без судебного применения ст. 107, а посредством насилия, избиений,
арестов. К проведению хлебозаготовок привлекались органы ОГПУ
и милиция. Был также использован прием из арсенала военного ком-
мунизма — 25 % конфискованного хлеба передавались беднякам в
порядке долгосрочного кредита.
Чрезвычайные меры позволили значительно увеличить плановые
хлебозаготовки. По сравнению с предыдущим месяцем они в янва-
ре увеличились на 84,4 %, а в феврале на 46,4 %'. Однако успех был
достигнут дорогой ценой. Резко ухудшилось отношение крестьян к
Советской власти, участились террористические акты против пред-
ставителей власти. Зажиточные крестьяне стали отказываться от
аренды земли, продавали сельскохозяйственную технику, сокращали
посевы весной 1928 г. Нажим на крестьян усилился во втором квар-
тале 1928 г., причем он распространился на середняков, так как у за-
житочных селян основная часть запасов была изъята уже в первом
1 Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. С. 76.
квартале. Репрессии затронули также торговцев и кустарей, к началу
апреля органы ОГПУ арестовали более 6,5 тыс. частников.
Многие коммунисты на местах, хорошо знавшие крестьянское
хозяйство, протестовали против широкомасштабного насилия в де-
ревне, видя в этом отмену нэпа. Из партии были исключены тысячи
таких людей, например, в Уральской области только за январь 1928 г.
отстранили от работы около 1,2 тыс. человек, многих из них отда-
ли под суд1. Пришлось в первом квартале послать в деревню около
30 тыс. партийных и советских работников из городов1 2.
Приверженцы нэпа в Политбюро — Н. И. Бухарин, А. И. Рыков,
М. П. Томский, Н. А. Угланов — поняли, что та политика, которую
они проводили вместе со Сталиным, ведет к разрушению нэпа. Они
попытались противостоять генсеку на пленуме ЦК в июле 1928 г.,
но не поставили прямой вопрос о его снятии из опасения, что боль-
шинство ЦК их не поддержит. Тем не менее назрела необходимость
рискнуть и попытаться сплотить колеблющихся членов ЦК против
политики, грозившей гибельными негативными последствиями. Да
и реальной альтернативы они предложить не смогли. Показательно,
что на этом заседании все лидеры правых признавали правильность
применения чрезвычайных мер в начале 1928 г. Они надеялись, что их
отмена, заявленная на пленуме, сможет изменить положение. Однако
события уже вышли за «пределы упругости», требовался более глу-
бокий поворот в линии партии, чем простая отмена чрезвычайщины.
По меньшей мере следовало заявить о возврате к курсу, провозгла-
шенному в начале 1925 г., а еще лучше пойти дальше, например при-
знать возможность длительного периода мирного сосуществования с
частным капиталом и снять барьеры перед капиталом иностранным.
Такой коренной поворот был возможен только при условии снятия
Сталина.
Без такого поворота возобновление чрезвычайного положения и
свертывание нэпа становились неизбежными. В качестве оправдания
этой политики сталинские пропагандисты заговорили о том, что нэп
себя изжил и на его базе нельзя осуществить индустриализацию, а
стихию рынка надо заменить плановым началом. В результате страна
встала на длительный путь применения широкомасштабного наси-
лия. Дальнейшее ужесточение политики и ликвидация рынка созда-
вали иллюзию решения экономических проблем. Индустриализа-
ция на основе ограбления деревни и массовых репрессий привела не
1 Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг. Т. 1. М., 2000.
С. 25.
2 Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. Валютное регулирование в период нэпа.
С. 75.
130
только к неисчислимым жертвам, но и к тому, что сельское хозяйство
страны получило удар, от которого до сих пор не вполне оправилось.
Говорят, что история не знает сослагательного наклонения. Это
верно, если под историей подразумевать описание действительного
хода событий. Но когда мы хотим понять, почему они развивались
так, а не иначе, следует рассматривать возможные альтернативы. Су-
ществовали объективные условия для продолжения развития стра-
ны на базе нэпа, как предлагали ведущие экономисты того периода.
Правда, даже в наши дни есть специалисты, отрицающие эту воз-
можность. В качестве примера рассмотрим аргументацию известного
экономиста и статистика Г. Ханина. В статье «Почему и когда погиб
нэп» он правильно указывает на низкую эффективность экономики
в целом по сравнению с уровнем 1913 г. Иного трудно было ожидать
после нескольких лет мировой и гражданской войн эмиграции боль-
шого числа квалифицированных специалистов. Но при этом нельзя
игнорировать рост эффективности за время нэпа. Основную пробле-
му экономики этого периода Ханин видит в недостаточном размере
накопления, необходимого для роста основных производственных
и непроизводственных фондов, перевооружения армии. А это вело
к стагнации экономики. В результате, по его мнению, руководство
страны было поставлено перед выбором: «медленная агония или от-
чаянная попытка вырваться из отсталости, несмотря на возможные
жертвы населения»1.
Проблема обеспечения накопления являлась действительно клю-
чевой в тот период, и на нее обращали внимание ведущие экономи-
сты. Только пути ее решения они предлагали иные, чем избранные
Сталиным и те, что считает неизбежными Ханин: «Уже в год “вели-
кого перелома” (1929 г.) стало ясно, что, отказавшись от нэпа, гораздо
легче решить проблему накопления»1 2. И далее он разъясняет, что для
этого снизили жизненный уровень населения и увеличили количе-
ство репрессированных, которые работали бесплатно. Особо он пи-
шет о росте экспорта древесины благодаря привлечению к лесозаго-
товкам заключенных и подневольных крестьян.
На этом примере особенно наглядно прослеживается разница
между сталинскими и нэповскими (или экономическими) методами.
Основными направлениями восстановления лесозаготовительной
отрасли в первые годы нэпа явились создание трестов, во главе ко-
торых стояли квалифицированные дореволюционные специалисты,
и лесные концессии. Это была единственная сфера, где концессии
1 Экономика и организация промышленного производства (ЭКО). 1989. № 10.
С. 79.
2 Там же.
131
имели важное значение. В результате принятых мер успешно восста-
навливался экспорт леса. Но уже к середине 1920-х работа трестов и
концессий оказалась практически парализованной из-за нападок на
их руководство со стороны органов ОГПУ Странно, что, говоря об
эффективности подневольного труда, Ханин забыл учесть те поте-
ри, которые понесла страна. Многие квалифицированные работники
были вынуждены валить лес, вместо того чтобы приносить значи-
тельно больше пользы, работая по специальности.
Применить экономические меры для решения проблемы накопле-
ния предлагали специалисты и в 1927 г. Они обращали особое внима-
ние на развитие сельского хозяйства, о котором Г. Ханин не говорит ни
слова. А для увеличения и использования накоплений, создающихся
в крестьянских хозяйствах, следовало прежде всего предложить соот-
ветствующие стимулы. Поэтому так важно было снять ограничения,
мешающие развитию крепких хозяйств. Конечно, на этом пути встре-
чались серьезные проблемы, но не политические и идеологические,
о которых говорили борцы с кулаками, а чисто экономические. Дело
в том, что индустриализация была также необходима для развития
сельского хозяйства, которое нуждалось в средствах производства и
переработки сельхозпродукции. Но все это - решаемые проблемы, и
специалисты предлагали возможные пути. Однако фактически вна-
чале были отвергнуты экономические способы, а потом Сталин сде-
лал упор на репрессии.
В конце статьи Г. Ханин противоречит себе, когда пишет: «Теоре-
тически и тогда (в 1927 г.) можно было попытаться возродить уми-
рающий нэп, проводя мероприятия, от которых отказались в 1922—
1923 гг. Именно это предлагали Н. Кондратьев, В. Базаров, В. Громан
и их сторонники»1. Далее он замечает, что в партии они уже не имели
поддержки, т. е. объясняет свертывание нэпа политическими сообра-
жениями. При этом вся статья посвящена главенству экономических
причин, невозможности обновить на базе нэпа основные фонды. Он
не совсем прав, перечисляя те мероприятия, от которых отказались в
1922-1923 гг., но справедливо указывает на расширение нэпа в 1925 г.
При этом Ханин верно пишет, что никакой угрозы власти компартии
продолжение нэпа не представляло. Наоборот, его свертывание, пе-
реход к репрессиям толкали некоторые социальные группы на борьбу
с властью.
О главной причине отказа воспринять предложения специалистов
Ханин умалчивает. А она заключалась во внутриполитической борьбе
за власть. Сталин стремился стать хозяином страны, которая должна
неукоснительно выполнять его приказы. От других лидеров его отли-
чала готовность использовать любые методы для достижения своей
1 ЭКО. 1989. № 10. С. 83.
132
цели, включая массовое насилие. Такое видение будущего страны ис-
ключало сохранение нэпа. Публично он мотивировал свою политику
необходимостью осуществить в кратчайший срок индустриализацию
для создания промышленной базы, призванной обеспечить обороно-
способность государства.
Именно в этом некоторые историки видят причину свертыва-
ния нэпа, утверждая, что на его базе невозможно было достигнуть
поставленных целей. Это упрощенный подход. Действительно, в
1925 г. чрезмерные планы хозяйственного развития привели к на-
рушению рыночного равновесия и поставили под угрозу расшире-
ние нэпа. Но не стоит забывать, что промышленность быстро вос-
станавливалась именно в период новой экономической политики.
Через год после перехода к ней Ленин так определил первый основ-
ной политический урок нэпа: «Сомкнуться с крестьянской массой,
с рядовым трудовым крестьянством, и начать двигаться вперед не-
измеримо, бесконечно медленнее, чем мы мечтали, но зато так, что
действительно будет двигаться вся масса с нами. Тогда и ускорение
этого движения в свое время наступит такое, о котором мы сейчас и
мечтать не можем»1. В этих словах была заложена глубокая мысль о
том, что только смычка между городом и деревней даст основу для
быстрого развития экономики.
Конечно, можно, как показывает опыт, понастроить массу заводов
и фабрик за счет снижения жизненного уровня населения, подры-
ва сельского хозяйства и использования принудительных методов.
Но эффективность их работы значительно ниже, чем при рыночной
экономике. И, в конечном счете, быстрые темпы роста оказываются
липовыми, т. е. действительные результаты с учетом качества про-
дукции и различных потерь много ниже отчетных. Реальные темпы
индустриализации на основе сохранения и развития нэпа, как пред-
лагали ведущие экономисты, были бы выше тех, что достигались ста-
линскими методами. Мы уже не говорим о бесчисленных жертвах, к
которым эти методы привели.
Принципиальное значение имела готовность власти использовать
широкомасштабные репрессии. Сам переход к нэпу инициировали в
первую очередь крестьянские восстания, вызванные насильственной
продразверсткой. Ленин мотивировал его необходимость именно
невозможностью дальнейшей эскалации насилия. При сохранении
этого принципа чрезвычайщина была бы исключена и государству
пришлось бы искать альтернативы, внимательнее относиться к пред-
ложениям ведущих советских экономистов и отказаться от того пово-
рота в политике, который начался в 1926 г. и привел к кризису.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. М.. 1982. С. 78.
133
Такое развитие могло совмещаться с руководящей ролью ком-
партии, если бы она придерживалась принципов, провозглашенных
в начале нэпа. Опыт Китая подтверждает это. Дэн Сяопин приезжал
в Москву в 1920-е гг., и китайские экономисты изучали опыт новой
экономической политики.
Тот факт, что Сталин победил во внутрипартийной борьбе, не был
случайностью. Пути развития выбирали не рядовые члены и даже не
партаппарат, а узкая группа членов партийного руководства. В 1928 г.
в ЦК входило 70 человек, но далеко не все они могли отстаивать свои
взгляды. В высоко централизованной компартии все определяли 10-
20 лидеров, в первую очередь из Политбюро. Члены ЦК ориентиро-
вались на победившую группу, стремясь сохранить свое положение.
Показательно письмо члена ЦК Зеленского Л. Б. Каменеву в начале
конфликта со Сталиным. Констатируя, что «взят курс на превраще-
ние ленинской организации партии в сталинскую», он признавал-
ся — сопротивление будет незначительным: «Мы воспитаны в духе
послушания и смирения»1. Когда все решает узкая группа, на первое
место выдвигаются личные взаимоотношения, умение интриговать и
готовность использовать любые методы для достижения цели. В пар-
тийном руководстве не было высоконравственных людей, но Сталин
и среди них выделялся своей ненасытной жаждой власти.
-,н
I
С-';
1 РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 169. Л. 8.
Й. Горлгщкий
СТАЛИНСКАЯ ДИКТАТУРА В СРАВНИТЕЛЬНОЙ
ПЕРСПЕКТИВЕ *1
В последние годы сталинская политическая система стала рас-
сматриваться в более широких аналитическом и сравнительном кон-
текстах, что позволяет изучать ее динамику, так же как динамику
других диктатур* 1 2. В этом есть преимущества экономичности и воз-
можность сделать предположения, которые могут быть до некоторой
степени проверены. Мы использовали иной подход. Сравнению под-
вергаются две наиболее известные диктатуры XX в. — сталинский и
национал-социалистический политические режимы и предполага-
ется, что развитие этих двух сложных социальных и политических
систем не должно отрываться от специфических исторических усло-
вий, при которых они появились. Понимание траектории их разви-
тия позволяет увидеть, как эти политические системы, несмотря на
схожесть, двигались с разной скоростью и в совершенно различных
направлениях3.
Некоторые исследователи противопоставляют Советский
Союз, который был недостаточно управляем, но хорошо подхо-
дил для политической и экономической мобилизации, национал-
социалистической Германии, эффективной в ежедневном управле-
нии, но плохо приспособленной к мобилизации. Однако фиксация
внимания исключительно на разнице в способности к каждодневно-
* Перевод с англ. Г. П. Бляхарчук.
1 Эта статья написанапо материалам: Gorlizki Mommsen Н. The political (Dis) Order
of Stalinism and National Socialism // M. Geyer, S. Fitzpatrick. Beyond Totalitarianism:
Stalinism and Nazism Compared. New York, 2009. P 41-85.
2 Важной работой в этом жанре, создающей модель сталинской диктатуры как ком-
промисса между лояльностью и подавлением, является книга: Wintrobe R. The Political
Economy of Dictatorship. Cambridge, 1998. Ch. 3. Среди недавних работ см.: Acemoglu D.,
Robinson J. The Economic Origins of Dictatorship and Democracy. Cambridge, 2006;
GhandiJ. Political Institutions Under Dictatorship. Cambridge, 2008.
3 Этот подход, который прежде всего фиксирует, как институциональное разли-
чие увеличивается со временем, был представлен в работе: Pierson Р. Politics in Time:
History, Institutions, and Social Analysis. Princeton, 2004 (особенно главы 2 и 3).
135
му управлению и мобилизационных возможностях обманчива. Оба
государства были в своей основе энергичными, полными глубинных
политических и идеологических амбиций. В обоих существовало на-
пряжение между практикой выстраивания власти с целью усиления
экономики и укрепления государства, и динамичными мобилиза-
ционными элементами, нацеленными на перекройку сложивших-
ся отношений и предотвращение застоя1. Не будучи неподвижным,
равновесие, достигнутое между этими двумя тенденциями, со време-
нем менялось. В долгосрочной перспективе сталинское государство
показало, что может сдерживать активные элементы партии и под-
чинять их долгосрочным целям государственного строительства.
В национал-социалистическом режиме, однако, мобилизационный
элемент взял верх, что имело чрезвычайно разрушительные послед-
ствия. Мы предполагаем следующее: расходящиеся пути двух дик-
татур не были случайностью, но диктовались институциональными
факторами, встроенными в саму основу обеих систем.
Устройство государства
Национал-социалисты и большевики столкнулись с разными
историческими вызовами, обладая различными ресурсами, что сфор-
мировало их подходы к устройству государства. В условиях разрухи
и гражданской войны основной проблемой для большевиков стало
построение единого и непрерывного пространства политической вла-
сти, утверждаемой в революционной форме законности по всей тер-
ритории страны. Это достигалось за счет передачи власти новой цен-
трализованной большевистской государственной машине. Задача,
стоявшая перед нацистами, оказалась явно другой. Когда они пришли
к власти, авторитет центра был прочен. В то же время нацистское ру-
ководство формально действовало в рамках закона, опираясь на ле-
гитимность, заработанную на выборах в марте 1933 г., поэтому почти
не испытывало необходимости закреплять свой авторитет с помощью
альтернативных революционных структур. Подчинив себе хорошо
функционирующую центральную государственную администрацию,
Гитлеру не требовалось ввязываться в полномасштабную программу
государственного строительства, возводить основанные на членстве
в партии центральные структуры принятия решений с присущей им
бюрократией.
Одним из ключевых различий между двумя режимами являлась
та роль, которую играла партия в управлении страной и осуществле-
1 Эта проблема рассматривается в работе: Arendt Н. The Origin of Totalitarianizm.
New York, 1958. P. 389-391.
136
нии надзора над экономикой. В сталинском варианте партия и го-
сударство постепенно переплелись. Процесс взаимопроникновения
проходил в два этапа. На первом, длившемся с 1919 по 1923 г. и непо-
следовательно реализованном в последующий период, совершалось
усиление авторитета центральных партийных органов и создание
иерархии партийных комитетов по всей стране. Второй этап строи-
тельства сталинского государства начался в конце 1920-х гг. Боль-
шая часть его была сконцентрирована на цели, провозглашенной пер-
вым пятилетним планом, — централизации управления экономикой.
Республиканские и региональные администрации передавали своим
новым всесоюзным руководителям такие важные прерогативы, как
право распоряжаться ресурсами, планирование, управление крупны-
ми и средними предприятиями тяжелой промышленности. И в других
областях, таких как образование, искусство, службы безопасности,
вооруженные силы и система судопроизводства, в 1930-х гг. Москва
узурпировала административную власть, ранее находившуюся в ре-
спубликах и регионах.
Централизация сопровождалась мерами по слиянию партийных
и государственных структур страны, особенно в верхних эшелонах
политической системы. В сентябре 1930 г. Сталин начал готовить
отстранение А. И. Рыкова от руководства Совнаркомом именно под
лозунгом слияния партийной и государственной власти. В связи с
этим он писал Молотову: «Вячеслав! 1) Мне кажется, что нужно к
осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке. Это
будет вместе с тем разрешение вопроса о руководстве вообще, т. к.
партийное и советское переплетены, не отделимы друг от друга [...]
Иначе — разрыв между советским и партийным руководством. При
такой комбинации (имелось в виду назначение Молотова вместо Ры-
кова. — Й. Г.) мы будем иметь полное единство советской и партийной
верхушек, что несомненно удвоит наши силы»1. К середине 1930-х гг.
партийный аппарат состоял из иерархии секретариатов с широкими
полномочиями. Осуществляя контроль и определяя политику, руко-
водящие партийные комитеты и их бюрократия стали неотделимы
от деятельности государства. Высокая степень централизации была
вмонтирована в систему через главенство Центрального комитета
партии в пантеоне государственных и партийных организаций.
В отличие от этого в гитлеровской Германии партийная вовлечен-
ность в государственный аппарат и управление им были гораздо огра-
1 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг.: Сборник документов /
сост. Л. П. Кошелева и др. М., 1995. С. 222. Об этом эпизоде и о слиянии партийного и
государственного аппаратов см.: Хлевнюк О. Хозяин и утверждение сталинской дикта-
туры. М„ 2009.
137
ниченнее. Кроме того, НСДАП никогда не существовала как иерар-
хическая структура комитетов. Будучи глубоко децентрализованной,
нацистская партия, как и другие фашистские движения, породила
многообразие вспомогательных формирований, включая и наиболее
заметное среди них - военизированные штурмовые отряды (СА), ко-
торые во многих областях играли более радикальную роль, чем сама
партийная организация1.
Даже после прихода к власти институциональные преимущества
центральной партийной структуры, которая до начала войны рас-
полагалась в Мюнхене, а не в Берлине, сдерживались независимыми
политическими силами, в частности находившимися под контролем
региональных гауляйтеров, получавших прямые полномочия от Гит-
лера. Лишенная собственных источников легитимности, централь-
ная партийная бюрократия, штаб заместителя фюрера, а позднее, с
1941 г., партийная канцелярия никогда не могли достигнуть почти
мифического положения аппарата ЦК в советской системе.
В нацистской Германии партия была относительно отдалена от
государственного аппарата. «Партийные канцелярии не имеют ни-
каких полномочий давать распоряжения органам государства, — на-
ставлял рейхсминистр внутренних дел В. Фрик в 1934 г. — Эти орга-
ны получают свои директивы только от их руководителей в аппарате
государства»1 2. Если в Советском Союзе именно партия обеспечива-
ла единство государственных структур, в нацистской Германии не
было никаких специальных интегративных учреждений как таковых.
Кабинет министров потерял свою значимость и, за исключением
публичных ритуалов, полностью прекратил проведение заседаний
после 1938 г. Партийному руководству, в свою очередь, не хватало на-
правляющего органа, который заменил бы министров. Вместо этого
нацистский режим в существенной степени полагался на то, насколь-
ко он был согласован с харизматическим авторитетом Гитлера. Когда
избирателям представили заранее подготовленный список на выбо-
рах в Рейхстаг 12 ноября 1933 г., это был в основном список фюрера, а
не НСДАП3. После прихода к власти важность Гитлера для единства
системы разъяснялась рейхсминистром внутренних дел В. Фриком.
Он указывал гражданским служащим, что гитлеровское приветствие
«должно использоваться повсеместно в качестве германского при-
ветствия [...] теперь, когда партийная система выстроена и все прави-
1 Lengerich Р. Die braunen Bataillone. Geschichte der SA. Munich, 1989. S. 152 ff.
2 Nazism, 1919-1945: A Documentary Reader: State, Economy, and Society, 1933-39 /
ed. J. Noakes, G. Pridham. Vol. 2. Exeter, 2000. P. 42.
3 BracherK. D., Sauer IV, Schultz G. Die natsionasozialistische Machtergreifund. Koln,
Opladen, 1960. S. 35 f.
138
тельство немецкого рейха находится под контролем рейхсканцлера
Адольфа Гитлера»'. Центральное положение Гитлера в политиче-
ской системе было конституционно закреплено после смерти пре-
зидента Гинденбурга законом о главе государства германского рей-
ха от 1 агуста 1934 г., объединившего должности рейхспрезидента и
рейхсканцлера в новую должность «фюрер и рейхсканцлер», позднее
укороченную до «фюрер». Таким образом, Гитлера наделили высшей
конституциональной ролью, которой у Сталина никогда не было.
В Советском Союзе аппарат Коммунистической партии 1930-х гг.
превратился в бюрократическую иерархию со своей собственной
институциональной идентичностью. Несмотря на ленинские амби-
ции построить хорошо работающую партийную машину, ошибочно
придавать слишком большое значение формальной, обезличенной
стороне деятельности партийного аппарата. Официальные структу-
ры наполнились неформальными внутренними связями. Были ли
они сильными по вертикали или оказывались особенно стойкими,
обычно Сталин принимал решительные меры для разрушения этих
связей. Напротив, в нацистской Германии наблюдалось распростра-
нение персонализированных сетевых организаций, так называемых
структур лидер-свита, которые Гитлер не только разрешал, но и лич-
но формировал1 2. Распространение учреждений, которые занимались
не только функциями, дорогими сердцу Гитлера, но также стратеги-
чески важными задачами, отражало глубинное желание фюрера дать
своим заместителям свободу действий в реализации планов на отно-
сительно неформальной основе.
Наиболее важными из персонализированных административных
структур были территориальные организации гау и охранные отря-
ды СС. Строго персональная концепция политики подтверждается
примером отношений Гитлера с гауляйтерами. К ним, ответствен-
ным только перед фюрером, относились как к личным представите-
лям последнего. В отличие от находящихся под постоянной угрозой
региональных партийных лидеров сталинского СССР, гауляйтерам
позволялось поддерживать свои сферы влияния, которые были прак-
тически неподконтрольны высшему партийному руководству или
рейхсминистру внутренних дел. Роль СС также весьма показательна
с точки зрения действия этого принципа построения нацистского ре-
жима. Имея преимущественно структуру лидер-свита, СС подчиня-
1 Цит. по: Broszat М. The Hitler State: The Foundation and Development of the Internal
Structure of the Third Reich. London, 1981. P. 91.
2 Термин из работы: Broszat M. The Hitler State. P. 276. Большая часть последую-
щих параграфов о структурах свиты основаны на этой же работе. Р. 265-266,297-299,
300-301.
139
лись только руководителю рейхСС Г. Гиммлеру и через него фюреру.
Администрация СС была централизована благодаря созданию Глав-
ного управления имперской безопасности (РСХА) в 1939 г., которое
превратилось в мощный нервный узел режима, образовав в некото-
ром смысле государство в государстве.
Различные роли партий в госстроительстве нашли свое выраже-
ние и в двух совершенно разных идеологиях. Ленинская идеология,
в отличие от традиционной марксистской, приписывала партии клю-
чевую функцию передового отряда, руководившего диктатурой про-
летариата. Как хранитель этой функции, партийный аппарат должен
был играть главную роль в распространении официальной идеологии
и руководстве процессом достижения объявленных ею целей. Даже
потом, «под Сталиным», согласно высказыванию одного известного
нео-веберовского теоретика, лидер «всегда оставался подчиненным
партии как силе, способной выработать правильную линию, програм-
му, отделенную от персональных взглядов лидера»1. Нацистская пра-
вящая идеология была совершенно другой. Неистово радикальная и
ультра-националистическая, она с самого начала не отделима от вы-
сказываний своего лидера. Не будучи основанной на канонических
текстах и не повинуясь теоретической систематизации, «абстрактная,
утопическая и неясная национал-социалистическая идеология до-
стигла всего, что реально и достоверно имеет, только через посред-
ничество Гитлера»* 2. По этой причине идеология режима слилась с
культом Гитлера, пронизавшим машину государственной пропаган-
ды гораздо сильнее, чем его эквивалент в Советском Союзе.
Нацистское и сталинское государства действовали совершен-
но разными способами. Последнее было создано на базе ленинских
идей, что подразумевало централизованную партию с хорошо разви-
тым бюрократическим аппаратом. Осуществляя общее руководство,
разрабатывая курс и выполняя другие обязанности, свойственные го-
сударству, партия полностью переплеталась с ним. И хотя преодоле-
ние такого влияния было одной из ее утопических целей, режим пы-
тался оправдать свою политику в терминах марксистско-ленинской
системы, которая придавала особенное значение понятиям класса
и правящей партии. Нацистский строй, напротив, наследовал де-
централизованному и аморфному движению НСДАП 1920-х гг., в
котором центральная штаб-квартира имела сравнительно неболь-
шое влияние и на региональные организации, и на вспомогательные
партийные военизированные формирования. При отсутствии четко
определенных принимающих решение структур и всеобъемлющей
'JowittK. New World Disorder: The Leninist Extinction. Berkeley, 1992. P. 9-10.
2 Broszat M. The Hitler State. P. 18, 29.
140
программной идеологии, движение, как во время борьбы за власть,
так и непосредственно после принятия полномочий, удерживалось
от распада в основном благодаря своему лидеру и его культу. Вместо
того чтобы системно сливаться с государством, как это происходило
в Советском Союзе, нацистская партия, несмотря на многие обще-
ственные обязательства, так и не стала, как общественный институт,
приводным механизмом немецкого государства.
Лидеры
Как человек и правитель Сталин разительно отличался от Гитле-
ра. Это очень важно для понимания системы, так как успех Сталина
как политика тесно связан с институциональным и политическим
окружением, в котором он вырос и преуспел. Начиная с дореволюци-
онных времен Сталин был человеком комитета и партийным функ-
ционером, создавшим себе репутацию эффективного администрато-
ра. На ранних стадиях большевистского режима он не только заседал
и председательствовал в различных партийных органах с перекры-
вающимися полномочиями, таких как Оргбюро и Секретариат, но
также с помощью своих союзников (Молотова, Кагановича) факти-
чески спроектировал эти ведомства, создавая новые роли и зоны от-
ветственности для них. Делая это, Сталин также создал небольшую
армию партийных функционеров. «Коба меня здорово дрессиру-
ет, — писал руководитель бюро Секретариата А. М. Назаретян летом
1922 г. Г. К. Орджоникидзе. — Прохожу большую, но скучнейшую
школу. Пока из меня вырабатывает совершеннейшего канцеляриста
и контролера над исполнением решений Полит. Бюро, Орг. Бюро
и Секретариата [...] Ильич имеет в нем, безусловно, надежнейшего
цербера, неустрашимо стоящего на страже ворот Цека РКП. Сейчас
работа Цека значительно видоизменилась. То, что мы застали здесь —
неописуемо скверно [...] Сейчас все перетряхнули. Приедешь осенью,
увидишь». «Последнее модное выражение в Москве, — продолжает
он, — касается лиц, находящихся в распоряжении ЦК и не имеющих
еще назначения, висящих, так сказать, на воздухе, про них говорят
так: “ходят под Сталиным”»1.
В конце 1920-х гг. Сталин укрепил свою репутацию создателя
организационной инфраструктуры. В последующие несколько лет
его горизонт расширился. Увеличение и изменение структуры го-
сударственного аппарата в конце 1920-х и начале 1930-х гг. явилось
сложным процессом, в котором Сталин играл ключевую роль. Одно-
1 Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927: Сборник документов /
сост. А. В. Квашонкин и др. М„ 1996. С. 262-263.
141
временно он укрепляет свою позицию непререкаемого лидера стра-
ны. Взаимосвязь между этими двумя процессами не случайна, она
показывает, как авторитет Сталина основывался на внутренней ин-
ституциональной структуре и идеологических установках ленинской
партии.
Власть Сталина опиралась на административные структуры
партии и государства. Точно так же, как он научился работать с
партийными процедурами в 1920-е гг., теперь он приобрел навыки
оперирования новыми институтами централизованно управляемой
экономики. Делая безобидные, на первый взгляд, запросы, поднимая
проблемы на комиссиях или подвергая сомнениям незначительные
детали экономической политики, Сталин подвергал коллег и всю
бюрократию интенсивному психологическому давлению. Глубокое
знание политической и экономической систем, которые он помогал
строить, оказывалось бесценным, когда появилась необходимость
подчинить собственное окружение. Контраст с Гитлером и новым
политическим порядком в Германии был разительным. В то время
как сталинское восхождение основано в основном на его управлении
партийным и государственным аппаратом, основным политическим
оружием Гитлера были его талант и репутация публичного оратора
и демагога. Его навыки виртуозного пропагандиста стали ключом к
подъему НСДАП в 1920-х гг. и способности партии выделиться из
целого ряда правых групп. В начале 1930-х гг. умение Гитлера ис-
пользовать возможности, предоставленные избирательной кампани-
ей, для пропаганды вновь продвинуло партию вперед. Именно притя-
гательность его личности, а не НСДАП, позволила изменить баланс
сил на выборах в марте 1933 г. Аналогично тому, как власть Сталина
соответствовала силе бюрократии Коммунистической партии, сила
Гитлера создавала репутацию НСДАП как агитационного массового
движения.
Качества Гитлера как лидера оказались важны не только для
подъема нацистов из оппозиции. Они также определяли характер го-
сударства и администрации, которыми он руководил. Гитлер правил
в основном как публичный оратор. Почти все его наиболее важные
политические решения сопровождались масштабными речами. И в
этом контраст со Сталиным был очень сильным. Последний непре-
рывно работал над структурой правительства, успевая за многочасо-
вой рабочий день принять участие в работе комитетов, проконтроли-
ровать кадровые назначения и отредактировать горы руководящих
документов и бюрократических распоряжений. Когда находящийся в
плохом состоянии Гинденбург в конце 1933 г. удалился от дел и уехал
в Восточную Пруссию, «это стало концом напряженного графика ра-
боты Гитлера, — вспоминал его пресс-атташе О. Дитрих. — Он снова
вернулся к своему привычному подъему в полдень и в течение дня
142
входил в свой кабинет только для важных приемов»1. «Он не любил
читать доклады, — рассказывал один из его адъютантов. — Передавая
мне решения даже по самым важным вопросам, он никогда не спра-
шивал меня о бумагах, имеющих отношение к делу. Он придержи-
вался той точки зрения, что многие вещи улаживаются сами собой,
если предоставить их самим себе»1 2. У Гитлера, как считал один из его
биографов, не было «ни склонности, ни умения в вопросах органи-
зации». «Он мог оставить организационные вопросы другим; пропа-
ганда, мобилизация масс — вот в чем были его способности и чем он
хотел заниматься»3.
Ни Гитлер, ни Сталин не смогли бы достигнуть лидирующей по-
зиций без громадного запаса политической энергии, которой они об-
ладали. Их энергия, однако, находила совершенно разные выходы.
В то время как Сталин занимался повседневными государственными
делами, Гитлер предпочитал находиться на расстоянии от внутрен-
ней кухни системы. Этот контраст в предпочтениях отразился в раз-
ном подходе к подчиненным им бюрократическим аппаратам и к тем,
кто ими управлял. Гитлер стремился делегировать государственные
дела своим заместителям и структурам лидер-свита, которыми они
управляли. Он также предпочитал неконфликтную администрацию с
минимумом противоречий. Так, он настоял, чтобы министры прихо-
дили к консенсусу перед тем, как подавать документы Кабинету для
ратификации. Обязанностью назначенного заместителем фюрера Гес-
са было уберечь Гитлера от «нежелательных прямых столкновений»4.
Это имело два последствия для структуры правительства. Во-первых,
как мы видели, Гитлера вполне устраивало, что его заместители и по-
мощники взращивают собственную базу политической поддержки.
Во-вторых, он не имел привычки конфликтовать со старшими руко-
водителями и чрезвычайно неохотно шел на публичное унижение или
казнь тех, кто служил движению. Воздерживаясь от стратегии «раз-
деляй и властвуй», он даже уклонялся от манипулирования сопер-
ничеством, которое быстро возникло между его помощниками после
прихода к власти. Пока его персональный авторитет не затрагивался,
одержимость Гитлера социо-дарвинистскими идеями склоняла его к
уверенности, что личное и институциональное соперничество долж-
но быть разрешено и следовать собственным курсом.
Сталинское обращение с коллегами было совершенно противопо-
ложным. Как и в нацистском руководстве, борьба между ближайши-
1 Dietrich 0.12Jahre mit Hitler. Munich, 1955. S. 249.
2 Wiedemann F. Der Mann, der Feldherr werden wollte. Velbert, 1964. S. 68 f, 80 ff.
3 Kershaw I. Hitler, 1889 -1936: Hubris. Harmondsworth, 1998 P. 156.
4 Broszat M. The Hitler State. P. 202.
143
временно он укрепляет свою позицию непререкаемого лидера стра-
ны. Взаимосвязь между этими двумя процессами не случайна, она
показывает, как авторитет Сталина основывался на внутренней ин-
ституциональной структуре и идеологических установках ленинской
партии.
Власть Сталина опиралась на административные структуры
партии и государства. Точно так же, как он научился работать с
партийными процедурами в 1920-е гг., теперь он приобрел навыки
оперирования новыми институтами централизованно управляемой
экономики. Делая безобидные, на первый взгляд, запросы, поднимая
проблемы на комиссиях или подвергая сомнениям незначительные
детали экономической политики, Сталин подвергал коллег и всю
бюрократию интенсивному психологическому давлению. Глубокое
знание политической и экономической систем, которые он помогал
строить, оказывалось бесценным, когда появилась необходимость
подчинить собственное окружение. Контраст с Гитлером и новым
политическим порядком в Германии был разительным. В то время
как сталинское восхождение основано в основном на его управлении
партийным и государственным аппаратом, основным политическим
оружием Гитлера были его талант и репутация публичного оратора
и демагога. Его навыки виртуозного пропагандиста стали ключом к
подъему НСДАП в 1920-х гг. и способности партии выделиться из
целого ряда правых групп. В начале 1930-х гг. умение Гитлера ис-
пользовать возможности, предоставленные избирательной кампани-
ей, для пропаганды вновь продвинуло партию вперед. Именно притя-
гательность его личности, а не НСДАП, позволила изменить баланс
сил на выборах в марте 1933 г. Аналогично тому, как власть Сталина
соответствовала силе бюрократии Коммунистической партии, сила
Гитлера создавала репутацию НСДАП как агитационного массового
движения.
Качества Гитлера как лидера оказались важны не только для
подъема нацистов из оппозиции. Они также определяли характер го-
сударства и администрации, которыми он руководил. Гитлер правил
в основном как публичный оратор. Почти все его наиболее важные
политические решения сопровождались масштабными речами. И в
этом контраст со Сталиным был очень сильным. Последний непре-
рывно работал над структурой правительства, успевая за многочасо-
вой рабочий день принять участие в работе комитетов, проконтроли-
ровать кадровые назначения и отредактировать горы руководящих
документов и бюрократических распоряжений. Когда находящийся в
плохом состоянии Гинденбург в конце 1933 г. удалился от дел и уехал
в Восточную Пруссию, «это стало концом напряженного графика ра-
боты Гитлера, — вспоминал его пресс-атташе О. Дитрих. — Он снова
вернулся к своему привычному подъему в полдень и в течение дня
142
входил в свой кабинет только для важных приемов»1. «Он не любил
читать доклады, — рассказывал один из его адъютантов. — Передавая
мне решения даже по самым важным вопросам, он никогда не спра-
шивал меня о бумагах, имеющих отношение к делу. Он придержи-
вался той точки зрения, что многие вещи улаживаются сами собой,
если предоставить их самим себе»1 2. У Гитлера, как считал один из его
биографов, не было «ни склонности, ни умения в вопросах органи-
зации». «Он мог оставить организационные вопросы другим; пропа-
ганда, мобилизация масс — вот в чем были его способности и чем он
хотел заниматься»3.
Ни Гитлер, ни Сталин не смогли бы достигнуть лидирующей по-
зиций без громадного запаса политической энергии, которой они об-
ладали. Их энергия, однако, находила совершенно разные выходы.
В то время как Сталин занимался повседневными государственными
делами, Гитлер предпочитал находиться на расстоянии от внутрен-
ней кухни системы. Этот контраст в предпочтениях отразился в раз-
ном подходе к подчиненным им бюрократическим аппаратам и к тем,
кто ими управлял. Гитлер стремился делегировать государственные
дела своим заместителям и структурам лидер-свита, которыми они
управляли. Он также предпочитал неконфликтную администрацию с
минимумом противоречий. Так, он настоял, чтобы министры прихо-
дили к консенсусу перед тем, как подавать документы Кабинету для
ратификации. Обязанностью назначенного заместителем фюрера Гес-
са было уберечь Гитлера от «нежелательных прямых столкновений»4.
Это имело два последствия для структуры правительства. Во-первых,
как мы видели, Гитлера вполне устраивало, что его заместители и по-
мощники взращивают собственную базу политической поддержки.
Во-вторых, он не имел привычки конфликтовать со старшими руко-
водителями и чрезвычайно неохотно шел на публичное унижение или
казнь тех, кто служил движению. Воздерживаясь от стратегии «раз-
деляй и властвуй», он даже уклонялся от манипулирования сопер-
ничеством, которое быстро возникло между его помощниками после
прихода к власти. Пока его персональный авторитет не затрагивался,
одержимость Гитлера социо-дарвинистскими идеями склоняла его к
уверенности, что личное и институциональное соперничество долж-
но быть разрешено и следовать собственным курсом.
Сталинское обращение с коллегами было совершенно противопо-
ложным. Как и в нацистском руководстве, борьба между ближайши-
1 Dietrich 0.12 Jahremit Hitler. Munich, 1955. S. 249.
2 Wiedemann F. Der Mann, der Feldherr werden wollte. Velbert, 1964. S. 68 f, 80 ff.
3 Kershaw I. Hitler, 1889 -1936: Hubris. Harmondsworth, 1998 P. 156.
4 Broszat M. The Hitler State. P. 202.
143
ми соратниками происходила обычно за ресурсы или кадры. Однако
в противоположность Гитлеру, избегавшему или игнорировавшему
такие споры, Сталин хватался за конфликт, как за бесценный ис-
точник информации о позициях его соратников и управляемых ими
бюрократических аппаратов по отношению к тем или иным полити-
ческим вопросам. «Я не могу все знать, — сказал однажды Сталин ми-
нистру путей сообщения И. В. Ковалеву. — Я обращаю внимание на
разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем
дело»1. Эта склонность к вторжению в конфликты согласовывалась с
более широким подходом Сталина к управлению коллегами. Вместо
того чтобы придерживаться политики невмешательства и оставлять
своих помощников наедине с их бюрократией, Сталин держал свое
окружение на коротком поводке. Имея возможность просто бросить
взгляд на документы, Сталин, тем не менее, обычно читал их очень
внимательно, нередко редактируя или отклоняя проект резолюции.
С точки зрения подхода к работе и к своему окружению Гитлер и
Сталин были противоположными полюсами на воображаемой шка-
ле диктаторского управления. Первый являлся лидером, который не
придавал большого значения организационной работе и направлял
бблыпую часть своей энергии в область пропаганды и публичных вы-
ступлений. Второй же, напротив, был чрезвычайно работоспособным
политическим функционером, превосходно чувствовал себя в раз-
личных комитетах, при проведении кадровых назначений и внутрен-
них директив. Там, где Гитлер позволял своим подчиненным самим
урегулировать внутренние конфликты, Сталин делал все возможное,
чтобы контролировать их, следя за развитием событий и тщательно
управляя поведением коллег. Этот контраст, однако, не определялся
только особенностями личности. Оба лидера отвечали потребностям
и соответствовали свойствам тех систем, которыми они руководили.
Как величайший пропагандист и оратор, Гитлер возглавил связанное
с агитацией масс партийное движение, чьи отношения с государством
никогда не были закреплены или институализированы. Как мастер
бюрократической и организационной работы, Сталин руководил
грандиозной, всепоглощающей иерархической структурой, в которой
хорошо подготовленная партийная бюрократия, в значительной сте-
пени вылепленная им самим, играла все более значительную роль.
Модели развития
Никакое описание политического развития Советского Союза при
Сталине не может игнорировать большой террор 1937-1938 гг. Пред-
Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 160-161.
144
ставления о политическом сопротивлении, социальных волнениях и
заражении национализмом сплелось в беспорядочное буйство обви-
нений и кровавых расправ, забравших 700 тыс. жизней и приведших
к сотням тысяч арестов по политическим обвинениям. Политические
цели террора остаются предметом споров историков. Похоже, однако,
что изначально чистки были инициированы небольшой группой выс-
ших руководителей во главе со Сталиным1. Степень централизации
террора подчеркивается тем фактом, что в июле 1937 г., накануне на-
чала массовых репрессий, Политбюро предварительно согласовало, а
впоследствии утвердило разнарядки на количество казней и арестов
по каждому из регионов1 2. В последующие месяцы Политбюро внима-
тельно контролировало исполнение этого приказа. Террор проводил-
ся под сильным напором центра, так что региональные связи были
изолированы и разрушены. Что касается других аспектов террора, то
аресты и казни региональных лидеров также были срежиссированы
из центра: Сталин отправлял полномочных представителей в регио-
ны для осуществления надзора над чистками.
Когда осенью 1938 г. Большой террор был наконец приостановлен,
центр внимательно контролировал и этот процесс. Резолюция от ноя-
бря 1938 г. в самых сильных выражениях приказывала прекратить де-
ятельность внесудебных троек, распустить их, ввести прокурорский
контроль арестов3 4. Количество приговоров, вынесенных по делам,
инициированным НКВД, в следующем 1939 г. было самым низким
считая с 1929 г/ Относительная внезапность, с которой эти действия
предпринимались, привели некоторых исследователей к выводу, что
Сталину удалось «выключить» массовый террор5.
Парадоксальным образом чистки сформировали новую, более ста-
бильную и централизованную систему руководства. Центральное пра-
вительство, военные, региональное и республиканское руководство и
экономическая инфраструктура были дисциплинированы. Годы, не-
посредственно предшествовавшие войне, могут рассматриваться как
наивысшая точка развития сталинской диктатуры6. Сталин окружил
себя неформальной руководящей группой, состоявшей в основном из
функционеров, не игравших центральной роли во время революции
1 См.: Хлевнюк О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры.
2 Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД 1937-1938: До-
кументы / сост. Хаустов В. Н. и др. М„ 2004. С. 273-282.
3 Лубянка. С. 550-552,604-606.
4 Gregory Р. R. Terror by Quota: State Security from Lenin to Stalin. New Haven, 2009.
P. 128.
5 Solomon P. Soviet Criminal Justice Under Stalin. Cambridge, 1996. P. 264.
6 Gorlizki Y., Khlevniuk O. Stalin and his Circle // The Cambridge History of Russia /
ed. R. Suny. Vol. III. Cambridge, 2006. P. 252-254.
145
и обязанных своим возвышением лично ему. В регионах старые боль-
шевики также были вытеснены новым поколением руководителей.
По мнению исследователей, «лучшим способом укрепления режима
Сталин считал выдвижение молодых руководителей. Они были луч-
ше образованы, здоровы, энергичны, свободны от рутины прежних
“революционных заслуг” и чиновничьей круговой поруки»1.
По окончании чисток были приняты различные меры, направ-
ленные на консолидацию и стабилизацию политического порядка.
Недавнее исследование деятельности НКВД в Нижнем Новгороде
показало четкий шаблон нормализации в начале 1939 г., которая за-
трагивала «все — от газетных публикаций до правил, касающихся
одежды и гигиены»1 2. В общем, с окончанием чисток Коммунисти-
ческая партия восстановила свои позиции как ядро политической
системы. Для умиротворения рядовых членов партии, в различной
мере пострадавших от репрессий, на XVIII съезде в марте 1939 г.
заявлялось, что методы массовых чисток не будет использованы
в будущем.
Так же как и сталинский Советский Союз, немецкая полити-
ческая система, руководимая Гитлером, испытывала напряжение
внутри партии при переходе от фазы движения, к которой относят
период до января 1933 г., к фазе режима, когда акцент сместился на
консолидирование авторитета государства3. Это напряжение, одна-
ко, изживало себя по-другому. Первый этап после прихода нацистов
к власти был отмечен усилиями по укрощению радикальных ам-
биций партии и особенно штурмовиков. Это привело к открытому
противостоянию между Гитлером, Герингом, армией и охранными
отрядами СС, с одной стороны, и Э. Ремом, с другой, которое достиг-
ло кульминации в убийствах 30 июня 1934 г. Из-за военной слабо-
сти рейха Гитлер следовал сравнительно мягким курсом вплоть до
1937 г. Бблыпую часть этого периода истинные цели нацистов были
намеренно размыты и маскировались за традиционными национа-
листическими и национал-консервативными идеями. Способность
Гитлера сдерживать революционные элементы нового режима обе-
спечивалась, в основном, тем фактом, что он не возглавлял револю-
цию как таковую. Основывая свое восхождение к власти на союзе с
национал-консервативными силами, он достиг компромисса с клю-
1 Khlevniuk О. The First Generation of Stalinist «Party Generals» // Centre-Local
Relations in the Stalinist State 1928-1941 / ed. E. A. Rees. Basingstoke, 2002. P. 58-60.
2 Hooper C. Shifting Stalinism: the «Normalization» of Repression, 1939-1941, работа
представлена на BASEES Annual Conference. Cambridge. April 2004. P. 3-4, цитируется
с разрешения автора.
3 Эти категории позаимствованы у Ханны Арендт: Arendt Н. The origin of
Totalitarianizm. P. 389-392.
146
чевыми элементами немецкой экономической господствующей вер-
хушки и продолжал сосуществовать с непартийными элементами
внутри правительства до конца 1930-х гг.
Вместо переустройства общества сохранялся значительный за-
зор между целями нацистского режима и реальностью, включавшей
элементы прежнего строя. Поэтому механизм чисток был плохо еще
институализирован и реализован. Национал-социалистические спец-
представители, назначенные в марте и апреле 1933 г. в большинство
министерств рейха и земель для очистки от нежелательных элемен-
тов, выполняли, в основном, одноразовые поручения. В целях пред-
отвращения захвата кадровой политики государства партией закон
от 7 апреля 1933 г. о восстановлении профессиональных гражданских
служб подчинил чистки их аппарата ясным условиям и, что еще важ-
нее, передал этот процесс в руки госаппарата. Чистки имели весьма
ограниченные размеры. Только 1-2 % из полутора миллионов граж-
данских служащих были отправлены в отставку или уволены без вы-
ходного пособия (т. е. по политическим или расовым мотивам)1. Страх
того, что партия заражена, в нацистской Германии был выражен сла-
бее, чем в Советском Союзе. И хотя с целью защититься от «мартов-
ских оборотней» с 1 мая 1933 г. был запрещен прием новых членов, а с
26 июня введен обязательный двухгодичный испытательный срок, не
устраивалось массовых проверок на политическую благонадежность,
угроза которых почти постоянно нависала над большевистской пар-
тией. Связь между аппаратом чистки и службами безопасности также
оказалась гораздо слабее, чем в Советском Союзе.
Нацистский режим освободился от этих ограничений в 1938 г.,
когда произошло изгнание консерваторов из армии (В. фон Блом-
берг, В. фон Фрич), Министерства иностранных дел (К. фон Нейрат)
и экономической администрации (Я. Шахт). Избавлялись от людей,
которые придерживались принципа умеренности и не слишком под-
давались чрезмерному партийному влиянию, заменяя их привержен-
цами Гитлера1 2. В новую гражданскую администрацию аннексирован-
ных территорий Австрии и Судета Гитлер назначил в 1938 г. старых
членов партии и преднамеренно стремился усилить роль последней.
Умышленно обойдя бюрократические аппараты министерств в Бер-
1 Caplan J. Goverment without Administration. Staat and Civil Service in Weimar and
Nazi Germany. Oxford, 1988. P. 139 ff; Muhl-Benninghaus S. Das Beamtentum in der NS-
Diktatur bis zum Ausbruch des Zweiten Weltkrieges. Dusseldorf, 1996. S. 60 ff.; Broszat M.
The Hitler State. P. 196,198, 245.
2Janften К.-H., Tobias F. Der Sturz der Generate. Hitler und die Blomberg-Fritsch-Krise
1938. Munich, 1994. S. 148 f, 154 f.
147
лине, ray Австрии должно было стать предзнаменованием новой гау-
модели для аннексированных территорий на востоке1.
Сдвиг политической линии в 1938 г. и начало военных действий
в 1939 ознаменовали поворот к новой радикальной фазе нацистского
режима, от которой ему никогда не удастся полностью излечиться.
Непрочное равновесие между авторитарными силами, стремящими-
ся к порядку, и преобразовательными импульсами, идущими от пар-
тии, было разрушено. И хотя это переключение произошло довольно
внезапно, оно не было связано с развитием государства. Фактически
оно обусловливалось свойствами национал-социалистического ре-
жима, которые радикально отличают его от советского. Во-первых,
это территориальный экспансионизм. Нацистское учение характери-
зовалось энергичным импульсом к росту территорий, который был
очевиден еще до прихода НСДАП к власти в 1933 г. Многие нацист-
ские экономические и демографические рецепты основаны на уста-
новлении немецкого жизненного пространства в Восточной Европе.
Раскрытие радикальных внешнеполитических планов и стремление
к войне в конце 1937 г., так же как и аннексия Австрии и Судет годом
позже, полностью соответствовали долгосрочными стратегическими
амбициями гитлеровского режима.
Во-вторых, структуры правительства рейха подвергались разру-
шению вследствие распространения власти прямых представителей
Гитлера, отдельных партийных функционеров и учреждения новых
центральных органов1 2.
Для советского режима, являвшегося социальным революцион-
ным государством, репрессии стали инструментом чистки членско-
го состава партии и ее аппарата. В конце 1930-х гг. этот инструмент
был адаптирован для подавления региональных партийных лиде-
ров и истребления остатков оппозиции в верхних эшелонах власти.
Консолидация сталинского режима базировалась на комбинации из
индустриальных преобразований, социальной революции и большой
и хорошо организованной бюрократии, которая полностью пронизы-
вала государство. В Германии последовательность была совершенно
другой. Относительная стабильность раннего нацистского режима
объясняется наличием норм и государственных структур, унаследо-
ванных от предыдущего немецкого государства, а также договорами
по разделению власти, заключенными с национал-консерваторами.
Когда в конце 1930-х гг. эти стабилизирующие силы были уничтоже-
ны, экспансионистская динамика государства получила простор и
1 Broszat М. The Hitler State. Р. 123-124,128, 254.
2 Rebentisch D. Fuhrerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg: Verfassungsent-
winklung und Verwaltungspolitik 1939-1945. Stuttgart, 1989. S. 293 f, 331 ff.
148
множество структур лидер-свита, находящихся в свободном плава-
нии, оказались выпущены на волю.
* * *
В той степени, в какой им принадлежала концепция политики как
мобилизации, основные преобразования, осуществленные нацистами,
касались субъективного сознания. При этом, однако, они не осуще-
ствили революцию в смысле глубинной социальной трансформации
или создания нового государства. Политическая и административ-
ная системы национал-социализма были слишком разделены, чтобы
иметь возможность называться нацистским государством. В точке
его наивысшего развития отсутствовало коллективное управление.
Ключевые администрации возглавлялись структурами лидер-свита,
находившимися в свободном плавании. Роль партии в системе была
гораздо очевиднее, так же как и ее отношения с обычными правитель-
ственными учреждениями. Взамен государство и идеология в основ-
ном полагались на то, насколько они согласованы с культом фюрера.
Эта комбинация непрочного базиса с экспансионистской надстрой-
кой привела к чрезвычайно разобщенному и фрагментированному
политическому порядку.
Расходящиеся пути сталинского и нацистского политических ре-
жимов соответствовали силе и другим качествам их руководителей.
Сталин был практиком, политиком-машиной и создателем организа-
ционной инфраструктуры, заслужившим репутацию человека, дово-
дящего дело до конца. Его цель — превратить Советский Союз в ве-
ликую державу с помощью нового типа партии-государства. Гитлера,
наоборот, строительство государства интересовало мало. Его концеп-
ция политики в основном состояла из агитации и пропаганды. «Та
последовательность, - писал несколько лет назад Мартин Брожат, —
которую национал-социалистическая “революция” продемонстриро-
вала в уничтожении существующего конституционного порядка, в
основном отсутствовала, когда дело дошло до конструктивной орга-
низации и до централизованного использования власти»1.
'-г.
i'W
1 BroszatM. The Hitler State. P. 133.
•t't >Ш У ' J« Ш . <4 -
.tc.
С. Красильников •>
СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ КАК СИСТЕМНАЯ
ХАРАКТЕРИСТИКА СТАЛИНСКОГО РЕЖИМА:
ПРИРОДА, ФОРМЫ, ФУНКЦИИ
В нашем исследовании мы исходим из того, что политическое
устройство постреволюционной России (далее — Советского Союза)
было представлено бюрократическим (тоталитарным) режимом. Он
являлся идеократическим (с опорой на светскую идеологию, отлича-
ясь тем самым от теократических режимов) и мобилизационным по
способу своего существования, надстроенным над конгломератом
различных, преимущественно докапиталистических, социально-
экономических укладов и мозаичной социальной структурой. Его
необходимая устойчивость достигалась за счет применения в отно-
шениях с социумом (народом, населением) технологий социальной
мобилизации.
Под социальной мобилизацией (СМ) понимается целенаправлен-
ное воздействие институтов власти на массы, основанное на подавле-
нии или искажении свободных и рациональных предпочтений, мо-
тиваций и действий отдельных индивидов и групп для приведения
социума в активное состояние, обеспечивающее поддержку и реали-
зацию целей и задач, объявляемых приоритетными и признаваемых
общественным большинством. Социальная мобилизация позволяет
власти сконцентрировать максимум ресурсов и возможностей обще-
ства на выполнении провозглашенных целей всеми средствами, име-
ющимися в распоряжении ее институтов. Учитывая обязательную
вовлеченность и сопричастность к действиям власти масс населения,
допустимо утверждать, что СМ — это деформированный, искажен-
ный и фальсифицированный вариант модели общественного догово-
ра западного типа в его советско-сталинском варианте.
Заметим, что в большинстве теоретических и конкретно-
исторических исследований, посвященных феномену сталинизма как
российской (советской) разновидности тоталитарных режимов, СМ
не включается в число классических сущностных характеристик ста-
линизма. Как правило, это происходит потому, что она рассматривает-
150
ся как инструмент, атрибутивный признак диктаторски-репрессивной
идеократии, выражающийся в технологии манипулирования обще-
ственным сознанием1. Между тем никто не отрицает, что СМ, равно
как и репрессии (террор), выступала способом решения всех или
большинства признаваемых режимом социальных проблем. Следо-
вательно, даже в силу этого феномен СМ заслуживает тщательного
рассмотрения и анализа.
В социально-гуманитарной исследовательской литературе фе-
номен СМ традиционно является объектом изучения прежде всего
в политологии и социологии. При этом если политологи стремятся
показать природу и модели мобилизаций в контексте рассмотрения
механизмов воздействия институтов власти на те или иные структу-
ры и страты общества, то социологи значительно преуспели в анализе
способов организации социальных мобилизаций и изучении реакций
различных групп социума на мобилизационные практики власти, т. е.
проблем наличия обратной связи.
В профессиональном российском историческом сообществе в
полной мере не сложилось традиций исследования СМ, на что есть
ряд как объективных, так и субъективных причин. С одной сторо-
ны, анализ затруднен некоторой размытостью самого предметного
поля, поскольку феномен мобилизации применительно к совет-
ской эпохе выглядит многоликим и всеобъемлющим во всех соци-
альных проявлениях — и в институциональных, и в атрибутивных.
Практически вся технология власти пронизана мобилизационны-
ми установками и практиками. Если обратиться к сфере советской
идеолого-пропагандистской деятельности, то здесь их ядром высту-
пали, выражаясь современной терминологией, политтехнологи мо-
билизационного типа. Сказанное применимо к любой из сфер жизне-
деятельности советского общества. Для историка сложность состоит
в том, чтобы научный инструментарий социальных наук адекватным
образом адаптировать к задачам собственно исторического иссле-
дования. Необходимо принимать в расчет и тот факт, что сам эм-
пирический, документальный и нарративный материал построен на
языковом фундаменте сталинской эпохи, то есть на так называемом
новоязе, или, согласно определению английского писателя Дж. Ору-
элла, официальном языке, призванном обслуживать государствен-
ную социалистическую идеологию1 2.
1 См., напр.: Материалы международного научного семинара в июне 1992 г. в Ново-
сибирском Академгородке: Сталинизм: закономерность, угроза, вызов. Новосибирск,
1992. С. 6-9.
2 См.: Оруэлл Дж. 1984. М., 1989. С. 233-243.
151
Цель данной публикации — кратко охарактеризовать ряд базовых
признаков мобилизационного феномена применительно к сталин-
ской системе власти, а также показать некоторые познавательные
возможности их использования для целей конкретно-исторического
анализа преимущественно 1930-х гг. в СССР.
Классификация мобилизаций
В сталинской модели власти СМ являлась универсальным ин-
струментом контроля и управления инициированной режимом
общественной активностью во всех основных сферах жизнедеятель-
ности социума (экономике, политике, идеологии, культуре). Базовое
положение в системе социальной мобилизации занимали следующие
официально провозглашаемые и традиционно признаваемые моби-
лизации: 1) воинские; 2) экономические (трудовые); 3) финансовые
(займы); 4) кадровые. Их целью являлось извлечение и использова-
ние режимом всех видов ресурсов (людских, материальных, финан-
совых и др.). СМ имела характер прямого директивного действия
и осуществлялась режимом в форме идеолога-пропагандистских и
иных кампаний, выполнявших либо сопутствующую, либо само-
стоятельную роль, — кампании по мобилизации денежных средств
населения (займы на индустриализацию и т. д.); кампании, носившие
чисто политический (избирательные кампании, кампании по обсуж-
дению конституционных проектов, кампании по борьбе с космополи-
тизмом) или культурный (ликвидация неграмотности) характер и
т. д. Существовали своего рода гибриды, маркируемые властью как
хозяйственно-политические кампании (посевные, уборочные и др.).
Особый вид СМ — судебные политические процессы. К СМ следует
отнести и такие действия, как массовые праздники, шествия, митин-
ги и даже ритуалы (похороны, памятные даты и т. д.).
Характеристики СМ
Важнейшая черта СМ — институциональностъ. СМ выступала
функциональной стороной деятельности партийно-государственной
машины и многочисленных общественных организаций. СМ —
управленческая технология, сочетавшая в себе контроль социальной
активности извне и изнутри самого социума.
Всеохватность — другая органичная черта СМ. Она давала
максимум разнообразия форм и масштабов вовлеченности насе-
ления в действия власти. Всеохватность позволяла реализовывать
контрольно-надзорную функцию (выделение среди контингентов
групп по признаку участие-неучастие в займах, митингах, собраниях
ит. д.).
152
Непрерывность, интенсивность СМ выражались в том, что кам-
пании и акции не только сменяли друг друга, но и сосуществовали во
времени (большой террор осуществлялся наряду с выборами в Вер-
ховный Совет и т. д.). Будучи ограниченной сроками проведения, та
или иная СМ проводилась в интенсивном режиме.
Агрессивность, конфликтность СМ также являлись одними из ба-
зовых ее черт. Это выражалось в культивировании конфронтацион-
ного типа мышления и действия.
Примером экстраординарности СМ может служить решение ка-
дровых проблем мобилизационными мерами (рабфаковцы, выдви-
женцы, двадцатипятитысячники и т. д.).
Население, равно как и агенты власти, считались сталинским ре-
жимом возобновляемым людским (кадровым) ресурсом, фактически
приравненным к природным ресурсам. Пример: кадровые чистки,
дискриминация, репрессии. В силу этого нормой СМ была значи-
тельная ресурсозатратностъ.
Какие новые познавательные возможности имеет обращение и по-
пытка новой интерпретации сталинской системы власти в контексте
изучения феномена СМ? Модель СМ может непротиворечиво объ-
яснить сосуществование и взаимодействие формально противопо-
ложных феноменов, составлявших основу тоталитарных обществ, та-
ких как государственный террор и принуждение, с одной стороны, и
массовый трудовой и политический энтузиазм населения (стаханов-
ское движение, освоение новых территорий), с другой. То и другое
суть различные грани, или сегменты, социальной мобилизации. На-
глядной иллюстрацией сказанного служит использование больше-
вистским режимом идеолого-пропагандистских кампаний двух ти-
пов — консолидационного (борьба за) и конфронтационного (борьба
против). В реальности сталинский режим стремился комбинировать
оба названных типа мобилизационных кампаний: в частности, борь-
ба против спецов-вредителей сочеталась с кампанией за повышение
производительности труда и ударничество на производстве и т. д.
Рабочая гипотеза, которая, как нам представляется, достаточ-
но адекватно отражает реалии социально-политических, эконо-
мических и культурных изменений в Советской России (СССР)
в 1930-е гг., может выглядеть следующим образом. Из эпохи войн
и революций (1914-1922) Россия вышла с сформировавшимся
военно-мобилизационным режимом (BMP), ставшим доминирую-
щим и самодостаточным. В литературе достаточно хорошо описаны
его основные составляющие — сверхцентрализм власти, милитариза-
ция не только экономики, но и всех основных сфер жизни; широкое
использование принуждения во всех его формах, возрастание роли
идеологии и пропаганды. Такой режим не был российским порожде-
153
нием, но именно в России он получил географическую, идеологиче-
скую и политическую прописку на следующие более чем полвека,
1920-е гг, были периодом временной адаптации данной модели
власти к реалиям послевоенной действительности путем отказа от
части наиболее одиозных атрибутов (принуждение, массовые репрес-
сии, гипернационализация и т. д.). Вместе с тем природа кризисов
эпохи нэпа не только служила подтверждением неадаптированности
системы власти к реалиям смешанной экономики и сложной мозаич-
ной сословно-классовой структуры, но и провоцировала институты
власти на возврат к алгоритмам BMP. Для мотивации и обоснования
необходимости подобной регрессии как нельзя более подходили кри-
зисные ситуации — внутри- и внешнеполитические. Их сочетание и
прагматическое использование сталинским режимом проявили себя
уже в 1927-1929 гг„ когда внешний фактор (так называемая военная
тревога 1927 г. — обострение отношений с Англией и Китаем, воен-
ный конфликт вокруг КВЖД осенью 1929 г.) был использован ста-
линским окружением для расправы с оппозицией. Соответственно
хлебозаготовительный кризис 1927-1928 гг., трансформированный
пропагандой в «кулацкую хлебную стачку», стал толчком к введению
вначале элементов, а затем и системы чрезвычайных мер во внутрен-
ней политике.
Именно кризисные ситуации и их использование позволяли ста-
линскому режиму существовать и воспроизводиться, а сами социаль-
ные мобилизации стали сущностной чертой режима и способом его
существования, функционирования, а также воздействия на обще-
ства и связи с ним. Из механизма преодоления кризисов социальные
мобилизации стали способом конструирования новой реальности, а
поэтому и способом создания, воспроизводства новых рукотворных
кризисов, часть которых режим дозировал и отслеживал, однако дру-
гие выходили из-под его контроля, вызывая дестабилизацию. Ряд
западных исследователей утверждает, что сталинизм явился продук-
том и результатом системного кризиса российского общества, отве-
том на него и способом его преодоления. Данная формула нуждается
в уточнении: однажды возникнув и утвердившись, сам сталинский
режим явился источником новых кризисов и противоречий. В одной
из публикаций 2000 г. нами уже высказывалась точка зрения на то,
что кризисы и катастрофы общенационального масштаба, такие как
великий перелом и большой террор, являлись реакцией сталинско-
го руководства на вызовы и угрозы извне и изнутри неадекватно их
опасности и вызывая тем самым феномен квазигражданской войны1.
1 См. об этом: Красильников С. Интеллигенция в контексте квазигражданской
войны в конце 1920-х — начале 1930-х годов // Культура и интеллигенция сибирской
провинции в годы «Великого Перелома». Новосибирск, 2000. С. 33-43.
154
В современной научной литературе сложилась весьма устойчи-
вая точка зрения об адекватности ответа сталинского режима на вы-
зовы времени, о безальтернативности той мобилизационной модели
социально-экономических и политических преобразований, которая
была реализована в годы первых пятилеток. При этом за точку от-
счета берется период с 1930 по 1941 г. и утверждается, что создан-
ный в эти годы технико-экономический, индустриальный потенциал
позволил противостоять блоку фашистских государств и победить в
войне. Однако еще в начале периода перестройки историки Л. Гор-
дон и Э. Клопов в известной историко-публицистической работе
«Что это было?», разбирая потенциальные возможности для страны
иного, нефорсированного индустриального рывка, абсолютно спра-
ведливо утверждали: «[...] если бы даже нефорсированное индустри-
альное развитие оказалось менее быстрым, все же и оно дало бы воз-
можность создать промышленную основу, достаточную для ведения
войны. Ведь реальной базой военной экономики явилось не произ-
водство 1930-х гг., а та его часть, которая находилась в распоряже-
нии советского общества после потерь сорок первого года, когда у нас
оставалось лишь 2/основных производственных фондов довоенного
времени [...]. Для достижения такого уровня не нужно было бы вво-
дить командно-директивную систему управления, потому, скорее
всего, не произошло бы трагедии уничтожения лучших хозяйствен-
ных и военных специалистов накануне вражеского нашествия»1.
У сторонников преимуществ данной мобилизационной модели
организации системы власти есть еще один достаточно весомый, на
первый взгляд, аргумент. Это, как считается, две образцово проведен-
ные волны эвакуации населения и производственных мощностей в
1941-1942 гг. и развертывание производств на новых территориях и
в новых условиях. Здесь нет необходимости ставить под сомнение де-
монстрацию такого рода возможностей и результатов перераспреде-
ления социального и экономического потенциала сталинским режи-
мом. Между тем уместно напомнить, что задачи, подобные этой, пусть
и в несколько иных масштабах, неоднократно и стабильно ставились
и решались сталинским режимом внутри страны на протяжении
практически всех 1930-х гг. Речь идет и о милитаризации экономи-
ки, в том числе и так называемых гражданских секторов экономики,
которые работали на военные нужды. Имелся и опыт создания в ко-
роткие сроки крупных индустриальных производств путем концен-
трации всех видов ресурсов (вторая угольно-металлургическая база
на востоке страны была образована с применением в мирное, нево-
1 Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах
того, что случилось с нами в 30-40-е годы. М., 1989. С. 40-41.
155
енное время мобилизационных методов — трудовых мобилизаций и
использования принудительного труда). Крупные индустриальные и
транспортные проекты реализовывались на востоке страны со значи-
тельной и ощутимой долей применения внеэкономических методов
и труда спецконтингентов. То же следует сказать и о возможностях
перемещения громадных масс населения — транспортная сеть страны
и ее инфраструктура была еще в 1930-е гг. выстроена и отлажена под
такого рода переброски, т. е. постоянно работала в мобилизационном
режиме. Напомним и об уровне жизни и стандартах потребления, ко-
торые существовали в СССР (дефицит продуктов, нормированное
снабжение и т. д.). Иначе говоря, страна на протяжении всех 1930-х гг.
находилась в состоянии полумира организационно-технологически,
а психологически — в состоянии кризисов, перегрузок и катастроф.
Один из ответов на вопрос «почему СССР выдержал сверхнагрузки
и не сломался, а Германия не вынесла тотальной мобилизации?» ви-
дится в том, что советское общество было всем предвоенным десяти-
летием адаптировано к условиям чрезвычайщины.
Другой перспективный исследовательский аспект рассмотрения
природы тоталитарного режима через призму социальных моби-
лизаций лежит в плоскости исследования технологии их идеолого-
пропагандистского сопровождения. В блестящем романе-антиутопии
Дж. Оруэлла «1984» рисуется тоталитарный режим изнутри со всеми
его атрибутами, позволяющий приложить художественный вымысел
к анализу реалий сталинского общества. Напомним три основных
идеолого-пропагандистских постулата «ангсоца» (английского со-
циализма): война - - это мир, свобода — это рабство, незнание — сила.
Каждый из них был представлен отдельной главой книги под назва-
нием «Теория и практика олигархического коллективизма», кото-
рую тайно читает главный герой романа Уинстон Смит1. Наиболее
развернуто представлено обоснование постулата «война — это мир»
(далее упоминается, кстати, о том, что в соответствии с принятым в
тоталитарном обществе принципом двоемыслия выражение можно
перевернуть, обосновав, что мир — это война, рабство — это свобода
и т. д.).
Ведение беспрерывной войны стало, по Оруэллу, нормой суще-
ствования описываемого им общества: «Главная цель современной
войны — израсходовать продукцию машины, не повышая общего
уровня жизни. Сущность войны — уничтожение не только человече-
ских жизней, но и плодов человеческого труда. [...] Практически нуж-
ды населения всегда недооцениваются, и в результате — хроническая
нехватка предметов первой необходимости; но она считается полез-
1 Оруэлл Дж. 1984.
156
ной. Это — обдуманная политика: держать даже привилегированные
слои на грани лишений, ибо общая скудость повышает значение мел-
ких привилегий и тем увеличивает различия между одной группой и
другой. [...] Это — социальная атмосфера осажденного города, где раз-
ница между богатством и нищетой заключается в обладании куском
конины. Одновременно благодаря ощущению войны, а следователь-
но, опасности передача всей власти маленькой верхушке представля-
ется естественным, необходимым условием выживания. [...] Нужно
одно: находиться в состоянии войны. [...] Таким образом, война, если
подходить к ней с мерками прошлых войн, — мошенничество. [...] Но
хотя война нереальна, она не бессмысленна. Она пожирает излишки
благ и позволяет поддерживать особую душевную атмосферу, в кото-
рой нуждается иерархическое общество. Ныне, как нетрудно видеть,
война — дело чисто внутреннее. [...] Войну ведет правящая группа
против своих подданных, и цель войны — не избежать захвата своей
территории, а сохранить общественный строй. [...] Сделавшись по-
стоянной, война перестала быть войной. ВОЙНА — ЭТО МИР»1.
В нашем изложении опущены многие промежуточные звенья в
построениях Оруэлла. Однако здесь важна сама модель существо-
вания режима «олигархического коллективизма» (по Оруэллу), ко-
торая прекрасно проецируется на сталинский режим и технологию
поддержания его власти над обществом. Здесь и непрерывная под-
питка менталитета страны как «осажденной крепости», и оправдание
низкого жизненного уровня ссылками на необходимость жертвы во
имя укрепления обороноспособности страны (пушки вместо мас-
ла), и использование иерархии потребления для поддержания со-
циальной иерархии и наоборот, и бесконечное наращивание числа
внутренних и внешних врагов с выдвижением Сталиным постулата
о дальнейшем обострении классовой борьбы по мере приближения
к полной победе социализма. Состояние войны — норма суще-
ствования и сосуществования власти и общества. Война ведется в
1930-е гг. на внутренних фронтах, и не будет преувеличением счи-
тать, что сталинский режим вел ее против собственного народа. Это
не война в привычном ее понимании, но по ряду сущностных при-
знаков и характеристик она таковой являлась, а поскольку велась
внутри страны, то мы определяем ее термином «квазигражданская
война», на что уже указывалось ранее.
Обозначим только некоторые ее проявления. Это осуществление
раскрестьянивания в 1930-1933 гг. Масштабы государственных ре-
прессий в указанный период превысили тот рубеж, который отделяет
репрессии от террора. Аресты, заключение в лагеря и расстрелы толь-
1 Оруэлл Дж. 1984. С. 144-157.
157
ко в 1930 г. и только по линии внесудебных органов ОГПУ обруши-
лись на примерно 200 тыс. человек. Примерно 400 тыс. крестьянских
семей (около 2 млн человек) были высланы в 1930-1931 гг. на спец-
поселение. Реакцией на это в 1930 г. стали 2,5 тыс. волнений и мяте-
жей почти 2,5 млн крестьян. В подавлении крестьянских бунтов уча-
ствовали преимущественно части ОГПУ и спешно сформированные
в местах крестьянского сопротивления отряды из местных партийцев
и активистов.
Признаками квазигражданской войны являлось введение в нево-
енное время нормированного снабжения товарами и продуктами в
городах. По сути, квазигражданской войной был рукотворный голод
(или голодомор) 1932-1933 гг., унесший в невоенное время от 7 до
8 млн человеческих жизней. Голод сопровождался резко возросшими
масштабами нищенства и сиротства, детской беспризорностью, зна-
чительным увеличением численности заключенных не только тюрем,
но, в первую очередь, лагерей. В отличие от Гражданской войны, ког-
да в лагерях содержали прежде всего военнопленных и дезертиров,
теперь их заполняли советскими гражданами. В формально нево-
енное время, а не в годы Отечественной войны, М. Горький произ-
носит: «Если враг не сдается, его уничтожают». Это милитаристская
риторика в области культуры: неграмотность «ликвидируется», ее
осуществляют «ликвидаторы», «культармейцы». Выходит журнал
«Фронт науки и техники», а перед учеными ставится задача вести
исследования во всех дисциплинах, чтобы создать «сплошной фронт
науки». Существующие в сфере литературы прорежимные группы,
объединения выпускают журналы с названиями «На посту», «На ли-
тературном посту».
Возвращаемся к более раннему утверждению, что именно СМ
обеспечивала устойчивость сталинского режима, несмотря на бес-
прерывные конфликты и кризисы, создававшиеся его политикой.
Вспомним, что для поддержания состояния психологии «осажденной
крепости» и мотивации деятельности для масс была необходима про-
пагандистская подпитка. У Дж. Оруэлла это «двух-пятиминутки (и,
как их кульминация, — недели) ненависти», объектом которой высту-
пал, главным образом, неуловимый и поэтому коварный враг народа
Эммануэль Голдстейн. В нем без труда угадывался реальный прото-
тип — Л. Троцкий. В литературе еще в советский период достаточно
подробно описывались всевозможные идеолого-пропагандистские
кампании, призванные подготавливать и обеспечивать те или иные
действия власти. Кампании — это топливо для мобилизационной ма-
шины. По нашему мнению, в советской историографии описывалась
только их форма, но не предназначение. Мы считаем необходимым
различать типологически по целеполаганию кампании консолидаци-
онного типа и конфронтационного типа. Пример первых — кампании
158
за передовой труд (стахановское движение) или вокруг принятия ста-
линской Конституции 1936 г. Кампании второго типа проводились
вокруг ликвидации кулачества как класса, процессов над спецами-
вредителями и т. д. Самые устойчивые, а по сути, повседневные — это
так называемые хозяйственно-политические кампании в городе и де-
ревне. Все они были направлены на мобилизацию социальной энер-
гии (борьба за или борьба против)1.
Заэтими внешнетривиальными и какбудто очевидными рассужде-
ниями стоит научная проблема, не до конца изученная и продуман-
ная историками. Это проблема конфликтов, издержек и, в конечном
счете, цены для населения, но отчасти и для институтов власти такого
мобилизационно-кампанейского способа сосуществования власти и
общества и регулирования базовых социально-политических отно-
шений между ними. Простой, но наглядный пример — это наличие
даже в чисто консолидационных кампаниях конфронтационной со-
ставляющей: при пропаганде стахановского движения — разоблаче-
ние тех, кто скрыто и открыто противостоит стахановцам, при обсуж-
дении проекта Конституции — выявление враждебных проявлений
и т. д. Напротив, конфронтационные кампании выстроены более
цельно, поскольку подтверждают и иллюстрируют четко обозначен-
ную черно-белую картину мира (есть «мы» и «они» — враги). Однако
позитивные аспекты — требуемое и ожидаемое отданных акций спло-
чение вокруг партии и вождя — гасятся насаждаемой атмосферой ис-
терии и всеобщей подозрительности о хитром и коварном враге.
В связи с отмеченным конфликтом конфронтационной и консо-
лидационной тенденций в реально разворачивавшихся кампаниях
1930-х гг. уместно напомнить о прагматичном аспекте ставших риту-
альными действий по осуждению тех или иных групп врагов народа.
Приведем типичную резолюцию одного из рабочих митингов эпохи
большого террора. Рабочие Кетского лесозавода (Западная Сибирь),
собравшиеся на митинг 27 сентября 1937 г., заслушали приговор
одной местной троцкистско-бухаринской банде. Одобрив вынесен-
ный подсудимым смертный вердикт, рабочие «обязались ликвидиро-
вать последствия вредительства на заводе» и к 20-летней годовщине
Октябрьской революции «подойти со 100-процентным выполнением
производственного плана»1 2.
1 См. об этом подробнее: Ушакова С. Н. Идеолого-пропагандистские кампании
как способ социальной мобилизации советского общества в конце 1920-х — начале
1940-х гг. (на материалах Западной Сибири): Автореф.... канд. ист. наук. Новосибирск,
2001.
2 Цит. по: Из истории земли томской. Год 1937: Сб. документов и материалов.
Томск, 1998. С. 206, 208.
159
Другой прикладной аспект конфронтационной мобилизации про-
слеживается в ситуации, приведшей к роспуску бюро томского фи-
лиала Союза советских художников (ССХ) на заседании 14 октября
1937 г. В повестке дня стоял вопрос о засоренности руководящего
состава бюро, поскольку отец его председателя, Н. К. Мраморнова,
оказался арестован органами НКВД. Постановление гласило: «Мра-
морнова из членов бюро вывести, как сына отца, который арестован
органами НКВД, как враг народа, а Мраморнов все время поддержи-
вал и поддерживает с ним связь»1.
Из сказанного выше следует, что СМ выступала универсаль-
ным способом многоуровневого контроля и регулирования инсти-
тутами власти основ жизнедеятельности социума — от надзора над
социально-трудовыми, производственными отношениями до кон-
троля социально-бытовых и внутрисемейных связей. В рамках столь
широкого диапазона и находится потенциал рассмотрения феномена
СМ в конкретно-исторических исследованиях.
л
1 Из истории земли томской. С. 220-221.
О. Лейбович
МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ:
ПОПЫТКА ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОГО АНАЛИЗА
В литературе утвердилось мнение, согласно которому идея одно-
родности составляет краеугольный камень сталинского понимания
структуры социалистического советского общества. «Все, все в одну
сторону — к однообразию, которое, как известно, убивает жизнь, —
так прочитывал сталинскую мысль отечественный социолог двадцать
лет тому назад. — Структура простенькая: два класса — социалисти-
ческие рабочие и колхозное крестьянство, и одна прослойка — совет-
ская интеллигенция»1.
Основание для такой интерпретации дал Сталин. В докладе, посвя-
щенном новой Конституции в 1936 г., он в присущей ему лапидарной
манере высказался об основных общественных группах социалисти-
ческого общества: «Остался рабочий класс. Остался класс крестьян.
Осталась интеллигенция». Все трое в обновленном состоянии. Про-
исшедшие изменения «...говорят, во-первых, о том, что грани между
рабочим классом и крестьянством, равно как между этими классами
и интеллигенцией, стираются, а старая классовая исключительность
исчезает. Это значит, что расстояние между этими социальными
группами все более и более сокращается. Они говорят, во-вторых,
о том, что экономические противоречия между этими социальными
группами падают, стираются. Они говорят, наконец, о том, что пада-
ют и стираются также политические противоречия между ними»1 2.
Его идейный оппонент, исповедующий ту же самую доктрину, ис-
ходную концепцию не оспаривал, но подчеркивал лишь сохраняю-
щуюся дистанцию, экономическую, по преимуществу, внутри тех же
самых социальных групп:
1 Рывкина Р В. Персонажи и призраки социального мира // В человеческом из-
мерении. М., 1989. С. 119-120.
2 Сталин И. В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР // Правда. 1936.26 ноя-
бря. URL: http://tyrant.ru/cobranie/14-21.php.php.
161
«Действительные прослойки советского общества, которые долж-
но и можно было бы без труда выявить при помощи честной перепи-
си, таковы: верхи бюрократии, специалисты и пр., живущие в буржу-
азных условиях существования; средний и низший слои, на уровне
мелкой буржуазии; рабочая и колхозная аристократия — примерно
на том же уровне; средняя рабочая масса; средние слои колхозников;
крестьяне и кустари-единоличники; низшие рабочие и крестьянские
слои, переходящие в люмпен-пролетариат; беспризорные, проститут-
ки и проч.»1.
Проекцией сталинской концепции однородности в массовом со-
знании являлся миф о великом едином советском народе — исполи-
не, обладавшем антропоморфными чертами: мудростью, мужеством,
великой мощью. В пропагандистских текстах, рассчитанных на со-
ответствующую — сознательную — аудиторию тот же образ аранжи-
ровался иначе, — как несокрушимое идейно-политическое единство
всего советского народа.
Следует заметить, однако, что мысль Сталина не задерживалась
в выстроенных им или заимствованных рамках. В его публичных
выступлениях, растиражированных прессой, в особенности после
1937 г., встречаются совершенно иные номинации группировок со-
ветского общества.
В них советский народ предстает в виде пирамиды, составленной
из разнообразного человеческого материала. Ее подножье образуют
простые люди. «Имя им легион, — говорил Сталин, - потому что
это десятки миллионов людей, [...] которые держат нас, как основа-
ние держит вершину»1 2. Выше стоят знатные люди — стахановцы,
орденоносцы, депутаты, герои. Над ними возвышаются большие
люди — партийные, советские и хозяйственные руководители, отме-
ченные заслугами и сталинским доверием. Лучшие из них входят в
центральный комитет, по сталинским словам — в ареопаг — собра-
ние мудрейших: «В нашем руководящем органе, в Центральном Ко-
митете нашей партии, который руководит всеми нашими советскими
и партийными организациями, имеется около 70 членов. Среди этих
70 членов ЦК имеются наши лучшие промышленники, наши лучшие
кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши
лучшие пропагандисты, наши лучшие агитаторы, наши лучшие зна-
токи совхозов, наши лучшие знатоки колхозов, наши лучшие знато-
ки индивидуального крестьянского хозяйства, наши лучшие знатоки
1 Троцкий Л. Преданная революция. М.: НИИ Культуры, 1991. С. 202.
2 Сталин И. Выступление на приеме в Кремле в честь участников парада победы //
Правда. 1945. 27 июня. URL: http://grachev62.narod.ru/stalin/tl5/tl5_67.htm,
162
наций Советского Союза и национальной политики. В этом ареопаге
сосредоточена мудрость нашей партии»1.
На вершине пирамиды расположились великие люди, титаны,
во всем подобные богам. Они бессмертны, всемогущи, прозорливы.
Судьба, время, жизнь и смерть над ними не властны. Великий чело-
век вездесущ. Он и прост, и сложен одновременно. Он пребывает в
один и тот же миг и в Кремле, и в горной сакле. Он творит мир и
спасает его. И говорить о нем возможно лишь на языке эпической по-
эзии: «На дубу зеленом, да над тем простором два сокола ясных вели
разговоры. А соколов этих люди все узнали: первый сокол — Ленин,
второй сокол — Сталин»1 2.
В этом расчисленном и устойчивом мире появляется странный
персонаж, названный Сталиным маленьким человеком.
Такое скромное наименование не должно вводить в заблужде-
ние. Маленький человек — это вовсе не рабочий, или колхозник,
или мелкий служащий, как это может показаться на первый взгляд.
Нет, это гражданин, который, не занимая высоких постов, рискует,
но разоблачает больших начальников, совершающих крупные пре-
ступления. Именно в таком значении Сталин употребил словосоче-
тание “маленький человек” в заключительной речи на февральско-
мартовском пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 г.: «Второй пример — пример
с Николаенко. О ней много говорили, и тут нечего размазывать. Она
оказалась права — маленький человек Николаенко, женщина. Писа-
ла, писала во все инстанции, никто внимания на нее не обращал, а
когда обратил, то ей же наклеили за это. Потом письмо поступает в
ЦК. Мы проверили. Но что она пережила, и какие ей пришлось зако-
улки пройти для того, чтобы добраться до правды! Вам это известно.
Но ведь факт — маленький человек, не член ЦК, не член Политбюро,
не нарком и даже не секретарь ячейки, а простой человек — а ведь она
оказалась права. А сколько таких людей у нас, голоса которых глу-
шатся, заглушаются? За что ее били? За то, что она не сдается так, ме-
шает, беспокоит. Нет, она не хочет успокоиться, она тыкается в одно
место, в другое, в третье, — хорошо, что у нее инициативы хватило, ее
все по рукам били, и когда, наконец, она добралась до дела, оказалось,
что она права, она вам помогла разоблачить целый ряд людей. Вот что
значит прислушиваться к голове низов, к голосу масс»3.
1 Сталин И. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. //
Большевик. 1932. № 8. URL: http://www.hrono.info/libris/stalin/13-2.html.
2 Исаковский М. Два сокола. URL: http://velikvoy.narod.ru/pesnya/5pesn/dva_
sokola.htm.
3 Сталин И. Заключительное слово на пленуме Центрального комитета ВКП(б)
5 марта 1937 года (стенографический вариант) // Соч. Т. 14. URL: http://www.hrono.
ru/libris/stalin/14-9.html.
163
Номинация «маленький человек» не возникла случайно, ее не
следует считать экспромтом, рожденным в атмосфере разоблачи-
тельных и самокритичных речей разгоряченных партийных генера-
лов, нисколько не выказывающих приписанной им заранее мудрости.
И с именем Николаенко — задорной работницы культурного фронта,
тяготящейся, если верить Н. С. Хрущеву, своим затянувшимся деви-
чеством, связывать ее было бы неосторожно. Сталин ранее испыты-
вал эту социальную роль на самом себе, не стесняясь публично по-
вторять: «Да что Сталин, Сталин человек маленький»1.
Генеалогия маленького человека двоична, собственно, как и вся
сталинская картина мира. Среди его предшественников персонажи
русской прозы XIX в.: Н. Гоголя, Ф. Достоевского — и спустя деся-
тилетия А. Чехова1 2. Сам термин принадлежит В. Белинскому, очень
точно прикрепившему его к маленькому чиновнику, страдающему от
произвола чиновника большого:
«Сделайся наш городничий генералом — и, когда он живет в уезд-
ном городе, горе маленькому человеку, если он, считая себя “не имею-
щим чести быть знакомым с г. Генералом”, не поклонится ему или
на балу не уступит места, хотя бы этот маленький человек готовился
быть великим человеком!., тогда из комедии могла бы выйти траге-
дия для “маленького человека”...»3.
Здесь более всего важно указание на неразрывную связку между
генералом, несущим горе и унижение подвластному ему чиновни-
ку, не лишенному амбиций также стать человеком великим, может
быть, заместить своего большого шефа. Правда, маленький человек
Белинского намерений своих не проявляет. Его мучают, он страдает.
Впрочем, гоголевский портрет маленького человека не так прост, в
его Акакии Акакиевиче просыпается после утраты шинели и жизни
нечто демоническое.
Об эволюции образа маленького человека в российской словесно-
сти прочтем у нашего современника:
«Но то, что у Гоголя — фантастическая притча о бедном чинов-
нике, незаметно для самого себя (а отчасти и читателя) вошедшем в
романтические сношения с дьяволом, у Чехова становится куском
реалистической, почти газетной, фельетонной прозы. Беликов не
1 Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь. Речь на заседании объеди-
ненного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // Правда. 1927. № 251. 2 ноя-
бря. URL: http://www.petrograd.biz/stalin/10-15.php/
2 См.: Застрожнова Е. М. «Маленький человек» в свете христианской традиции (от
Гоголя к Достоевскому). М., 2004.
3 Белинский В. Г. Горе от ума. Комедия в 4-х действиях, в стихах. Сочинение
А. С. Грибоедова. Второе издание. СПб., 1839. URL: http://az.lib.rU/b/belinskij w g/
text_0020.shtml.
164
срывает шинелей с горожан, напротив, он всех их упаковывает в гро-
боподобный футляр собственного изготовления. В том и состояло ху-
дожественное открытие Чехова, что в маленьком человеке, которого
было принято по-христиански жалеть или гуманистически защищать
от общественного гнета и неравенства, он обнаруживает социально
опасный тип, который подравнивает всех под свою малость и превра-
щает ее в знак гражданской благонадежности. А отсюда уже и очерта-
ния нового, наивысшего взлета этого типа в следующем веке. Над всем
XX столетием возвышается маленький человек, скроенный точно по
мерке Акакия Акакиевича: “низенького роста, несколько рябоват... и с
цветом лица что называется геморроидальным”, — коротышка ростом
155 см, с желтым лицом в оспинах. Замурованный в несменяемую
Шинель. И с инфантильной кличкой Сосо, словно бы имитирующей
детский причмок и непристойный повтор орально-анального слога в
имени Акакий. Людобоязненный вождь вожделюбивого народа. Как
и один продрогший переписчик прошлого столетия, он с молодости
“приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в
мыслях своих вечную идею будущей шинели”, а заодно и вечную идею
будущей шеренги и казармы»’. То, что увидел в маленьком человеке
культуролог, обогащенный опытом XX столетия, не замечали люди,
вышедшие из старых реальных училищ и новых советских школ. Для
них маленький человек был воплощением человека доброго, хоро-
шего, но обездоленного сильными людьми старого мира. «Пылкие
поклонники и последователи Гоголя часто трактовали превратно, —
справедливо подмечено современными литературоведами. — Они
решили, что Башмачкин хороший. Что любить его надо за то, что он
жертва. Что в нем можно открыть массу достоинств, которые Гоголь
забыл или не успел вложить в Башмачкина»1 2.
Правда, среди этих достоинств не было бойцовых качеств. Чело-
век маленький русской литературы — существо страдающее, но не
сражающееся со злом. Для того чтобы коллежский регистратор Баш-
мачкин стал товарищем Николаенко — неутомимым разоблачителем
врагов народа, нужно было бы прежде подыскать соответствующую
пару из послереволюционной мифологии. В чекистском дискурсе к
середине тридцатых годов уже сложился устойчивый образ рядово-
го рабочего, колхозника, даже пионера, помогающего органам разо-
блачать скрытых врагов. В опубликованных в то время «Рассказах о
1 Эпштейн М. Маленький человек в футляре: синдром Башмачкина — Беликова //
Вопросы литературы. 2005. № 6. URL: http://magazines.russ.rU/voplit/2005/6/ep7-pr.
html.
2 Вайль П., Генис А. Уроки изящной словесности: Бремя маленького человека. Го-
голь. URL: http://allk.ru/book/407/4238.html.
165
Дзержинском» шеф ВЧК доходчиво объясняет схваченному заговор-
щику причину его провала. Тот уверял, что всему виной случайность:
«Неверно, — ответил Дзержинский. — Дочь ваша, действительно,
случайно уронила сверток, но красноармеец не случайно заинтере-
совался им, не случайно побежал за вашей дочерью, не случайно,
рискуя жизнью, арестовал ее и не случайно привел в Чека. Верно?
И Дзержинский повернулся к красноармейцу. Совершенно верно, то-
варищ Дзержинский, — сказал красноармеец»'.
Рядовой колхозник, разоблачающий матерого врага народа —
пусть даже близкого родственника, в 1937 г. превратился в устой-
чивую фигуру речи даже в служебных бумагах, помеченных грифом
«совершенно секретно», или «особая папка». Так, Н. И. Ежов, рапор-
туя Сталину о первых шагах кулацкой операции, сообщил: «Опера-
ция происходит в обстановке подъема положительных настроений
и большой активности по выявлению и разоблачению населением
скрывающихся вражеских элементов. [...] Стахановец колхоза име-
ни Буденного, Ильинского района — ЧУЕВ пишет: “Прошу при-
нять меры к вору-рецидивисту, моему брату, который системати-
чески занимается воровством у колхозников и не дает им спокойно
работать”»1 2. В Перми руководство горотдела НКВД укоряло своих
подчиненных, «...говоря, что мы коммунисты, а не можем понять того,
что уже понимают граждане», и ставило им в пример анонимного бес-
партийного обывателя, который «...привел свою жену польку, поль-
скую перебежчицу»3.
На скрещении двух традиций и родился образ маленького чело-
века сталинской эпохи — истово верующего в большевистскую идею
бдительного простеца, готового пожертвовать личными привязанно-
стями во имя высшей справедливости. На свой литературный про-
тотип он походил разве что скромным общественным положением,
долготерпением и скрытыми под суровой и простоватой внешностью
добрыми душевными качествами, как разгаданный германским пи-
сателем Сталин: это «...человек, которого боятся многие мужчины и
женщины, но не испугаются ни дети, ни животные»4.
Это неутомимый барабанщик, происходящий из самых низов, он
напрямую обращается к великим людям, предостерегает их об опас-
1 Герман Ю. Рассказы о Дзержинском. Минск, 1979. URL: http://lib.ru/PROZA/
GERM AN/derzhin. txt/
2 Спецсообщение H. И. Ежова И. В. Сталину о первых итогах операции по репрес-
сированию антисоветских элементов. 8.09.1937 г. № 59 750 //Лубянка. Сталин и Глав-
ное управление госбезопасности НКВД. 1937-1938. М„ ИФД, 2004. С. 342.
3 Протокол судебного заседания Военного трибунала Московского округа войск
НКВД в г. Москве 1939 // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 6857. Т. 6. Л. 161.
4 Ludwig Е. Stalin // Fuerer Europas. Amsterdam, 1934. S. 311.
166
ности, исходящей от больших людей, нарушивших клятву, свернув-
ших с праведного пути. Он простец, далекий от книжной мудрости;
он не все понимает, иной раз не находит нужных слов, преувеличи-
вает, выпрямляет, додумывает. Именно в этих чертах проступает его
искренность, незамутненность веры и самоотверженность. Он прав,
даже когда сочиняет. «10 % правды — это уже правда, это уже требует
от нас решительных действий, и мы поплатимся, если не будем так
действовать», — наставлял Сталин своего украинского полпреда1.
Было бы, однако, неверно видеть в маленьком человеке только
продукт советской мифологии, используемый властью для агитаци-
онных или воспитательных целей. Маленький человек сталинской
эпохи столь же реальный персонаж социального мира, как и стаха-
новец или орел-наркомвнуделец. Ему предназначена ответственная
политическая роль — быть бдительным и добровольным контро-
лером, приглядывающим за поступками больших людей, которым
поручены важные государственные дела. Это Башмачкин, который,
оставаясь маленьким чиновником, приобретает тайную власть над
генералом. В сложносоставной общественной конструкции, сло-
жившейся к середине тридцатых годов в СССР, он становится чем-
то наподобие челнока, проскальзывающего, вернее, пробивающе-
гося через вязкую сеть бюрократического средостенья и напрямую
связывающего воедино высшие органы государственной власти с ее
базовыми структурами.
В сталинской картине социалистического мира центральное место
занимало государство, отождествляемое в полном соответствии с ле-
нинской традицией с машиной. Весь метафорический ряд, применяе-
мый Сталиным для ее характеристики, наполнен соответствующим
содержанием. Здесь и «аппарат», вмещающий в себе всю властную
организацию, и «винтики», скрепляющие его шестеренки, колесики
и рычажки в единый агрегат, и «приводные ремни», идущие от двига-
теля к рабочим деталям. Этот механизм должен работать, как часы, —
равномерно, неустанно, точно за счет усилий правильно подобранных
людей, именуемых «кадрами», организованными на военный манер.
Партийные генералы командуют офицерами. Те отдают приказы
унтер-офицерам. Последние ведут в бой за социализм массы.
Таков был идеал. На деле все получалась иначе. Машина без кон-
ца давала сбои, увязала в трясине согласований, противоречивых ин-
струкций и противоречивых распоряжений, «...администрация, — по
1 Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания): в 4 кн. Книга 1. М., 1999.
С. 122.
167
верному замечанию Дж. Гетти, — была крайне хаотичной, нерегуляр-
ной и запутанной»1.
Сложившаяся властная система менее всего напоминала отрегу-
лированный механизм или фабрику, поделенную на цеха и отделы.
Скорее, здесь напрашивается аналогия с вотчинным государством,
собравшим под одну крышу множество удельных княжеств, владе-
ний и поместий.
Под стать «машине» были и кадры, обремененные наследием
«...махровых типов культур добуржуазных порядков, т. е. культур
чиновнической или крепостнической и т. п.»1 2: клановостью, непотиз-
мом, коррупцией и, в конечном счете, неэффективностью3.
Сталинский режим «...был слаб на обратную связь»4. Руководи-
тели центральных и местных учреждений научились рапортовать по
начальству, соизмеряя свои отчеты со спущенными сверху плана-
ми. Начальники контрольных органов спустя короткое время уста-
навливали личные унии с поднадзорным им начальством, сбиваясь
в номенклатурные клики. Уже в 1932 г. Андреев, назначенный на
должность наркома путей сообщения, пенял на то, что «...часто на-
чальники местных отделений ТОГПУ, агенты так тесно сживаются
с администрацией, что совершенно теряются элементы проверки со
стороны органов ГПУ работы наших хозяйственников»5.
Маленький человек — это рядовой или сержант, который замечает
в поведении командира подозрительные черты и, вопреки субордина-
ции, обращается к верховному главнокомандующему. Он очень ри-
скует, поскольку нарушает государственную дисциплину и навлекает
на себя гнев непосредственного начальника.
Самоотверженность маленького человека вознаграждается тем,
что он ценой собственного благополучия вскрывает злоупотребле-
ния и преступления больших людей, тем самым помогая вождю, а с
ним и всему народу пресечь вражьи происки, выкорчевать заговор-
щические гнезда.
Его социальная роль двойственна и противоречива. Сталинская
система власти была выстроена по принципу матрешки. В большую
структуру встраивалась меньшая со сходными функциями и пре-
рогативами; в нее — еще меньшая, и так на всем протяжении власт-
1 Getty J. A. Origin of the great purges. The Soviet Communist Party Reconsidered,
1933-1938. Cambridge, 1987. P. 198.
2 Ленин В. И. О кооперации // Поли. собр. соч. Т. 45. М., 1971. С. 389.
3 См.: Лейбович О., Колдушко А. Культовые практики местной номенклатуры до
«большого террора» // Номенклатура и номенклатурные практики в России: Мате-
риалы Интернет конф. Пермь, 2007. С. 171-187.
4 BennJ. IV. Persuasion and Soviet Politics. Oxford, New York, 1989. P. 125.
3 Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. М.: РОССПЭН, 1999. С. 166.
168
ных компетенцией: от политбюро до сельсовета. Справедливо было
замечено, что и «каждый из партийных секретарей (в республике, в
области, в районе) был мини-Сталиным в подчиненной ему зоне»1.
Вождистский принцип организации власти соблюдался неукосни-
тельно, пережив своего создателя. В 1956 г. преподаватель Молотов-
ского госуниверситета писал в Президиум ЦК: «Культ личности у
нас существует от культа Хрущева до культа председателя райиспол-
кома во всех звеньях нашего партийного, советского, хозяйствен-
ного аппарата»1 2. И бунт против начальника — напомню, «большого
человека» — мог быть квалифицирован как троцкистская вылазка,
или контрреволюционное выступление, или злостная клевета. И на
самом деле, активность «маленького человека» была преступлением
против порядка управления.
Кроме того, маленький человек, иначе говоря, настойчивый и бес-
страшный доносчик, мог разом погубить дело, карьеру и саму жизнь
любому начальнику. Областной руководитель не чувствовал себя в
безопасности, поскольку постоянно в своей практической деятель-
ности нарушал все и всяческие уставы, директивы и узаконения. Он
был кругом виноват: перед партией, поскольку не соблюдал аскети-
ческие большевистские заповеди, выработанные в эпоху подполья
и эмиграции; перед государством, поскольку обходил или разрешал
обходить многочисленные и противоречащие друг другу запреты и
ограничения в хозяйственной деятельности, наконец, перед народом,
поскольку отгораживался от него цепью секретарей, охранников и
порученцев, более того, не жил его заботами и не прислушивался к
мнению масс.
Партийные генералы этих барабанщиков ненавидели. Со време-
нем ими были создана система предохранителей, частично нейтра-
лизующих разоблачительные инициативы снизу. В конце сороковых
годов по каждому факту «анонимного письма компрометирующего
содержания», адресованного в ЦК (как правило, на имя Сталина),
органы МГБ проводили специальное расследование: составляли
список подозреваемых, сличали почерки, опрашивали сослуживцев.
Установив заявителя, запрашивали на него характеристику, брали
объяснение и составляли соответствующий акт, из которого следова-
ло, что автор письма человек никчемный и обиженный. Так, в 1947 г.
молотовское управление МГБ информировало обком о том, что им
установлена личность анонимщика, написавшего Сталину о неблаго-
1 Геллер М. Машина и винтики. История формирования советского человека. М.,
1994. С. 79.
2 Справка о письме антисоветского содержания, отправленном Кумсковым В. И. в
адрес ЦК КПСС. Январь 1959 г. // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 26. Д. 62. Л. 59.
169
видных поступках областных руководителей. Им оказался бывший
заведующий облсобесом, по версии председателя облисполкома,
лишившийся должности «...в связи с тем, что в последнее время...
ныл и просил освободить по состоянию здоровья», также допускал
«крупные недостатки и провалы. Руководство работой облсобеса...
не обеспечивал. В конце 1945 г. в облсобесе были вскрыты крупные
злоупотребления со стороны работников отдела. Работниками облсо-
беса было расхищено американских вещей, полученных для инвали-
дов, на сумму 382 тыс. руб. /по определению суда — цены коммерче-
ские/», а кроме того «...по имеющимся данным... нехорошо вел себя
в быту, жил довольно широко, не в пределах средств, получаемых
в виде заработной платы», и не гнушался ложью, чтобы улучшить
свое материальное положение: «будучи уже освобожденным от рабо-
ты зав. Собесом, получил для себя лично 300 кгр картофеля, около
150 кгр овощей, обманув работников облпотребсоюза, что он работа-
ет председателем облсобеса»1.
Возникает вопрос, какими мотивами руководствовались ма-
ленькие чиновники, вступая в неравный бой со своими всемогущи-
ми шефами. Уже упомянутый бывший председатель собеса объяс-
нял свой поступок тем, что его обидел председатель облисполкома:
«Тов. Швецов очень грубо лично ко мне относился и, особенно за по-
следнее время, предложил немедленно меня выселить из квартиры по
ул. Луначарского».
Здесь ситуация почти гоголевская. Губернатор сживает со свету
своего подчиненного; тот — через жену — посылает на него донос.
Призванный к ответу отказывается от своих обвинений: «По отно-
шению первого секретаря обкома ВКП(б) тов. Хмелевского и предсе-
дателя облисполкома тов. Швецова, что они пьянствуют совместно и
неудовлетворительного руководства областью, я просто не обдумал,
грубо выразился, признаю ошибку», известные факты «не давали мне
основания писать, что они часто пьют, и это может привести к неудо-
влетворительному руководству области»1 2.
Просмотренные документы свидетельствуют о том, что обида на
несправедливость, допущенную начальством, на самом деле часто
являлась непосредственным импульсом, побуждающим человека
взять на себя опасную роль разоблачителя. Чувство обиды усугубля-
лось разрывами в повседневности, в которой сталинской риторике
о величии советского человека вообще противостояла система уни-
1 Исполком Молотовского областного совета — Молотовскому обкому ВКП(б)
15.03.1947 // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 152. Л. 27-27 об.
2 Объяснение. Балчугов — УМГБ 27.02.1947 г. // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 13. Д. 152.
Л. 24-25.
170
зительных запретов и регламентации, начальственного своеволия,
лишающая конкретного человека какого бы то ни было достоинства.
Об этом противоречии в декабре 1953 г. написал в редакцию москов-
ской газеты доцент Донецкого индустриального института, выбрав-
ший псевдоним — Антон Горемыкин:
«Самое главное в нашем общественном строе — уважение к чело-
веку. Ни в одной стране мира, кроме СССР и стран народной демо-
кратии, человек труда не окружен таким вниманием и заботой, как у
нас. Наше гуманное государство создано для человека, для развития
его духовных и физических способностей. Наше правительство дела-
ет все возможное для поднятия культурного и материального уровня
народа. Наши законы проникнуты одной идеей — высоким уважени-
ем к человеку.
В нашей будничной жизни, однако, есть кое-что не совместимое
с этим высоким уважением к человеку, так как наши гуманные идеи
не родились на чистом месте, а пробиваются как цветы сквозь мусор,
оставшийся от разрушенного старого мира. Пора нам обратить вни-
мание на этот мусор и убрать его»1.
Выбросить чиновника с положенной ему орбиты казенного кру-
жения мог любой случай — и тогда при благоприятном стечении
обстоятельств взрывалась управленческая рутина, на свет божий из-
влекались в обычное время скрытые от глаз подробности номенкла-
турной жизни.
В том же городе Молотове в 1945 г. все областное начальство
было подвергнуто долгой и пристрастной проверке по письму соб-
ственного корреспондента газеты «Известия» Ф. И. Мальц. Заявле-
ние, состоявшее, судя по объяснительной записке секретаря обкома,
из 20 пунктов, обвиняло руководство области в разложении, злоупо-
треблении своим служебным положением, бытовых излишествах, а
также в «обогащении за счет войны»1 2. Непосредственным поводом к
ним явились два случая. Однажды ей по телефону грубо ответил на-
чальник комбината «Кизелуголь». После этого, сообщив своему дру-
гу: «Этот зазнавшийся руководитель всех споил, всех купил! Но я не
такая, меня не купишь», — Мальц стала готовить разоблачительный
материал.
Дополнительным поводом оказалось томительное ожидание в
спецателье. Пока корреспонденту долгие месяцы шили пальто, ее
счастливые соперницы — сплошь жены руководящих работников —
1 Шарапов И. О самом главном. 6.11.1953 // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 16 936.
Т.2. Л. 112.
2 Обвинения по заявлению Мальц. 23.02.1945 // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. И. Д. 154.
Л. 1-4.
171
уже щеголяли в обновках. Из болтовни с закройщиком рождалось
дело, «которое перевернет весь Молотов»1.
Однако личной обидой не исчерпываются основания, по которым
советские «разгребатели грязи» вступали на путь разоблачений.
Другой побудительной силой, наверное, можно считать сигналы,
подаваемые с самого верха общественной пирамиды: призывы к кри-
тике и самокритике, публичное одобрение маленьким людям, риск-
нувшим восстать против сильных мира сего во имя социалистической
справедливости или гражданского долга. Власть искусно создава-
ла соответствующие образцы поведения, включив в пантеон героев
Павлика Морозова, ценою жизни разоблачившего своего отца, раз-
рекламировав каналы прямой связи между рядовым советским граж-
данином и вождем. В канон правильного политического поведения,
разучиваемого на пионерских сборах, комсомольских и партийных
собраниях, входили самоотверженный акт разоблачения врага, про-
бравшегося на высокий пост, суровое предостережение чинуше, ото-
рвавшемуся от масс, критика неправильного поведения зазнавшегося
руководителя. Все истории такого рода в кинематографе, в прозе или
в поэзии, в театре имели счастливый исход. Даже если герой погибал,
его дело побеждало, а имя сохранялось в благодарной народной па-
мяти. В них отражалось не только устремления власти, но и ожида-
ния масс, нуждающихся в оправдании своего нового существования.
«Литература как язык власти и массы принадлежит им обеим»1 2.
Бдительность была краеугольным камнем сталинской политиче-
ской культуры. Средствами пропаганды в воображаемом сообществе
людей нового типа формировалась эталонная группа бдительных со-
ветских граждан, способных пожертвовать собственными интереса-
ми, личными пристрастиями, даже семейными узами, чтобы вовремя
вскрыть кое-где сохранившиеся гнойники, вывести на чистую воду
мещан и двурушников. Главной функцией эталонной группы — кол-
лективного Павлика Морозова — было создание образцов поведения,
готовых моделей, которые могли использовать для самореализации
те люди, что были готовы принять на себя предложенную им соци-
альную роль — стать барабанщиками сталинской эпохи.
Эта роль открывала для ее исполнителей новые возможности:
позволяла вырваться из обыденности серого и скудного быта, стать,
пусть на время, вровень с героями советского эпоса. «Я с юных лет
привык жить с гордой откидкой головы. Я — продукт Советской вла-
сти и, если хотите знать, ее гордость. Считайте меня, кем хотите, но
1 Стрижевой — Гусарову. 6.02.1945 // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 11. Д. 154. Л. 7 об.
2 Добренко Е. «Грамматика боя - язык батарей». Литература войны как литература
войны // Волга. 1993. № 10. С. 136.
172
я знаю себе цену», — писал Михаил Данилкин - - неутомимый разо-
блачитель местного областного начальства1.
В социальной роли разгребателя грязи находил свое выражение
индивидуальный протест против несправедливостей и ненормально-
стей в общественной жизни, против засилья и самоуправства чинов-
ников, против привилегий и отличий, столь характерных для послед-
них лет сталинского правления1 2.
Здесь мы имеем дело с конфликтом внутри сложившейся поли-
тической культуры, с противоборством так называемых народного и
бюрократического сталинизмов3. Эпитеты эти не совсем точны, одна-
ко схватывают несовпадение разных форм политической культуры,
восходящих к одному источнику, — тенденцию к уравнительности, с
одной стороны, и к огосударствливанию всех явлений общественной
жизни по старым, дореволюционным, образцам — с другой. Индивид,
острее иных чувствующий на себе ситуацию разрыва, пытался прео-
долеть его, обращаясь к высшему арбитру с разоблачением ошибок
своего закованного в мундир шефа и — в крайних случаях с критикой
условий, их порождающих, как это сделал уже упомянутый журна-
лист из г. Березники Михаил Данилкин.
Подведем итоги. Институциональное значение «маленького че-
ловека» в сталинской системе власти определяется его иницииро-
ванной и легитимированной вождем функциональностью. Назна-
чение маленького человека — информировать высшие инстанции
о злоупотреблениях и подозрительном поведении начальствующих
лиц, так называемых «больших людей». Только в связке с ними и
была возможна реализация этой социальной роли. Большие и ма-
лые люди в равной степени принадлежали к сталинским кадрам.
Активность маленького человека регулировалась политически-
ми нормами, воспитанными во властном аппарате: секретностью,
первенством написанного текста над произнесенным словом, ис-
пользованием властного дискурса, апелляцией к вышестоящим.
Маленький человек — это разгребатель грязи, игнорирующий обще-
ственность ввиду ее отсутствия.
Политические кампании, в ходе которых происходило насиль-
ственное обновление номенклатурных кланов, можно считать наибо-
лее благоприятным периодом для активности маленьких людей.
1 Данилкин - Прасс 27.04.1950 // ГОПАПО. Ф. 105. Оп. 14. Д. 176. Л. 36.
2 См.: Лейбович О., Кимерлинг А. Письмо товарищу Сталину. Политический мир
Михаила Данилкина. Пермь, 1998.
3 См.: Водолазов Г. Ленин и Сталин. Философско-социологический комментарий к
повести В. Гроссмана «Все течет» // Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 155.
173
В обстановке большого террора сложились не только эталонные
образцы исполнения этой роли, но и поощрительные санкции: пу-
бличное одобрение вождем или уполномоченными им лицами, за-
щита от преследования со стороны обиженных партийных или хо-
зяйственных генералов, возможность прямого контакта с высшими
чинами.
Эта роль была рассчитана, однако, на краткосрочное, фактически
одноразовое исполнение. Социальный персонаж, именуемый малень-
ким человеком, действовал в строго определенных временных рамках
от подачи заявления до принятия по нему соответствующих мер, ко-
торые и были для него законным вознаграждением. Повторение ра-
зоблачений, а тем более превращение их в постоянную деятельность
лишало их автора административной защиты, более того, приводило
к деноминации их социальных актов — в клевету на ответственных
работников или в крайних случаях в политическую провокацию и
антисоветскую пропаганду.
Символическое наполнение этой служебной роли состояло в том,
что она олицетворяла живую связь между вождем и рядовым совет-
ским гражданином. Более того, само присутствие такого социально-
го персонажа в сталинской системе ставило великого человека над
государственной машиной, выводя последнего из сети расписанных
координат, регламентирующих повседневную жизнь советских лю-
дей, иначе говоря, делало его вождем, стоящим над государством. И в
этом смысле маленький человек, советский аналог неутомимого раз-
гребателя грязи, являлся необходимым элементом сталинской вла-
сти. Отождествление Сталина с маленьким человеком было призва-
но усилить символическую связь, придав ей личное измерение.
Здесь важен и иной аспект — относительно свободный выбор со-
ветским гражданином такой роли. Все же это был путь для немногих.
Большинство чиновников упорядочивало свои отношения с властью
иначе, сообразуясь с дисциплинарными нормами, клановыми обы-
чаями, бытовыми правилами. Здесь же человек выстраивал чисто
служебную роль под себя, привнося в нее собственные устремления,
оценки, даже темперамент. Иначе говоря, взять на себя ношу «ма-
ленького человека» было испытанием для людей незаурядных.
Исполнение роли маленького человека протекало в столь разно-
образных условиях, что вряд ли имеет основание унифицировать ее.
Письма Сталину, несмотря на присутствие в них известных клише,
писались свободным слогом. Темы для разоблачений также выби-
рались индивидуально. Глядя снизу вверх на партийных генералов,
одни замечали грязь, налипшую на полы шинели, другие — разно-
цветные заплаты на красной подкладке, третьим закрывало свет до-
бротное дорогое сукно.
174
Едины они были в одном — в недоверии к большим людям. Те им
платили сторицей, защищая свое положение, а то и саму жизнь, но де-
лая это не только из личных соображений. Активность маленького че-
ловека ставила под угрозу существование социальных сетей, обеспе-
чивающих исполнение властных функций на областном, районном
или заводском уровне. Она препятствовала использованию необхо-
димых властных инструментов стимулирующего или репрессивного
характера, закрепленных обычаем, но не уставом или законом. В этом
смысле роль маленького человека в поздней сталинской эпохе амби-
валентна: полезная и даже необходимая для власти высшей, она была
деструктивна для властей на местах и, более того, для сложившегося
порядка управления.
И сам маленький человек рождается на пересечении властных
функций системы и индивидуальных притязаний людей, в нее не
вмещавшихся, чем и определяется своеобразие этого странного,
«летучего» социального персонажа, выбивающегося из социального
строя, установленного в трехчленку: рабочий класс — колхозное кре-
стьянство — социалистическая интеллигенция.
X. Куромия
ФАКТОР СТАЛИНА И ТЕОРИЯ
«СЛАБОГО ДИКТАТОРА»*
Сталин был диктатором. Некоторые историки называют его ти-
раном с неограниченной властью. Немногие станут спорить с этим,
по крайней мере на риторическом уровне. До открытия в 1990-х гг.
важнейших советских архивов было довольно сложно понять, каким
образом принимались решения в Кремле и как Сталин использо-
вал свою власть на практике. Парадоксально, но архивные находки
привели историков к противоположным точкам зрения. Историкам
свойственно подчеркивать либо сталинскую неограниченную власть,
либо его «слабость». Это разделение особенно характерно для запад-
ных ученых. И хотя даже Сталин не всегда обладал неограниченной
властью, мы докажем, что теория «слабого диктатора» неубедитель-
на, а также исследуем истоки этой теории.
Немного найдется историков, кто не согласится, что Сталин был
главной и решающей силой принятия решений на протяжении все-
го своего правления. Причем, для поддержания власти он широко
использовал террор. С конца 1920-х гг., когда Сталин утвердился у
власти, и до его смерти в 1953 г. миллионы советских граждан по-
гибли вследствие (прямо или косвенно) принятых им решений. Ши-
роко известными примерами этого являются раскулачивание, голод
1932-1933 гг. и Большой террор. Более того, будучи диктатором,
Сталин активно участвовал в принятии достаточно тривиальных
решений, таких, например, как планирование загранпоездок офици-
альных лиц или определение образцов пистолетов для военных. Эти
и многие другие вопросы попадали под его непосредственный кон-
троль. В противоположность Гитлеру Сталин методично и успешно
создавал структуры, управляемые верными ему людьми. Историки
отмечают, что одним из последствий Большого террора было появле-
ние новых кадров, абсолютно преданных диктатору. Сталин следовал
своему принципу «кадры решают все».
Переводе англ. Г. П. Бляхарчук.
Гитлер осознал сильные черты Сталина и свои собственные сла-
бости в сравнении ним. Однажды он назвал Сталина «наполовину
чудовищем, наполовину исполином» и даже «чудовищем крупно-
го калибра»1. К концу развязанной им войны против СССР Гитлер
осознал, что его битва с большевизмом обречена. Однако Гитлер не
воспринимал свое поражение как результат того, что Сталин был
«чудовищем крупного калибра». Скорее, он понял, что проиграл там,
где Сталин выиграл. Гитлеру понадобилось бы двадцать лет, чтобы
«вырастить его новую элиту. Но война началась слишком рано».
«У нас не хватало людей, сформированных по нашим идеалам [...].
Наши генералы и дипломаты, за редким исключением, люди другого
возраста, и их методы ведения войны и проведения нашей внешней
политики - из времени, которое уже прошло»1 2.
Ряд историков сомневается, что использование террора Стали-
ным произрастало из позиции силы. Они утверждают, будто террор
был отражением сталинской слабости. У любого диктатора есть сла-
бое место: чем больше власти он приобретает, тем больше жаждет
еще. Опасаясь за безопасность, он неизбежно приходит к тому, что
подозревает в предательстве даже своих приближенных. Он боится
потерять власть, поэтому опасается предательства и измены. По мне-
нию этих историков, Сталин не был исключением из правила. Усу-
губляло положение и то, что в такой огромной стране, как Советский
Союз, было довольно сложно эффективно контролировать провин-
ции из центра. Проведение в жизнь важных решений либо заходи-
ло слишком далеко, либо оказывалось недостаточным. Центр (Ста-
лин) кажется этим историкам не способным правильно провести ни
одного решения. Отсюда и точка зрения на сталинскую власть как на
власть «слабого диктатора». Эта интересная и вызывающая концеп-
туализация сталинизма изображает диктатора слабым, а не сильным,
напуганным, а не уверенным, некомпетентным, идущим вслед за со-
бытиями, а не предусмотрительным.
Проблема силы (слабости) Сталина тесно связана с социальной
поддержкой (оппозицией) сталинской власти. Сторонники теории
слабости Сталина утверждают, будто его ощущения уязвимости по-
рождались убеждением, что страна полна врагов, не довольных со-
ветским правительством. Сталин был вынужден отвечать на это тер-
рором. Хотя приведение в действие плана устрашения, так же как и
реализация экономических преобразований (таких как коллективи-
зация), часто выходило из-под контроля Сталина. В результате его
власть выглядела еще более ограниченной, а страна — дестабилизи-
1 Hitler's Table Talk, 1941-44: His Private Conversations. London, 1973. P. 624-657.
2 Kuromiya H. Stalin: Profiles in Power. Harlow, 2005. P. 173.
177
рованной и плохо управляемой. Это толкало Сталина на путь посто-
янного ужесточения террора.
По утверждению одного известного западного историка, новые
исследования, базирующиеся на недавно открытых архивах, по-
казывают, что Сталин и его окружение были в своей совокупности
«испуганными, страшащимися своего окружения человечками», «ис-
пуганными человечками с мощным оружием». «Похоже, что они в
значительной мере действительно верили в существование мириа-
дов заговоров и что эти заговоры — действительная угроза власти».
«[Коммунистическая] партия боялась общества, Центральный коми-
тет боялся партии, Политбюро боялось Центрального комитета, Ста-
лин боялся Политбюро». Таким образом, сталинская диктатура «не
была сильной или прочной властью». По самовосприятию, это была
слабая, полная беспокойства и страха власть, террор которой имел
характер «защитного, но не упреждающего»1.
Это правда, что советские архивы заполнены данными о подобных
«заговорах». Воспринимая эту информацию как истинную, можно
поверить, что страна была полна злобы и готова атаковать сталин-
ское правительство. Так, некоторые историки утверждают, что ста-
линский Большой террор был вызван «чисто внутренним событием
(выборами 1937 года)», которые выявили широкую политическую
оппозицию в советском обществе. Сталинские операции устрашения
были «неспланированной, ad hoc, реакцией на кажущуюся прямую
политическую угрозу», потому что в 1937 г. он опасался «наступле-
ния врага», «оппозиция в деревне достигла опасного уровня»1 2.
Однако возможно и другое прочтение советских архивов, и оно
показывает более сложную картину советской действительности.
Вместо общества, злобно угрожающего Сталину, можно увидеть
напуганных людей, устрашаемых политическим насилием. Вместо
многочисленных врагов — желание Сталина навсегда сохранить впе-
чатление о всепроникающих политических заговорах, направленных
против его правительства. Вместо защитной и реактивной — упре-
ждающую политику Сталина. Вместо Сталина, боящегося Политбю-
ро, — Сталина, диктующего ему свою волю3.
1 Getty J. A. Afraid of Their Shadows: The Bolshevik Recourse to Terror, 1932-
1938 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung / ed.
Hildermeier M. Munich, 1998. P. 172-173,190-191.
2 Getty J. A. «Excess are not permitted»: Mass Terror and Stalinist Governance in the
Late 1930s // Russian Review. Vol. 61. № 1 (2002). P. 135-136. Похожая точка зре-
ния, подчеркивающая кажущуюся вездесущей оппозицию, обсуждается в кн.:
Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia: Terror, Propaganda and Dissent, 1934-1941.
Cambridge, 1997.
3 См., например: Kuromiya H. Accounting for the Great Terror // Jahrbucher fiir
Geschichte Osteuropas. 53.1. (2005). P. 86-101; Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин,
178
Народное недовольство в сталинском Советском Союзе суще-
ствовало. Иначе и быть не могло, учитывая тот факт, что миллионы
людей умерли от голода и жизнь в целом была очень трудной. Лишь
немногие, опасаясь преследований, осмеливались говорить об этом
вслух. Но отдельные жалобы и недовольство не означали существо-
вания заговоров. Скорее, создавалась та картина, которая нужна
была Сталину для достижения политических целей режима. Поли-
цейская система слежки и доносов была такой, что к моменту начала
Большого террора никакой организованной антиправительственной
активности уже не осталось. Более того, любая активность полно-
стью контролировалась госбезопасностью. НКВД глубоко проник и
в зарубежные антисоветские организации, такие как троцкистская
группа и РОВС (Русский общевойсковой союз). Когда в 1937 г. ли-
дер РОВС Миллер был похищен в Париже, вывезен в Москву и до-
прошен НКВД, он не мог рассказать «ничего сенсационного», потому
что, по его словам, «ничего сенсационного» просто не было1. Заблуж-
дение — утверждать, что Сталин постоянно опасался внешних врагов
и его решения прямо или косвенно продиктованы этим страхом* 1 2. Ко-
нечно, Сталин их боялся, но через разветвленную сеть разведки он с
поразительной точностью знал все их намерения3. И хотя он не мог
управлять внешними событиями так же, как внутренними, а кроме
того, допустил серьезную ошибку в июне 1941 года, он активно пы-
тался влиять на международную ситуацию в интересах Советского
Союза. Страх и неопределенность существовали, но Сталин был уве-
рен в своей политике.
Историками известно, как тщательно советское правительство
фабриковало многочисленные «заговоры». Немногие теперь будут
утверждать, что знаменитые московские показательные процессы
1936, 1937 и 1938 гг. проводились над реальными заговорщиками.
НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М., 2009; Хлевнюк О. Хозяин. Сталин и утверждение
сталинской диктатуры. М., 1996.
1 Письмо Миллера наркому внутренних дел Ежову (октябрь 1937 года) // Полити-
ческая история русской эмиграции, 1920-1940 гг.: Документы и материалы. М., 1999.
С. 54. О троцкистской организации см.: Дамаскин И. А. Сталин и разведка. М., 2004.
С. 103-137.
2 См., наир.: HarrisJ. Encircled by Enemies: Stalin’s Perception of the Capitalist World,
1918-1941 // The Journal of Strategic Studies. 30.3. (2007). P. 512-545.
3 Одно из лучших свидетельств этого дано руководителем советской военной раз-
ведки в Европе В. Кривицким, сбежавшим на Запад в 1937 г. и описавшим историю
сталинских активных зарубежных операций. Задолго до подписания в августе 1939 г.
пакта Молотова-Риббентропа он открыто предсказал, что Сталин собирается заклю-
чить соглашение с Гитлером. См.: Krivitsky W. In Stalin’s Secret Service: An expose of
Russia’s Secret Policies by the Former Chief of the Soviet Intelligence in Western Europe.
London, 1939.
179
В центре и на местах фабриковались сотни тысяч случаев «антисовет-
ских заговоров», «террористических схем» и «международного шпио-
нажа». Трактовка этих обвинений как доказательство того, что Ста-
лин боялся вездесущей угрозы его власти, представляет собой именно
тот эффект, которого он добивался в целях оправдания террора.
Как часто бывает, одна крайность трактовок породила другую. От-
вергая вездесущую оппозицию и сопротивление, некоторые истори-
ки полагают, что советские люди и в повседневном поведении, и в
выражении своих мыслей усвоили сталинские моральные ценности
и этику. Соответственно, частная сфера была почти полностью под-
чинена общественной1. И в этом случае мы имеем дело с картиной,
которую стремился изобразить сам Сталин: советский народ, за ис-
ключением скрытых врагов, всецело поддерживает свое правитель-
ство. Вместо «слабой диктатуры» — «идеальная диктатура», при ко-
торой практически нет противоречий между диктатором и народом.
Однако такой подход игнорирует скрытые стороны человеческого
существования. Недостаточная свобода слова превращала при Ста-
лине сокрытие частной сферы в своего рода искусство: «притвор-
ство, скрывающее сокровенное, стало самой глубокой привычкой в
советском обществе»1 2. В 1944 г., опровергая утверждение польского
правительства в изгнании, что оно пользуется поддержкой своего на-
рода, Сталин сказал поляку Оскару Ланге, что даже в СССР по про-
шествии 26 лет невозможно утверждать, что 90 % советских людей
поддерживает советское правительство!3
Чрезвычайно важно понимать, что сталинская диктатура являлась
на самом деле сильной в том смысле, что у Сталина было достаточно
власти для проведения в жизнь своей политики. Он широко исполь-
зовал террор для ее реализации. Так было в случае кампании коллек-
тивизации и раскулачивания, в период большого голода 1932-1933 гг.
и Большого террора. Так же было во время войны с нацистской Гер-
манией. Разумеется, Сталин готовился к тому, что оппозиция и бюро-
кратическая инерция могут помешать осуществлению решений. Хотя
он сильно преувеличивал размах оппозиции, абсурдно предполагать,
что ее не существовало. Беспокойство Сталина вызывало то, что уме-
ренность в реализации решений могла обернуться неудачей в прео-
1 Критический анализ этих взглядов см.: Kuromiya Н. How Do We Know What
People thought under Stalin? // Советская власть — народная власть? Очерки истории
восприятия советской власти в СССР / под ред. Т. Виховайнена. СПб., 2003.
2 Kharkhordin О. Reveal and dissimulate: A Genealogy of Private Life // Public and
Private in Thought and Practice: Perspectives on a Grand Dichotomy / ed. Weintraub J.,
Komar K. Chicago, 1997. P. 359-360.
3 Сталин и Польша, 1943-1944 годы. Из рассекреченных документов российских
архивов // Новая и новейшая история. 2008. № 3. С. 127.
180
долении такой оппозиции и инерции. По этой причине сталинский
принцип действий можно сформулировать таким образом: избыток
(перегибы) лучше, чем сдержанность (недогибы, умеренность). Даже
излишнее использование террора он считал оправданным для вопло-
щения решений в жизнь. Отступая и возвращаясь к норме, Сталин
всегда находил виновных в перегибах. Так он действовал в 1930 г. в
связи с коллективизацией, в 1933 г., когда останавливал волну бес-
порядочных репрессий в связи с массовым голодом, и в 1938 г., когда
выходил из Большого террора. В результате, сталинская диктатура
порождала две диаметрально противоположные тенденции. С одной
стороны, население принимало его как лидера, способного преодолеть
кризисные ситуации, пусть даже с использованием террора. С другой
стороны, сталинская политика требовала таких человеческих и мате-
риальных жертв, что народ начинал сомневаться в его лидерстве.
Никакой диктатор не может управлять сам по себе. Сталин также
был окружен преданными соратниками, которым он, ревностно охра-
няя свою власть, никогда до конца не доверял. Характерную оценку
этим взаимоотношениям дал один из ближайших помощников Ста-
лина Л. М. Каганович: «Сталин тем и отличался, что не всегда рас-
крывал нам свои планы. Мы должны были догадываться. Часто, не
раскрывая свои замыслы, он намекал: обратите внимание на такие-то
узлы, обратите внимание на такое-то оформление... И все»1. Все самое
важное Сталин стремился держать в своих руках. «Сталин держал
книжечку, у него все наиболее важное было там записано, в том числе
резервы. Он им придавал исключительное значение и держал их вот
так вот. Сталин и валюту держал под своим строжайшим контролем,
и все это у него было записано в книжечке», — свидетельствовал тот
же Каганович1 2.
Сам Сталин хорошо осознавал, что он — сильный диктатор и не-
редко подчеркивал свою незаменимость в разговорах с соратниками.
По словам Молотова, после войны Сталин говорил им: «Что с вами
будет без меня, если война? [...] Вы не интересуетесь военным делом,
никто не интересуется, не знает военного дела. Что с вами будет?
Империалисты вас передушат»3. По рассказам Хрущева, «Сталин
вел себя как всемогущий Бог с сонмом ангелов и архангелов. Он мог
слушать нас, но в основном он говорил, а мы слушали»4. Как все дик-
таторы, Сталин наслаждался своей властью и силой, он не допускал и
мысли, чтобы расстаться с ними.
1 Куманев Г. Рядом со Сталиным. Смоленск, 2001. С. 81.
2 Там же. С. 75.
3 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991. С. 271.
4 Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes. Boston, 1990. P. 72-73.
181
Конечно, в жизни диктатора случались и моменты слабости. В на-
чале войны он был глубоко подавлен феноменальной неудачей своей
политики. Однако и в этом случае Сталин быстро мобилизовал власть,
а его соратники охотно приняли его лидерство. Во время войны и по-
сле нее возникли сомнения в сталинской власти. Именно в то время,
когда страна сплотилась в борьбе за выживание, были посеяны зерна
будущего раскола. Освобожденные от террора, солдаты на фронте
вдруг почувствовали себя свободными, несмотря на опасность. Ми-
хаил Гефтер назвал этот процесс «стихийной десталинизацией»1.
Война привнесла много нового в тщательно изолированное от внеш-
него мира общество. Десятки миллионов советских людей жили в
оккупации. Миллионы — и военные, и гражданские — вернулись на
родную землю после нескольких лет, проведенных в неволе. Совет-
ский солдат увидел Европу. Даже ГУЛАГ стал новой сферой раскола:
многочисленные украинские и прибалтийские националисты бро-
сали вызов режиму. Полная изоляция, навязанная Сталиным перед
войной, начала разрушаться. Возможно, в последние годы жизни он
понимал, что его единовластие начало ослабевать. Однако не выпу-
стил власть из своих рук до самой смерти.
Итак, «сильный» и «слабый» диктатор — понятия неточные. Если
под слабостью подразумевать политическую запуганность Сталина,
толкавшую его на применение террора, то это глубокое заблуждение.
В своей политике он всегда предпочитал крайность умеренности.
К середине 1930-х гг. Сталину удалось подавить всякое противодей-
ствие до такой степени, что даже пассивная оппозиция стала практи-
чески невозможной. Сталинский террор был упреждающим, а не за-
щитным или реактивным. У советского народа не оставалось другого
выбора, как жить в условиях, навязанных Сталиным. Он знал силу
своей власти и использовал ее для достижения собственных полити-
ческих целей.
1 Гефтер М. Я. Из тех и атих лет. М., 1991. С. 260, 354.
Секция 2
МЕЖДУНАРОДНАЯ ПОЛЙ*ГИКА 4
СТАЛИНА
В.'ч 1 * З.Ч'НУП/Л lit'
Л-i -6
Ч1-5Ц <r
U-х-ггг'б/.
>i
:'V
./К,
А. Ю. Ватлин
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНТЕРЕСЫ
В ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТСКОЙ УПАКОВКЕ:
ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА СССР И КОМИНТЕРН
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1920-х гг.
Вера в неизбежную и близкую социальную революцию, которая
свергнет эксплуататоров и приведет к власти рабочий класс во всем
мире, являлась идейной основой большевистской диктатуры, побе-
дившей в России осенью 1917 г. «Мы и начинали наше дело исклю-
чительно в расчете на мировую революцию», — признавался Ленин
три года спустя. Период полураспада старого мира и перехода от на-
ционального к всемирному масштабу преобразований представлялся
лидерам партии большевиков слишком коротким, чтобы задаваться
вопросом о формах сосуществования с ним. В сфере международ-
ных отношений должны были проявить себя те же законы перехода
от капитализма к коммунизму, что и внутри отдельных стран. Новое
геополитическое пространство Центральной Европы, созданное Пер-
вой мировой войной, следовало взорвать изнутри, ибо на нем отныне
противостояли друг другу не равноценные соперники, а силы добра
и зла, света и тьмы.
Такой подход отрицал традиционные дипломатические нормы
и концепцию баланса сил, делал излишним завязывание сколько-
нибудь прочных международных контактов с правящими кругами
старого мира. Наркомат иностранных дел казался самой временной
из всех государственных структур советской власти, своего рода да-
нью традициям старой дипломатии, доживавшей последние дни. Но-
вую систему международных отношений не должны были сдержи-
вать никакие государственные границы — завоевав власть, русский
пролетариат может и должен обратиться к собратьям по классу из
других стран через голову их правительств.
Однако уже первый опыт, связанный с подписанием Брестского
мира, показал, что агитационный напор не может заменить собой
дипломатического искусства. Пока старый мир был сильнее, пере-
говоры приходилось вести по его правилам. Более того, большеви-
184
кам пришлось вступить в геополитическое наследство Российской
империи, гражданская война в стране развивалась как советизация
ее национальных окраин. Между двумя экстремальными точками —
борьбой за новый мир во всем мире и обеспечением выживания соб-
ственной страны — и развивалась внешняя политика большевиков в
первое десятилетие их правления.
Может показаться, что созданный весной 1919 г. Коммунистиче-
ский Интернационал находился на первом из этих полюсов. Однако
такая модель не вписывается в конкретно-исторический контекст,
даже применительно к начальным годам существования Коминтерна.
В то время как Советская Россия с огромным трудом преодолевала
изоляцию на международной арене, компартиям шаг за шагом при-
шлось приспосабливаться к политическим механизмам старого мира
в своих собственных странах.
Первой вехой на этом пути стало даже не появление тактики еди-
ного рабочего фронта в конце 1921 г., а внутренний раскол комму-
нистов на Третьем конгрессе Коминтерна летом 1920 г. Прощание
с революционным романтизмом, с настроениями последнего и ре-
шительного боя было весьма болезненным и отнюдь не окончатель-
ным. Фракция РКП(б) оказалась расколота почти пополам, Ленин
и Троцкий были вынуждены поставить на карту все свое влияние,
чтобы провести идею о необходимости отступления. Первый из них,
по собственному признанию, «стоял на крайне правом фланге» кон-
гресса1. Обещанный стратегический поворот обернулся тактическим
маневром, «детская болезнь левизны в коммунизме» была не изле-
чена, а загнана внутрь. Она дала свои рецидивы в ряде вооруженных
выступлений европейских компартий начала 1920-х гг., некоторые из
которых обернулись для Советской России серьезными внешнеполи-
тическими осложнениями.
Оценки, которые давались этим событиям, и прежде всего «гер-
манскому Октябрю» 1923 г. руководителями РКП(б), свидетель-
ствовали о доминировании реалистов над романтиками. Сколько бы
члены Политбюро ни ругали Чичерина за уступчивость и оппорту-
низм, его мнение в конечном счете оказывалось более весомым, чем
интересы зарубежных компартий. Коминтерн вынужденно приспоса-
бливался к новым условиям собственного существования, становясь
дополнительным фактором политики мирного сосуществования с
западным миром — тем самым пугалом, благодаря которому импе-
риалистические ястребы держались подальше от границ Советского
Союза. Впрочем, к любому пугалу можно привыкнуть, и в 20-е годы
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 419.
185
мир привык к своим коммунистам, как к еще одному радикально-
экзотическому последствию Первой мировой войны.
Конкуренция двух ведомств в политической иерархии больше-
визма завершилась безоговорочной победой Наркоминдела. Агентов
Коминтерна то изгоняли, то вновь привечали в советских дипломати-
ческих и торговых представительствах за рубежом. Разница в статусе
была налицо: дипломаты пользовались международным иммуните-
том и олицетворяли собой великую (пусть даже весьма необычную)
страну, коминтерновские эмиссары находились на полулегальном
положении и рисовали воздушные замки мировой революции. При-
меры кадрового трансферта, перехода сотрудников из одного ведом-
ства в другое, можно пересчитать по пальцам.
Попытки Наркоминдела и его полномочных представительств раз
и навсегда откреститься от деятельности коминтерновских агентов в
соответствующих странах особого успеха не имели, несмотря на стро-
гие резолюции Политбюро ЦК ВКП(б) о разделении компетенций1.
Действительно, коммунистические партии были зависимы от реше-
ний Москвы и русских денег. Достаточно указать на то, что Комин-
терн как генеральный штаб мировой революции был создан тогда,
когда самих партий еще не было и в помине1 2.
Но данная проблема может анализироваться и в иной перспекти-
ве — в какой мере эти самые партии выступали в роли субъектов со-
ветской внешней политики, как выглядел механизм их интеграции
в систему обеспечения государственных интересов СССР. В таком
разрезе проблема практически не рассматривалась в советской исто-
риографии, ибо ставился под вопрос тезис о независимости комму-
нистического движения от государственных интересов СССР. При-
знавалось лишь совпадение их классово обусловленных конечных
целей, а затем изучался конкретный вклад, который внесли зарубеж-
ные коммунисты в обеспечение позиций Советского Союза на меж-
дународной арене.
В статье предпринята попытка показать начальный период фор-
мирования данного механизма, приспособления к нему руководящих
органов Коминтерна. Хронологическим отрезком исследования из-
брана вторая половина 1920-х гг., так как именно в этот период во-
прос о защите социалистического отечества обсуждался зарубежны-
ми коммунистами достаточно активно и продуктивно.
1 См/. Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Коминтерн 1919-1943: Документы. М..
2004. С. 457-458, 472-475, 501 и др.
2 Die Weltpartei aus Moskau: Griindungskongress der Kommunistischen Internationale
1919. Protokoll und neue Dokumente / hg W. von Hedeler, A. Vatlin. Berlin, 2008.
186
Стабилизация экономического и политического положения в
капиталистических странах, какие бы эпитеты ей ни давали в Мо-
скве, оказалась неоспоримым фактом. Многие из революционных
организаций, созданных на рубеже 20-х годов в расчете на короткую
перспективу, оказались попросту ненужными, если не вредными.
Так, Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн) не только
не завоевал на свою сторону большинство трудящихся в западных
странах, но и сам превратился в барьер, отделявший коммунистов от
рабочей массы. Напротив, Амстердамский центр профсоюзного дви-
жения, находившийся под влиянием Социалистического рабочего
Интернационала, сохранил свои позиции. В этих условиях в совет-
ском руководстве высказывалось мнение о необходимости преодо-
ления профсоюзного раскола не через уничтожение противника, а
путем поиска компромисса с ним.
Идею о сближении (а в перспективе — и объединении) двух
профсоюзных интернационалов активно лоббировало руководство
ВЦСПС во главе с Томским. Расчет делался на то, что, получив до-
ступ к европейским рабочим, советские профсоюзы смогут убедить
их активнее выступать против военной угрозы СССР. Высшим до-
стижением такой профсоюзно-дипломатической тактики стало обра-
зование в 1925 г. англо-русского комитета профсоюзного единства,
которому отводилась особая роль в случае вероятного обострения
советско-британских отношений1.
К середине 1920-х гг. стала более определенной позиция Стали-
на относительно соотношения революционных и государственных
задач СССР. Она была неразрывно связана с теорией построения
социализма в одной стране, которая оформилась в борьбе с ленин-
градской оппозицией. Можно считать, что на протяжении последую-
щих лет сталинский подход в данном вопросе оставался неизменным.
«Я считаю, что основное требование ленинизма — укрепление дикта-
туры пролетариата в первой победившей стране, как базы для всего
международного пролетарского движения», — подчеркивал Сталин
на заседании Президиума ИККИ 20 ноября 1926 г.1 2 Таким образом,
в шкале приоритетов зарубежных компартий защита СССР выдви-
галась на первый план, обгоняя даже использование благоприятных
шансов для завоевания власти в собственной стране. Об этом же го-
ворила и резолюция Шестого расширенного пленума ИККИ: «Успе-
1 См. подробнее: Ватлин А. Ю. Коминтерн: идеи, решения, судьбы. М., 2009.
С. 163-184.
2 РГАСПИ. Ф. 558. On. 1. Д. 2794.
187
хи в деле строительства социализма в СССР все больше становятся
теперь масштабом успехов международного социализма вообще»1.
Напротив, взгляды Бухарина в середине 1920-х гг. динамично раз-
вивались. Если в 1922 г. в ходе программной дискуссии он еще гово-
рил о праве советских республик на красную интервенцию, то позже
занял более реалистичную позицию, ибо «советский режим нуждал-
ся в мире в Европе не меньше (если не больше), чем в громогласно
пропагандируемых революциях»1 2.
Значительный вклад в дискуссию о соотношении революционных
и просоветских факторов в политике международного коммунисти-
ческого движения внесли оппозиционеры в руководстве ВКП(б).
Именно Троцкий первым обратил внимание на то, что Коминтерну
не слишком удобно носить костюм российского размера. Обращаясь
в Политбюро осенью 1920 г., он писал, что «организационная гегемо-
ния русской партии, иногда довольно неуклюжая и выпячивающая-
ся», становится удобным поводом для критики за рубежом. «Комму-
нистические организации в других странах уже достаточно сильны,
чтобы не чувствовать младенческой потребности держаться за полу
нашей партии, и в то же время еще слишком слабы, чтобы не боять-
ся травли, бьющей на национальное самолюбие рабочих»3. Однако,
как и во многих других случаях, дело ограничилось рыцарской позой
Троцкого, и его критические замечания не были превращены в прак-
тические решения.
Формирование летом 1926 г. объединенной оппозиции ознаме-
новало собой новый виток борьбы в руководстве ВКП(б), которая с
начала следующего года все больше обращается к вопросам внешней
политики. Восьмой пленум ИККИ (18-30 мая 1927 г.), посвященный
борьбе с военной опасностью, стал ареной идейных баталий, которые
были отголоском дискуссии в партии большевиков. Неслучайно сте-
нограмма его заседаний (единственная из всех пленумов ИККИ) так
и не была опубликована4.
Пленум состоялся в момент резкого обострения внешнеполитиче-
ской обстановки, в которой оказался СССР, — в научной литературе
1 Коммунистический Интернационал в документах 1919-1932. М., 1933. С. 537.
2 Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888-1938. М., 1988. С. 318.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Он. 109. Д. 122. Л. 1.
4 О необходимости скорейшей публикации материалов пленума говорилось на
совещании в ИККИ 13 сентября 1927 г., посвященном борьбе с оппозицией в руко-
водстве ВКП(б) (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 2. Д. 94. Л. 2). Однако отказ от издания стено-
граммы Восьмого пленума ИККИ как раз и стал следствием данной борьбы — после
апрельского (1926 г.) пленума ЦК ВКП(б) сталинско-бухаринская фракция стала де-
лать ставку на замалчивание оппозиционной платформы, отказавшись от публикации
ее материалов.
188
речь идет о военной тревоге 1927 г.1 Разрыв дипломатических отно-
шений с Великобританией поставил Советский Союз на грань войны
с Западом. Оппозиционеры увидели в этом подтверждение собствен-
ных доводов о гибельности курса партийного руководства, пытавше-
гося приспособиться к капитализму, добиться его умиротворения. На
апрельском пленуме ЦК ВКП(б) (1927 г.) Зиновьев выступал про-
тив продолжения любых попыток поиска компромисса, в том числе
и на профсоюзном направлении: «Разговаривая на дипломатическом
языке, мы лишаем себя поддержки международного рабочего класса
в случае военного конфликта»1 2.
Оппозиционеры направили острие своей критики на проблемы
китайской революции, Троцкий выступал с речами и заявлениями на
пленуме 9 раз3. Поправки к резолюции о военной опасности, внесен-
ные им и Вуйовичем 21 мая, увязывали повышение обороноспособ-
ности СССР с изменением его внутриполитического курса: «Сосре-
доточение огня налево, тогда как подлинная опасность идет справа,
чрезвычайно ослабляет нашу борьбу против войны»4. Сколько-нибудь
серьезного анализа политики потенциальных агрессоров, и прежде
всего Великобритании, в заявлениях оппозиционеров не содержа-
лось. Они продолжали утверждать в соответствии с классической
большевистской схемой, что левые лейбористы остаются главной
опасностью для британского коммунистического движения5.
В более широкой перспективе Троцкий выводил стабилизацию
капитализма из ошибок послеленинского Коминтерна, главной из ко-
торых традиционно называлось поражение «германского Октября» в
1923 г. В отсутствие новых фактов революционной борьбы перспек-
тиву видели прежде всего в обострении межимпериалистических
противоречий. Именно тогда Троцкий сформулировал концепцию
третьего периода послевоенного развития, которую Коминтерн возь-
1 О воздействии военной тревоги на стратегию советского руководства см.:
Самуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса
СССР. 1921-1941. М., 2001. Гл. 2; Нежинский Л. Н. В интересах народа или вопреки
им? Советская международная политика в 1917-1933 гг. М., 2004.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 284.
3 РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 166. Д. 190, 198. Зиновьева лишили возможности принять
участие в работе Восьмого пленума, что он расценил как акт грубого произвола, со-
вершенный «несомненно под давлением т. Сталина». Там же. Ф. 495. Оп. 166. Д. 188.
Л. 119-120.
4 Там же. Ф. 495. On. 166. Д. 200. Л. 2.
5 Рассчитывать на гнилых реформистов, на Перселя — «это все равно, что плавать с
Мельничным жерновом на шее», подчеркивал Троцкий. Там же. Ф. 495. Оп. 166. Д. 190.
Л. 27.
189
мет на вооружение после своего Шестого конгресса (июль-август
1928 г.), естественно, умолчав о ее авторстве1.
Образцы революционной схоластики, которые демонстрировала
объединенная оппозиция, мало что давали для выработки конкрет-
ной антивоенной политики. Не готовить оборону Советского Союза,
а разворачивать наступление по всему фронту — таков был смысл ее
платформы1 2. Череда поражений коммунистов никак не связывалась
с изменившимся миром, а объяснялась исключительно дефектами
внутри самого движения. В полемическом запале, как справедливо
отмечал Бухарин, «Троцкий теряет единственный капитал, который
был у него, — капитал рыцарской позы»3.
Уже всякого рыцарства по отношению к оппонентам были лише-
ны слова Троцкого о том, что «тот, кто закрывает на поражения глаза,
тот дурак или чиновник, для которого Коминтерн лишь большая кан-
целярия, а не революционное орудие мирового переворота»4. Нельзя
не признать, что превращение Коминтерна в подобную канцелярию
произошло под руководством соратника Троцкого в 1927 г. — Григо-
рия Зиновьева, а Бухарин и Сталин лишь воспользовались ее бюро-
кратическим потенциалом для устранения своих внутрипартийных
оппонентов.
Решения Восьмого пленума ИККИ настраивали компартии на
безоговорочную защиту двух узловых пунктов войны — СССР и ре-
волюционного Китая. «Война против Советского Союза будет особой
войной. Она будет непосредственной войной против рабочего класса
и коммунизма на всем земном шаре, и в Европе раньше всего»5. Как и
большевики в 1914 г., компартии должны были стать не только «по-
раженцами в отношении своих капиталистических правительств» в
случае их нападения на СССР или Китай, но и активно выступать
в защиту последних. Трудно представить, как реально могла прово-
диться в жизнь подобная политическая линия, сводившаяся к ло-
зунгу «Международный пролетариат защищает свое пролетарское
1 «Мы находимся сейчас у порога нового периода кризисов, потрясений, боев и
восстаний. Мы входим в новый этап, который подготовлен завершением восстанови-
тельного периода, проделанного не только нами, но и капитализмом. Восстановление
капитализмом довоенного уровня привело к тому, что все довоенные противоречия
восстановились с удесятеренной силой». Там же. Л. 18.
2 «Война есть продолжение политики — иными средствами. Борьба против войны
есть продолжение революционной политики против капиталистического режима», —
так начиналось заявление Троцкого, направленное Восьмому пленуму ИККИ. Комму-
нистическая оппозиция в СССР. 1923-1927. Том 3. Бенсон (США), 1988. С. 46.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 246. Вып. 1. С. 87.
4 Там же. Ф. 95. Оп. 166. Д. 190. Л. 56.
5 Коммунистический Интернационал в документах 1919-1932. С. 704.
190
отечество». От зарубежных коммунистов, их родных и близких' ру-
ководители Коминтерна требовали полного самопожертвования,
прекрасно отдавая себе отчет в том, что оно обернется полицейскими
репрессиями, переходом на нелегальное положение и полной изоля-
цией на национальной политической арене.
Реакция Политбюро ЦК ВКП(б) на международные события
весны-лета 1927 г., вылившаяся во внутриполитические решения,
отличалась максимальной конкретикой. Были жестко разграниче-
ны функции дипломатических представительств и представителей
Коминтерна, работавших под их прикрытием, введен более строгий
контроль каналов почты и информации (решения Политбюро от
5, 13, 28 мая и 7 июля 1927 г.* 2). Специальной комиссии было по-
ручено «приведение в порядок финансовых операций Госбанка по
обслуживанию революционного движения в других странах с точ-
ки зрения максимальной конспирации»3. Был ужесточен контроль
прессы, наряду с показом антивоенной деятельности зарубежных
компартий предполагалось давать информацию и о выступлениях
буржуазных пацифистских кругов против нагнетания международ-
ной напряженности.
Опыт военной тревоги весны 1927 г. и возможная политика ком-
партий в случае будущей войны детально обсуждались в ходе рабо-
ты Шестого конгресса Коминтерна. В день его закрытия, 1 сентября
1928 г., председатель военной комиссии, член британской Компартии
Том Белл подчеркивал, что «вопрос о войне стоял в центре всей на-
шей дискуссии на этом конгрессе»4. Сам факт, что тезисы о «мерах
борьбы с опасностью империалистических войн» были опубликова-
ны в официальном издании материалов конгресса сразу после общей
резолюции, говорил о возросшем значении антивоенной работы для
зарубежных компартий. Именно в ее ходе, как отмечали докладчики
на конгрессе, проверяется готовность партии к революционным свер-
шениям, степень ее большевизации.
Возможные сценарии грядущей войны, обрисованные конгрессом,
исходили из повторения недавнего прошлого: либо новая схватка
империалистических держав между собой, либо их новый поход про-
тив СССР. В первом случае за образец по-прежнему бралась тактика
большевиков в годы мировой войны, причем после долгих дебатов
Достаточно упомянуть такой пункт резолюции Восьмого пленума, как «демон-
страции женщин и детей на путях отходящих с войсками поездов...». Там же. С. 716.
2 См.: Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Коминтерн. С. 444-474.
3 Там же. С. 462.
4 Шестой конгресс Коминтерна. Стенографический отчет. Вып. 5. М.; Л., 1929.
С. 138.
191
было решено отказаться от лозунга защиты отечества, как «неприем-
лемого в любой ситуации».
При этом сохранялись идеологические ножницы, на которые давно
уже указывали оппоненты коммунистов: с одной стороны, компартии
должны были бороться против новой войны, с другой — только она
открывала им путь к завоеванию власти. В тезисах конгресса отмеча-
лось, что «предпосылки превращения пролетариатом капиталистиче-
ских стран империалистической войны против СССР в гражданскую
войну против своей же буржуазии будут созданы скорее, чем в войне
между империалистами»1.
Более того, сохранялось положение о том, что «в процессе миро-
вой пролетарской революции неизбежны и необходимы войны про-
летарских государств с буржуазными, войны за освобождение мира
от капитализма». Это могло быть истолковано как косвенное призна-
ние будущего столкновения Советского Союза с западными держава-
ми, повивальной бабкой истории, хотя чуть ниже в тезисах шла речь о
том, что международная политика СССР нацелена на максимальную
отсрочку военного столкновения с империализмом.
В случае войны против СССР члены военной комиссии отказа-
лись от выдвижения компартиями западных стран лозунга борьбы
за скорейшее заключение мира, так как его будут выдвигать социал-
демократы1 2. Такая же участь постигла и лозунги, близкие анархист-
ским («формирование народной милиции»), и понятие бойкота во-
енных действий, так как подобная терминология «может привести к
некоторой идентификации нас с пацифистами»3.
Фетиш идеологической стерильности, за которым слепо шли ком-
мунисты во второй половине 1920-х гг., лишь отчасти являлся след-
ствием конкурентной борьбы фракции Бухарина — Сталина с Троц-
ким и Зиновьевым за чистоту ленинских идей. Проблема лежала
глубже — в самооценке ВКП(б) и других компартий, считавших себя
социальными движениями нового типа, но на практике воспроизво-
дивших военно-бюрократический тип политической организации,
который принесла с собой Первая мировая война.
В решения конгресса вошла уже утвержденная Восьмым пле-
нумом новая категория войн современной эпохи — национально-
революционные войны против империализма. Данный факт отра-
жал понимание возросшей роли колониальных стран в современном
мире, их национально-освободительные движения рассматривались
в качестве главного союзника Советского Союза в случае агрессии
1 Коммунистический Интернационал в документах 1919-1932. С. 809.
2 Предложение Мануильского. РГАСПИ, Ф. 493. On. 1. Д. 500. Л. 22.
3 Шестой конгресс Коминтерна. С. 115-116.
192
против него. Очевидный сегодня факт — то, что потенциальных союз-
ников СССР мог бы найти и среди ведущих мировых держав, сделав
ставку на раскол империалистического лагеря (Ленин много говорил
о подобной тактике накануне заключения Брестского мира), в расчет
не принимался. А ведь именно на такой основе стала строиться совет-
ская внешняя политика в 1930-е гг., когда доминирующей выступа-
ла фашистская угроза, — достаточно вспомнить вступление СССР в
Лигу наций, попытки создания системы коллективной безопасности
и, наконец, заключение пакта с нацистской Германией.
Получалось, что компартиям «не договаривали», их держали в
неведении относительно всего спектра возможных внешнеполитиче-
ских стратегий Советского Союза, доверив только небольшой, четко
очерченный участок фронта. На нем были сосредоточены антиво-
енная агитация в мирное время, массовые действия (вплоть до все-
общей политической стачки) в момент развязывания войны против
СССР и военно-конспиративная деятельность в ее ходе. Выстраива-
лась своего рода иерархия свободы решений, которая станет очевид-
ной в следующее десятилетие.
Если компартии в своей повседневной борьбе были связаны чет-
кими (и все более детальными) директивами, то государственное ру-
ководство СССР имело право на любые повороты, обращая все мень-
ше внимания на мнение зарубежных коммунистов. Один из первых
примеров подобного подхода — отношение к пакту Бриана-Келлога.
В ходе Шестого конгресса Коминтерна он был заклеймен как очеред-
ная инсценировка империалистов1, но после присоединения к нему
СССР компартии признали пакт инструментом обеспечения ста-
бильности в мире.
В 1930-е гг. такая практика стала нормой. Советское руководство
в лучшем случае своевременно информировало Коминтерн, позволяя
последнему подготовить адекватную линию поведения, — мы это ви-
дим на примере антифашистского народного фронта. В худшем — как
в случае с пактом Сталина и Гитлера — компартии оказались в пол-
ном неведении и настоящем шоке, на ходу перестраивая свои ряды и
теряя остатки авторитета на национальной арене.
Представляется оправданным мнение, что в конце 1920-х гг. (это
было связано с устранением из Коминтерна Бухарина и его сторон-
ников) Сталин завершил коренной пересмотр ленинской концеп-
ции взаимоотношений между российской и мировой революция-
ми — последняя превратилась во «второстепенный фактор советской
1 Шестой конгресс Коминтерна. С. 138.
политики»1. Компартиям не отказали в поддержке из Москвы, хотя
это, возможно, и было бы лучшим решением для них самих, позволив
с головой окунуться в перипетии политической борьбы в своих соб-
ственных странах, чтобы выплыть или утонуть.
Однако отныне эта поддержка жестко увязывалась не только
со следованием в идеологическом фарватере большевизма, но и с
повторением всех внешнеполитических зигзагов советского руко-
водства. Именно в таком ключе следует понимать (представляю-
щийся, на первый взгляд, противоположным первому) тезис ряда
современных исследователей о том, что Сталин оставался «хоро-
шим революционером»1 2. Да, он продолжал считать себя лидером
международного коммунистического движения, однако само это
движение в его трактовке было не равноправным партнером Совет-
ского Союза, а его детищем и боевым авангардом, действовавшим в
далеком зарубежье.
Здесь уже содержится значительная часть ответа на один из са-
мых популярных вопросов в международном коминтерноведении
последних двух десятилетий — чем же был Коминтерн для Сталина?
Возможно, в разные периоды он и сам по-разному ответил бы на этот
вопрос. Первоначально для Сталина, равно как и для всех лидеров
РКП(б), это был инструмент давления на внешний мир и его корен-
ной переделки; если уж не генеральный штаб (его функции больше-
вики наверняка оставили бы за собой), то, по крайней мере, полит-
управление всемирной армии пролетариата.
Во второй половине 1920-х гг. в ожидании нового подъема ре-
волюционной волны Коминтерн и его национальные секции были
отправлены в стратегический резерв и выполняли, скорее, разовые
поручения советского руководства от описанной выше антивоенной
работы до промышленного шпионажа. Выполнял их Коминтерн не
очень хорошо, стоил дорого, да еще и представлял собой благодатную
почву для Оппозиционных настроений. Это не раз выводило Сталина
из себя, но о том, чтобы «закрыть лавочку», он тогда еще не думал.
Представляется, что советский вождь окончательно разочаровал-
ся в зарубежных компартиях с началом мирового экономического
кризиса. Все пошло не по марксистскому сценарию: в ответ на уволь-
нения и падение уровня жизни рабочий класс западных стран не
поднялся на баррикады. В политической жизни Европы ключевым
фактором стало не революционное брожение, а нарастание правора-
1 Со ссылкой на вывод Э. Карра: Макдермотт К., Агню Д. Коминтерн. История
международного коммунизма от Ленина до Сталина. М., 2000. С. 95.
2 Об историографических дискуссиях вокруг внешней политики Сталина см.:
Дюллен С. Сталин и его дипломаты. Советский Союз и Европа 1930-1939 гг. М., 2009.
194
дикальных настроений, компартии же, за несколькими важными ис-
ключениями, оказались на ее обочине.
Это совпало с началом великого перелома внутри СССР, когда
были отброшены соображения постепенности и опора социальной
практики на марксистскую теорию. Избавившись от соперников в
руководстве ВКП(б), Сталин перешел к системе управления страной,
характерной, скорее, для Средневековья. В отличие от классического
авторитарного режима речь при этом шла не о стабилизации лично-
го господства, а о радикальной модернизации всей страны. Все, что
мешало движению в этом направлении, безжалостно отбрасывалось.
Концепция мировой пролетарской революции, как она понималась
Марксом и Лениным, не была официально осуждена и забыта, но ста-
линские подручные превратили ее в одну из идеологических завиту-
шек на троне красного монарха.
На продолжавшем свое существование Коминтерне висело тяже-
лое клеймо неэффективного менеджера — решения Политбюро ЦК
ВКП(б) конца 1920-х гг. показывают, что деятельность коминтер-
новских эмиссаров от Кантона до Лондона создавала для советского
руководства, нуждавшегося во внешнеполитической стабильности,
сплошные проблемы. После устранения Бухарина смотрящим за этой
организацией был поставлен Молотов, который всячески избегал по-
явления в стенах ИККИ. Сталин лишь от случая к случаю демонстри-
ровал интерес к деятельности зарубежных компартий, успешно играя
роль отсутствующего режиссера1. На своих дачах в Подмосковье и на
Кавказе он неоднократно встречался с иностранными коммунистами.
Лишь на первый взгляд эти встречи носили неформальный характер
и не приводили к конкретным политическим решениям.
На самом деле советский руководитель присматривался к по-
тенциальным кадрам нового поколения, очевидно, обдумывая, кому
можно вручить бразды правления и отдельными компартиями, и
Коминтерном в целом. В мемуарной литературе описаны встречи
Сталина и одного из молодых лидеров КПГ Гейнца Неймана летом
1932 г.1 2 Последний, умиротворенный ласковым приемом, писал своим
соратникам в Москву, что Сталин целиком на их стороне. Вождь на
словах поддержал ультралевый курс группы Неймана — «Вся власть
большевикам, без всяких компромиссов и прочей каши»3. Лишь во
время игры в городки он резко одернул своего немецкого гостя, ко-
1 См,: Макдермотт К., АгнюД. Коминтерн. С, 108.
2 О поездках Неймана к Сталину см.: Бубер-Нейман М. Мировая революция и ста-
линский режим. М., 1995. С. 173-177.
3 Из перехваченного письма Неймана от 26 июля 1932 г. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19.
Д- 703. Л. 33.
195
торый позволил себе пренебрежительно отозваться о Гитлере. Одна-
ко дальнейшие события развивались совсем как в Византии — Ней-
ман был внезапно отозван в Москву и вскоре стал олицетворением
антипартийной деятельности. Напротив, общение с вернувшимся из
Германии после оправдания на Лейпцигском процессе Георгием Ди-
митровым побудило Сталина сделать ставку на болгарского револю-
ционера. Став руководителем Коминтерна, Димитров сумел вписать
его новую тактическую линию в резкий поворот советской внешней
политики. Но это уже совершенно иные сюжеты.
Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко
СТАЛИНИЗМ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ:
СПЕЦИФИКА ИСТОРИЧЕСКОГО ОПЫТА
Обращение к истории Восточной Европы, перешедшей по итогам
Второй мировой войны в сферу влияния Советского Союза, исклю-
чительно важно для изучения сталинизма как исторического фено-
мена, поскольку именно в этом регионе на рубеже 1940-1950-х гг.
стали формироваться режимы, являвшиеся вариантами советской
общественно-политической модели. Они отличались от матрицы
степенью приближенности к классическому образцу — партийно-
бюрократической диктатуре во главе с вождем, наделенным, по
признанию одного из современников, «всеми мыслимыми пре-
красными качествами и в максимально мыслимом количественном
выражении»1.
Имеющийся сегодня в распоряжении исследователей докумен-
тальный материал позволяет констатировать факт сравнительно бы-
строго утверждения советской (сталинской) модели организации и
управления обществом в Восточной Европе. Выявление причин этого
имеет принципиальный характер, поскольку существенным образом
корректирует распространенную точку зрения о навязанности режи-
ма Москвой. Прежде всего, следует отметить благоприятные перспек-
тивы усвоения обществом идеи классового или иного противостоя-
ния. Немаловажным с этой точки зрения представляется длительное
существование стран региона в рамках государственных образований
автократического характера — Габсбургской монархии (впоследствии
Австро-Венгерской империи, Австро-Венгерской монархии), Рос-
сийской и Оттоманской империй. Позднее, в межвоенный период, в
абсолютном большинстве стран региона, исключая Чехословакию,
произошло оформление на легитимной основе политических режи-
мов в авторитарно-деспотических границах («санация» в Польше,
хортистский режим в Венгрии, королевская диктатура в Румынии
1 Турчин В. Ф. Инерция страха (Рукопись). РГАНИ. Ф. 5. Оп. 60. Д. 26. Л. 40.
197
и Югославии, авторитарная власть царя Бориса III в Болгарии, для
характеристики которой ранее широко использовалось определение
«монархофашизм»). Традиция бытия в условиях несвободы, усилен-
ная порожденным войной и закрепленным в массовом сознании си-
ловым синдромом, т. е. авторитетом силы, проявилась в преоблада-
нии ультралевого радикализма в общественных настроениях. С ним
некоторые исследователи в первую очередь связывают наличие опре-
деленного тоталитарного потенциала в послевоенном обществе стран
Восточной Европы. Во многом данное обстоятельство определялось
кардинальными изменениями социальной системы в военные годы, в
частности выбросом люмпенизированных масс в среду работающих
по найму. Их настроения характеризовались готовностью к немедлен-
ному изменению ситуации в свою пользу революционным путем. Это
явление, характерное не только для восточной части Европы, приве-
ло к резкому смещению маятника общественных настроений влево в
целом на континенте, а в условиях роста авторитета и политическо-
го влияния СССР обусловило особое внимание и интерес к идее со-
циализма в различных его модификациях, в том числе и к советской
модели организации общества. Подтверждения того, что страха перед
перспективой распространения социализма в мире не было, много-
численны. То, что после войны мир будет «более социалистичным»,
признавал, к примеру, и президент США Ф. Д. Рузвельт1. Притяга-
тельность социалистических идей во многом объяснялась превраще-
нием Советского Союза в мировую державу, сумевшую сокрушить
нацистский новый порядок. Эта притягательность неизмеримо уси-
ливалась на фоне ставшей фактом компрометации в европейском мас-
совом сознании либеральных идей и соответствующих им принципов
организации общества, не обеспечивших адекватное противостояние
фашизму. Следует учитывать также, что решение неотложных задач
восстановления экономики и ускоренного ее развития на основе мо-
дернизации в общественном мнении связывалось с усилением роли
государства в управлении экономикой через национализацию банков
и ряда отраслей промышленности, что являлось сущностной чертой
советской социально-экономической системы. Вполне естественным
представляется в связи с этим наличие в программных документах
партий — участниц послевоенных европейских коалиционных пра-
вительств пунктов социалистического звучания.
Коалиционные правительства, ставшие реальностью европейской
политической жизни на рубеже войны и мира, как правило, опира-
лись на союз трех сил — левых рабочих партий, крестьянских партий
1 Roosevelt Е. This I remember... New York, 1949. P. 253.
198
и партий центра. Данная политическая конфигурация не оставляла
места правым группировкам как виновникам негативного прошлого.
В восточноевропейском регионе на политическую сцену вышли пар-
тии, которые ранее являлись малочисленными и находились на пе-
риферии общественной жизни. Их бурная, подобная взрыву «массо-
визация» объяснялась втягиванием в политическую жизнь в первую
очередь люмпенизированной части общества. Присущий ей репрес-
сивный тип сознания способствовал росту революционного нетерпе-
ния, выдвижению требований немедленного отчуждения и перерас-
пределения собственности. Путь к этому многим, как булгаковскому
Шарикову, виделся простым и естественным: «Все у всех отнять и
поделить». Развернувшаяся в Восточной Европе на этапе народной
демократии, когда общество переживало состояние переходности и
политической вариативности1, острая политическая борьба за власть,
за направления, средства и перспективы модернизации и руковод-
ство этим процессом велась в условиях политического доминирова-
ния СССР в регионе. В ряде стран дислоцировались части Красной
армии, а в Болгарии, Венгрии и Румынии, являвшихся сателлитами
фашистской Германии, действовали еще и Союзные контрольные
комиссии, главную роль в которых играли советские представители.
Наличие в регионе могучего классового союзника способствовало
победе носителей и сторонников левого радикализма, утвердивших,
таким образом, собственные альтернативы будущего развития.
В условиях разгоравшейся холодной войны на протяжении 1947—
1948 гг. Запад начал переход к стратегии ускоренной модернизации
на основе плана Маршалла. В сочетании с либеральными нормами
буржуазной демократии эта стратегия, обеспечив экономический
подъем, привела к ослаблению леворадикальных и прокоммунисти-
ческих настроений в Западной Европе. Результатом явилось резкое
падение численности компартий и устранение их политического
представительства в правительствах ряда стран. В Восточной Европе
события развивались по-иному: здесь на фоне отсутствия позитив-
ной экономической динамики начался стратегический переход ре-
гиона к советской модели. К 1949 г. властная монополия компартий
в Восточной Европе стала реальностью. Но вместе с тем реальностью
оказалось и несоответствие характера новой власти, представляемой,
по существу, одной партией (фасадная многопартийность дела не
меняла), и состояния общества, в котором продолжали сохраняться
сравнительно широкий спектр идеолого-политических и мировоз-
1 Подробнее см.: Волокитина Т. В., Мурашко А. Ф., Носкова А. Ф. Народная демо-
кратия — миф или реальность? Общественно-политические процессы в Восточной Ев-
ропе. 1944-1948 гг. М„ 1993.
199
зренческих структур и открытость как Востоку, так и Западу. Поэто-
му решение сформулированной в соответствии с коммунистической
доктриной и советской практикой задачи превращения общества в
идейно-политический монолит — характерный и обязательный при-
знак тоталитарного общества любого толка — с необходимостью
должно было сопровождаться жестким подавлением всего, что не со-
ответствовало советскому образцу.
Сталинский режим в СССР имел длительную практику дости-
жения такой монолитности общества, иначе -- «гражданского согла-
сия». Важное значение при этом придавалось быстрому формирова-
нию новой элиты из ранее социально слабых слоев, ее размещению во
властных и силовых структурах, общественных и творческих органи-
зациях, научных учреждениях и т. д. В послевоенной Восточной Ев-
ропе исторический шанс изменить свой общественный статус так же,
как в свое время в Советской России, получали те, кто традиционно
занимал нижние ступени социальной лестницы. Такого рода обще-
ственный аванс создавал реальную почву для утверждения в регионе
советской модели организации общества. Новые управленцы в усло-
виях интенсивно развивавшегося процесса сращивания партийного
и государственного аппарата быстро утратили статус передаточного
механизма и, составив партийно-государственную прослойку, стали
командной силой, превратились в политическую бюрократию. Воз-
никал феномен бюрократическо-политической монополии на власть.
Управленческо-административное поле для деятельности новых
кадров, основным источником которых являлись компартии, было
основательно расчищено: сперва — на этапе народной демократии, в
ходе дефашизации, включавшей в себя акции народного возмездия,
народный суд и революционные чистки, а затем — в результате «про-
филактического» террора 1949-1953 гг. Отказ от принципа профес-
сионализма как критерия назначения и перемещения кадров, замена
его принципом декларируемой верности идеалам, безусловного под-
чинения вышестоящим инстанциям неизбежно вели к превращению
нового государственного аппарата в простого исполнителя директив
сверху. Выстроенная таким образом специфическая властная верти-
каль обеспечивала абсолютную власть узкопартийного клана во гла-
ве с вождем — генеральным (первым) секретарем компартии.
Из советской практики было заимствовано и определение номен-
клатуры должностей, находившихся в ведении тех или иных высших
органов. Такое нормативное оформление кадровой ситуации в усло-
виях систематической острой нехватки квалифицированных специ-
алистов и при оставлявших желать лучшего качественных характе-
ристиках новых управленцев, в первую очередь неадекватности их
культурного облика и профессионального уровня приобретенному
общественному статусу, закрепило назначенство как единственный
200
метод ротации кадров. Управленческий аппарат лишился возмож-
ности профессионально обновляться и совершенствоваться нужны-
ми темпами, а произошедшая блокировка социальной циркуляции
усиливала диктаторский потенциал власти. Таким образом, в начале
1950-х гг. в странах Восточной Европы складывался государствен-
ный механизм советского типа с точки зрения как его организацион-
ной структуры и методов создания, так и принципов подбора кадров.
Для утверждения в регионе новых политических режимов и
обеспечения их функционирования правящие группировки нацио-
нальных компартий при прямом участии и поддержке советского
руководства задействовали весь апробированный в СССР арсенал
механизмов установления контроля над обществом.
Формирование в массовом сознании мифологизированного об-
раза социально справедливого общества достигалось целенаправ-
ленной переориентацией источников информации с Запада на
СССР. Контроль информационного поля, учитывая географическое
положение и геополитическую значимость региона, предполагал ак-
тивное глушение западных радиостанций, а после 1948 г. и Югосла-
вии — ликвидацию традиционно существовавших в Восточной Ев-
ропе культурно-информационных институтов и библиотек западных
стран. Действовала также система запретительно-ограничительных
мер, воплощенная в деятельности политической цензуры по типу
советского Главлита1. Ликвидация информационного плюрализма и
блокирование каналов западной информации существенно ослабили
возможности воздействия на общество представителей старой поли-
тической элиты, осевшей за рубежом, и организованного проявления
оппозиционных настроений. Однако попытки создания информаци-
онно закрытого общества, установления информационной блокады
нельзя признать полностью успешными: западное воздействие на
общество стран региона сохранялось.
Важнейшим инструментом консолидации общества на классовой
основе явились деятельность силовых ведомств и политические ре-
прессии, в результате которых создавалась подсистема страха, обла-
давшая значительными мобилизационными потенциями1 2. Репрессии
исключали возможность общественного самовыражения социальных
и политических сил — адептов прежнего строя. Объектами репрес-
сий становились те слои общества, которые власть определяла од-
ним словом — бывшие: члены распущенных политических партий,
1 Чичовска В. Главлит (1952-1956). Изграждане на едина цензурна система в
България // Исторически преглед. 1991. № 10.
2 Подробнее см.: Матвеева С. Я., Шляпешпох В. Э. Страхи в России в прошлом и
настоящем. Новосибирск, 2000. С. 86-90.
201
служащие старого госаппарата, чиновники, кадровые военные. Все
они рассматривались как потенциальная массовая база оппозиции
режиму. Целенаправленно изолировались от общества видные пред-
ставители прежней политической элиты — социал-демократы, носи-
тели либерально-демократической и крестьянской альтернатив ком-
мунистическому варианту развития. Сопоставляя репрессии начала
1950-х гг. в Восточной Европе с репрессиями 1930-х гг. в СССР, важ-
но учитывать, что в Советском Союзе репрессии помимо политиче-
ских решали, по существу, конкретную практическую задачу — обе-
спечить строительство индустриальных гигантов дармовой рабочей
силой. В Восточной же Европе, как показывают документы, они в
первую очередь были призваны свести на нет общественные перспек-
тивы представителей прежде лидирующей части нации.
Что касается внутрипартийных политических репрессий, то, не-
смотря на их различное идеологическое обрамление (борьба с тито-
измом, сионизмом или разного рода уклонами), они становились ин-
струментом идейного сплочения компартий на базе безоговорочного
принятия курса на ускоренное построение социализма и полной иден-
тификации национально-государственных интересов каждой из стран
с интересами формировавшегося восточного военно-политического
блока. Эти репрессии сыграли ключевую роль в процессе создания
партии-государства как основы политических режимов советского
типа в регионе. Роль советского фактора в репрессиях, на что мы не-
однократно указывали1, не следует упрощать, сводя сложную и не-
однозначную реальную картину событий к примитивному: «Москва
велела...», «Сталин приказал...». Включив в 1949-1953 гг. репрессии
в механизм управления обществом, правящие коммунистические
элиты стремились заставить его принять их идеологию и соответ-
ствующие ей принципы социальной организации, исключавшие лю-
бое инакомыслие, и обеспечить таким путем решение задачи само-
сохранения режима.
Свое участие в создании в Восточной Европе режимов советского
типа Москва обеспечивала с помощью такого важнейшего инструмен-
та, как институт советских советников. Их основная задача заключа-
лась в перенесении советских принципов управления в конкретные
условия региона. Уже в первые послевоенные годы определились
основные направления деятельности советников — силовые струк-
1 Мурашко Г П., Носкова А. Ф. Советский фактор в послевоенной Восточной Ев-
ропе. 1945-1948 гг. // Советская внешняя политика в годы холодной войны (1945
1985 гг.). Новое прочтение. М., 1995; Москва и Восточная Европа. Становление по-
литических режимов советского типа. 1949-195.3. Очерки истории / Т. В. Волокитина,
Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова, Т. А. Покивайлова. М., 2002. С. 426-591.
202
туры, государственный аппарат и экономика. Но очевидным стано-
вился и интерес Москвы к использованию этого института для воз-
действия на национальную элиту и контроля внутренней обстановки.
Появление института советников отвечало интересам национальной
политической элиты и номенклатуры разных степеней подчинения
по ряду причин. В условиях острейшего дефицита квалифициро-
ванных кадров, о чем говорилось выше, советники рассматривались
как гаранты успешного решения конкретных вопросов управления
и руководства, а в конечном счете, и построения социализма. Но су-
ществовала и другая сторона медали - документы констатируют на-
растание иждивенческих настроений в верхах, откровенный расчет
на неиссякающие источники братской помощи, стремление элиты
политически обезопасить себя, направив нараставшие негативные
настроения в обществе в советскую сторону. Показательно, что, ког-
да после пика деятельности института советников, пришедшегося на
1952-1953 гг., Москва подняла вопрос о его свертывании, ни в одной
стране региона руководства не согласились на полную его ликвида-
цию. В целом, институт советников объективно отражал совпадение
интересов Москвы и национальных политических элит.
Итак, уже в начале 1950-х гг. в Восточной Европе налицо основ-
ные несущие элементы советской модели, сложились политические
режимы, левототалитарные по характеру и близкие к советскому об-
разцу. Однако наличие у них особых родовых черт не позволяет счи-
тать их аналогами советского сталинского режима. На наш взгляд,
отличие определяется прежде всего степенью развертывания зало-
женного в восточноевропейской конструкции тоталитарного потен-
циала. Существовали факторы, сужавшие возможности укоренения
в регионе модели социализма «по Сталину».
Во-первых, следует фиксировать серьезное отличие региона от
Советской России по уровню цивилизационного развития, по тради-
циям культурного общения с Западом, ментальности населения, про-
странственным координатам. Большинство стран Восточной Европы
уже в межвоенный период были вовлечены в процесс становления
гражданского общества, его политического и социального структури-
рования. Несомненно, по степени продвинутости этого процесса вы-
делялись Чехословакия, Польша и Венгрия. В Румынии, Болгарии
и Югославии переход от сословного общества к гражданскому имел
значительное отставание, но и здесь налицо была целая палитра по-
литических партий, общественных движений и организаций, харак-
терная для перехода к индустриальному обществу. Исключением
являлась Албания, в которой общественные отношения, присущие
стадии феодализма, переплетались с элементами родового строя.
В России интенсивный процесс формирования гражданского об-
щества не просто был прерван в октябре 1917 г. Гражданская война
203
1918-1922 гг. оставила за собой политическую пустыню, а возник-
ший вакуум сразу же заполнился леворадикальными силами. В Вос-
точной Европе на этапе народной демократии произошло возрожде-
ние большинства довоенных политических партий и движений, за
исключением фашистских, со своими программами и наработками,
отражавшими широкий спектр интересов населения. Более того, в
регионе на антифашистской, национально-освободительной и демо-
кратической основах сложился и действовал (иногда не без принуж-
дения) механизм общественного консенсуса, своего рода демократия
по соглашению. Такого этапа, предшествовавшего утверждению ста-
линизма, в СССР фактически не было. Важно констатировать это от-
личие, поскольку на момент перехода к партийно-бюрократической
диктатуре восточноевропейское общество находилось в ином, неже-
ли в свое время в советской стране, состоянии готовности воспринять
сталинскую модель.
Во-вторых, налицо явный проигрыш компартий региона в каче-
ственном отношении, по сравнению с ВКП(б) 1920-1930-х гг. Ни в
одной стране Восточной Европы не оказалось столь мощной, центра-
лизованной, дисциплинированной партии-крепости. Более того, так
называемое объединение рабочего движения (слияние коммунистов
и социал-демократов или социалистов) привело к консервации идей
и традиций социал-демократизма в новой среде, что подтачивало
идеологическую монолитность руководящих партий’. Иными слова-
ми, монолитность - этот родовой признак сталинизма как варианта
тоталитаризма — не получил в компартиях региона долгосрочного
закрепления. До поры до времени фермент социал-демократизма
пребывал в состоянии покоя, но уже на этапе ранней десталинизации
в начале 1950-х гг. произошло, и притом с легкостью, возвращение
к концепции национального пути к социализму, а на рубеже 1980-
1990-х гг. социал-демократические (социалистические) партии стре-
мительно возродились. Говоря о политическом лидерстве, следует
признать, что ни один из национальных руководителей в Восточной
Европе не стал в собственной стране истинно харизматическим лиде-
ром, т. е., по М. Веберу, вождем, вознесенным до божественных высот
силой общественного мнения.
Третий фактор связан с существенным отличием технологических
эпох, в которых утверждался сталинизм в СССР и Восточной Европе.
Для региона — это канун научно-технической революции, когда осо-
бенно отчетливо проявилась несоразмерность изоляции социалисти-
ческого лагеря от остального мира, представавшая как цивилизаци-
1 Подробнее см.: Волокитина Т. В. Холодная война и социал-демократия Восточ-
ной Европы. 1944—1948 гг. Очерки истории. М., 1998.
204
онный анахронизм. Географические особенности Восточной Европы,
в частности сравнительно малая протяженность региона с запада на
восток, не создавали никаких трудностей для осваивания этого про-
странства западной пропагандой с помощью современных техниче-
ских средств, превращая железный занавес в проницаемую решетку.
И, наконец, в-четвертых, отсутствие в странах региона общенаци-
ональной идеи, которую выражал бы существующий политический
режим и которая придала бы ему облик коллектива соотечественни-
ков, как это было в Советском Союзе во время Великой Отечествен-
ной войны. Более того, трудности и издержки индустриализации
экстенсивного типа и одностороннего характера (развитие оборон-
ной отрасли и связанных с ней производств), совпав по времени с
массовыми политическими репрессиями, тяжелым прессом прида-
вили энтузиазм той части общества, которая доверяла власти и рас-
считывала на удовлетворение собственных амбиций. Критическому
осмыслению происходившего способствовала и старая интеллиген-
ция — носительница общенациональных идеалов и прежде всего идеи
независимости, которая, заметим, в некоторых странах региона ассо-
циировалась с необходимостью обретения национального суверени-
тета и невмешательством СССР во внутренние дела. Проявилось это
уже в кризисном 1956 г.
Все эти факторы оказали существенное влияние на процесс и сте-
пень укоренения советской модели в регионе, ее трансформацию в
непривычных для себя условиях и, следовательно, на облик полити-
ческих режимов. До определенного времени тоталитарный потенци-
ал советской модели реализовывался в значительной степени благо-
даря авторитету и влиянию советского харизматического лидера.
XX съезд КПСС и критика культа личности Сталина нанесли
удар по идеологии как мобилизующей силе общества. Реакция обще-
ства была столь определенной, что правящие верхи в странах региона
были вынуждены поставить вопрос об отказе от наиболее одиозных
сторон режима. На практике, однако, эти попытки, объявленные де-
сталинизацией, фактически повсюду обернулись укреплением ре-
жимов на авторитарной основе, вызвав к жизни впоследствии такую
характеристику этого процесса, как неосталинизм. Тем самым поли-
тологи получили основания для предположения, что «левототали-
тарным режимам легче трансформироваться в правые режимы, чем
эволюционировать в сторону демократии»1.
1960-е гг. показали, что в обществе стран Восточной Европы углу-
блялось понимание необходимости адекватно ответить на вызовы
НТР. Пример Запада, где гонка вооружений не блокировала воз-
1 Тоталитаризм и антитоталитарные движения. Харьков, 1995. С. 61-62.
205
можность использовать технические достижения на благо развития
общества потребления, был, несомненно, более привлекателен для
региона, нежели советские реалии: в СССР экономическое сопер-
ничество в контексте холодной войны привело к непомерному росту
военно-промышленного комплекса и падению жизненного уровня
населения. Интересы ВПК препятствовали реформированию эконо-
мики, а соответствующие попытки в странах Восточной Европы Мо-
сква решительно блокировала. Решая вопрос о военном вторжении
в Чехословакию в 1968 г., советское руководство оказалось под пря-
мым диктатом военных и военно-промышленного комплекса.
Современная политология безоговорочно признает аксиоматич-
ность вывода о нереформируемости советской модели и, как след-
ствие, тупиковости ее развития. Однако этот вывод не подтвержден,
но и не опровергнут конкретным историческим опытом. Сегодня
мы можем только утверждать, что переход от правототалитарного
(фашистского) режима к демократии оказалось осуществить легче,
чем от режима левототалитарного толка, базирующегося на обобще-
ствленной централизованной экономике при отсутствии рыночных
отношений. На этапе посткоммунистического развития Восточной
Европы, который, в отличие от ранней десталинизации, характери-
зовался радикальной модернизирующей трансформацией в виде
построения основ капитализма, в регионе утвердилась, в конечном
счете, демократическая политическая система. А вот на пространстве
бывшего СССР возобладали имитирующие демократию авторитар-
ные режимы различной степени жесткости1. Применительно к Рос-
сии политологи используют дефиницию «мягкий авторитаризм»1 2.
Причина подобных различий в итогах эволюции, на наш взгляд, за-
ключается именно в неполноте тоталитарной конструкции, опреде-
лившей особенности восточноевропейских режимов, не ставших ана-
логами советского. Окончательного же ответа на вопрос о том, имеет
ли близкая к советской модель какие-либо общественные перспекти-
вы, придется подождать. Хотя бы из Пекина.
1 Кандель П. Е. Политическое развитие стран Юго-Восточной Европы после краха
социализма // 1956 год. Российско-болгарские научные дискуссии. М., 2008. С. 474.
2 Красин Ю. А. Демократия перед вызовами меняющегося мира // Экономика и
общественная среда: неосознанное взаимовлияние. Научные записки и очерки. М.,
2008. С. 239.
-с:
Д. Вольф »/.
СТАЛИН, ЯПОНИЯ, КИТАЙ И ЕВРАЗИЯ: 1945-1953*
В последние десять лет жизни Сталин находился на вершине
своей власти, свободно распоряжаясь жизнью и смертью советских
граждан и оказывая огромное влияние более чем на два десятка стран
по всей Евразии. Невзирая на капиталистическое окружение, суще-
ствовавшее как в его воображении, так и на карте, великий диктатор
стал теперь поистине мировым лидером, во многих отношениях —
самым могущественным человеком в мире. Это открыло ему немало
новых возможностей и создало другие условия для его дипломатии,
которой он посвящал почти все оставшиеся силы, не веря, что бли-
жайшие помощники и министры справятся с данной задачей. По сло-
вам Хрущева, Сталин как-то в конце жизни обронил: «Вы слепы, как
новорожденные котята; что будет без меня? Страна погибнет, потому
что вы не умеете распознавать врагов». Он имел в виду и внутренних,
и внешних врагов — а потому держал под неусыпным контролем ор-
ганы внутренней безопасности и все внешнеполитические ведомства.
Всемогущий после Великой Отечественной войны Сталин занимался
многими делами, но внешняя политика принадлежала к узкому кругу
вопросов, которым он отдавал свое внимание ежедневно.
Сталин, подобно всем государственным деятелям, был ограничен
не только в средствах, но и в информации, однако делал все возмож-
ное, чтобы преодолеть эту ограниченность. Каждый день к нему на
стол ложилось огромное количество документов, самые секретные и
срочные — от военных, от органов госбезопасности и Министерства
иностранных дел. Наиболее секретные, предназначенные для «осо-
бой папки», поступали по особым каналам* 1. Свои распоряжения Ста-
лин отдавал разными способами, чаще всего — говорил ближайшим
* Перевод с англ. Л. Ю. Пантиной.
1 Часть документов из «особой папки» каталогизированы и хранятся в ГА РФ. Ма-
териалы по многим внешнеполитическим вопросам, по-видимому, пропали или пока
не рассекречены. См.: Архив новейшей истории. Т. 1. «Особая папка» И. В. Сталина /
под ред. В. А. Козловой, С. В. Мироненко. М., 1994.
207
соратникам, что нужно делать, вызывая их к себе практически еже-
дневно. К сожалению, почти никто из них не вел дневника, так что
мы не располагаем последовательными записями таких личных ин-
структажей, сделанными непосредственно в то время1.
Некоторые рады бы приписать сохранение курса на конфронта-
цию в сталинской внешней политике влиянию Молотова, однако в
данном случае это трудновато сделать. Молотову изрядно досталось
от Сталина в конце 1945 г. — именно тогда (и, может быть, как раз по
этой причине), когда среди западных дипломатов в Москве ходили
слухи, будто Сталин слишком тяжело болен, чтобы показываться на
людях, и втайне передал все бразды правления в руки Молотова. На
первый взгляд, недовольство Сталина вызвали действия Молотова
на заседании Лондонского совета министров иностранных дел, где
тот не сумел добиться включения в повестку дня вопроса о Японии,
но, возможно, его подозрения коренились глубже. Молотова на не-
сколько лет понизили в должности и заставили развестись с женой,
которая была арестована и отправлена в лагерь1 2. Так что Сталин один
несет ответственность за успехи и провалы в советских государствен-
ных делах с 1945 по 1953 год.
Хотя влияние и интересы Сталина приобрели теперь глобальный
характер, важными он считал сравнительно немного мест на земном
шаре. В годы Второй мировой войны руководство союзников, вклю-
чая Сталина, в первую очередь стремилось разгромить две великие
державы, возглавлявшие коалицию «оси», — Германию и Японию.
Когда война закончилась, пришел черед позаботиться о роли этих
покалеченных гигантов в послевоенном мире. Таким образом, если
рассматривать ситуацию в Северо-Восточной Азии, Япония всегда
находилась в центре внимания советской политики. Союз с Китаем
был обусловлен общим страхом перед Токио, унаследованным от не-
давнего прошлого и спроецированным на будущее. Корейские дела
постоянно играли вторую скрипку по сравнению с японскими. Отка-
зав СССР в сколько-нибудь значимой роли при оккупации Японии,
1 Редкое исключение представляют дневники Малышева. См.: Дневник В. А. Ма-
лышева // Источник. 1997. № 5. С. 103-147 (АП РФ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 131. Л. 2-94).
Многие другие писали мемуары или давали интервью, но уже много лет спустя после
смерти Сталина.
2 История Полины Жемчужиной трагична, но закончилась хорошо. Жемчужина
пережила Сталина и вышла на свободу. Для ее опалы, по-видимому, существовало
много причин. Дело не только в том, что она была еврейкой и имела обширные связи с
зарубежными еврейскими общинами, после того как во время Второй мировой войны
сотрудничала со многими иностранными организациями в борьбе против общего вра-
га — нацистов. Жемчужина вдобавок дружила со второй женой Сталина Надеждой
Аллилуевой, которя «предала» его, совершив самоубийство.
208
США нанесли ему оскорбление, которое злило и терзало Сталина
весь остаток жизни, влияя на его решения и относительно Европы, и
относительно Азии.
Сталин выдвинул требование об «участии в оккупации» уже в не-
официальной беседе с Гарри Гопкинсом и американским послом Аве-
реллом Гарриманом 28 мая 1945 г.' Ни Гопкинс, ни Гарриман ничем
не дали ему понять, что это требование чрезмерно. Месяц спустя со-
стоялось важное заседание Политбюро, на котором присутствовали
высшие военачальники страны. Маршал Мерецков предложил окку-
пировать Хоккайдо, маршал Жуков выступил против, назвав подоб-
ные замыслы «авантюрой». Н. С. Хрущев поддержал планы оккупа-
ции, но ему возразил Молотов, указавший на опасные межународные
последствия1 2. Через семь недель, 16 августа, когда советские войска
уже продвигались по Курильским островам, подавляя малочислен-
ные местные гарнизоны, Сталин решил прощупать почву и попро-
сил у Трумэна северную часть Хоккайдо в качестве зоны оккупации,
одновременно требуя прояснить вопрос о праве СССР оккупировать
«все Курилы». Трумэн, посоветовавшись со всеми, кто хорошо пом-
нил явную склонность Рузвельта к Сталину, согласился включить
Курилы в советскую зону оккупации, но категорически отверг пре-
тензии на часть Хоккайдо. Сталин был возмущен (или сделал вид,
что возмущен). Его ответ Трумэну 22 августа дышит личной злостью
и обидой «за державу»: Сталин обвиняет американского президента
в том, что тот обращается с Советским Союзом как с «завоеванной
страной».
Судя по чисто дипломатической корреспонденции, сталинские
притязания на Хоккайдо могут показаться просто дипломатической
уловкой ради того, чтобы заполучить «все» Курилы, но военные ма-
териалы доказывают, что Сталин действительно отдал распоряжение
о хоккайдской операции в течение 24 часов после того, как послал
пробный шар Трумэну. 18 августа генерал А. М. Василевский при-
казал 1-му Дальневосточному фронту «занять северную половину
Хоккайдо от Кусиро до Румой и южную часть Курильских островов».
Высадку десанта и атаку с воздуха предписывалось начать 23 авгу-
ста. Через два дня поступил дополнительный приказ, где «и» было
заменено на «или», и подготовленные вооруженные силы отправили
1 Эта беседа протекала в столь непринужденной обстановке, что Сталин счел воз-
можным изложить безосновательную теорию, будто Гитлер мог бежать в Японию на
подводной лодке, груженной золотом. Он также предсказал, что советские войска всту-
пят в войну с Японией 8 августа, - так и оказалось. См.: FRUS. 1945. Vol. 5. Р. 300.
2 Рассказ о заседании Политбюро 26-27 июня см.: Славинский Б. Н. Пакт о нейтра-
литетете между СССР и Японией. М., 1995. С. 305-306. Оригинал русского документа
До сих пор не доступен для широкой публики.
209
занимать Курилы. 21 августа офицер связи военно-морского флота
США во Владивостоке сообщил в Вашингтон, что, «по сведениям из
достоверного источника, Советы планируют высадку войск на Хок-
кайдо». Только 22 августа Сталин, удостоверившись, что получит
Курильские острова, отменил хоккайдскую операцию и ответил Тру-
мэну1. Мнение Молотова, высказанное на июньском заседании По-
литбюро, как будто восторжествовало, однако Сталина, столь высоко
ценившего Курилы и Сахалин, вряд ли обрадовали провал его пла-
нов на Хоккайдо и утрата возможности оказывать прямое влияние
на формы восстановления Японии и превратить Охотское море в со-
ветское озеро.
Фактически есть определенные основания предполагать, что
столь неохотно отданный Сталиным 22 августа приказ об отмене вы-
садки на Хоккайдо ускорил появление вышедшего на следующий
день, 23 августа, постановления № 9898 Государственного комитета
обороны, в котором НКВД предписывалось взять под арест, предать
суду и отправить в лагеря в Сибири и других районах Советского
Союза до 500 тыс. японских пленных, как военных, так и граждан-
ских лиц. Это постановление было направлено фронтовым коман-
дующим телеграммой за подписью Сталина. В ней Сталин пояснял,
что ему требуются люди, «физически годные для работы в условиях
Дальнего Востока и Сибири». Из них следовало создавать трудовые
батальоны по 10 тыс. чел. под началом бывших младших офицеров,
желательно служивших ранее в инженерных войсках. С августа по
октябрь предполагалось обеспечить транспорт для их перевозки.
В сталинской телеграмме говорилось также об отправке на Дальний
Восток 800 тонн колючей проволоки для мест содержания японских
пленных. Послевоенная разруха в стране и абсолютная неподготов-
ленность тех местностей, которым вскоре предстояло принять новых
пленников, не могли не повлечь за собой множество смертей. Смерт-
ность достигла около 10 % от общего числа военнопленных, которое
оценивается приблизительно в 500-700 тыс. человек1 2 * * * * 7.
1 Сталин — Трумэну, 16 августа 1945 г. Цит. по материалам из Президентской би-
блиотеки Трумэна в кн.: Hasegawa Т. Racing the Enemy. Cambridge, MA, 2005. P. 268.
Два предыдущих абзаца основаны главным образом на изложенном в книге Хасегавы
(с. 266-273).
2 Кузнецов С. И. Японцы в сибирском плену, 1945-1956. Иркутск, 1997. С. 24-26.
Приказы, отданные тем же командующим Берией 16 августа, не предусматривали пере-
возки пленных на территорию СССР Сталин явно передумал. О том, сколько именно
японцев попало в лагеря и сколько умерло там, до сих пор идут споры. Конец дискус-
сиям обещает положить «открытие» в 2009 г. картотек с личными карточками на каж-
дого пленного. См.: 750,000 Cards that Tell the Detainee Story // Asahi Shinbun. 2009.
7 Sept. P. 22.
210
Сталинское раздражение из-за японских дел прорвалось нару-
жу несколько недель спустя, когда Молотов участвовал в заседании
Совета министров иностранных дел в Лондоне, где, по словам В. Пе-
чатнова, появились первые признаки разногласий между бывшими со-
юзниками, предвещавшие поворот к «холодной войне»'. Хотя Сталин
был недоволен и позицией союзников, и переговорными методами Мо-
лотова, единственный момент в почти ежедневных инструкциях Мо-
лотову, где вождь показал свой нрав, — «гневная тирада» насчет Япо-
нии: «Я считаю верхом наглости американцев и англичан, считающих
себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас как
следует по вопросу о Контрольном совете в Японии. Один из союзни-
ков — СССР заявляет, что он недоволен положением в Японии, а люди,
называющие себя нашими союзниками, отказываются обсудить наше
заявление. Это говорит о том, что у них отсутствует элементарное
чувство уважения к своему союзнику»1 2. А со Сталиным уже давно ни-
кто не обходился без «элементарного чувства уважения».
Рана не зажила и через месяц, приведя к новой вспышке Сталина.
Гарриман прилетел к нему на черноморскую дачу, чтобы попытаться
сдвинуть с мертвой точки многие накопившиеся вопросы. По при-
бытии он вручил Сталину личное письмо от президента Трумэна.
Сталин немедленно заметил, что «здесь не затрагивается японский
вопрос». На следующий день после трудных переговоров по ряду
вопросов Гарриман и Сталин вернулись к японской теме, и тут Ста-
лин взорвался, заговорил о «самоуважении СССР как суверенного
государства», не желающего играть роль «американского сателлита
на Тихом океане». Встревоженный Гарриман уверял накинувше-
гося на него Сталина, что «все это совершенное недоразумение»3:
«Генералиссимус [Сталин] ответил, что президент, возможно, ниче-
го такого не думает, но он [Сталин] говорит о том, что происходит
в действительности. Советское мнение по поводу Японии было со-
вершенно проигнорировано. Советский Союз не проинформировали
о принятых там мерах. Разве так ведут себя с союзником? Если так
будет продолжаться, Советский Союз оставит Японию, поскольку не
может нести ответственность за действия, о которых узнает только из
газет. Разве Макартур представляет Советский Союз? Нет. Для Со-
1 Печатное В. «Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя
волю» // Источник. 1999. № 2. С. 70-85 (в переводе на англ. яз. см.: CWIHP Working
Paper Series. No. 26).
2 Там же. С. 76.
3 Беседы в Гаграх, 24-25 октября 1945 г.: Library of Congress. Manuscript Division.
W. A. Harriman Papers. На рус. яз. см.: Советско-американские отношения, 1945-1948:
Документы. М., 2004. С. 68-85.
211
ветского Союза достойнее будет уйти из Японии, чем оставаться там
в качестве “мебели”».
В первые послевоенные годы политика Сталина в отношении Ки-
тая и Кореи имела второстепенное значение по сравнению с япон-
скими делами. Китайско-советские договоры 1945 г. (с Чан Кайши)
и 1950 г. (с Мао Цзедуном) были направлены против Японии1. По-
сле тех зверств, которые японцы творили в Китае во время Второй
мировой войны, Сталин очень надеялся, что сможет объединить там
на борьбу с Японией и националистов, и коммунистов. Анализируя
положение в Корее, советское Министерство иностранных дел в
июне 1945 г. также пришло к выводу, что «Японию следует навсегда
убрать от Кореи, поскольку Корея под японским управлением будет
постоянной угрозой Дальнему Востоку СССР». К декабрю 1945 г.
эта важнейшая цель уже находилась за пределами возможного. По
заключению Кэтрин Уэзерсби, «главной заботой Сталина в связи с
Кореей по-прежнему оставалась угроза со стороны возрождающейся
Японии»1 2.
В 1946-1948 гг. СССР редко выступал с инициативами по поводу
Дальнего Востока; внимание Сталина было приковано к внутренним
проблемам, к Ближнему Востоку, затем к Европе, к тому же он ждал,
пока великая драма гражданской войны в Китае обретет свои оконча-
тельные контуры. Ставилась также приоритетная задача покончить
с американской атомной монополией, требовавшая огромных ресур-
сов от экономики, которая еще не оправилась после Второй мировой
войны. В течение двух лет Сталина главным образом занимало ухуд-
шение отношений в Европе, которую охватывала «холодная война».
Воинственные заявления были сделаны в Большом театре и отклик-
нулись эхом в Фултоне, штат Миссури. Переговоры о послевоенной
американской помощи СССР провалились. В 1945-1946 гг. обнару-
жились экспансионистские замыслы Сталина в отношении Ирана,
Турции и Средиземноморья, в результате последовало решение Аме-
рики поддержать Европу в форме доктрины Трумэна и плана Мар-
шалла. И в Японии американцы взяли курс на содействие развитию
японской экономики, включая тяжелую промышленность двойного
назначения, а Сталин мало чем мог повлиять на ситуацию — остава-
лось разве что диктовать политические инициативы слабой компар-
тии Японии, которую еще больше ослаблял любой признак угодниче-
1 См.: Goncharov S. N., Lewis J., Xue Litai. Uncertain Partners. Stanford, 1993. P. 3.
Авторы называют «союз с Китаем ради сдерживания Японии» главной целью Сталина
в Азии после 1945 г.
2 Weathersby К. Soviet Aims in Korea and the Origins of the Korean War, 1945-1950:
New Evidence from Russian Archives // CWIHP Working Paper. 1993. No. 8. P. 7, 13.
212
ства перед Москвой, уже сильно запятнавшей себя в глазах японской
общественности бесчеловечным обращением с японскими военно-
пленными.
В 1949 г., однако, Мао и китайская революция, имевшая серьез-
ные последствия для советско-американских связей на севере Тихо-
го океана, вышли на передний план. Год начался вроде бы неблаго-
приятно: Сталин отменил почти окончательно согласованный визит
Мао в Москву, Мао отказался от советского посредничества между
ним и Чан Кайши. Зато А. И. Микоян прибыл в штаб-квартиру Мао
для всесторонних дискуссий, а Лю Шаоци и Гао Гань большую часть
лета провели в СССР1. Лишь в конце года, после разных проволочек,
Сталин довольно прохладно принял Мао в Москве. На просьбы Мао
помочь в завоевании Тайваня и возобновить переговоры по договору
1945 г. он ответил отказом. Мао рассердился, Сталин преисполнился
подозрений. Попытка совместной пропаганды против американцев
была плохо скоординирована и привела к взаимным упрекам. Вече-
ром того дня, когда Сталин спас визит, подписав новый договор, ки-
тайцы устроили прием в гостинице «Метрополь». Сталин произнес
там тост, в котором нападал на Югославию, Мао истолковал это как
предостережение «азиатскому Тито».
Мао утвердился в положении главного коммуниста Азии, но, со
своей стороны, оказал давление на Сталина, признав Демократиче-
скую Республику Вьетнам Хо Ши Мина. Сталин уступил и 30 де-
кабря 1950 г. последовал за Мао, испортив отношения с Францией.
Случайно ли в тот же день он, не посоветовавшись с Мао, удовлетво-
рил давнюю просьбу Ким Ир Сена поддержать нападение на Южную
Корею? Как и следовало ожидать, Сталин увидел заманчивую пер-
спективу: либо американцев вышвырнут с азиатского материка, либо
Мао по меньшей мере утратит шанс захватить Тайвань, а в худшем
случае будет втянут в вооруженный конфликт с США. Ни один из
этих сценариев не обещал китайцам ничего хорошего, зато любой из
них уменьшал возможность сближения между Пекином и Вашингто-
ном. Однако, санкционируя войну на Корейском полуострове, Ста-
лин подчеркнул особую роль Китая в Азии — потребовал, чтобы Ким
консультировался с Мао, который «хорошо разбирается в азиатских
делах». Журнал посетителей кремлевского кабинета Сталина также
свидетельствует о присутствии китайских наблюдателей на встречах
с индонезийскими, корейскими, японскими и монгольскими лидера-
ми в 1951-1952 гг. Таким образом, начиная с 1949 г. и до смерти Ста-
1 Radchenko S„ Wolff D. То the Summit via Proxy Summits: New Evidence from Soviet
and Chinese Archives on Mao’s Long March to Moscow, 1949 // Cold War International
History Project Bulletin. Winter 2007/2008. No. 16. P. 105-182.
213
лина в 1953 г. все прочие отношения с Азией подчинялись китайско-
му фактору и китайскому «старшему брату», и наоборот: присутствие
Сталина ограничивало авторитет КНР среди неправящих азиатских
партий.
Из этого беглого очерка послевоенной сталинской политики
в Азии можно сделать несколько предварительных выводов. Во-
первых, СССР, как и американцам, пришлось выбирать между Япо-
нией и Китаем. С 1945 по 1948 г. Сталин сосредоточился на том, что-
бы задержать восстановление первой. Позже он перенес внимание на
китайских коммунистов. В СССР «китайское лобби» и «японское
лобби» помещались просто в разных полушариях сталинского мозга.
Во-вторых, Сталин избегал конфликтов на два фронта — это один из
бесспорных успехов сталинской дипломатии во время Второй миро-
вой войны. Пока доктрина Трумэна, план Маршалла и берлинский
«воздушный мост» демонстрировали готовность Запада к эскалации
кофликта в Европе, СССР на Востоке вел себя тихо. Как следствие,
сталинская внешняя политика подчинялась нерегулярному ритму
колебаний между Востоком и Западом. Исследование политики Ста-
лина на Дальнем Востоке помогает понять и его представления о бу-
дущем Европы, Евразии и всего мира. Наконец, сталинские грубые
методы контроля - территориальная экспансия, дипломатическое
«вбивание клиньев» и насилие над элитами, — зачастую эффектив-
ные на короткое время, отталкивали большинство тех, кто с ними
сталкивался (и выжил при этом). В последние годы жизни Сталина
Советский Союз не завел себе верных друзей.
А. Грациози
ВНЕШНЯЯ И ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА СТАЛИНА:
О НАЦИОНАЛЬНОМ ВОПРОСЕ В ИМПЕРСКОМ
КОНТЕКСТЕ, 1901-1926*'
Тем самым национальный вопрос был превращен
из вопроса частного и внутригосударственного
в вопрос общий и международный.
И. В. Сталин, 1924
Когда мои русские друзья попросили меня стать одним из пред-
седателей секции «Международная политика Сталина» на конферен-
ции «История сталинизма: итоги и проблемы изучения» и подгото-
вить для нее доклад, я столкнулся с серьезной трудностью. Несмотря
на то что данная тема представляет очевидный и немалый интерес, я
никогда ею специально не занимался. Но после некоторых размышле-
ний мне пришла в голову идея, что в Европе в XIX в. и за ее пределами
в XX в. внешняя политика по большей части была «между-народной»
в буквальном смысле слова. Иначе говоря, сначала медленное (впро-
чем, не с исторической точки зрения) разложение империй внутри
Европы, которое ускорилось благодаря событиям 1848, 1878, 1905-
1908 гг. и Первой мировой войне, а затем, после 1918 г., распад за-
падноевропейских колониальных империй превратили националь-
ный вопрос и национальную политику в едва ли не самый важный
компонент международных отношений - ввиду стремительного воз-
никновения множества новых государств, принадлежавших прежде к
* Перевод с англ. Л. Ю. Пантиной.
1 Благодарю Марка Крамера, Александра Ватлина, Дэвида Вольфа и участников
нашей секции на конференции «История сталинизма: итоги и проблемы изучения», а
также коллег, которые приняли участие в обсуждении моего выступления на семина-
ре, организованном «Гарвардским проектом исследований “холодной войны”». Терри
Мартин и Роман Шпорлук подняли особенно интересные вопросы, но я признателен
всем за критику, которую услышал в обоих случаях, и Рону Суни за его замечания.
215
одному государственному образованию, и их взаимоотношений друг
с другом.
Этот процесс сыграл важнейшую роль в жизни Сталина, наложив
глубокий отпечаток на его идейное формирование до 1914 г., и про-
должал играть не меньшую роль после 1917 г. и на бывших территори-
ях царской России, и за ее рубежами. Поэтому, я думаю, стоит иссле-
довать, насколько повлияли на сталинскую, так сказать, «высокую»
внешнюю политику 1939-1953 гг. опыт руководства национальной
политикой большевиков в условиях Российской империи и в период
становления СССР, а также соображения первых послевоенных лет.
Желая проверить свою гипотезу, я обратился к опубликованным
«Сочинениям» И. В. Сталина1. Их анализ, пусть, вероятно, и несо-
вершенный, полностью подтвердил мое предположение: первона-
чальные внешнеполитические концепции Сталина складывались в
процессе взаимодействия с бывшими частями Российской империи
(Финляндией и Украиной в 1917-1918 гг., Польшей в 1920-1921 гг.,
до заключения Рижского договора) и «применения» (точнее, творче-
ского развития) теорий по национальному вопросу, которые он раз-
рабатывал вместе с Лениным в 1912-1913 гг. опять-таки на основе
своего прежнего закавказского опыта. Кроме того, будучи наркомом
по делам национальностей (его наркомат изначально создавался для
того, чтобы вести дела с украинской Радой), он вскоре приобрел го-
раздо более глубокие познания о межнациональных отношениях, чем
любой другой большевистский лидер, и — как показывает цитата,
которую я предпослал этому очерку, — быстро составил себе четкое
представление о роли этих отношений в международных делах.
Сталинские работы показывают, что он всегда подходил к подоб-
ным вопросам с идейно-революционной позиции и со свойственной
ему хорошо известной безжалостностью (очень похожей на ленин-
скую, но все-таки отличной от нее). Хотя его взгляды, разумеется, со
временем изменялись, по сути их эволюция не выходила за границы
определенных теоретических рамок. Иными словами, Сталин старал-
ся дать теоретическое объяснение фактам и получаемому опыту, вво-
дя их в общую систему идей, почерпнутых у марксизма, — так, напри-
мер, в 1932 г. он с помощью Марксовой формулы первоначального
1 Естественно, как подметил Рон Суни, подбирая цитаты из сталинских «Сочине-
ний», я рисковал увлечься «подгонкой» их к собственным тезисам, оставляя без внима-
ния неподходящие высказывания и контекст сказанного. Однако могу утверждать, что,
когда я начал читать Сталина в этом новом свете, у меня совершенно не было никаких
тезисов (кроме идеи насчет проверки связи национального/интер-национального),
так что «подгонка» могла зависеть только от меры моей восприимчивости и моего кру-
гозора, а не от мысли, которую я хотел бы иллюстрировать.
216
накопления обосновал и ужесточил решение сурово карать крестьян
за мелкие кражи сельхозпродукции во время голода.
Теоретическое, однако, не значит догматическое: заставляя дру-
гих склоняться перед догмами, которые он создавал (и возводил в за-
кон), сам Сталин был способен эволюционировать и в теоретической
сфере. По мере того как росла его уверенность в собственных силах,
он не останавливался даже перед изменением некоторых ключевых
марксистских постулатов, желая развить марксизм, не отказываясь
от него. Наилучшим примером в контексте данной статьи может
служить сталинское заявление 1950 г., что язык - явление более
«общее» и долговечное, чем способ производства и, следовательно,
социальные классы. В свете национальных теорий Сталина, которые
я ниже называю по крайней мере отчасти «гердерианскими», мож-
но подставить вместо «языка» «нацию» или «национальную культу-
ру» — и придем к мысли (не слишком удивительной и, вероятно, не
лишенной оснований, учитывая опыт Второй мировой войны), что
нации долговечнее и важнее классов, хотя о существовании и роли
последних Сталин, естественно, тоже не забывал1.
Таким образом, идеология всегда имела самое серьезное значение.
Суждения и выбор Сталина очень редко (или, во всяком случае, не-
долго) диктовались непосредственной реакцией на происходящее:
понять его политику (а также политику Ленина и вообще всех, кто
мыслит на долгосрочную перспективу, «исторически») можно, толь-
ко реконструируя его представление об «историческом процессе»,
дабы найти место, которое он отводил в нем тому или иному собы-
тию или действию. Как правильно отметил Дэвид Вольф, при этом
постоянно приходилось приноравливаться к новым обстоятельствам.
Но Сталин, реагируя на них, с помощью теоретических средств, на-
ходившихся в его распоряжении, пересматривал весь исторический
процесс ради того, чтобы новые события в него вписывались.
Повторю — он был мыслителем, и мы должны всерьез восприни-
мать его в этом качестве. Конечно, как сказал Роман Шпорлук, пси-
хологически не очень-то легко серьезно относиться к такому злодею
как к мыслителю. Предпочтительнее думать, что злодеи безумны или,
по крайней мере, лишены интеллекта. Однако Сталин был злодеем
именно потому, что был мыслителем, — об этом свидетельствует без-
жалостная, но безупречно логичная и научно-теоретическая аргумен-
1 Сталин И. Марксизм и вопросы языкознания. [М.], 1950. См. также: Pollock Е.
Stalin and the Soviet Science Wars, 1945-1953. Princeton: Princeton University Press,
2006; Ree E. van. Heroes and Merchants: Stalin’s Understanding of National Character //
Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. No. 1. P. 41-65. Следовало бы
перечитать с этой точки зрения работу Э. Вейца: Weitz Е. D. Racial Politics without the
Concept of Race: Reevaluating Soviet Ethnic and National Purges // Slavic Review. 2002.
No. 1. P. 1-66.
217
тация некоторых самых жестоких его решений: о раскулачивании, об
использовании в своих целях голода 1932-1933 гг., о Большом тер-
роре, о наказании целых народов (опять-таки заметим — не классов!)
после 1941 г. ит. д.
* * * ’.'V
Судя по биографии и произведениям Сталина, с 1901 (когда была
напечатана его первая статья) по 1926 г. он прошел долгий и сложный
период идейного становления, включавший формирование концеп-
ций межнациональных отношений и внешней политики. Это лишний
раз подтверждает немалый интеллектуальный потенциал человека,
который долгое время был способен расширять свой кругозор и дей-
ствовать сообразно с таким расширением.
Мой анализ хронологически делится на несколько частей в со-
ответствии с этапами формирования Сталина и обусловленной
этим формированием деятельности. Я попытаюсь набросать, какие
категории он принимал на вооружение или лично разрабатывал на
каждом этапе, и проследить эволюцию данных категорий на следую-
щих этапах, когда под влиянием новых обстоятельств он частенько
изменял их первоначальное значение и создавал новые концепции.
Я использую термин «эволюция» не как синоним предопределенного
развития, а, скорее, подобно Дарвину, как указание на открытый и
непредсказуемый процесс, подверженный изменениям, аномалиям,
случайностям, однако имеющий определенный «объект» — в данном
случае это эволюционирующий человек со своим интеллектуальным
и культурным багажом.
Как мы увидим, многие категории, выработанные Сталиным до
1926 г., стали инструментами его политики и выбора в 1939-1953 гг.
Но тот факт, что я рассматриваю хронологические этапы только
до 1926-1927 гг., вовсе не означает, будто, по моему мнению, после
этой границы эволюция Сталина остановилась. Это я остановился,
поскольку после 1927 г. Сталин перенес свое внимание на внутрен-
ний фронт, крестьянство, репрессии и пр. Однако новые этапы после
1927 г., безусловно, оказывали влияние на его «становление», а после
1933 г. внешнеполитические соображения вновь приобрели решаю-
щее значение. Нужно сказать, что период 1939-1945 гг. особенно ва-
жен и заслуживает самого тщательного анализа.
Первый этап — Закавказье, 1901-1908 гг. — сыграл огромную роль
в понимании и осознании Сталиным роли и значения европейского
«Среднего Востока» (по выражению Льюиса Нэмира), т. е. широкого
пояса территорий от Прибалтики и Балкан до Закавказья, в динамике
218
современной истории Европы1. Сталин хорошо уловил главную черту
этих территорий и в марте 1918 г. описал ее почти теми же словами,
что и Людвиг фон Мизес, годом позже определивший самые важные,
по его мнению, характеристики и проблемы Центральной Восточной
Европы: «Ни у одной из... национальных групп [живущих в данном
регионе] нет резко очерченных границ национальной территории,
все они живут чересполосно, вперемежку между собой, и не только
в городах, но и в деревнях. Этим, собственно, и объясняется, что об-
щая борьба национальных групп Закавказья против центра в России
сплошь и рядом заслоняется их ожесточенной борьбой между собой.
А это создает весьма “удобную” обстановку для прикрытия классовой
борьбы национальными флагами и побрякушками»1 2.
Таким образом, национализм стоял там на первом месте, а межна-
циональные конфликты имели огромное значение еще и потому, что
«чересполосица» увеличивалась в городах, которые (и в Централь-
ной Восточной, и просто в Восточной Европе) прежде зачастую слу-
жили пристанищем для иных этнических групп (и языков), нежели
те, что превалировали в их сельском окружении. Это можно видеть
на примере армянских Баку и Тифлиса или русско-еврейских город-
ских центров на Украине. В результате города превращались, пожа-
луй, в самые важные эпицентры национального конфликта, по мере
того как в них мигрировали крестьяне, а националисты старались их
«отвоевать».
В те же годы у Сталина сложилось свое понятие России, кото-
рое останется у него навсегда. Его Россия — единственная держава,
способная навести порядок на таких территориях, — не определя-
лась этнически. Она рассматривалась им как ансамбль разных «на-
1 См., напр.: NamierL. Vanished Supremacies. London: Hamilton, 1958; Idem. Conflicts.
London: Macmillan, 1942. Я изложил взгляды Нэмира в ст.: Graziosi А. Il mondo in
Europa. Namier e il «Medio oriente europeo», 1815-1948 // Contemporanea. 2007. No. 2.
P. 193-228.
2 Сталин И. Контрреволюционеры Закавказья под маской социализма («Правда»,
26и27марта 1918г.)//Сочинения: в 13т.М.:Госполитиздат, 1946-1951.Т.4.С.51;См.:
Mises L. von. Nation, State, and the Economy: Contributions to the Politics and History of
our Times [1919]. New York: New York University Press, 1983. Итальянское издание кни-
ги Мизеса (Torino: Bollati Boringhieri, 1994) вышло под моей редакцией, и ее значению
посвящена моя вводная статья в этом издании — «А11е radici del XX secolo europeo». Об
интерпретативной ценности категорий Мизеса и Нэмира для понимания истории Цен-
тральной и Восточной Европы я говорю также в своей книге: Грациози А. Война и рево-
люция в Европе, 1905-1956. М.: РОССПЭН, 2005 (оригинал, изд.: Bologna: Il Mulino,
2001). Гл. IV; См. также: Kazemzadeh F. The Struggle for Transcaucasia (1917-1921). New
York: Philosophical Library, 1951; Suny R. G. The Baku Commune: Class and Nationality
in the Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press, 1972; Transcaucasia,
Nationalism and Social Change: Essays in the History of Armenia, Azerbaijan and Georgia /
ed. R. G. Suny. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996; и др.
219
родов России»1. Россия Сталина — широкое политическое понятие,
чем-то напоминающее Европу (или Индию). Это, скорее, континент,
объединенный государством и культурой, чем нация или империя, —
представление провинциала (сильно отличающееся от ленинского),
который остро чувствовал межнациональную напряженность.
Второй этап — 1912-1913 гг. — отмечен отчасти оригинальным,
отчасти вдохновленным Лениным анализом, представленным в
работе «Марксизм и национальный вопрос»1 2. Его оригинальность
заключалась в сочетании марксизма, «эволюционизма»3 и «герде-
ризма». Подобно Гердеру, Сталин, по сути, видел в языке главный —
хотя и не единственный — национальный признак и, по-видимому,
разделял идею равного достоинства всех национальностей. Можно
отметить, что в англосаксонском мире заглавие его работы сегодня
перевели бы как «Марксизм и этнический вопрос» (Marxism and the
Ethnic Question), поскольку он рассуждает в ней о национальном
вопросе, главным образом, в этнолингвистическом аспекте. Имен-
но это и понималось в то время под «национальным» во всей кон-
тинентальной Европе, а не только в ее центральной и восточной
части, как показывает почти повсеместное распространение во вто-
рой половине XIX в. законов о гражданстве, базирующихся на ins
sanguinis4. Таким образом, современная терминология может при-
вести к серьезному недоразумению.
Вкупе с ленинской теорией «непрерывной» революции, занима-
ющей длительный исторический период (она отличалась от теории
«перманентной» революции Парвуса и Троцкого и была умнее ее), а
также с ленинской догадкой о решающей роли национального вопро-
са в колониальном мире, особенно на Востоке, этот анализ гаранти-
ровал Сталину явное превосходство в его будущих отношениях с за-
1 Это выражение можно встретить, например, в его статье в «Известиях» от 9 фев-
раля 1919 г. «Политика правительства по национальному вопросу»: Сталин И. Сочи-
нения. Т. 4. С. 225-229.
2 Впервые напечатана в журнале «Просвещение» (1913. № 3-5). См.: Сталин И.
Сочинения. Т. 2. С. 290-367.
3 Кавычки здесь необходимы, поскольку использование данного термина нужда-
ется в пояснении. Маркс хотел посвятить первый том «Капитала» Дарвину и мыслил
в «эволюционистских» терминах, но у него речь идет не о той определяемой случаем,
открытой и непредсказуемой эволюции, о какой говорил Дарвин. Для Маркса это раз-
витие детерминированного исторического процесса, который, если его понять, можно
прогнозировать и направлять. Подобный «историцизм» лег и в основу сталинского
взгляда на национальный вопрос: Сталин действительно считал нации историческими
объектами, претерпевающими эволюцию, — но эволюцию второго типа.
4 Этой ремаркой я обязан Даниеле Луидже Кальоти, автору работы о «враждебных
иностранцах» во время Первой мировой войны и довоенном законодательстве о граж-
данстве, в обсуждении которой я имел честь участвовать.
220
ладными лидерами. В известном смысле можно сказать, что Сталин
хорошо понял суть коновской «мировой революции»1 — распростра-
нение национально-освободительных движений за пределы Европы,
т. е. универсальную трансмиграцию 1848-го года, — и потому сумел
интегрировать их в социалистическую революцию. С этой точки зре-
ния не важно, что, по его (и Ленина) мнению, национальные револю-
ции не включали социалистическую, а подчинялись ей. Пока продол-
жалось национальное антизападное движение, можно было считать,
что социалистическая революция находится на гребне его волны.
В 1917 г. национальный вопрос в Российской империи автома-
тически превратился в международный, после того как Финляндия,
Польша, Прибалтика, Закавказье, Украина, Туркестан и пр. получи-
ли или попытались получить независимость.
С одной стороны, Сталин находился в центре этого процесса, и
вскоре от него потребовались усилия, чтобы остановить дезинтегра-
цию российского пространства. Таким образом, решая националь-
ный вопрос, он внезапно оказался вынужден заниматься формально
международными делами.
С другой стороны, благодаря Ленину он понял «мировое значение
Октябрьского переворота», которое в ноябре 1918 г. определил так:
«[Октябрьский переворот] расширил рамки национального вопро-
са, превратив его из частного вопроса о борьбе с национальным гне-
том в Европе в общий вопрос об освобождении угнетенных народов,
колоний и полуколоний от империализма... перебросил тем самым
мост между социалистическим Западом и порабощенным Востоком,
построив новый фронт революций, от пролетариев Запада через рос-
сийскую революцию до угнетенных народов Востока, против миро-
вого империализма»1 2.
В 1924 г. он вернулся к этой концепции, обусловленной более
«гердерианским» и ленинистским, нежели марксистским, подходом
к национальной проблеме, в лекциях «Об основах ленинизма», где
заметил: «Раньше национальный вопрос замыкался обычно тесным
кругом вопросов, касающихся, главным образом, “культурных” наци-
ональностей. Ирландцы, венгры, поляки, финны, сербы и некоторые
другие национальности Европы — таков тот круг неполноправных
народов, судьбами которых интересовались деятели II Интернацио-
нала. Десятки и сотни миллионов азиатских и африканских народов,
1 См.: Kohn Н. Reflections on Modern History. Princeton: van Nostrand,1963. Осо-
бого внимания заслуживает очень интересная автобиография Кона: Kohn Н. Living in а
World Revolution. New York: Trident Press, 1964.
2 Сталин И. Октябрьский переворот и национальный вопрос («Правда», 6 и 19 но-
ября 1918 г.) // Сочинения. Т. 4. С. 166.
221
терпящих национальный гнет в самой грубой и жестокой форме,
обычно оставались вне поля зрения. Белых и черных, “культурных”
и “некультурных” не решались ставить на одну доску... Ленинизм
вскрыл это вопиющее несоответствие, разрушил стену между белыми
и черными, между европейцами и азиатами, между “культурными” и
“некультурными” рабами империализма и связал, таким образом, на-
циональный вопрос с вопросом о колониях. Тем самым националь-
ный вопрос был превращен из вопроса частного и внутригосудар-
ственного в вопрос общий и международный, в мировой вопрос об
освобождении угнетенных народов зависимых стран и колоний от
ига империализма»1.
Так родилась волна, державшая на плаву советскую внешнюю поли-
тику, независимо от ее ошибок, вплоть до второй половины 1970-х гг.
и создавшая в Кремле иллюзию, что весь мир «за нас»1 2. В свете этих
слов и такого понимания значения деколонизации сложившийся у
нас образ послевоенного Сталина, чей взгляд был прикован к Европе,
Сталина, называвшего Ганди и египетских «Свободных офицеров»
агентами американского империализма, нуждается по меньшей мере
в некоторой корректировке. А советское «открытие» «третьего мира»
после 1953 г. следует рассматривать как «повторное».
С октября 1917 г. до весны 1918 г. Сталин наблюдал националь-
ную дезинтеграцию российского пространства. Первым и наиболее
важным опытом такого рода стал для него конфликт (а затем и вой-
на) с социалистической украинской Радой — первый международ-
ный конфликт с участием новой Москвы3. Он выявил чрезвычайную
гибкость, которой наделил Сталина и большевистское правительство
«эволюционистский», исторический подход к сфере национальных
отношений. Как говорил Сталин уже в 1904 г., в полемике с «Бун-
дом» (и косвенным образом с австрийскими социал-демократами)
марксистам пришлось понять, что национальный вопрос «в разные
времена служит различным интересам»4. Иными словами, вопрос о
«праве на самоопределение» (позднее трансформировавшемся в пра-
во на отделение) нельзя смешивать с вопросом о возможности осу-
ществления такого права, которая зависит от осуществляющего его
1 Сталин И. Об основах ленинизма («Правда», 26 и 30 апреля, 9, И, 14,15 и 18 мая
1924 г.) // Сочинения. Т. 6. С. 138-139.
2 Westad О. A. The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of
Our Times. Cambridge: Cambridge University Press, 2005; Graziosi A. L’Urss dal trionfo al
degrado. Storia dell’Unione sovietica, 1945-1991. Bologna: Il Mulino, 2008.
3 Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918-1919 годы. М.: Аиро-ХХ,
1997.
4 Сталин И. Как понимает социал-демократия национальный вопрос? («Пролета-
риатис Брдзола», 1 сентября 1904 г.) // Сочинения. Т. 1. С. 32.
222
субъекта. Сражаясь с Радой, Сталин писал, что «принцип самоопре-
деления должен быть средством для борьбы за социализм и должен
быть подчинен принципам социализма»1. В 1920 г. он добавил, что
«требование отделения окраин на данной стадии революции глубоко
контрреволюционно», поскольку может подорвать революционную
мощь России1 2.
Иначе говоря, требование самоопределения, т. е. отделения от Мо-
сквы, до октября 1917 г. было революционным средством, а после —
инструментом контрреволюции. Сочетание идеологии и теоретиче-
ски обоснованной гибкости в использовании национального вопроса
(в 1919 г. VIII съезд партии прямо заявил, что в этой области РКП(б)
«стоит на исторически-классовой точке зрения, считаясь с тем, на ка-
кой ступени ее исторического развития стоит данная нация») стало
главным методом сохранения и отвоевания российского имперского
пространства. Драгоманов еще за несколько десятилетий перед тем
прекрасно понял, что социалистический «интернационализм» может
быть обращен против национальных требований3. Однако следует
помнить, что это было не результатом развращения марксистско-
го идеализма в столкновении с Realpolitik, — скорее, применением
марксистской диалектики, повелевавшей судить о каждом действии
или событии в свете разной роли, которую оно играло в различные
моменты революционного процесса.
После Брест-Литовского мира консолидация сферы влияния
блока Центральных держав в Центральной и Восточной Европе по-
ставила Москву, как выразился Сталин, перед «средостением», отде-
лявшим революционную Россию от революционного Запада4. После
падения Германской и Австро-Венгерской империй это средостение,
по его словам, было образовано националистическими буржуазными
«правительствами» регионов, прежде оккупированных Германией
(которые до 1914 г. в основном приналежали «России»). Подобные
правительства, писал он, в скором времени будут сметены «мощны-
ми волнами революции в России и на Западе»5 — т. е. в Германии и
Австрии. Исполнения этого пророчества пришлось ждать до 1939 г.
1 Сталин И. Выступления на III Всероссийском съезде Советов р., с. и к. д. («Прав-
да», 17-18 января 1918 г.) // Сочинения. Т. 4. С. 32.
2 Сталин И. Политика Советской власти по национальному вопросу в России
(«Правда», 10 октября 1920 г.) // Сочинения. Т. 4. С. 354.
3 Rudnytskyl. L. Drahomanov as a Political Theorist // Rudnytsky I. L. Essays in Modern
Ukrainian History. Edmonton: Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1987. P. 203-254.
4 Сталин И. Средостение («Жизнь национальностей», 17 ноября 1918 г.) // Со-
чинения. Т. 4. С. 168-170.
3 Там же. С. 169.
223
и пакта Молотова-Риббентропа, который действительно можно на-
звать пактом между двумя революциями.
Однако задолго до того как это произошло, в те несколько месяцев
с конца 1918 г. до лета 1919 г., когда был отвоеван Киев, а в Будапеш-
те находился у власти Бела Кун, казалось, будто средостение может
рухнуть в считаные дни. Во время нового революционного кризиса
национальный вопрос стал в прямом смысле внешнеполитическим,
воплотившись в отношения с новыми советскими республиками
(Венгрией, Украиной и др.).
Революционная динамика, которая привела большевиков к вла-
сти на Украине (и в Белоруссии), укрепила убеждение Сталина, что
крестьяне играют решающую роль в национальном движении, а по-
следнее - в революционной борьбе, как в Восточной Европе, так и на
«Востоке». Благодаря этому он стал лучше чувствовать и понимать
крестьянские национально-освободительные движения, что усилило
его превосходство над типичным и ограниченным представлением
о международных отношениях, господствовавшим среди западных
элит.
В 1925 г. он напишет, критикуя одного из югославских коммуни-
стических лидеров, что национальный вопрос следует рассматривать
«как вопрос по сути дела крестьянский»: «Не аграрный, а крестьян-
ский, ибо это две вещи разные. Совершенно верно, что национальный
вопрос нельзя отождествлять с крестьянским, ибо кроме вопросов
крестьянских национальный вопрос включает в себя еще вопросы
национальной культуры, национальной государственности и пр. Но
несомненно также и то, что основу национального вопроса, его вну-
треннюю суть все же составляет вопрос крестьянский. Этим именно
и объясняется, что крестьянство представляет основную армию на-
ционального движения, что без крестьянской армии не бывает и не
может быть мощного национального движения. Это именно и имеют
в виду, когда говорят, что национальный вопрос есть по сути дела во-
прос крестьянский. Я думаю, что в нежелании... принять эту формулу
кроется... непонимание глубоко народного, глубоко революционного
характера национального движения»1.
Однако крупное антибольшевистское крестьянское и националь-
ное восстание 1919 г. на Украине также показало Сталину, что за-
1 Сталин И. К национальному вопросу в Югославии («Большевик», 15 апре-
ля 1925 г.) // Сочинения. Т. 7. С. 71-72. Четыре года спустя галицийский марксист
Р. Роздольский довел ленинские и сталинские теории по национальному и крестьян-
скому вопросам до их логического конца. См.: Rosdolsky R. Engels and the «Non-
Historic» Peoples: The National Question in the Revolution of 1848 / ed. J.-P. Himka.
Glasgow: Critique Books, 1986.
224
игрывать с крестьянскими национальными движениями опасно1, что
крестьянский и национальный вопросы - явления взаимосвязанные
и амбивалентные, и революционеры должны их использовать, но в
случае необходимости — беспощадно с ними бороться. (Кстати, я
полагаю, что, не представив ясно, как действовало сочетание соци-
ального, т. е. крестьянского, и национального факторов в сознании
Сталина, нельзя понять его более позднюю политику в моменты ре-
шающих переломов, например решение воспользоваться голодом в
1932 г., превратив его в «голодомор», — но не для того, чтобы уни-
чтожить украинский народ, а для того, чтобы обессилить его.)1 2
Образование в 1919 г. независимых советских государств побу-
дило Сталина уже в феврале выступить также с теорией разделения
мира на два непримиримых лагеря - лагерь «Советской России и
молодых советских республик» и империалистический лагерь (это
понятие он развивал в последующие годы)3.
Летний кризис 1919 г., глубокое проникновение деникинской
армии на территорию Украины, дестабилизированной крестьян-
скими и национальными восстаниями, преподали Сталину и другой
урок, который он никогда не забывал, как показали события 1930 и
1937-1938 гг. Он понял опасность связи между внешней агрессией и
внутренней «пятой колонной», т. е. значение взаимосвязи внешней и
внутренней политики и роль политики в войне4.
Война 1920 г. с Польшей и Украиной за власть над последней, за-
вершивший ее Рижский договор, а также союз с революционной Тур-
цией, позволивший вновь завоевать Кавказ, дали повод для выработ-
ки и оттачивания новых важных концепций.
В основе сталинского анализа советских успехов и последовав-
шего затем поражения в войне 1920 г. опять-таки лежало понимание
роли политики и национального вопроса в войне. Легкий первона-
чальный успех он объяснял тем, что поляки вступили в область с
неоднородным населением, утратившую стабильность в результате
бунтов белорусских крестьян против польских помещиков (Сталин
1 Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине. С. 135-168.
2 Graziosi A. Why and in What Sense Was the Holodomor a Genocide? // Holodomor /
ed. L. Luciuk. Kingston: The Kashtan Press, 2008. P. 139-158; Idem. The Soviet
1931-33 Famines and the Ukrainian Holodomor: Is a New Inetrpretation Possible, and
What Would Its Consequences Be? // Hunger by Design / ed. H. Hryn. Cambridge, Ma:
Harvard University Press, 2008. P. 1-20 (впервые опубл.: Украшський юторичний жур-
нал. 2005. №3. С. 120-131).
( 3 Сталин И. Два лагеря («Известия», 22 февраля 1919 г.) // Сочинения. Т. 4.
С. 232-235.
[1. 4 Я говорю об этом в книге: Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине.
r С. 178-189.
225
подметил тогда потенциал белорусских партизан). Польский тыл,
однако, был крепок ввиду своей национальной однородности, а клас-
совые конфликты в Польше «еще не достигли такой силы, чтобы про-
рвать чувство национального единства и заразить противоречиями
разнородный в классовом отношении фронт»'.
Той же логикой Сталин руководствовался во время мирных пе-
реговоров, возглавляемых Иоффе, где нашла применение также его
теория относительно городов со смешанным населением. В данном
конкретном случае дело касалось польско-еврейского Вильнюса, ко-
торый Советы обещали Литве, но на X съезде партии (март 1921 г.)
Сталин сделал заявление гораздо более общего характера: «...Не-
давно еще говорилось, что украинская республика и украинская на-
ция — выдумка немцев. Между тем ясно, что украинская нация суще-
ствует, и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов.
Нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до
сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени
эти города будут неизбежно украинизированы. Лет сорок тому назад
Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за
счет деревень, а деревня является хранительницей национальности,
то теперь Рига — чисто латышский город. Лет пятьдесят тому назад
все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадьяризи-
рованы. То же самое будет с Белоруссией, в городах которой все еще
преобладают небелорусы»1 2.
Вскоре, на XII съезде, вспомнив о попытке грузинских меньше-
виков потихоньку очистить Тифлис от татар и армян, он указал, что
часть грузинских коммунистов, с которыми он вел ожесточенную
борьбу, преследовала ту же цель: «Тифлис — столица Грузии, но в
нем грузин не более 30 %, армян не менее 35 %, затем идут все осталь-
ные национальности. Вот вам и столица Грузии. Ежели бы Грузия
представляла из себя отдельную республику, то тут можно было бы
сделать некоторое перемещение населения, — например, армянского
из Тифлиса. Был же в Грузии принят известный декрет о “регулиро-
вании” населения в Тифлисе, о котором тов. Махарадзе заявил, что
он не был направлен против армян. Имелось в виду некоторое пере-
мещение населения произвести так, чтобы армян из года в год оказы-
1 Сталин И. Новый поход Антанты на Россию («Правда», 25-26 мая 1920 г.) //
Сочинения. Т. 4. С. 324. См. также: Он же. Как встречают красные войска («Красноар-
меец», 15 июля 1920 г.)//Тамже. С. 342-343.
2 Сталин И. X съезд РКП(б). Заключительное слово (10 марта 1921 г.) // Со-
чинения. Т. 5. С. 48-49. О смысле и значении Рижского договора см.: Snyder Т.
The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569-1999. New
Haven:Yale University Press, 2003.
226
валось меньше в Тифлисе, чем грузин, и, таким образом, превратить
Тифлис в настоящую грузинскую столицу»1.
Видимо, поэтому подобную «чистку» не следовало признавать, во
всяком случае открыто провозглашать в качестве политического кур-
са, в уже социалистической стране, где природа должна была взять
свое постепенно.
Но Сталин понимал и поддерживал такие явления. Это снискало
ему симпатии национал-коммунистов в пределах Страны Советов в
1920-е гг. и общее одобрение националистов за рубежом, а также по-
служило основой для жестоких решений после 1944 г., когда боль-
шинство городов Центральной и Восточной Европы, за исключением
Триеста, «возвращались» «угнетенным» или крестьянским нациям,
что на некоторое время приносило коммунистам популярность. Од-
нако на территориях со смешанным населением речь заходила уже не
только о городах, которые следует отдать угнетенным народам, дабы
завоевать их расположение. Гражданская война на Кавказе научила
Сталина также, что перемещение народов — 1) эффективный метод
наказания; 2) удобное орудие, помогающее разрубить узел внешнепо-
литических и внутренних угроз; 3) способ определения судьбы целых
регионов, позволяющий решить «Мизесову проблему», т. е. принуди-
тельно разделить живущие «чересполосно» национальные группы1 2.
В конце 1920 г. он четко выделил эти три момента, говоря об отно-
шениях между советской властью, терскими казаками и чеченцами:
«...В последнее время, когда мира с Польшей еще не было, а Врангель
наступал на Донецкий бассейн, в эту минуту одна часть терского ка-
зачества вероломно - иначе нельзя выразиться — восстала против
наших войск в тылу... Эта попытка временно удалась казакам. Горцы
в этот момент оказались, к стыду казаков, более достойными гража-
нами России. Советская власть долго терпела, но всякому терпению
бывает конец. И вот, вследствие того что некоторые группы казаков
1 Сталин И. XII съезд РКП(б). Доклад о национальных моментах в партийном и
государственном строительстве (23 апреля 1923 г.) // Сочинения. Т. 5. С. 253-254. См.
также: Jones S. F. Socialism in Georgian Colors: the European Road to Social Democracy,
1883-1917. Cambridge, Ma: Harvard University Press, 2005.
2 Классические труды о применении Сталиным метода депортации по националь-
ному (и социальному) признаку см.: Bugai N. F. The Deportation of Peoples in the Soviet
Union [1992]. New York: Nova Science Publishers, 1996; Бугай H. Ф., Гонов A. M. Кавказ:
народы в эшелонах (20-60-е годы). М.: Инсан, 1998; Polian Р. Against Their Will. The
History and Geography of Forced Migration in the USSR [2001]. Budapest: CEU Press,
2004; PohlJ. O. Ethnic Cleansing in the USSR, 1937-1949. Westport, CT: Greenwood, 1999;
Redrawing Nations: Ethnic Cleansing in East-CentralEurope, 1944-1948 / ed. P. Ther,
A. Siljak. Boston: Rowan & Littlefield, 2001; Сталинские депортации, 1928-1953 /
сост. H. Л. Поболь, П. M. Полян. M.: Международный фонд «Демократия», 2005. См.
также прим. 3.
227
оказались вероломными, пришлось принять против них суровые
меры, пришлось выселить провинившиеся станицы и заселить их че-
ченцами. Горцы поняли это так, что теперь можно терских казаков
безнаказанно обижать, можно их грабить, отнимать скот, бесчестить
женщин. Я заявляю, что, если горцы думают так, они глубоко за-
блуждаются. Горцы должны знать, что Советская власть защищает
граждан России одинаково, без различия национальности, все равно,
являются ли они казаками или горцами. Следует помнить, что, если
горцы не прекратят бесчинств, Советская власть покарает их со всей
строгостью революционной власти...
Жизнь показала, что во избежание взаимных обид и кровопроли-
тий необходимо отделить массы казаков от масс горцев. Жизнь по-
казала, что для обеих сторон выгодно размежеваться»1.
События в Зангезуре, где, по словам Сталина, армянское большин-
ство перебило чуть ли не всех местных «татар», и в Нахичевани, где
«татары вырезали всех армян», показали ему, что есть и другие, «не
советские» способы «по-своему разрешить национальный вопрос»,
как выкрикнул с места один из делегатов XII съезда (1923 г.)1 2.
Революция и Гражданская война преподали Сталину сложную
науку регулирования национальных и межнациональных отноше-
ний на территориях со смешанным населением, снабдив его широ-
ким набором методов. Можно было организовать такие территории
по национальному принципу как набор матрешек, вложенных друг
в друга, — большая, поменьше, еще меньше и т. д., и каждая со сво-
им национальным содержимым (стандартное советское решение в
1920-е гг., под личным контролем Сталина). Это давало возможность
критиковать «капиталистические» Версаль и Локарно за то, что они
недостаточно принимают во внимание национальный вопрос и права
1 Сталин И. Съезд народов Терской области. Доклад о советской автономии Тер-
ской области (17 ноября 1920 г.) // Сочинения. Т. 4. С. 399 -400. Марк Крамер спра-
ведливо поднял вопрос о реакции Сталина на «Конвенцию о взаимном обмене грече-
ского и турецкого населения» 1923 г. К сожалению, я не нашел упоминаний об этом
в опубликованных «Сочинениях» Сталина, однако в конце 1920 г. он назвал Турцию
Ататюрка, которая оказала Советам существенную помощь в новом завоевании Закав-
казья, «ядром революционного движения на Востоке». Недолгое время спустя в цити-
ровавшемся выше «Докладе об очередных задачах партии в национальном вопросе»
на X съезде РКП(б) он восхвалял борьбу Турции против европейского империализма,
которую та вела при военной и финансовой поддержке Москвы, и призывал к соз-
данию единого фронта угнетенных народов от Ирландии до Индии. Таким образом,
можно предположить, что Сталин всецело поддерживал обмен 1923 г., реализовавший
на практике, хотя и в гораздо более широких масштабах, меры, которые он уже санк-
ционировал на Кавказе.
2 Сталин И. XII съезд РКП(б). Доклад о национальных моментах в партийном и
государственном строительстве. С. 251.
228
меньшинств. В то же время следовало помогать деревне «отвоевы-
вать» занятые чужаками города, но делать зто разными способами,
по-разному обращаясь с различными социальными классами, в соци-
алистических странах отдавая медленным эволюционным процессам
предпочтение перед быстрыми решениями, которые годились для
применения в других местах, при особых обстоятельствах и в особых
(например, карательных) целях. Наконец, порой производилось по-
спешное «размежевание», дабы предотвратить конфликт — скажем,
между чеченцами и казаками. В любом случае, если возникала угроза
интересам социализма, как Сталин их понимал, он тут же готов был
перейти к противоположной политике.
После поражения 1920 г. внимание Сталина вновь сосредоточи-
лось на национальном вопросе внутри Советской России, но он по-
прежнему не упускал из виду «международное» значение, которое
этот вопрос приобрел после Октябрьской революции. Угнетенные
народы, особенно на Востоке, заявил он на XII съезде, смотрят, как
Советское государство справляется с проблемой. Правильно решить
ее — значит завоевать их поддержку, сделать из народов Востока
величайший «резерв» социалистической революции (каким были
крестьяне и национальные меньшинства в Российской империи), де-
стабилизировать империалистический тыл: «Одно из двух: либо мы
глубокий тыл империализма — восточные колониальные и полуко-
лониальные страны — расшевелим, революционизируем и тем уско-
рим падение империализма, либо мы промажем здесь, и тем укрепим
империализм, и тем ослабим силу нашего движения. Так стоит во-
прос. Дело в том, что на наш Союз Республик весь Восток смотрит
как на опытное поле. Либо мы в рамках этого Союза правильно разре-
шим национальный вопрос в его практическом применении, либо мы
здесь, в рамках этого Союза, установим действительно братские от-
ношения между народами, действительное сотрудничество, — и тог-
да весь Восток увидит, что в лице нашей федерации он имеет знамя
освобождения, имеет передовой отряд, по стопам которого он должен
идти, и это будет началом краха мирового империализма. Либо мы
здесь допустим ошибку, подорвем доверие ранее угнетенных народов
к пролетариату России, отнимем у Союза Республик ту притягатель-
ную силу в глазах Востока, которую он имеет, — и тогда выиграет
империализм, проиграем мы. В этом международное значение нацио-
нального вопроса»1.
Сталинские работы 1923 г. свидетельствуют, что советская поли-
тика «положительной деятельности», как назвал ее Терри Мартин,
призванная как можно скорее развить отсталые нации (некоторые
1 Сталин И. XII съезд РКП(б). Доклад о национальных моментах в партийном и
государственном строительстве. С. 237-238.
229
говорили «создать», но Сталин всегда очень критически относился
к возможности «создания» наций и говорил исключительно о раз-
витии этнических групп в нации и национальности в соответствии
с эволюционистским подходом, который он продемонстрировал еще
в 1912 г.), жестко обусловливалась внешнеполитическими сообра-
жениями1. Но главной международной заботой Сталина, по крайней
мере официально и на словах, не на деле, был не Запад (т. е. возмож-
ное расширение Украины и Белоруссии за счет Польши), а Восток.
Размышляя о характерных чертах только что «развитых» (а не
просто созданных) полу- или протогосударств, Сталин убедился не
только в опасной слабости государства, чей аппарат «далек от языка
и жизни народа», как в Туркестане и на Украине, которым он при-
давал ключевое значение как образцам для угнетенных националь-
ностей Востока и Запада1 2. В конце 1922 г. он отметил, что некоторые
из этих государств, например Бухара и Хорезм, — только народные
республики, а не социалистические, и поэтому не могут вступить в
только что образованный СССР, пока развитие не приведет их к пре-
вращению в социалистические республики3. Это, пожалуй, первый
намек на возможность организовать в подконтрольных Москве госу-
дарствах переход к социализму по двухступенчатой модели, похожей
на ту, что применялась в Восточной Европе после 1945 г. Следова-
тельно, и в 1922 г., как позднее в 1945-1947 гг., Сталин мыслил в
исторической перспективе, в категориях процессов, а значит, для него
народные республики были нежизненны и не имели возможности
вырасти, если так распорядятся обстоятельства, в нечто иное, нежели
ему представлялось. Он всегда рассматривал их как «этапы» на пути
к настоящему социалистическому государству, переход к которому
обязаны были готовить и направлять коммунисты. Полагаю, с этой
точки зрения знаменитый затянувшийся спор Гибианского — Воло-
китиной о природе послевоенных народных демократий Восточной
Европы мог бы найти удовлетворительное разрешение4.
1 Martin Т. An Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union,
1923-1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.
2 Сталин И. Четвертое совещание ЦК РКП(б) с ответственными работниками на-
циональных республик и областей (9-12 июня 1923 г.). Проект платформы по нацио-
нальному вопросу к IV совещанию, одобренный Политбюро ЦК // Сочинения. Т. 5.
С. 293-300.
3 Сталин И. Вопрос об объединении независимых национальных республик. Бесе-
да с корреспондентом газеты «Правда» (18 ноября 1922 г.) // Сочинения. Т. 5. С. 138—
144.
4 См., напр.: The Establishment of Communist Regimes in Eastern Europe, 1944—
1949 / ed. N. M. Naimark, L. Gibianskii. Boulder: Westview Press, 1997; Волокитина T. B.
и др. Москва и Восточная Европа: становление политических режимов советского
типа, 1945-1953. М.: РОССПЭН, 2002.
230
Сравнительное спокойствие в Европе после 1922-1923 гг. побу-
дило Сталина к дальнейшему развитию концепции «двух лагерей»:
«Почему одна стабилизация идет параллельно с другой, откуда эти
два полюса? Потому, что единого и всеохватывающего капитализма
нет уже больше в мире. Потому, что мир раскололся на два лагеря —
на лагерь капитализма, во главе с англо-американским капиталом, и
лагерь социализма, во главе с Советским Союзом. Потому, что меж-
дународное положение все больше и больше будет определяться со-
отношением сил между этими двумя лагерями»1.
Таким образом, классическая послевоенная биполярная картина
мира, кажется, возникла в Советском Союзе задолго до «холодной
войны» и опиралась на биполярную в своей основе аналитическую
схему марксизма.
Спокойствие в Европе заставило Сталина добавить к концепции
«двух лагерей» концепцию «мирного сосуществования». В конце
1925 г. он писал: «Основное и новое, решающее и проникающее все
события за этот период в области внешних отношений, это то, что
между нашей страной строящегося социализма и странами капита-
листического мира установилось некоторое временное равновесие
сил, — равновесие, которое определило собой текущую полосу “мир-
ного сожительства” между Страной Советов и странами капитализ-
ма. То, что нами считалось одно время как короткая передышка после
войны, превратилось в целый период передышки. Отсюда и некоторое
равновесие сил и некоторый период “мирного сожительства” между
миром буржуазии и миром пролетариата»1 2.
Однако биполярный (и параноидальный) марксистский анализ
действительности, всегда объяснявший ее с позиций классовой борь-
бы и, следовательно, везде вскрывавший вражеские махинации, сде-
лал мирное сосуществование в этот первый его период весьма шат-
ким, омрачив его страхом перед новой войной.
Даже в спокойной обстановке 1923-1924 гг. Сталин был убежден
в первостепенной необходимости наращивать силы и резервы для
неизбежной будущей войны. Фактически он уже в конце 1921 г. не
сомневался, что империалисты и Антанта планируют новое насту-
пление. Возможно, памятуя о событиях, сопутствовавших прорыву
Деникина с юга в 1919 г., Сталин выдвинул тогда концепцию, которой
остался верен и в последующие годы: «Сочетание борьбы экономиче-
1 Сталин И. К итогам работ XIV конференции РКП(б) («Правда», 12 и 13 мая
1925 г.) // Сочинения. Т. 7. С. 95.
2 Сталин И. XIV съезд ВКП(б). Политический отчет Центрального Комитета
(18 декабря 1925 г.) // Сочинения. Т. 7. С. 261-262.
231
ской с борьбой военной, соединение штурма изнутри со штурмом из-
вне — такова наиболее вероятная форма этого наступления»1.
Но, если война действительно неизбежна, она не должна принять
форму войны между социалистическим и капиталистическим лаге-
рями. Именно этого мудрому руководству следует избегать. Данное
убеждение побудило Сталина уже в 1921 г. вступить в спор с Чиче-
риным, за которым он заметил склонность «отрицать противоречия
между империалистическими государствами», — предвестие дис-
куссий 1944-1946 гг. по поводу гипотезы, что доминирование США
лишило такие противоречия силы (Сталин критиковал тогда эту ги-
потезу со всей уверенностью в своей правоте, опираясь на опыт, по-
лученный в период после Первой мировой войны)1 2.
Фактически в 1945 г. его предсказания 1920-х гг. полностью под-
твердились: план Дауэса действительно оказался чреват «револю-
цией в Германии» (хотя и не социалистической, как он надеялся), а
Локарнские соглашения — «новой войной в Европе». В 1925 г. он пи-
сал: «Если раньше, после франко-прусской войны, вопрос об Эльзас-
Лотарингии, один из узлов существовавших тогда противоречий, по-
служил одной из серьезнейших причин империалистической войны,
то какая гарантия, что Версальский мир и его продолжение — Локар-
но, узаконяющие и юридически освящающие потерю Германией Си-
лезии, Данцигского коридора и Данцига, потерю Украиной Галиции
и Западной Волыни, потерю Белоруссией западной ее части (отме-
тим, что в своих рассуждениях он не упоминает о возвращении “Рос-
сии” ее имперских окраин, — еще одно свидетельство превосходства,
которым наделил его анализ национального вопроса. — А. Г.), потерю
Литвой Вильны и пр., — какая гарантия, что этот договор, искромсав-
ший целый ряд государств и создавший целый ряд узлов противо-
речий, не разделит судьбу старого франко-прусского договора, от-
торгнувшего после франко-прусской войны Эльзас-Лотарингию от
Франции? Такой гарантии нет и не может быть»3.
Мог ли кто-нибудь в 1945 г. быть уверенным, что потеря гораздо
более обширных территорий, включая Пруссию, рано или поздно не
вызовет тот же эффект? Тем более что Польша точно так же потеряла
Галицию и Волынь и т. д.
Поэтому слова, сказанные в 1925 г., должно быть, казались Ста-
лину столь же верными 15 или 25 лет спустя: «...В связи с тем, что
1 Сталин И. Перспективы («Правда», 18 декабря 1921 г.) // Сочинения. Т. 5.
С. 120.
2 Сталин И. X съезд РКП(б). Доклад об очередных задачах партии в национальном
вопросе (10 марта 1921 г.) // Сочинения. Т. 5. С. 41.
3 Сталин И. XIV съезд ВКП(б). Политический отчет Центрального Комитета.
С. 273.
232
предпосылки войны назревают и война может стать, конечно, не зав-
тра и не послезавтра, а через несколько лет неизбежностью, в связи
с тем, что война не может не обострить кризиса внутреннего, рево-
люционного, как на Востоке, так и на Западе, — в связи с этим не
может не встать перед нами вопрос о том, чтобы быть готовыми ко
всему... Это не значит, что мы должны обязательно идти при такой
обстановке на активное выступление против кого-нибудь... Наше
знамя остается по-старому знаменем мира. Но если война начнется,
то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придется выступить,
но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить
решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить.
Отсюда вывод: быть готовыми ко всему, готовить свою армию (кур-
сив мой. — А. Г.)...»1.
Кажется, именно такой логикой он руководствовался в конце сле-
дующего десятилетия, особенно после того как британские гарантии
Польше сделали данную стратегию возможной. Но это же, по крайней
мере отчасти, и стратегия 1946 и 1951 гг.: мирное сосуществование
временно, война неизбежна, к ней нужно готовиться и добиваться,
чтобы она началась в наиболее удобное время и, по возможности, в
наиболее удобной форме, т. е. как война между империалистически-
ми державами (хотя бы на первом этапе). Несмотря на то что еще в
молодости Сталин, как говорилось выше, подметил революционный
потенциал «Востока», в преклонные годы он не сумел сочетать рево-
люцию в «третьем мире» и стабильное сосуществование с капитали-
стическим миром в новой революционной стратегии (советские ли-
деры постепенно научились этому уже после 1953 г.) и по-прежнему
считал войну неизбежным и необходимым средством продвижения
дела социализма.
Если ленинизм и собственные новаторские мысли по националь-
ному вопросу обеспечили Сталину явное превосходство над запад-
ными лидерами в плане дальновидности и способности к маневру,
то классический марксизм серьезно затруднил ему понимание со-
временного мира, и в особенности «капитализма» (рынка, открыто-
го общества), на доскональное знание которого марксизм как раз и
претендовал (в конце концов, анализ империализма и национально-
освободительных движений был только творческим, можно даже ска-
зать — немарксистским, дополнением к его основным постулатам).
Об убогости сталинского «понимания» западных реалий свидетель-
ствует его приверженность к понятию социал-фашизма: в 1924 г., на-
пример, он был убежден, что социал-демократия «есть объективно
умеренное крыло фашизма», что социал-демократия и фашизм не
1 Сталин И. Речь на пленуме ЦК РКП(б) (19 января 1925 г.) // Сочинения. Т. 7.
С. 13 14.
233
антиподы, а близнецы (словно переиначивая более позднее суждение
Алеви о возникших после Первой мировой войны «тираниях» — фа-
шизме, коммунизме и нацизме — как о «frcres ennemis», «братьях-
врагах»). Даже «пацифизм» середины 1920-х гг., по словам Сталина,
«есть утверждение фашизма с выдвижением на первый план его уме-
ренного, социал-демократического крыла»1.
Но Сталину было свойственно не только в корне превратное пред-
ставление о политических реалиях западного мира. Его непонимание
потенциала «капитализма» в плане изменения и экономического ро-
ста впечатляет еще сильнее. Вот что он писал в мае 1925 г.: «Конечно,
если бы не существовало закона о неравномерности капиталистиче-
ского развития, ведущего к конфликтам и войнам между капитали-
стическими странами из-за колоний; если бы капитализм мог разви-
ваться без вывоза капиталов в отсталые страны, в страны дешевого
сырья и рабочих рук; если бы излишки капиталистического накопле-
ния “метрополий” отвлекались не на вывоз капиталов, а на серьезное
развитие земледелия и улучшение материального положения кре-
стьянства; если бы, наконец, эти излишки употреблялись на поднятие
жизненного уровня всей массы рабочего класса, — то тогда не было
бы и речи об усилении эксплуатации рабочего класса, об обнищании
крестьянства в условиях капитализма, об усилении гнета в колони-
альных и зависимых странах, о конфликтах и войнах между капита-
листами. Но тогда капитализм не был бы капитализмом»1 2. В послед-
ний трюизм Сталин верил и после 1945 г., из-за чего и он, и советские
лидеры после него оставались слепы к социально-экономическим и
политическим процессам на Западе, например к экономическим «чу-
десам» 1950-х и 1960-х годов.
Нечто похожее можно сказать о сталинском анализе плана Дауэса
и «дауэсизации», явно предвосхищающем его интерпретацию пла-
на Маршалла и ситуации в Европе после Второй мировой войны.
«Иные думают... — писал он в 1924 г., — что отныне противоречия
интересов внутри Европы должны поблекнуть перед лицом гегемо-
нии Америки; что Америка, заинтересованная в вывозе капитала в
Европу, сумеет посадить европейские страны на паек и заставит их
сидеть смирно во славу обогащения своих банкиров; что мир в Евро-
пе, правда, принудительный, можно считать ввиду этого более или
менее обеспеченным на более или менее продолжительный период.
Это предположение совершенно неправильно... Закон о неравномер-
ном развитии империалистических стран и неизбежности империа-
1 Сталин И. К международному положению («Большевик», 20 сентября 1924 г.) //
Сочинения. Т. 6. С. 283. См.: Halivy Е. L’Ere des tyrannies [1938]. Paris: Gallimard, 1987.
2 Сталин И. К итогам работ XIV конференции РКП(б). С. 97-98.
234
диетических войн остается теперь в силе больше, чем когда бы то ни
было»1.
Поэтому представляется возможным утверждать, что период
1945-1953 гг. (но не 1939-1945 гг., которые, как я сказал, заслужи-
вают глубочайшего анализа), привлекающий — по понятным причи-
нам - внимание большинства специалистов по сталинской внешней
политике, нельзя считать особенно новаторским ни для самого деспо-
та (т. е. его мысли), ни для формирования его внешнеполитических
концепций и стратегий. Старый, усталый, но все еще умный и ковар-
ный человек пользовался тем, что «понял» в предыдущие десятиле-
тия, пройдя несколько периодов интенсивного и творческого обуче-
ния. При этом его сильными сторонами (весьма «не по-марксистски»)
были анализ национального вопроса и его распространение на «тре-
тий мир», а главная слабость заключалась в представлении о «капи-
талистических» обществах.
ПК- Щ
г/ 'Л'ЬН-’
1V.r 'Л
‘"f ("'
м-
1 Сталин И. К международному положению. С. 289-291.
С. Дюлпен
ЛОГИКА ВЕЛИКОЙ ДЕРЖАВЫ И ЛОВУШКИ
ПРОШЛОГО: СТАЛИНСКАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА
ЭПОХИ ПЕРВОЙ ПЯТИЛЕТКИ
Чтобы постараться понять международную политику Сталина,
необходимо прежде всего задаться вопросом о том, в какой степени
и с какого момента Сталин активно занимался вопросами междуна-
родных отношений. Кроме того, надо выяснить, отличается ли такая
политика, определяемая в первую очередь Сталиным, от дипломатии
начала 1920-х гг.
В этой статье, опираясь на материал, главным образом, 1927
1935 гг.1, представлены некоторые составляющие ответа. Речь идет о
периоде, ставшем переходным во всех сферах: политике, экономике,
международной ситуации и работе дипломатов.
Прежде всего, хотелось бы вернуться к трем понятиям, которые
широко используются в традиционной историографии, посвященной
советской внешней политике. Учитывая современную доступность
архивных источников, эти понятия должны быть по крайней мере ча-
стично пересмотрены.
Первое понятие — это тезис, согласно которому внешняя полити-
ка не связана с внутренней.
В работах, посвященных российской и советской внешней поли-
тике, часто говорится об абсолютном примате дипломатии над вну-
тренней политикой (концепция, предложенная в XIX в. Фон Ранке
и Карамзиным) или об относительной независимости от нее между-
народных отношений. Как в российской, так и в англо-саксонской
историографии постоянно встречается мысль о реактивном характе-
ре советской внешней политики, выстраивавшейся прежде всего как
реакция на международную обстановку.
1 Основными источниками для этой статьи стали документы фондов 05 и 0415
(АВП РФ) и фондов Сталина и ЦК (РГАСПИ). Более широко они используются в
кн.: Дюллен С. Сталин и его дипломаты. Советский Союз и Европа, 1930-1939. М.:
РОССПЭН, 2009.
236
В историографии заметна также тенденция четко отделять госу-
дарственные институты и индивидов, занимающихся внутренними
делами, от институтов и индивидов, ведающих дипломатией. Кроме
того, исследователи склонны описывать НКИД как остров в море об-
щей политической системы: внутренняя и внешняя политика связа-
ны друг с другом только на самой вершине, т. е. в интересующую нас
эпоху — на уровне Политбюро и кабинета Сталина в Кремле1.
Конец 1920 — начало 1930-х гг. представляются особенно интерес-
ными для изучения связей между внутренней и внешней политикой1 2.
В то время происходила консолидация советского государства изну-
три и снаружи. Большевистские лидеры придавали большое значе-
ние внутренней реконструкции, и в этом заключается первый смысл
тезиса о построении социализма в одной стране. Они также уделяли
внимание международному признанию страны: в ту эпоху Советский
Союз еще воспринимался за границей не как великая держава, а как
уязвимое, хрупкое государство. Добавим, что таково было и самовос-
приятие СССР.
Второе понятие - это свойственный для советской внешней по-
литики дуализм государственных и революционных интересов3.
При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что по край-
ней мере до конца 1920-х гг. дипломаты, чекисты, агенты Коминтер-
на, руководители Наркомвнешторга и Красной армии теснейшим
образом сотрудничали, работая в различных комиссиях, ведавших
внешнеполитическими вопросами. Разумеется, мы не раз встречаем
у Чичерина и Литвинова критические замечания по поводу действий
ГПУ и Коминтерна, но одновременно многое указывает на их тесное
взаимодействие с этими организациями4.
Степень профессионализма дипломатов была еще невысокой, и
сотрудники НКИД, как и остальные, несли в себе революционный за-
ряд. Это, кстати, явилось одной из главных причин кризиса в отноше-
ниях между Советским Союзом и европейскими странами в 1927 г.
Наконец, согласно третьей идее, советская внешняя политика ру-
ководствовалась национальными интересами и представляла собой
разумную, мудрую составляющую политики государства в целом.
Чаще всего речь идет о противопоставлении realpolitik идеологии.
1 Подробнее об этом см.: Дюллен С. Сталин и его дипломаты. С. 4-14.
2 Об этом см.: Russia in the Age of Wars, 1914-1945 / dir. S. Pons, A. Romano. Milano,
2000.
3 О понятии дуализма см. не утратившие своего значения работы Карра, особен-
но: CarrE. Н. The Bolshevik Revolution, 1917-1923. Vol. 3: Soviet Russia and the World.
London, 1964.
4 Об этой совместной работе см. прежде всего материалы фонда Дзержинского (76)
в РГАСПИ.
237
Следует, однако, понимать, что в СССР, как и везде, национальный
интерес не являлся чем-то высшим, «надчеловеческим» для руковод-
ства страны и других акторов. Этот вопрос — не объективный факт,
он соответствует определенному видению мира и представляет собой
одновременно рациональный и эмоциональный расчет целей, кото-
рых следует добиваться. Как устроен мир и как должен вести себя
по отношению к нему Советский Союз? Здесь важен анализ ответов,
которые дает на это Сталин: его приоритеты в области безопасности и
развития, восприятие угроз и возможностей, врагов и потенциальных
союзников, место, которого он хочет добиться для СССР на регио-
нальном и международном уровнях1.
В статье анализируются два направления советской внешней по-
литики, которые не всегда развивались параллельно, подчиняясь
одному хронологическому ритму.
Первое — политика в отношении великих европейских держав,
включая три кризиса и изменения курса: 1927, 1930 и 1933 гг.
Второе направление — политика в отношении соседних госу-
дарств. Здесь периодизация обуславливается польским фактором:
1926, 1931-1932 и 1934 гг.
В связи с этим хочется отдать дань памяти Олегу Кену, ушедше-
му от нас 28 октября 2007 г. Его работы, посвященные отношениям
СССР с европейскими соседями, являются основополагающими для
рассматриваемого здесь периода1 2.
В первую очередь стоит рассмотреть ключевой момент — 1928—
1933 гг.
Дипломатические инновации Литвинова в значительной мере
стали результатом тупика, в котором — по признанию всего совет-
ского руководства — оказалась внешняя политика Москвы в 1926-
1927 гг. Главной инновацией явилось возвращение СССР на между-
народную арену и выдвижение его на роль регионального лидера. Но
если эта новая политика смогла утвердиться в последующие годы, то
лишь потому, что она сопровождала великий внутренний перелом, на
который пошли Сталин и его окружение. Постараемся доказать, что
1 Упомянем ряд недавних попыток понять и описать Сталина и его видение мира:
Ree Е. van. The Political Thought of Josef Stalin. A Study in twentieth century revolutionary
patriotism. London, 2002; Harris J. R. Encircled by Enemies: Stalin’s Perceptions of the
Capitalist World, 1918-1941 // The Journal of Strategic Studies Vol. 30. № 3. 2007. June.
P. 513-545.
2 См., в первую очередь: Ken О. Collective Security or Isolation? Soviet Foreign Policy
and Poland, 1930-1935. СПб., 1996; Le double aspect de la strat gie sovi tique en Europe
centrale et orientale, 1925-1939// Communisme. № 74-75. 2003. P. 45-70 и в соавтор-
стве с Рупасовым А. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседни-
ми государствами. Ч. 1 (1928-1934). СПб., 2000.
238
дипломатические инновации датируются периодом, предшествую-
щим приходу Гитлера к власти в Германии.
Затем необходимо определить степень участия Сталина в выра-
ботке и осуществлении нового внешнеполитического курса. Это уча-
стие, ставшее решающим в 1931 г., связано с осознанием в качестве
неотложных двух вопросов: с одной стороны, экспорта и получения
валюты, а с другой — Польши и Украины.
Наконец, рассмотрим некий парадокс. В жертву успеху советской
политики, направленной на возвращение России места среди вели-
ких держав, была принесена новаторская региональная политика.
Речь идет о победе имперской концепции ближнего зарубежья, кото-
рая наложилась на взгляды, унаследованные от времен иностранной
интервенции 1919 1920 гг.
В 1927 г. советская дипломатия находилась в тупике относитель-
но как европейской, так и региональной политики.
Речь идет о двойном провале.
Во-первых, СССР потерпел фиаско в развитии отношений с Вели-
кобританией и Францией. Ни НКИД, ни НКВТ не смогли упрочить
дипломатическое признание 1924 г. Ситуация ухудшилась в 1926 г. по-
сле Локарно и сближения Германии со странами-победительницами.
В конце концов, Великобритания разорвала дипломатические отно-
шения, использовав в качестве предлога советское вмешательство с
революционными целями в ее внутренние дела. Франция прервала
шедшие переговоры о царских долгах и пакте о ненападении.
СССР не удалось также обеспечить безопасность своих западных
границ (или убедить себя в том, что они находятся в безопасности).
Навязчивый страх перед польской угрозой преследовал советское ру-
ководство на всем протяжении 1925 1928 гг., в период, когда Польша
являлась главной военной силой в данном регионе1. Постоянно осу-
ществляемое Москвой сравнение Красной армии с польскими воору-
женными силами неизбежно свидетельствовало в пользу последних.
В 1927 г. между СССР и его западными лимитрофами не существова-
ло ни одного сколько-нибудь значимого соглашения. Двусторонние
1 Мы не будем возвращаться к вопросу борьбы с интервенцией (кампании, запу-
щенной вначале, в сентябре 1926 г., внутри Коминтерна, а затем, в мае 1927 г., в направ-
лении советского общественного мнения) и реальным страхам, восходящим к весне
1925 г., на которые опирались эти пропагандистские акции. Этот вопрос еще предстоит
проанализировать, опираясь, в частности, на имеющиеся публикации: Sontag J. The
Soviet War Scare of 1926-1927 // Russian Review. 1975. № 34:1. P 66-77; Biagio A. di
Moscow, the Comintern and the War Scare, 1926-1928 // Russia in the Age of Wars, 1914-
1945 / ed. S. Pons, A. Romano. Milano, 2000. P. 83-102; Romano A. Permanent War Scare:
Mobilisation, Militarisation and Peasant War // Russia in the Age of Wars, 1914-1945.
P 103-119; Simonov N. S. Strengthen the Defence of the Land of Soviets: The 1927 ’War
Alarm’ and Its Consequences // Europe-Asia Studies. Vol. 48. № 8. 1996. P. 1355-1364.
239
договоры, которые предлагал заключить Чичерин, беря в качестве
образца соглашение с Турцией, спровоцировали цепочку отказов со
стороны Польши, Эстонии, Латвии и Финляндии.
Главными причинами такой ситуации было:
— слишком активное участие НКИД в революционной деятель-
ности;
- - тупиковый характер узко-двустороннего подхода, который с
момента возникновения советского режима основывался на принци-
пиальном изоляционизме.
Политбюро приняло меры, чтобы решить первую проблему. При-
шло время покончить с чересчур открытым вмешательством совет-
ского полпредства в Лондоне в дела Великобритании. Советские ди-
пломаты особенно отличились во время стачки английских шахтеров
(это социальное движение показалось Москве настолько важным,
что она создала специальную комиссию под руководством Лозов-
ского при участии Чичерина, Сталина, Молотова)'. После обысков в
«Аркосе» полпредам было приказано «уничтожить все секретные ма-
териалы, не являющиеся абсолютно необходимыми для текущей ра-
боты как самого полпредства, так и представителей всех без исключе-
ний советских и партийных органов, включая сюда ОГПУ, Разведупр
и Коминтерн»1 2. За этим последовала серия мер, принятых на уровне
Политбюро и направленных на обеспечение максимальной конспи-
рации. С наибольшей силой это прояснение и размежевание ролей
проявилось в постановлении от 23 апреля 1928 г. «О Коминтерне и
Советской власти». «Всем руководителям наших представительств
за границей» была передана «директива о строжайшем проведении
принципа невмешательства во внутренние дела соответствующих
стран»3. Правда, два года спустя, 29 августа 1929 г., Сталин обрушил-
ся на Литвинова за то, что тот, на его взгляд, проявлял излишнюю
сговорчивость в отношении капиталистических правительств и недо-
статочно интересовался революционными аспектами советской по-
литики4. Но в целом Политбюро осознало, что использование рево-
люционного дискурса и Коминтерна не помогает, а вредит советской
дипломатии. Отныне дипломатам не следовало заниматься револю-
цией; напротив, они всячески скрывали свои связи с Коминтерном.
1 Политбюро ЦК РКЩб)-ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923-1939.
М.: РОССПЭН, 2001. С. 117.
2 Из протокола № 102.13 мая 1927 г. Там же. С. 149.
3 Там же. С. 155; Адибеков Г., Шахназарова Э„ Шириня К. Организационная струк-
тура Коминтерна. 1919-1943. М., 1997. С. 133.
4 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг.: Сб. документов / сост.
Л. Кошелева, В. Лельчук и др. М., 1995. С. 155.
240
Поэтому в момент восстановления дипломатических отношений с
Великобританией в 1929 г. были даны указания соблюдать строжай-
шую секретность. Запрещалось, например, использовать шифровки
НКИД и торгпредства для нужд Коминтерна и Профинтерна1. Это
демонстративное отделение действий Коминтерна от деятельности
полпредств усиливалось вплоть до 1934 г. Параллельно рос контроль
Москвы над полпредствами.
Советскому руководству, однако, нелегко давалось осознание ди-
пломатического тупика, в который может завести изоляционизм.
Казалось бы, завещанная Лениным идея использования межим-
периалистических противоречий дала хорошие результаты прежде
всего в том, что касается установления партнерских отношений с Гер-
манией, Италией и Турцией.
Держаться в стороне от блоков и межкапиталистических догово-
ров казалось решением, очевидным для родины пролетариата.
Тем не менее в тупиковых условиях 1927 г. дипломатические ини-
циативы Литвинова, являвшегося тогда заместителем наркома ино-
странных дел, были в конце концов одобрены Политбюро, причем
вопреки решительному сопротивлению наркома Чичерина. Значи-
тельную роль в этом сыграл не только Рыков, но и Сталин, который
участвовал в работе большинства комиссий Политбюро, занимав-
шихся этими вопросами.
Возьмем в качестве примера важный для конца 1920-х гг. во-
прос ратификации и осуществления на региональном уровне пакта
Ериана -Келлога, запрещавшего использование войны. Здесь с осо-
бой силой проявился новаторский характер политики Литвинова и
основные причины смены курса Политбюро.
Среди аргументов, которые в июле 1928 г. Литвинов представил
Политбюро, отстаивая ратификацию пакта Бриана Келлога, важное
место занимал следующий: «желательность для СССР, как одной из
великих держав, принять участие в переговорах держав по поводу
этого пакта»1 2.
Литвинов сделал присоединение к пакту Бриана-Келлога частью
более широкого политического курса, направленного на возвращение
СССР в семью великих держав. Речь шла о том, чтобы превратить
необходимость в преимущество и обойти препятствия, связанные с
двусторонними отношениями, путем участия в многосторонних до-
говорах и международных организациях.
1 Протокол Политбюро № 109, 15 декабря 1929 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162.
Д.8.
2 Из протокола № 35, 26 июля 1928 // Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа.
С. 175.
241
Еще весной 1927 г. Литвинов, особенно пессимистично оценивав-
ший состояние советских внешних отношений, боролся за отправку
советского наблюдателя в Лигу Наций. 14 июня 1927 г. он писал Ста-
лину и Рыкову:
«Если еще до разрыва отношений с Англией... Политбюро конста-
тировало отсутствие принципиальных возражений против присылки
наблюдателя в Лигу Наций, то в настоящее время целесообразность
присылки наблюдателя не должна вызывать ни у кого никаких сомне-
ний. Отсутствие официальных, фактических сношений с Англией,
вполне возможная ликвидация отношений с другими государствами
повелительно диктуют нам стремление к установлению новых кон-
тактных пунктов»1.
В марте 1928 г. Литвинов также настаивал на участии СССР в под-
готовительной комиссии по разоружению и отмечал общие моменты
во французском предложении запретить войну (Бриан) и советском
проекте всеобщего разоружения.
Литвинов и дальше (в том числе и после восстановления отноше-
ний с Великобританией) продолжал выступать с подобными предло-
жениями.
В конце 1929 г. заметна большая напряженность в отношениях
между Сталиным и Литвиновым, что связано с близостью последне-
го к лидерам правой оппозиции, которые могли использовать его ди-
пломатический курс в качестве аргумента в пользу своей точки зре-
ния. Но сразу после разгрома правой оппозиции Сталин полностью
опирается на будущего наркома в своих попытках вернуть СССР ме-
сто на европейской арене1 2. Это является необходимостью в условиях
первого пятилетнего плана.
В 1931 г. Литвинов добивается от Политбюро согласия на участие
СССР в паневропейском комитете3. Он также создает в Наркомин-
деле отдел общих международных вопросов, занимающийся много-
сторонними отношениями4.
1 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 7а. П. 31. Д. 20. Л. 58-60. Цит. по: Очерки Истории МИД
России. Т. 2. М„ 2002. С. 130.
2 См. подробнее: Дюллей С. Сталин и его дипломаты. Гл. 1.
3 Созданному в сентябре 1930 г. паневропейскому комитету было поручено рас-
смотреть федеральный проект Европейского союза, предложенный А. Брианом с три-
буны Лиги Наций 5 сентября 1929 г. и более подробно освещенный им в меморандуме
1930 г. К 1931 г. от первоначальных идей Бриана осталась лишь экономическая со-
ставляющая, и Европейская комиссия посвятила свою работу поиску выхода из кри-
зиса путем создания системы европейской экономической солидарности. См.: Le plan
Briand d’Union fed^rale еигорёеппе / dir. A. Fleury. Berne, 1998.
4 Проект создания отдела общих международных вопросов, 13 октября 1931 г. //
АВП РФ. Ф. 0415. Оп. 8. П. 6. Д. 25. В сентябре 1934 г., в момент вступления СССР в
Лигу Наций, этот отдел был трансформирован в отдел Лиги Наций.
242
Вопрос пакта Бриана-Келлога имел интересную региональную
составляющую1.
В декабре 1928 г. Литвинов хотел воспользоваться этим пактом,
чтобы обезопасить советские западные границы и превратить СССР
в гаранта мира на региональном уровне. Его краткосрочной целью
было объединить в рамках одного протокола СССР, Польшу и Лит-
ву, чтобы тем самым разрядить польско-литовские отношения — в тот
момент чрезвычайно напряженные — и вывести советско-польские
отношения из тупика, в котором они находились с 1926 г. Политбюро
относилось к этой идее прохладно и высказывалось за двусторонние
протоколы. Польша, наоборот, как и в 1926 г. стремилась к многосто-
роннему соглашению с участием балтийских государств и Румынии.
Интересной идеей Литвинова было поставить польскую политику на
службу советских интересов. С ратификацией Московского прото-
кола в начале 1929 г. Советский Союз перехватил у Польши пальму
первенства.
Все эти инициативы Литвинова опирались на понятие «недели-
мого мира», впервые использованное им в декабре 1928 г. Дипломат
постарался свести к минимуму новаторский характер этой идеи, что-
бы тем самым облегчить ее внедрение. Он стремился представить ее в
качестве логического продолжения дипломатических практик совет-
ского государства с момента его основания. В действительности речь
шла о разрыве с принципиальным изоляционизмом, свойственным
советской внешней политике. Говорить о неделимом мире значило
стирать различия между природой межимпериалистических и анти-
советских войн и считать войну как таковую противоречащей инте-
ресам СССР.
Это понятие готовило почву для будущего присоединения совет-
ской дипломатии к идее сохранения территориального статус-кво.
В связи с этим можно вспомнить о хорошо известной статье Радека,
опубликованной в мае 1933 г., где он ставит знак равенства между
ревизией мирного договора и войной1 2.
Начиная с 1928 г. Литвинов стремится выработать точное опреде-
ление агрессора, чтобы использовать его для обеспечения безопасно-
сти СССР.
1 Основная масса документов по этому вопросу была опубликована в: Кен О., Ру-
пасов А. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государ-
ствами. С. 123-133; Материалы «Особой Папки» Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросу
советско-польских отношений 1923-1944 гг. / под ред. И. И. Костюшко. М„ 1997. С. 45
и Далее.
2 Радек К. Ревизия Версальского договора // Правда. 1933. 10 мая.
243
Это хорошо видно из письма Литвинова послу Франции Эрбетту,
в котором он комментирует текст пакт Бриана-Келлога (31 августа
1928 г.)1. Литвинов настаивает на необходимости расширить запрет
на войну, включив в него блокаду и военную оккупацию территорий
и портов. Невозможно не увидеть здесь намека на Бессарабию и опа-
сения СССР оказаться в окружении.
Необходимость гарантировать национальную безопасность уси-
ливается в 1930-1933 гг., в момент дестабилизации на западных гра-
ницах, вызванной коллективизацией и раскулачиванием.
В тот период над определением агрессии и агрессора работает пра-
вовой отдел Наркоминдела. В конце 1932 г. дефиниция была выра-
ботана, и в феврале 1933 г. Литвинов представил ее на рассмотрение
конференции по разоружению1 2. Именно на этой правовой основе в
июле 1933 г. был подписан Лондонский протокол.
Он играл роль многостороннего дополнения к подписанным в
1932 г. двусторонним пактам о ненападении, которые связали СССР
и всех его западных соседей точно определенными взаимными обяза-
тельствами ненападения. В духе Московского протокола 1929 г. Лон-
донский протокол подчеркивал региональное лидерство Советского
Союза.
Новая политика была начата именно Литвиновым, который в го-
раздо большей степени, чем большинство советских руководителей
(в том числе и его непосредственный руководитель Чичерин, враж-
дебно относившейся к этой идее), был готов склониться к женевско-
му образу мышления и осознать имеющиеся в нем преимущества для
престижа и безопасности Советского Союза. Эта политика смогла
воплотиться в жизнь в том числе и потому, что она сопровождала
крутой поворот, начатый Сталиным и его командой внутри страны.
Таким образом, дипломатические инновации, основанные на отказе от
изоляционизма и подсказывавшие присоединение к территориальному
статус-кво в рамках многостороннего сотрудничества, датируются
догитлеровским периодом.
На протяжении всего этого периода участие Сталина в принятии
решений по внешнеполитическим вопросам было очевидным.
Анализ переписки между Сталиным и Кагановичем в 1931-
1936 гг. показывает, что около 20 % затрагиваемых им вопросов имеет
отношение к внешней политике3.
1 Документы Внешней Политики СССР. Т. 11. № 292. С. 493-498. Нота Эрбетту
опубликована 1 сентября в советской прессе.
2 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. 11.
3 Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. '
244
Тем не менее необходимо выработать периодизацию этого влия-
ния. В 1928-1929 гг. Сталин еще не выходит на первый план в сфере
чистой дипломатии. Большую роль здесь играют Рыков и Молотов.
Зато в 1930-1933 гг. его роль в решении некоторых вопросов стано-
вится по-настоящему заметной.
Осенью 1931 г., в момент, когда Сталин особенно активно уча-
ствует в работе над дипломатическими проблемами, его значимость
в этой сфере получает признание в Политбюро. 22 ноября 1931 г. По-
литбюро создает комиссию, в которую входят Сталин, Молотов и
Каганович. Ее цель — «наметить ряд необходимых мероприятий,
вытекающих из нынешней международной обстановки» (28 декабря
1931 г. в комиссию входит также Орджоникидзе)1.
Какова природа сталинского участия в решении внешнеполити-
ческих вопросов?
Олег Хлевнюк раскрыл важнейшие черты сталинской практики
руководства1 2. Во внешней политике, как и в других областях, мы
находим дух срочности, приоритеты, фиксируемые максимум на
два-три года, постоянный поиск новых возможностей и, главным
образом, реактивный подход. Основополагающие инициативы во
внешней политике идут от этих сталинских импульсов, и диплома-
там приходится приспосабливаться к его распоряжениям, опера-
тивно находя решение возникающим проблемам и продолжая при
этом работать в более размеренном ритме, характерном для дипло-
матических переговоров.
Здесь хотелось бы главным образом подчеркнуть взаимодействие
между внутренней и внешней политикой в сталинской практике. Чи-
тая имеющиеся источники о работе Политбюро, переписку Сталина
и его коллег, а также Сталина и Литвинова, можно прийти к выводу,
что генсек занимался в основном внутренней политикой. Междуна-
родные вопросы интересовали его в тех случаях, когда они были так
или иначе связаны с внутренними проблемами или могли помочь ре-
шить ту или иную из них. Для него важнее было продвигать решение
определенных, рассматриваемых в качестве приоритетных вопросов,
не принимая при этом во внимание всю совокупность элементов, со-
ставляющих советскую внешнюю политику. Литвинов и его коллеги
из НКИД, разумеется, рассуждали совсем иначе, как дипломаты: они
в первую очередь устанавливали связи между различными внешне-
политическими проектами, стремясь придать советской дипломатии
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. И. Л. 68, 111.
2 Khlevniuk О. Master of the House. Stalin and his inner circle. New Haven, London,
2009.
245
определенную последовательность и целостность в среднесрочной
перспективе.
Два вопроса, которые в 1930 -1932 гг. Сталин рассматривал как
первоочередные, могут многое разъяснить. Это, во-первых, вопрос
экспорта и валюты, требовавший установления определенного modus
vivendi с крупнейшими промышленными и финансовыми державами
(Великобританией, Францией, США), а во-вторых, проблема, имев-
шая отношение одновременно к внутренней и внешней политике —
Польша и украинский вопрос в момент апогея коллективизации.
Приступая к выполнению первого пятилетнего плана, Советский
Союз как никогда раньше нуждался в западных технологиях. Осно-
ванного на Рапалльском договоре экономического сотрудничества с
Германией оказывалось недостаточно, и приоритетной задачей ста-
новилась диверсификация обмена в условиях, когда первый пятилет-
ний план предусматривал увеличение экспорта более чем на 21 % в
год. Необходимость финансировать закупку дорогостоящих станков
и готовых заводов требовала поиска выгодных кредитов за границей и
увеличения экспорта из России сырья, главным образом нефти, леса
и зерна. Сталин принимал активное участие в решении этих проблем.
В его письмах к Молотову лейтмотивом звучит идея постоянного на-
ращивания экспорта, особенно в условиях, когда в результате кризи-
са 1929 г. цены на сырье упали и условия международной торговли
стали невыгодными для СССР, заставляя его еще больше повышать
объемы продаж.
В начале августа 1930 г. он писал как о самых срочных делах:
«7) Хорошо, что САСШ разрешил ввоз нашего леса. Наша выдерж-
ка дала свои результаты. [...] 8) Договор с Италией — плюс. За ней
потянется Германия. Кстати, как дело с германскими кредитами?
9) Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб
вывезем, кредиты будут»1.
И две недели спустя: «2) Нам остается еще 1—1'/2 месяца для экс-
порта хлеба: с конца октября (а может быть, и раньше) начнет посту-
пать на рынок в массовом масштабе американский хлеб, против ко-
торого нам трудно будет устоять. Если за эти 1’/2 месяца не вывезем
130-150 мил. пудов хлеба, наше валютное положение может стать по-
том прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба»1 2.
1 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 194.
2 Там же. С. 198. Выделено Сталиным. Необходимо напомнить, что временная пау-
за в коллективизации, объявленная Сталиным в марте 1930 г., была призвана обеспе-
чить поступление будущего урожая в условиях открытой войны между руководством
партии и крестьянами.
246
Экономические переговоры с крупнейшими западными странами
напрямую контролировались Сталиным и Молотовым. Они следили
за работой соответствующих комиссий, в состав которых входили, в
зависимости от направления, Микоян, Литвинов, Розенгольц, ино-
гда Орджоникидзе и Пятаков. Сталин считал допустимыми только
такие торговые договоры, которые предусматривали массовый экс-
порт советского сырья. Весной 1930 г. генсек настаивал на необхо-
димости заключить соглашение с Великобританией, и 16 апреля был
подписан временный договор, открывший двери британского рынка
перед советским экспортом1. 5 ноября Политбюро проголосовало за
директиву, в которой предусматривалось активное укрепление совет-
ских экономических позиций в Англии, Италии и Германии1 2. В мае
1931 г. Сталин радовался «открывшимся перспективам по льготному
размещению заказов в странах Европы», а в конце лета работал над
новыми инструкциями в связи с готовящимися торговыми перегово-
рами с США и Италией3.
В этом вопросе связь между запущенной на полную мощь инду-
стриализацией и развитием экономических отношений кажется оче-
видной. Внешняя торговля и дипломатия становятся инструментами
политики, направленной на внутреннюю модернизацию. В качестве
примера можно взять контакты с Францией.
Поступившее от французов предложение начать в апреле 1931 г.
переговоры с СССР по-настоящему интересовало Политбюро и
Сталина особенно в той его части, которая касалась торговых свя-
зей и финансовых перспектив. 28 июля 1931 г. Сталин представил
Политбюро доклад о торговых переговорах с Францией. Первое, что
сделала Москва в ответ на французские предложения, было попро-
сить отменить декрет, который 3 октября 1930 г. ввел бойкот ряда
советских экспортных товаров. С 6 августа 1931 г. Политбюро было
готово подписать договор о ненападении с Францией. Дело в том,
что оно надеялось заключить вслед за этим настоящий торговый до-
говор, а главное — гарантировать предоставление Парижем креди-
тов на экспорт.
Наркоминдел смотрел на это несколько иначе. Экономические
связи должны были послужить приманкой для улучшения полити-
ческого положения СССР на международной арене. Так, Литвинов
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 776, 781; Письмо М. М. Литвинова полномочному
представителю в Великобритании с директивами Политбюро от 17 февраля 1930 г. и
меморандум СНК СССР от 8 апреля 1930 г. // Документы внешней политики СССР
(далее - ДВП СССР). М„ 1967. Т. 13. С. 92, 196.
2 Протокол № 14. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10.
247
всегда выступал против того, чтобы позволить Наркомвнешторгу
развивать экономические связи, у которых не было бы политической
составляющей. В условиях экономического кризиса и первой пяти-
летки он делал все, чтобы использовать стремление Вашингтона обе-
спечить себе возможности для экспорта, чтобы добиться от США ди-
пломатического признания Советского Союза. Этой логике Литвинов
будет следовать и в отношении нацистской Германии в 1935-1937 гг.,
борясь за то, чтобы ни один торговый контракт не был заключен, пока
Берлин не сделает хоть один политический шаг навстречу СССР.
Развитие протекционизма в Германии и принятие на Оттавской
конференции принципа имперских преференций Великобрита-
нии оказали большое влияние на советскую внешнюю торговлю.
В октябре 1932 г. Великобритания, из всех западных стран прово-
дившая самую открытую экономическую политику по отношению к
СССР (сюда поступало 27 % советского экспорта), расторгла англо-
советское торговое соглашение. Это произошло в самый неудачный
момент, когда СССР должен был начать выплачивать долг по займу,
предоставленному главным образом Германией. На конец 1931 г. он
составлял 1400 млн руб.
Необходимость погасить внешние долги и стремление сохранить
определенный уровень экспорта заставили Сталина и советское По-
литбюро искать выход из ситуации. Решение, найденное советским
руководством, было одновременно самым простым и самым тяжелым
для населения: речь шла о сокращении закупок за рубежом. Объемы
советских закупок резко упали. Это больно ударило по советской ин-
дустриализации и особенно сильно сказалось на легкой промышлен-
ности, вызвав глобальную нехватку товаров народного потребления.
Наркомат внешней торговли и, главное, НКИД предлагали аль-
тернативные решения. Дипломаты собирались разыграть карту мно-
госторонних отношений, чтобы смягчить тем самым последствия
экономического кризиса, обрушившегося на западные страны и не
оставившего в стороне — что бы ни говорила об этом сталинская про-
паганда — и советскую систему. Это стало одной из причин, которые
побудили Политбюро одобрить предложения Литвинова принять
участие в многосторонних экономических конференциях, созванных
в 1931-1932 г., вслед за созданием Паневропейского комитета1.
Сталин, естественно, имел собственное видение национальных
интересов СССР. Хотя некоторые направления советской внеш-
ней политики начала 1930-х гг. были обусловлены среднесрочными
1 См. об этом: Дюллен С. Литвинов, советские дипломаты и Европа в конце 20 — на-
чале 30-х гг. // Э. Дю Рео, М. Наринский, Ж. Г. Суту, А. Чубарян. Советский Союз и
Европа в 20-х гг. М., 2000.
248
приоритетами внутренней политики (а именно, индустриализацией
и осуществлением первого пятилетнего плана), другие элементы, ко-
торые могли быть восприняты в качестве срочных проблем, способ-
ных поставить под вопрос интенсивный экспорт (например, нехватка
зерна, которая привела к голоду 1933 г.), не учитывались сталинской
верхушкой. Связи между внутренней и внешней политикой опреде-
лялись исходя исключительно из сталинского понимания советских
национальных интересов — понимания, в котором не было места раз-
мышлениям о страданиях или благополучии народа.
Тем не менее вопрос переговоров с Польшей с целью подписания
пакта о ненападении привел к тому, что политика коллективизации и
вызванные ею беспорядки не прошли бесследно для советской внеш-
ней политики. Речь, однако, шла о вопросе безопасности границ, а не
о соображениях гуманитарного характера.
Летом 1931 г. Сталин проявлял интерес к подписанию пактов о не-
нападении с соседними государствами, в первую очередь с Польшей.
В то время как Наркоминдел увидел в предложении пакта, посту-
пившем от поляков 23 августа 1931 г., всего лишь маневр и ответил на
него отрицательно, Сталин воспринял все всерьез. В письмах генсека,
отправленных Кагановичу из отпуска, в конце августа - начале сен-
тября, польский вопрос упоминается девять раз1. Сталин оспаривает
все отрицательные отзывы Литвинова и требует начать переговоры,
обрушиваясь при этом на характерное для НКИД «общемещанское
поветрие антиполонизма».
30 августа 1931 г. он пишет: «Почему не сообщаете ничего о поль-
ском проекте пакта (о ненападении), переданном Патеком Литви-
нову? Дело это очень важное, почти решающее (на ближайшие
2-3 г.) вопрос о мире, и я боюсь, что Литвинов, поддавшись давле-
нию так называемого общественного мнения, сведет его к пустышке.
Обратите на это дело серьезное внимание, пусть ПБ возьмет его под
специальное наблюдение и постарается довести его до конца всеми
допустимыми мерами. Было бы смешно, если бы мы поддались в
этом деле общемещанскому поветрию «антиполонизма», забыв хотя
бы на минуту о коренных интересах революции и социалистического
строительства»1 2.
Из этого письма ясно: Сталин рассматривал польский вопрос от-
дельно от французского — в отличие от дипломатов НКИД, которые
беспокоились, что Варшава может испортить удачно протекавшие
переговоры с Парижем.
1 Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 71-115.
2 Там же. С. 71-72.
В письме от 7 сентября Сталин требовал подписать этот пакт. Для
него речь шла о территориальной безопасности и гарантии, что Пил-
судский не придет на помощь восставшим украинским крестьянам в
контексте раскулачивания и коллективизации.
Импульс в польском вопросе поступил от Сталина до японской
агрессии конца сентября 1931 г. Таким образом, нельзя считать, что
он был вызван японской угрозой. Именно беспокойство за безопас-
ность польской границы стало причиной сталинской инициативы.
Однако стремление улучшить отношения с Польшей усилилось с по-
явлением угрозы на Дальнем Востоке.
Сталин продолжал следить за ходом советско-польских перегово-
ров вплоть до подписания пакта о ненападении 25 июля 1932 г. Генсек
участвовал в различных комиссиях, занимавшихся этим вопросом, и
в подготовке ряда связанных с ним записок совместно с Молотовым,
Литвиновым и Стомоняковым. Кроме того, многочисленные меры,
принятые в 1932-1933 гг., свидетельствуют о явном стремлении до-
биться разрядки в отношениях с Польшей. Москва стремилась по
возможности избежать любых источников потенциальной напряжен-
ности, даже второстепенных1. Напомним известное письмо Сталина
Молотову от И августа 1932 г.: «Самое главное сейчас Украина...
Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине,
Украину можем потерять. Имейте в виду, что Пилсудский не дрем-
лет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Ре-
дене или Косиор...»1 2.
Мы наблюдаем у Сталина, в отличие от Литвинова, относитель-
ное разделение вопросов отношений, с одной стороны, с ближайшим
зарубежьем, а с другой — с великими державами. В 1931-1933 гг.
безопасность западных границ СССР была для него приоритетом, и
свой вклад в ее обеспечение могли внести пакты о ненападении. Этот
вопрос приобрел еще более неотложный характер с ростом японской
угрозы в 1932 г., но главный фактор этой политики был. внутренним —
крестьянские волнения на Украине.
Переговоры с великими державами рассматривались в другой пер-
спективе, в связи с иными целями, связанными с экономикой и идеей
международного престижа.
Я хотела бы закончить парадоксом. Успеху советской политики,
направленной на возвращение Москве места среди великих держав,
была принесена в жертву новаторская региональная политика. Речь
идет о победе имперской концепции ближнего зарубежья, которая
1 Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК ВКП(б)... С. 66-69.
2 Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. С. 273-274.
250
наложилась на взгляды, унаследованные от времен иностранной ин-
тервенции во время гражданской войны.
В 1933-1935 гг. на долю советской внешней политики выпал опре-
деленный успех: дипломатическое признание со стороны Соединенных
Штатов и ряда стран Восточной Европы, вступление СССР в Лигу
наций, подписание пактов о ненападении с Францией и Чехословакией,
наконец, лидерство в европейском антифашистском движении.
Эти успехи сопровождались — на уровне советского руководства —
новым дискурсом «великой державы». В нем можно выделить два
основных элемента.
Первый — принцип соперничества между родиной пролетариата
и капиталистическими великими державами. Национальная гордость
продолжает опираться на революционную гордость, но имеет при
этом национальный фундамент. Хорошо известна речь, произнесен-
ная Сталиным 4 февраля 1931 г.: «История старой России состояла,
между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били
монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били
польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били
японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную,
за отсталость культурную, за отсталость государственную, за от-
сталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную [...].
Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробе-
жать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас
сомнут»'. Великие державы Запада рассматриваются теперь как со-
перники и модели.
Второй элемент — стремление вернуть России место, которое она
занимала до войны. Дипломаты отстаивают его в экономической сфе-
ре, требуя для СССР того же положения, которое имела царская Рос-
сия на мировых рынках сырья. Воспоминания о франко-русском союзе
отчетливо присутствуют во время переговоров о пакте взаимопомо-
щи в 1933-1934 гг.
Новая роль великой державы включала немало противоречивых
элементов: так, антикапитализм сочетался со стремлением участво-
вать в «концерте великих держав». В конце 1930-х гг. это приведет
к подлинно сталинскому синтезу, который можно определить как
«изоляционизм великой державы»* 2.
’ Речь Сталина, 4 февраля 1931 г. // Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1953. С. 38-39.
Тема отставания России, широко присутствовавшая в российской марксистской и ре-
волюционной мысли XIX в., вновь вышла на передний план в начале 1930-х гг.
2 О важности идеи антикапиталистического изоляционизма для Сталина, см.:
Pons S. Stalin е la guerre inevitabile, Einaudi. Turin, 1995.
251
Но что стало при этом с советской региональной политикой?
В начале 1930-х гг. перспективы создания системы региональной кол-
лективной безопасности опирались, прежде всего, на два элемента:
- ощущение уязвимости границ с советской стороны;
- некоторая неопределенность в масштабах Европы, попытки за-
ново установить отношения между государствами и политику, что
означало большее поле для маневра для небольших государств.
Эти элементы заставляли Сталина пытаться договориться с Поль-
шей, которая считалась в тот момент автономной, опасной силой, тре-
бующей нейтрализации. Эти же элементы вынуждали Литвинова ис-
кать дипломатические решения в отношениях с соседними странами.
Но такое региональное направление было поставлено под вопрос
в середине 1930-х гг. в результате возвращения на первый план по-
литики великих держав, в том числе со стороны СССР.
С одной стороны, мы видим аппетиты гитлеровской Германии,
стратегию умиротворения со стороны Великобритании (за которой
нередко следует Франция) и возвращение имперских рефлексов
у СССР.
Важную роль, несомненно, сыграл пакт о ненападении, подписан-
ный Польшей и Германией 26 января 1934 г. С этого момента Москва
вновь начинает воспринимать Польшу (а также Финляндию, Эсто-
нию, Латвию и Румынию) в качестве плацдарма великих держав.
Вновь возникает ощущение, что великие державы подступили к
границам СССР. После убийства Кирова в декабре 1934 г. опять, как
во времена гражданской войны, начинают говорить об окопавшихся
вдоль советских границ белогвардейцах, финансируемых враждеб-
ными державами. После гибели Кирова было без суда расстреляно
около ста человек, незаконно проникших в СССР с территории Ру-
мынии, Финляндии и Латвии. НКВД немедленно попытался пред-
ставить его убийцу Николаева в качестве члена террористической
организации зиновьевцев, финансируемой и руководимой из-за
границы Троцким’. Интересно отметить, что в этих условиях совет-
ская дипломатия в Женеве ставится на службу внутренней полити-
ке. Кстати, именно в этот момент, поддерживая французский проект
борьбы с терроризмом* 2, советская дипломатия пробует использовать
Лигу Наций и международное право в области борьбы с терроризмом,
чтобы добиться выдачи руководителей эмигрантских организаций из
’ Цит. по фр. изд.: Kirilina A. L’assassinat de Kirov. Destin d’un stalinien, 1888-1934.
Paris, 1995. P. 68 69,153.
2 9 октября 1934 г. в Марселе были убиты король Югославии Александр I и фран-
цузский министр иностранных дел Луи Барту. Франция вынесла на обсуждение Со-
вета Лиги Наций проект Международной конвенции по борьбе с терроризмом и на
заседании Совета 10 декабря 1934 г. Литвинов горячо поддержал эту инициативу //
АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
252
соседних с СССР государств. Москва была, таким образом, заинте-
ресована в создании правового инструмента принуждения, который
ограничил бы право убежища.
Многое можно сказать об этой «ментальной карте», характерной
для советских руководителей. Ее истоки восходят к опыту иностран-
ной интервенции и образу санитарного кордона. Кроме того, она
опиралась на новое ощущение великой державы, вместе с которым
возвращалась и имперская политическая культура, проявлявшаяся, в
частности, в употреблении таких терминов, как «зона безопасности»,
и фамильярных выражениях вроде «наши маленькие прибалты». Эта
ментальная карта, характерная для сталинской верхушки, приводила
к сжиманию европейского пространства и отрицанию возможностей
для автономной политики у государств-лимитрофов. Особенно ярко
это проявилось в переговорах с Финляндией в 1938-1939 гг. когда,
«забывая» о независимости северного соседа (рассматриваемой как
формальность), Советский Союз использовал давление и угрозы,
чтобы добиться получения военных точек опоры в заливе.
Следует помнить об этом аспекте при анализе неудачных пере-
говоров СССР с соседними странами, которые, в конечном счете,
обусловили невозможность коллективно ответить на гитлеровскую
агрессию.
Многие специалисты по истории советской внешней политики на-
стаивают на повороте, произошедшем в 1933 г., и подчеркивают реак-
тивный характер советской дипломатии, реагировавшей на японскую
и гитлеровскую угрозу. На тот момент пришлась пауза во франко-
британской политике сдерживания коммунизма и публичная ради-
кальная смена курса советской дипломатии. Осуждение ревизии мир-
ных договоров, грозившей новой войной, и поддержка французских
призывов к сохранению территориального статус-кво и развитию
системы коллективной безопасности контрастировали с позициями,
которые занимая советский режим с момента своего возникновения.
Стремясь избежать полной изоляции, СССР традиционно выступал
(сохраняя при этом свой дестабилизирующий потенциал) на стороне
«пролетарских государств» (по выражению Муссолини), являвших-
ся, с территориальной точки зрения, жертвами Версальского мира.
Очевидно, что эта радикальная смена позиций, в результате которой
Москва оказалась на стороне великих европейских держав, победив-
ших в Первой мировой войне, не могла не показаться консерватив-
ной. В середине 1930-х гг. Советский Союз, казалось, почти вернулся
К роли, которую играла его предшественница, Российская империя,
в «концерте великих держав». Но это «почти» было очень важно:
что бы ни делала Москва, антисоветизм, по-прежнему остававшийся
сильным в Европе, и борьба с фашизмом, в которую советская дипло-
матия решительно вступила на стороне Коминтерна, обеспечивали
ей особое место в международной политике.
Мы хотели бы подчеркнуть здесь тот факт, что поворот в со-
ветской политике начался раньше и был лишь усилен угрозой со
стороны Гитлера. Смена курса началась, в действительности, в
1927-1928 гг. с ратификации пакта Бриана-Келлога, опиравшегося
на новый принцип неделимого мира, и продолжилась в форме кон-
структивного участия советских дипломатов в международных кон-
ференциях начала 1930-х гг. и подписания пактов о ненападении и
конвенции об определении агрессора с соседними государствами.
Следует рассматривать эту смену курса прежде всего как продол-
жение внутренней политики. Тем не менее усилия по постоянной
адаптации к потребностям экономического строительства социа-
лизма в одной стране носили ограниченный характер в условиях не-
предсказуемого международного контекста (экономический кризис,
японская угроза в Маньчжурии). Как в 1930 г. это элегантно сфор-
мулировал Литвинов, во внешней политике не может быть пятилет-
него плана. Смена курса также представляла собой — после между-
народного фиаско 1927 г. (разрыв отношений с Великобританией,
высылка Раковского из Франции, убийство Войкова в Варшаве,
разгром революции в Китае) - новые ответы на опасения в области
национальной безопасности, которые преследовали советское руко-
водство со времен гражданской войны и иностранной интервенции.
Наконец, она свидетельствовала о роли, которую играл в определе-
нии целей внешней политики режима столь часто недооцениваемый
экономический фактор. Главными действующими лицами этого по-
ворота были, с одной стороны, Сталин и его команда (Политбюро),
а с другой — Литвинов и НКИД. Кроме того, определенное давле-
ние оказали Наркомат внешней торговли и военные.
Можно утверждать, что политика коллективной безопасности ста-
ла приоритетом для Кремля не в момент сближения с Францией про-
тив Германии в 1933 г., а в отношениях с соседними государствами в
декабре 1928 г. Именно в этот период по инициативе НКИД получила
развитие зональная политика безопасности (от Московского прото-
кола 1929 г. до Лондонского 1933 г.), направленная, в первую очередь,
на нейтрализацию Польши. В 1931 г. Сталин активно участвовал в
подготовке пакта о ненападении с Польшей. Коллективизация вы-
звала многочисленные бунты в приграничных районах Украины, и
пакт о ненападении был одним из способов (менее репрессивным,
чем остальные) «не потерять Украину» (Сталин).
Эта политика, несомненно, обеспечила кардинально новые резуль-
таты. Но не менее очевидной является хрупкость последних, вызван-
ная сохранением старых схем и подходов. Так, мы видим, насколько
в этот период интенсивных переговоров — одновременно двусторон-
них и многосторонних — не только сталинскому руководству, но и
советским дипломатам было трудно перейти к настоящей региональ-
254
ной политике, в рамках которой коллективные обязательства могли
бы послужить интересам Советского Союза. Верх по-прежнему одер-
живали подозрительность и тенденция к изоляционизму, которую
порождала очевидная — как бы впоследствии ни эволюционировал
революционный режим — специфика СССР. Москва оказывалась не-
способной воспринимать соседние государства в качестве автономных
действующих лиц европейской политики и видеть их такими, какими
они были на самом деле: разумеется, антисоветски настроенными, но
главное — слабыми и уязвимыми, а значит, не меньше СССР заинте-
ресованными в сохранении мира. В 1920-е гг. они рассматривались в
качестве санитарного кордона и по-прежнему считались плацдармом
великих держав. Таким образом, в Москве ментальная карта Европы
представала в уменьшенном варианте: с французской армией и бри-
танской разведкой, окопавшимися на советских рубежах благодаря
Польше, Румынии и Прибалтике, а затем, в январе 1934 г. уступивши-
ми место немцам. Истоки этой специфической ментальной географии
восходили не только к эпохе гражданской войны, но и к имперскому
великодержавному наследию. Следуя имперской геополитической
логике, маленькие независимые государства по-прежнему восприни-
мались в качестве кордона, промежуточной зоны безопасности. Сами
они об этом знали, и это не могло не усиливать их подозрительность.
В целом, сталинский дискурс в момент первой пятилетки был от-
мечен возвращением к логике великой державы. Черпая в социали-
стической доктрине аргументы, ссылавшиеся на отставание России,
Сталин выдвигал на первый план идею экономического и военного
наверстывания и представлял при этом капиталистические держа-
вы одновременно в качестве соперниц и моделей. Стремление уча-
ствовать в «концерте» великих европейских держав заставляло со-
ветскую дипломатию замалчивать революционную составляющую
внешней политики СССР. В 1927-1929 гг. были приняты меры, на-
правленные на то, чтобы отделить деятельность Коминтерна от по-
литики советских дипломатов. Задача экспорта и импорта, бывшая
настоящей идеей фикс Сталина в 1930-1931 гг., заставляла диплома-
тов, столкнувшихся с бойкотом советских поставок начиная с 1927 г.,
требовать для своей страны места, занимаемого ранее царской Рос-
сией в европейской политике и на международных рынках. Нако-
нец, вступление Советского Союза в Лигу Наций в сентябре 1934 г.,
советско-французское сотрудничество, наметившееся начиная с
1932 г., а также признание со стороны США стали подтверждением
относительного успеха политики, которая была основана на гордо-
сти за принадлежность к мировому сообществу и одновременно на
сохранении свободы действий по отношению к капиталистическому
Миру, который Сталин использовал как источник вдохновения и в то
Же время ненавидел.
i;.
M. Крамер
СОВЕТСКО-ЮГОСЛАВСКИЙ КОНФЛИКТ,
СОВЕТСКАЯ ВОЕННАЯ ПОЛИТИКА И ПОПЫТКИ
СТАЛИНА ВЕРНУТЬ СЕБЕ КОНТРОЛЬ
НАД ЮГОСЛАВИЕЙ: ПЕРЕОЦЕНКА*
Собрание Коминформа в июне 1948 г. стало знаменательным со-
бытием для советского блока. Югославию, одного из надежнейших
послевоенных союзников СССР, публично осудили и исключили из
Коммунистического информационного бюро (Коминформа) — орга-
на, созданного по инициативе Москвы в сентябре 1947 г. для связи
между восточноевропейскими (а также итальянской и французской)
коммунистическими партиями, руководство которым осуществляла
исключительно ВКП(б). Советско-югославские трения постепенно
усиливались «за кулисами» в течение нескольких месяцев и, нако-
нец, в марте 1948 г. достигли критической точки. Трещина между
двумя странами появилась в результате существенных разногласий,
внутриполитических маневров и столкновения характеров их лиде-
ров* 1. Документы, рассекреченные после 1990 г., свидетельствуют, что
* Перевод с англ. Л. Ю. Пантнной.
'Истоки советско-югославского конфликта теперь более понятны, чем до 1991 г.,
благодаря недавно рассекреченным архивным материалам, собранным Леонидом Ги-
бианским и другими исследователями в Москве, Белграде и прочих восточноевропей-
ских столицах. См., напр.: Gibianskii L. The Origins of the Soviet-Yugoslav Split // The
Establishment of Communist Regimes in Eastern Europe, 1944-1949 / ed. N. M. Naimark,
L. Gibianskii. Boulder, Colo.: Westview Press, 1997. P. 291-312; PerovicJ. The Tito-Stalin
Split: A Reassessment in Light of New Evidence //Journal of Cold War Studies. 2007.
Vol. 9. No. 2. P. 32-63; Гибианский Л. Я. От «нерушимой дружбы» к беспощадной
борьбе: Модель «социалистического лагеря» и советско-югославский конфликт // У
истоков «социалистического содружества»: СССР и восточноевропейские страны в
1944-1949 гг. / под ред. Л. Я. Гибианского. М.: Наука, 1995. С. 137-163. Вдумчивый и
более пространный анализ см.: Аникеев А. С. Как Тито от Сталина ушел: Югославия,
СССР и США в начальный период «холодной войны». М.: Институт славяноведения
РАН, 2002. С. 86-206. Хорошую подборку недавно появившихся в открытом досту-
пе документов см.: Секретная советско-югославская переписка 1948 года // Вопросы
истории. 1992. №4-5. С. 119-136; № 6-7. С. 158-172; № 10-11. С. 154-169. См. также
256
в середине 1948 г. враждебность между ними была даже сильнее, чем
думали раньше западные аналитики.
Наиболее серьезное расхождение между Москвой и Белградом
возникло из-за политики на Балканах’. Сталину все меньше нра-
вились старания Тито добиться объединения с Албанией и создать
возглавляемую Югославией федерацию с Болгарией — этому вопро-
су уделялось основное внимание во время последних личных встреч
Сталина и Тито в мае-июне 1946 г.2 В середине 1946 г. отношения
между двумя лидерами были еще не так плохи, но в течение следу-
ющего года ухудшились. Сталина особенно раздражало нежелание
Тито консультироваться с Молотовым и дожидаться открытого одо-
брения самого Сталина, прежде чем предпринимать какие-то шаги в
отношении Болгарии и Албании. После того как Югославия не поза-
ботилась получить санкцию СССР на договор, подписанный с Бол-
гарией в августе 1947 г., Сталин послал Тито секретную телеграмму,
объявляя договор «ошибочным» и «преждевременным»3. В последу-
ющие? несколько месяцев трения неуклонно усиливались, поскольку
Югославия продолжала стремиться к объединению с Албанией, не-
множество соответствующих документов в изданиях: Восточная Европа в документах
российских архивов, 1944-1953: в 2 т. / под ред. Т. В. Волокитиной и др. Новосибирск:
Сибирский хронограф, 1998; Советский фактор в Восточной Европе. 1944-1953 гг.:
в 2 т. / отв. ред. Т. В. Волокитина. М.: РОССПЭН, 1999-2002. Материалы, открытые в
начале 1990-х гг., подробно обсуждались в ряде статей того времени, в т. ч.: Бухаркин И.
Конфликт, которого не должно было быть (из истории советско-югославских отноше-
ний) // Вестник Министерства иностранных дел СССР 1990. № 6. С. 53-57; Гиби-
анский Л. Я. У начала конфликта: Балканский узел // Рабочий класс и современный
мир. 1990. № 2. С. 171-185; Бухаркин И. В., Гибианский Л. Я. Первые шаги конфлик-
та //Рабочий класс и современный мир. 1990. № 5. С. 152-163; ГибианскийЛ.Я. Вызов
в Москву // Политические исследования. 1991. № 1. С. 195-207. См. также серию ста-
тей Л. Я. Гибианского «К истории советско-югославского конфликта 1948-1953 гг.»:
Советское славяноведение. 1991. № 3. С. 32-47; № 4. С. 12-24; Славяноведение. 1992.
№ 1. С. 68-82; №3. С. 35-51.
1 Интересное освещение этого вопроса см.: Гибианский Л. Я. Идея балканского объ-
единения и планы ее осуществления в 40-е годы XX века // Вопросы истории. 2001.
№ 11. С. 38-56.
2 Запись беседы генералиссимуса И. В. Сталина с маршалом Тито (секретно),
27 мая 1946 г.: Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 558. On. 1.
Д. 397. Л. 107-110. Секретная югославская стенограмма этой беседы [Arhiv Josipa
Broza Tita (AJBT). Kabinet MarSala Jugoslavije (KMJ). 1-1/7. L. 6-11] была опублико-
вана в журнале «Исторический архив» (1994. № 2. С. 24-28) с ценными примечаниями
Л. Я. Гибианского. Две стенограммы не столько повторяют, сколько дополняют друг
друга. Об озабоченности Москвы балканским вопросом см. также несколько десят-
ков совершенно секретных телеграмм и донесений Сталину и министру иностранных
дел В. М. Молотову: Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ).
Ф. 0144. Оп. 30. П. 118. Д. 10.
3 Шифртелеграмма № 37-443-506 (совершенно секретно) от Сталина — Тито,
12 августа 1948 г.: AJBT. KMJ. 1-2/17. L. 70.
257
взирая на возражения Молотова1. Под нажимом Сталина Тито в ян-
варе 1948 г. пообещал не посылать в Албанию дивизию югославской
армии (как предположительно собиралась сделать Югославия после
направления туда предыдущим летом авиационного полка и военных
советников для подготовки «отпора греческим монархо-фашистам»).
Однако эта уступка не смягчила советского генсека. В феврале 1948 г.
министр иностранных дел СССР Молотов предупреждал Тито, что
«серьезные разногласия» в «отношениях между нашими странами»
сохранятся, если Югославия не будет придерживаться «обычной
процедуры» предварительного согласования всех своих действий с
Москвой1 2. Забота об «обычной процедуре» занимала в двусторонних
обменах мнениями по поводу Балкан по меньшей мере такое же ме-
сто, как дискуссии по существу.
В первые послевоенные годы у Советского Союза и Югославии
появилось еще несколько поводов для споров. В частности, Тито
гораздо охотнее Сталина предоставлял военную и финансовую по-
мощь партизанам-коммунистам в странах «серой зоны», например в
Греции3. В других вопросах он тоже порой возражал против чересчур
примирительной, по его мнению, политики Советского Союза в отно-
шении Запада — что выглядит довольно забавно в свете последующе-
го развития событий. Тем не менее сами по себе разногласия между
двумя сторонами, какими бы значительными они ни были, вряд ли
могли вызвать столь резкий и дорого обошедшийся обеим раскол. До
начала 1948 г. югославские коммунисты в большинстве своем полно-
стью поддерживали Сталина и Советский Союз. Собственно, неиз-
менная верность Югославии почти во всех вопросах — спонтанная, а
не вынужденная — очевидно, являлась одним из главных факторов,
1 См. полезную подборку рассекреченных документов из архива МИД СССР:
Страницы истории: Конфликт, которого не должно было быть (из истории советско-
югославских отношений) // Вестник Министерства иностранных дел СССР. 1990.
№ 6. С. 57-63 (особенно с. 57, 59).
2 Из телеграммы В. М. Молотова А. И. Лаврентьеву для передачи И. Броз Тито,
31 января 1948 г.; Из телеграммы В. М. Молотова А. И. Лаврентьеву для передачи
И. Броз Тито, 1 февраля 1948 г.: Страницы истории. С. 57, 59.
3 Интересный анализ роли Югославии, СССР и Болгарии в гражданской войне
в Греции см.: Stavrakis Р. Moscow and Greek Communism, 1944-1949. Ithaca: Cornell’
University Press, 1989; Baev J. О emfylios polemos sten Ellada: Diethneis diastaseis.
Athens: Filistor, 1996; Zubok V., Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin
to Khrushchev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. P. 56-57; Ulunian A. The
Soviet Union and the Greek Question, 1946-53: Problems and Appraisals // The Soviet
Union and Europe in the Cold War, 1943-53 / ed. F. Gori, S. Pons. London: Macmillan,
1996. P. 140-158. В числе многих примеров сравнительно осторожного подхода совет-
ского руководства см., напр.: Беседа тов. Жданова с Захариадисом, 22 мая 1947 г. (со-
вершенно секретно): РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1019. Л. 35-36.
258
обусловивших решение Сталина добиться от Белграда смиренной
капитуляции, дабы показать другим восточноевропейским странам
пример беспрекословного послушания, которого от них ожидали1.
Попытки СССР восстановить контроль над Югославией
Конфликт с Югославией, однако, вместо того чтобы продемон-
стрировать силу СССР, показал ограниченность имеющихся у него
возможностей принуждения — экономических, политических и во-
енных. Советский Союз и его восточноевропейские союзники ввели
против Югославии экономические санкции и приняли ряд политиче-
ских мер, чтобы дестабилизировать режим Тито и подтолкнуть его к
краху. Экономическое давление ничего не дало: Югославия обрати-
лась за экономической помощью и торговыми поставками (включая
поставки энергии и важнейшего сырья) к Западу и странам «третьего
мира», а попыткам заставить Югославию заплатить за якобы оказан-
ную ей Советским Союзом в первые послевоенные годы помощь на
сотни миллионов рублей Тито дал отпор1 2.
Все усилия с тем, чтобы побудить промосковские элементы в
югославском правительстве, компартии и армии свергнуть Тито,
также оказались безрезультатными, поскольку югославский лидер
ликвидировал промосковские фракции в государственных, партий-
ных и военных органах, прежде чем они сумели выступить против
него3. Советское и восточноевропейские правительства разорвали с
Югославией дипломатические отношения, аннулировали двусторон-
ние договоры о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, подпи-
санные с Белградом за несколько предыдущих лет, и принялись за-
сыпать Югославию радиопередачами, в которых Тито поносили как
«фашиста» и «предателя дела социализма». В этих передачах также
звучали призывы к македонцам и другим этническим группам «вос-
1 Эту мысль хорошо иллюстрируют документы в сб.. Страницы истории. С. 57-
63. См. также: Крупное поражение Сталина — Советско-югославский кофликт
1948-1953 годов: причины, последствия, уроки // Московские новости 1989. 2 июля.
С. 8-9.
2 Меморандум № 12-с (совершенно секретно) И. В. Сталину от А. А. Громыко,
М. А. Меньшикова, А. М. Василевского, А. Г. Зверева и Б. П. Бешева, 18 декабря 1950 г.,
с приложением проекта резолюции ЦК ВКП(б) и проекта ноты югославскому прави-
тельству: АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 910. Л. 167-174. Опубл.: Советский фактор в Вос-
точной Европе. Т. 2. С. 429-433.
3 U. S. Central Intelligence Agency (CIA). National Intelligence Estimate: Probable
Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack upon Yugoslavia, through
1952. NIE-29/2 (Top Secret), 4 January 1952. P. 3: Harry S. Truman Library (HSTL).
President’s Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence Reports
File, 1946-1953. Box 213: National Intelligence Estimates.
259
стать против тиранического режима» и утверждения (ложные), буд-
то Югославия и югославская армия погрузились в пучину насилия1.
Радиопередачи предназначались для того, чтобы деморализовать на-
селение Югославии и вызвать социальные беспорядки, но в действи-
тельности добились противоположного эффекта: страна еще крепче
сплотилась вокруг Тито.
Столь же мало успеха принесла Сталину и попытка прибегнуть
к тайным операциям против югославского правительства. Совет-
ские органы госбезопасности и разведки устраивали множество тай-
ных заговоров с целью убийства Тито, в том числе несколько даже в
1953 г. — с участием пресловутого специального агента Иосифа Гри-
гулевича, который под разными вымышленными именами выдавал
себя в Риме и Белграде за высокопоставленного коста-риканского
дипломата. Григулевич (кодовая кличка «Макс») должен был либо
заразить югославского лидера смертоносными бактериями во время
личной встречи, либо потихоньку застрелить его из пистолета с глу-
шителем на приеме в посольстве1 2. Другие планы, разрабатывавшиеся
уже летом 1948 г., предусматривали использование агентов болгар-
ской, румынской, венгерской и албанской разведок, действовавших
по указаниям Советского Союза. В придачу к разработке терактов
против Тито советская и восточноевропейские разведки засылали в
Югославию множество вредителей и диверсантов, стараясь вызвать
там социальный хаос, расстроить экономическую деятельность и под-
нять народ на восстание против правительства Тито3. Официальные
1 CIA. Memorandum: Analysis of Soviet and Satellite Propaganda Directed to or
about Yugoslavia. 00-F-125 (Top Secret), 1 September 1950. P. 1-6: HSTL. President’s
Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence File, 1946-1953.
Box 211: Memoranda 1950-1952.
2 Описание затейливых планов покушения с участием Григулевича см. в рукопис-
ной докладной записке главы Министерства госбезопасности С. Д. Игнатьева Ста-
лину: АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 463. Л. 148-149. Полный текст записки приводится в
ст.: Волкогонов Д. Несостоявшееся покушение: Как советский агент Макс готовился
к террористическому акту против Тито // Известия. 1993. И июня. С. 7. Это первая
публикация, посвященная данной операции. Гораздо более подробно о ней говорится
в книге покойного начальника диверсионного управления НКВД сталинской эпохи
П. А. Судоплатова: Судоплатов П. Спецоперации: Лубянка, Кремль, 1930-1950 годы.
М.: ОЛМА-Пресс, 1998. С. 528-532. О других планах убийства Тито см.: Lopusina М.
KGB protiv Jugoslavije. Beograd: Evro, 2001. S. 69-75; Andrew C., Mitrokhin V. The Sword
and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. New York: Basic
Books, 1999. P. 355-358. Свидетельство из первых рук см. также: Хрущев Н. С. Время,
люди, власть: в 4 кн. М.: ИИК «Московские новости», 1999. Кн. 3. С. 119.
3 См., напр.: Протокол за заседанието на пленума на ЦК на БКП, състоял се на 16
и 17 януари 1950 година. Централен Държавен Архив (ЦДА). Ф. 1-Б. Оп. 5. А. е. 55.
Л. 15-20; Стенограмма от съвещание на активистите на софийската организация
на БРП(к) по македонския въпрос, 9 октомври 1948 г. ЦДА. Ф. 2146. On. 1. А. е. 71.
Л. 66-117. См. также: CIA. National Intelligence Estimate: Probability of an Invasion
of Yugoslavia in 1951. NIE-29 (Top Secret), 20 March 1951. P. 3: HSTL. President’s
260
лица из советского блока также тайно провозили с собой в огромных
количествах газеты и листовки на разных языках народов Югосла-
вии, требующие от «всех подлинных коммунистов» «разоблачить и
устранить клику Тито — Ранковича»'. В конце концов, однако, все
эти тайные замыслы оказались неосуществимы или были расстроены
югославскими силами госбезопасности, которые хранили непоколе-
бимую верность Тито.
Советские военные меры
Неэффективность политического и экономического давления на
Югославию, так же как и тайных диверсий против нее, оставила Ста-
лину лишь одну весьма непривлекательную возможность — широко-
масштабное применение военной силы, на что он в конечном счете
так и не решился. От вторжения в Югославию его удерживали, оче-
видно, многие факторы: перспектива столкнуться с упорным сопро-
тивлением югославов; обременительная необходимость направлять в
Югославию большое число солдат в момент, когда советские воору-
женные силы и так уже были чересчур рассредоточены; проблемы
с транспортом и снабжением, которые неизбежно возникли бы, по-
скольку путь в Югославию лежал через гористые районы Болгарии;
опасность спровоцировать войну с Западом (эта проблема стала еще
острее после того, как США и их европейские союзники начали на-
лаживать более тесные политические, экономические и даже воен-
ные связи с Югославией); надежда избавиться от Тито невоенными
средствами2. Если бы Югославия граничила с Советским Союзом
Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence Reports File, 1946—
1953. Box 213: National Intelligence Estimates. Восточноевропейские службы госбезо-
пасности старались также разорвать предполагаемые сети шпионов и диверсантов в
собственных странах и «повернуть» последних в качестве двойных агентов против
Югославии. См., напр.: Предложение относно: Реализираната в Д. С. — Г. Джумая раз-
работка «Изменник», 10 февруари 1949 г. ЦДА. Ф. 1-Б. Оп. 7. А. е. 1560. Л. 1-4.
1 Информация об организации нелегального распространения на территории Юго-
славии изданий югославских политэмигрантов. Меморандум № 61сс В. М. Молотову
от В. Г. Григорьяна, 22 августа 1951 г. РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1379. Л. 106-110.
2 Генерал Бела Кирай, командующий венгерскими сухопутными войсками в 1949-
1950 гг., позже утверждал, что жесткая реакция США во время нападения Северной Ко-
реи на Южную в июне 1950 г. — главная причина, заставившая Сталина отказаться от
планов вторжения в Югославию. См.: Kirdly В. The Aborted Soviet Military Plans against
Tito’s Yugoslavia // At the Brink of War and Peace: The Tito-Stalin Split in a Historic
Perspective / ed. W. S. Vucinich. New York: Brooklyn College Press, 1984. P. 273-288.
Возможно, Кирай прав, если говорить о краткосрочном влиянии интервенции США
в Корею на расчеты Сталина, но рассекреченные материалы свидетельствуют, что со-
ветский лидер осмелел после того, как в войну вступил Китай и наступление амери-
канской армии захлебнулось. Как заявил Сталин на секретном совещании в Москве
в январе 1951 г., не сумев разгромить Китай и Северную Корею, США показали, что
261
или находилась в центре, а не на периферии Восточной Европы, Ста-
лин, вероятно, скорее решился бы положиться на силу оружия. Как
сказал позднее Хрущев, принимавший участие в обсуждении этого
вопроса, он был абсолютно уверен, что, имей Советский Союз общую
границу с Югославией, Сталин не остановился бы перед военной
интервенцией.1
Можно, конечно, предположить, что, если бы Сталин прожил
дольше, он в конце концов приказал бы советским войскам оккупи-
ровать Югославию. Есть много свидетельств, что в последние два
года жизни он изыскивал резервы для некой решительной военной
акции в Европе, вероятно, против Югославии. Поначалу, с 1948 г.
до середины 1950-х гг., СССР и его восточноевропейские союзники
делали не слишком масштабные приготовления на случай военного
столкновения с Югославией* 1 2. Рассекреченные документы разведки
США показывают, что к январю 1950 г. объединенные вооруженные
силы четырех стран советского блока, граничащих с Югославией
«не готовы начать третью мировую войну и не способны даже вести малую войну». См.
рассекреченную запись замечаний Сталина на этом совещании: Cristescu С. Strict Secret
de importance deosebitS — lanuarie 1951: Stalin decide inarmarea Romaniei // Magazin
istoric. 1995. An. 29. Nr. 10. P. 15-23. Словам Кирая противоречат также конкретные
свидетельства о военных приготовлениях к возможному вторжению в Югославию в
СССР и Восточной Европе. До того как разразилась война на Корейском полуострове,
советская и восточноевропейская подготовка к вооруженной интервенции в Югосла-
вию была минимальной, зато в разгар корейской войны, в 1951 -1952 гг., государства
советского блока приступили к массированному наращиванию вооруженных сил, ко-
торые весьма пригодились бы именно в Югославии.
1 Хрущев Н. С. Время, люди, власть. Кн. 3. С. 118.
2 См., напр.: CIA. Estimate of the Yugoslav Regime’s Ability to Resist Soviet Pressure
during 1949. ORE 44-49 (Top Secret), 20 June 1949: HSTL. President’s Secretary’s Papers.
Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence Reports File, 1946-1953. Box 215:
O. R.E.; CIA. The Possibility of Direct Soviet Military Action during 1949. ORE 46-49
(Top Secret), 3 May 1949. P. 4: HSTL. President’s Secretary’s Papers. Intelligence File,
1946-1953. Central Intelligence Reports File, 1946-1953. Box 215: O. R.E.; Ritter L. War
on Tito’s Yugoslavia? The Hungarian Army in Early Cold War Soviet Strategy: Working
Paper of the Parallel History Project on NATO and the Warsaw Pact, February 2005. Рит-
тер квалифицированно опровергает слова Белы Кирая о советских приготовлениях к
вторжению в Югославию в 1948-1950 гг., но впечатляющий анализ Риттера не сво-
боден от некоторых серьезных недостатков. Во-первых, он так сосредоточен на рас-
сказе Кирая, что не придает должного значения важным переменам, произошедшим
в последние два года жизни Сталина. Во-вторых, Риттер говорит о планировании и
подготовке Восточным блоком «контрнаступления» против Югославии (и западных'
стран, которые могли бы присоединиться к Югославии в атаке на советский блок), но
не признает, что планирование и подготовка «контратаки» вполне пригодились бы и
на случай вторжения. Эти приготовления ни в каком отношении не носили специфи-
чески «оборонительного» характера. В-третьих, Риттер рассматривает исключительно
Венгрию, не касаясь наращивания сил в Румынии и Болгарии - двух странах, кото-
рым (особенно последней) в случае любой возможной интервенции в Югославию при-
надлежала бы гораздо более важная роль, чем Венгрии.
262
(Албании, Болгарии, Венгрии и Румынии), насчитывали всего 28 ди-
визий общей численностью 346 000 чел., т. е. примерно соответство-
вали по размеру югославской армии (32 дивизии, 325 000 чел.)1. Не-
смотря на значительные поставки советских вооружений и боевой
техники в Венгрию, Болгарию и Румынию, ни одна из 28 восточно-
европейских дивизий не достигала высокого уровня боеготовности.
Судя по документам, Советский Союз на тот момент также держал
чисто символическое число военнослужащих в Болгарии и Албании
и всего 4-6 сухопутных дивизий (60 000-90 000 чел.), располагавших
примерно 1000 танков, в Румынии и Венгрии1 2. К тому же лишь одна
из советских частей, 2-я гвардейская механизированная дивизия, в
середине 1949 г. переведенная из Румынии в Венгрию, действительно
дислоцировалась вблизи югославской границы3.
Дивизий Восточного блока, развернутых против Югославии к на-
чалу 1950 г., хватило бы для сравнительно ограниченных действий,
но их силы ни по количеству, ни по качеству были недостаточны
для достижения решающих военных успехов в случае упорного со-
противления югославов. Центральное разведывательное управление
США (ЦРУ) в мае 1950 г. пришло к выводу, что восточноевропейские
армии в их нынешнем состоянии «не рискнут вести наступательную
войну», если не получат гораздо более ощутимого подкрепления от
СССР. Для вторжения в Югославию, по мнению ЦРУ, потребова-
лись бы «как минимум 25-30 советских дивизий плюс огромная под-
держка авиацией и броневой техникой». Чуть чего-нибудь не хватит,
добавляли разведчики, и дело, «скорее всего, выльется в затяжную
патовую ситуацию»4.
1 CIA. NIE: Probable Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack upon
Yugoslavia, through 1952. P. 4-5.
2 Цифры см.: CIA. Possibility of Direct Military Action in the Balkans by Soviet
Satellites. Special Evaluation No. 40 (Top Secret), 29 July 1950. P. 2: HSTL. President’s
Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence Reports File, 1946-
1953. Box 219: Special Evaluation Reports; National Intelligence Estimate: Probable
Developments in the European Satellites through Mid-1956. Appendix. Table 1: Soviet
Forces Estimated to Be Stationed in the Satellites July 1954. NIE 12-54 (Top Secret),
24 August 1954. P. 19: Dwight D. Eisenhower Library, White House. National Security
Council Staff: Papers, 1948-1961. Executive Secretary’s Subject File Series. Box 1:
Miscellaneous File.
3 Review of the Military Situation in Hungary: The Likelihood of an Immediate
Offensive against Yugoslavia Discounted. Memorandum (Secret) from G. A. Wallinger,
British ambassador to Hungary, to the Foreign Office, 11 August 1950: The National
Archives of the United Kingdom. FO 371/87 865. P 4.
4 CIA. Evaluation of Soviet-Yugoslav Relations (1950). ORE 8-50 (Top Secret),
И May 1950. P. 5: HSTL. President’s Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953.
Central Intelligence Reports File, 1946-1953. Box 216: O. R.E./1950.
263
Тем не менее хоть вначале советские и восточноевропейские воен-
ные приготовления к возможному вторжению в Югославию и были
весьма скромны, но в последние два года жизни Сталина мобилиза-
ция сил Восточного блока, которые могли быть использованы против
этой страны, резко активизировалась. Перелом обозначился в конце
1950 г., а после созванной Сталиным 9-12 января 1951 г. в Москве
встречи лидеров компартий и министров обороны стран Восточной
Европы дело пошло с лихорадочной скоростью. Встреча проводилась
под покровом абсолютной секретности, который так и не был снят
впоследствии. В ней принимали участие сам Сталин, его ближайшие
политические и военные сподвижники (В. М. Молотов, Г. М. Ма-
ленков, Л. П. Берия, министр обороны маршал А. М. Василевский
и начальник Генерального штаба генерал армии С. М. Штеменко), а
также главные советские военные советники в странах, окружавших
Югославию. Полный стенографический отчет об этом четырехднев-
ном совещании пока не доступен в российских архивах, но подроб-
ные заметки, сделанные некоторыми его участниками из Восточной
Европы, свидетельствуют, что Сталин призывал к огромному нара-
щиванию вооруженных сил всех стран Восточного блока, включая
соседей Югославии'. Советские лидеры уже с начала 1950 г. наста-
1 Наиболее пространные заметки сделали румынский министр обороны Эмиль
Боднэраш и лидер венгерской компартии Матьяш Ракоши. Оба записали высказыва-
ния Сталина и много других деталей по ходу заседаний. Заметки Боднэраша рассекре-
чены в 1990-х гг. и опубликованы в ежемесячном румынском историческом журнале.
См.: Cristescu С. Strict Secret de important deosebiti. P. 15-23. Подробный отчет Ра-
коши, видимо, основанный на тогдашних записях, которые он в 1956 г. сумел привез-
ти с собой в Москву, можно найти в его мемуарах: Rdkosi М. Visszaeml6kez6sek. 2. к.:
1940-1956. Budapest: Napvilag Kiadd, 1997. 860-866 ol. (особенно: 860-862. о.). Более
краткий рассказ, приписываемый министру обороны Чехословакии Алексею Чепич-
ке, опубликован историком Карелом Капланом: Kaplan К. Dans les archives du Comitd
Central. Paris: Ed. Albin Michel, 1978. P. 164-166. См. также беглые, но интересные ре-
троспективные комментарии Эдварда Охаба в кн.: Toranska Т. Oni. London: Aneks, 1985.
Р. 46-47. Охаб не возглавлял в 1951 г. Польскую объединенную рабочую партию, но
присутствовал на совещании вместо Болеслава Берута, который, по-видимому, был
болен. Поскольку Сталин еще не решил, насколько далеко он готов зайти в вопросе о
разрешении Восточной Германии иметь собственную регулярную армию, официаль-
ные лица из ГД Р в совещании участия не принимали. Албания также не была там пред-
ставлена, но Сталин и ряд высокопоставленных советских деятелей, встретившись в
начале апреля 1951 г. с лидером албанских коммунистов Энвером Ходжей и начальни-
ком албанского Генерального штаба генералом Бекиром Балуку, обсуждали необходи-
мость укрепления албанских вооруженных сил, в особенности снабжения их танками
и боевой авиацией. Итоговый протокол встречи см.: Запись беседы И. В. Сталина с
Э. Ходжей, 2 апреля 1951 г.: АП РФ. Ф. 558. On. 1. Д. 249. Л. 90-97. Опубл.: Восточная
Европа в документах российских архивов. Т. 2: 1949-1953 гг. С. 504-509. Эта запись
на удивление точно совпадает с рассказом о встрече в мемуарах Ходжи: Hoxha Е. With
Stalin: Memoirs. 2nd ed. Tirane: 8 Nentori Publishing House, 1981. P. 201-219. Судя no
264
ивали на необходимости резкого увеличения численности армии в
своих беседах с болгарскими и румынскими функционерами, а на ян-
варском совещании 1951 г. Сталин распространил это требование на
весь советский блок и поставил гораздо более сжатые сроки — вполне
в духе интенсивной подготовки к войне1.
Сталин открыл совещание 9 января заявлением, что «ненормально
[для стран Восточной Европы] иметь слабые армии». Он уже знал от
советских военных и разведчиков о плачевном состоянии восточно-
европейских вооруженных сил. Их оценка полностью подтвердилась,
когда 9 января каждый из восточноевропейских министров обороны
представил отчет, указывающий, что вооруженные силы его страны
«в настоящий момент не могут отвечать требованиям войны»* 1 2. Ста-
лин предупредил своих гостей, что «эту ситуацию следует в корне из-
менить» как можно скорее. «Самое большее за два-три года», объявил
он, страны Восточной Европы должны «создать современные, силь-
ные армии» общей численностью более 3 млн бойцов. Более 1,2 млн
из них следует в мирное время держать в состоянии «полной боевой
готовности», чтобы они могли в кратчайшие сроки приступить к во-
енным действиям3. Кроме того, в Восточной Европе должны быть
обучены и экипированы для быстрой мобилизации в случае необ-
ходимости от 1,85 до 2 млн военных резервистов4. Резкие замечания
Сталина на совещании явно свидетельствовали о его уверенности,
что в Европе в скором времени произойдет широкомасштабное во-
енное столкновение, и о желании обеспечить советским и восточно-
европейским вооруженным силам успех в любой кампании, какую
бы те ни предприняли. Его радовало, что Соединенные Штаты «не
сумели справиться даже с маленькой войной в Корее» и что амери-
канские войска «завязли в Азии на ближайшие два-три года». «Это
чрезвычайно благоприятное обстоятельство», утверждал он, даст
протоколу, Ходжа сказал Сталину, что албанская армия уже насчитывает 150 000—
175 000 чел. плюс 218 000 резервистов, но эти цифры чересчур велики по сравнению с
данными американской разведки, даже если считать вместе с армией албанские силы
госбезопасности.
1 О более ранних требованиях см., напр.: Протокол за заседание™ на пленума
на ЦК на БКП, състоял се на 16 и 17 януари 1950 година. Л. 18. В последние месяцы
1950 г. Сталин то же самое «советовал» венгерским властям. См.: Письмо М. Ракоши
И. В. Сталину, 31 октября 1950 г.: АП РФ. Ф. 558. On. 1. Д. 293. Л. 80-82.
2 Cristescu С. Strict Secret de important deosebitd. P. 18.
3 Ibid.P. 17-18.
4 Ibid. P. 19. Эти цифры, намеченные советским министром обороны маршалом Ва-
силевским и утвержденные Сталиным, взяты из расшифрованных записей Боднэра-
Ша. Я их немного скорректировал с учетом планировавшейся численности албанских
войск, о которой на совещании конкретно не говорилось.
265
странам Восточного блока достаточно времени для массированного
наращивания своих вооруженных сил1.
Вначале большинство восточноевропейских деятелей были оше-
ломлены тяжестью задачи, которую возлагал на них Сталин. Поль-
ский министр обороны маршал К. К. Рокоссовский уверял, что чис-
ленности войск, установленной для Польши, невозможно достичь
«раньше конца 1956 г.». Польше, сказал он, будет «чрезвычайно труд-
но» так сильно увеличить армию в столь короткий отрезок времени,
какой предлагает Сталин1 2. Лидер болгарской компартии Вылко Чер-
венков высказывал похожие сомнения. «Если Рокоссовский [и Чер-
венков] может гарантировать, что до конца 1956 г. не будет войны»,
ответил Сталин, «то можно принять [сокращенный план], но если та-
кой гарантии дать нельзя, то было бы разумнее продолжать» интен-
сивное наращивание. Эта отповедь показала восточноевропейским
лидерам, что Сталин не собирается торговаться с ними по поводу сро-
ков увеличения и модернизации их вооруженных сил. И хотя многих
тревожили нагрузки, которые придется выдержать их странам ввиду
темпов и масштабов планируемого увеличения армии, они понимали,
что им не остается ничего другого, как выполнить желание Сталина3.
Едва закончилось совещание, восточноевропейские правитель-
ства приступили к исполнению программ по реализации непомерно
амбициозных целей, поставленных перед ними советским Верхов-
ным командованием, которое предусматривало также стремительное
наращивание собственных вооруженных сил СССР. Численность
советских войск, достигавшая во время Второй мировой войны поч-
ти 12 млн чел., затем резко сократилась и в 1948 г. составляла всего
2,9 млн чел. За последние два года жизни Сталина размеры советской
армии практически удвоились — до 5,6 млн чел. в марте 1953 г.4 Чуть
ли не все новые войска (многие из них получили самое современное
вооружение) дислоцировались на западных окраинах Советского Со-
юза, в том числе и сотни тысяч бойцов, которых можно было задей-
ствовать в случае каких-либо операций против Югославии. Число
советских военнослужащих запаса первой очереди также сильно воз-
росло, давая Генеральному штабу возможность за тридцать дней во-
1 Cristescu С. Strict Secret de important deosebit3. P. 20.
2 Rdkosi M. Visszaemlekezisck. 2 k. 861 ol.
3 Ibid. 862-863, 865. о. См. также: Cristescu C. Strict Secret de important deosebitS.
P. 17-20.
4 Справка-доклад Г. К. Жукова о сокращении вооруженных сил, 12 августа
1955 г. // Военные архивы России 1993. № 1. С. 280-281; Записка Г. Жукова и В. Со-
коловского в ЦК КПСС, 9 февраля 1956 г. //Там же. С. 283-288.
266
енной мобилизации призвать под ружье более 10 млн чел.' Размах и
скорость этого наращивания вооруженных сил в мирное время были
беспрецедентны, особенно в стране, еще не оправившейся от послед-
ствий Второй мировой войны. Гигантское увеличение советской ар-
мии в 1951-1953 гг. позволяло решать военные задачи, которые еще в
1948-1950 гг. казались недостижимыми.
В Восточной Европе результаты ускоренной милитаризации тоже
появились почти немедленно. К январю 1952 г. объединенные воору-
женные силы четырех стран Восточного блока, граничащих с Юго-
славией, выросли до 38 дивизий численностью 590 000 чел., примерно
вдвое превзойдя по размерам югославскую армию, которая с 1950 г.
совершенно не увеличилась1 2. В последний год жизни Сталина вос-
точноевропейские армии продолжали расти головокружительными
темпами и достигли запланированной численности 1,2 млн чел. Кро-
ме того, намного улучшилось качество вооружения болгарской и ру-
мынской армий (в несколько меньшей степени — венгерской и албан-
ской), чего нельзя было сказать о югославской армии, которая больше
не получала нового оружия, запчастей, боеприпасов и вспомогатель-
ного оборудования от своего прежнего поставщика - СССР. Хотя в
Югославию в начале 1950-х гг. стали поступать в небольших объемах
оружие и военное снаряжение из некоторых западных стран, они
вряд ли могли восполнить потерю советских вооружений, средств
связи и запасных частей3. В начале 1952 г. аналитики американской
разведки докладывали, что югославские вооруженные силы страда-
ют серьезными недостатками, в числе которых «малое количество и
устаревший характер боевой техники», «отсутствие запасных частей
и подходящих боеприпасов», «острая нехватка тяжелых вооружений,
особенно противотанковой и противовоздушной артиллерии, броне-
техники», а также «отсутствие у [югославского] генерального штаба
1 North Atlantic Treaty Organization (NATO). Report by the Standing Group to the
North Atlantic Military Committee on Estimate of the Relative Strength and Capabilities
of NATO and Soviet Bloc Forces at Present and in the Immediate Future. M. C. 33 (Top
Secret — Cosmic), 10 November 1951. P. 21-25: NATO Archives (Brussels). C8-D4.
2 CIA NIE: Probable Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack upon
Yugoslavia, through 1952. P. 5.
3 О некоторых аспектах западных военных поставок в Югославию сообщала
в то время — правда, не всегда точно — американская пресса. См., напр.: U. S. Arms
Delivered to Yugoslavia for Defense of Her Independence // The New York Times. 1951.
20 June. P. 1,7. Подробнее об этом см.: Аникеев А. С. Как Тито от Сталина ушел. С. 189-
203; Lees L. М. Keeping Yugoslavia Afloat: The United States, Yugoslavia, and the Cold
War. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1997. P. 98-111; Lindsay F.
Beacons in theNight: With the OSS and Tito’s Partisans in Wartime Yugoslavia. Stanford,
CA: Stanford University Press, 1993. P. 334-336; Heuser B. Western Containment Policies
in the Cold War: The Yugoslav Case, 1948-53. New York: Routledge, 1989. P. 117-124,
155-172, 160-164.
267
опыта тактико-технического использования взаимодействия родов
войск»1. Таким образом, в то время как советские и восточноевро-
пейские вооруженные силы быстро росли и готовились к военной
конфронтации в Европе, югославская армия приходила в упадок и
теряла боеспособность.
Наращивание сил в советском блоке, на первый взгляд, осуще-
ствлялось, чтобы не допустить нападения извне или при необхо-
димости отразить его, но советский Генеральный штаб считал, что
сценарии, предполагающие войну с Организацией Североатлантиче-
ского договора (НАТО), в действительности не отделимы от планов
возможной операции против Югославии1 2. Проводимая в СССР и
Восточной Европе подготовка массированной «контратаки» против
вражеских сил легко адаптировалась к задаче интервенции в Югосла-
вию, если бы Сталин в конечном счете на нее решился. В рамках про-
граммы военного развития, принятой после января 1951 г., СССР по-
ставил в каждую из восточноевропейских стран десятки скоростных
бомбардировщиков Ту-2, которым принадлежала бы решающая роль
в любых совместных действиях Восточного блока против Югославии3.
Сталин убеждал других лидеров на январском совещании 1951 г., что
им «нужно иметь бомбардировщики, сначала хотя бы по одной ди-
визии на страну, чтобы осуществлять наступательные операции»4.
Советский Союз также усилил наступательные возможности стран
Восточной Европы большим количеством штурмовиков Ил-10 для
воздушно-десантных войск, которым пришлось бы действовать на
передней линии при попытке захватить в Югославии стратегические
позиции, в том числе укрепления вокруг Белграда5.
1 CIA. NIE: Probable Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack upon
Yugoslavia, through 1952. P. 4.
2 О деятельности органов Северо-атлантического Союза в связи с созданием ат-
лантической армии и ремилитаризацией западной Германии (справка органов развед-
ки, направленная Политбюро ЦК ВКП(б) лидерам стран Восточной Европы), февраль
1951 г.: Cesky Ndrodnl Archiv (ONA). Archiv Llstfednlho vyboru Komunistick6 strany
Ceskoslovenska (Archiv UV KSC). F. 100/24. Svazek 47. Archivnl jednotka 1338. Благо-
дарю Ольдржиха Туму за предоставленную копию этого документа. Войтех Маетны,
цитирует его в своем превосходном анализе реакции СССР и Восточной Европы на
действия НАТО в первые годы существования альянса, см.: Mastny V. NATO in the
Beholder’s Eye: Soviet Perceptions and Policies. 1949-56 // CWIHP Working Paper
No. 35. Washington, DC: Cold War International History Project, 2002.
3 Estimated Satellite Air Forces, July 1954. Appendix. Table 3 // CIA. NIE: Probable4
Developments in the European Satellites through Mid-1956. P. 19. Болгария получила
три дивизии бомбардировщиков Ту-2, всего 120 самолетов; Венгрия и Румыния — по
одной дивизии (40 самолетов).
4 Cristescu С. Strict Secret de important deosebit3. P. 20.
5 BalotescuN. et al. Istoria aviatiei romane. Bucharest: Editura §tii ntj fic2 §i enciciopedicS,
1984. P. 375,380-381.
268
Кроме того, четыре страны Восточного блока, граничащие с Юго-
славией, в 1951 и 1952 гг. под руководством СССР провели военные
учения, предусматривавшие «развертывание войск в боевые по-
рядки» и «широкомасштабные наступательные операции» по окру-
жению и ликвидации сил противника на югославской территории.
Венгерская армия, в частности, на этих учениях отвечала за «овла-
дение Белградской областью» и другими стратегическими точками
в Югославии1. Эта задача, хотя она и изображалась как контратака
против вражеских захватчиков, явно входила бы в план любой со-
вместной советско-восточноевропейской кампании по вторжению в
Югославию и ее оккупации. Румынские и болгарские вооруженные
силы провели такие же учения вблизи предполагаемых маршрутов
своего вступления в Югославию1 2. Румынское правительство в июне
1951 г. подкрепило приготовления своей армии насильственной де-
портацией более 40 тыс. гражданских лиц из районов Банат и Ол-
тения у югославской границы в суровую Бэрэганскую степь3. Эта
массовая депортация, тщательно скоординированная с руководством
в Москве, имела целью удалить «враждебные элементы» и «сторон-
ников титоистов», которые могли бы помешать румынским военным
операциям против «реакционного югославского государства»4. После
нее румынская армия провела маневры в очищенных районах, ими-
тируя широкомасштабный прорыв границы. Обучаясь «организо-
вывать широкомасштабные наземные и воздушные наступательные
операции в трудных условиях и командовать ими», «сосредоточивать
превосходящие по численности и вооружению силы для прорыва
обороны противника», «распределять силы в соответствии с опти-
1 См. инструкции по проведению военных учений венгерской армии 8-12 мая
1951 г., рапорт № 02 609 от Эндре Матековича в 4 частях с приложением карты, 7 мая
1951 г.: Hadtortenclmi Leveltdr, Magyar Nephadsereg iratai (HL MN). 1951/Т/24/
2 6. e. 207-226 ol. Документ предоставлен Ласло Риттером.
2 Chiri/oiu М. Intre David §i Goliath: Romania Jugoslavia in balan(a Rdzboiului Rece.
Ia§i: Demiurg, 2005. P. 132, 135, 138-141. См. также: Vartic G. 1951-1953: Anifierbinji din
istoria Razboiului Rece in relatarea generalului (r) Ion Eremia, opozant al regimului stalinist
din Romania // Geopolitica §i istorie military in perioada RSzboiului Rece. Bucharest:
Editura Academiei de Inalte Studii Militate, 2003. P 84-85.
3 Deportajii in BSrSgan, 1951 -1956 / ed. S. Sarafolean. Timisoara: Editura Mirton, 2001
(см. особенно 39-страничную вводную статью); Mirciov R. Lagarul deport2rii: Pagini din
lagarul Bardganului, 1951-1956. Timisoara: Editura Mirton, 2001; Chirijoiu M. Intre David
§i Goliath. P. 247-248. Книга под редакцией Сарафоляна включает удивительно по-
дробный список депортированных на 590 страницах.
4 «Запись беседы с A. i lay кер о, меморандум № 70-к от советского посла в Румынии
С. Кавтарадзе министру иностранных дел СССР А. Вышинскому, 1 марта 1951 г. АВП
РФ. Ф. 0125. Оп. 39. П. 198. Д. 76. Л. 234-235; «Запись беседы с А. Паукер», меморан-
дум № 166-к от советского посла в Румынии С. Кавтарадзе министру иностранных дел
СССР А. Вышинскому, И июля 1951 г. Там же. П. 190. Л. 33-36.
269
мальным планом атаки», высокопоставленные офицеры Восточного
блока получали навыки, необходимые для предполагаемого вторже-
ния в Югославию1.
Стремительное наращивание армий в СССР и Восточной Европе
и опыт, полученный ими благодаря военным учениям, сделали воору-
женные силы советского блока, противостоящие Югославии, страш-
ной угрозой, которая нависала над режимом Тито с середины 1952 г.
и до смерти Сталина. Аналитики из разведки НАТО в конце 1951 г.
сообщали, что восточноевропейские армии приобретают «значитель-
ные возможности для наступления» на Югославию даже без советской
поддержки1 2. Американские разведчики, пристально следившие за во-
енным развитием СССР и четырех коммунистических стран вокруг
Югославии, в целом ряде аналитических записок начала 1950-х гг.
предупреждали, что там «закладывается база для вторжения в Югос-
лавию» и что с возможностью полномасштабной атаки Советского
Союза и стран Восточной Европы на это государство «следует счи-
таться всерьез»3. Хотя, по мнению аналитиков разведки США, в
ближайшее время такая атака была «невероятна», они уже в марте
1951 г. пришли к выводу, что, если СССР и страны Восточной Евро-
пы соединенными силами пойдут в наступление на Югославию, они
смогут оккупировать страну, уничтожить югославскую армию и со
временем полностью подавить партизанское сопротивление: «Про-
должительное наращивание военных сил в соседних государствах-
сателлитах (увеличение армии, накопление резервов, перевооруже-
ние, создание запасов бензина, развитие военной промышленности
и т. д.) изменило прежний баланс военных сил между сателлитами
и Югославией и дает сателлитам возможность без особых опасений
решиться на крупное вторжение в Югославию... Соединенные силы
СССР и сателлитов могут с успехом вторгнуться в Югославию прео-
долеть сопротивление регулярной армии и в конечном счете сделать
бессмысленными партизанские операции»4. Подобное суждение под-
1 HL MN. 1951/Т/24/2 б. е. 210 ol.
2 NATO. Estimate of the Relative Strength and Capabilities of NATO and Soviet Bloc
Forces. P. 22.
3 Cm.: CIA. NIE: Probable Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack
upon Yugoslavia, through 1952; CIA. NIE: Probability of an Invasion of Yugoslavia in 1951;
CIA. National Intelligence Estimate: Review of the Conclusions of NIE-29 «Probability of
an Invasion of Yugoslavia in 1951s>,NIE-29/l (Top Secret), 4 May 1951: HSTL. President’s
Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central Intelligence Reports File, 1946-
1953. Box 213: National Intelligence Estimates. См. также: CIA. National Intelligence
Estimate: Soviet Capabilities and Intentions. NIE-3 (Top Secret), 15 November 1950.
P. 17-18: HSTL. President’s Secretary’s Papers. Intelligence File, 1946-1953. Central
Intelligence Reports File, 1946-1953. Box 213: National Intelligence Estimates.
4 CI A. NIE: Probability of an Invasion of Y ugoslavia in 1951. P. 5-6.
270
тверждалось огромным увеличением армий Восточного блока после
январского совещания 1951 года.
Разумеется, растущие возможности для вторжения в Югославию
не обязательно говорили о намерении осуществить его. Разведыва-
тельные ведомства США в 1952 г. считали «невероятным» реши-
тельное наступление Советского блока на Югославию до конца года.
Западные разведки в 1951-1952 гг. указывали, что различные при-
знаки подготовки к вторжению в СССР и странах Восточной Евро-
пы - «стремительное увеличение численности вооруженных сил» в
четырех соседних с Югославией государствах Восточного блока, тот
факт, что восточноевропейские «страны, граничащие с Югослави-
ей, эвакуировали большинство гражданского населения из пригра-
ничных районов», безостановочная «пропаганда и психологическая
подготовка», призванная «оправдать нападение на Югославию», уве-
личенный призыв на военную службу в четырех пограничных с Юго-
славией странах Восточного блока, «периодическое сосредоточение
войск [Восточного блока] у югославской границы» и участившиеся
инциденты, связанные, «по слухам из близких к Коминформу кругов,
с предстоящим нападением на Югославию», — «не обязательно сви-
детельствуют о намерении Советов начать атаку на Югославию» в
ближайшее время. Аналитики американской разведки отмечали, что
эти действия могут быть просто частью общей подготовки Советско-
го блока к войне между Востоком и Западом в Европе, не направлен-
ной конкретно против Югославии. Они также предполагали, что если
СССР действительно намеревается атаковать и оккупировать Юго-
славию, то он подождет, пока «болгарские, румынские и венгерские
вооруженные силы... не завершат реорганизацию и не достигнут мак-
симальной боеспособности» к концу 1953 г., а также пока албанская
армия не выйдет на тот же уровень к середине 1954 г.1 Сталин умер
в марте 1953 г., задолго до завершения реорганизации восточноевро-
пейских армий.
Таким образом, хотя Сталин в конце жизни заботился о значи-
тельном увеличении вооруженных сил Восточного блока и тем самым
«закладывал базу» для вторжения в Югославию (неважно, в этом ли
заключалась главная цель наращивания сил или нет), невозможно
сказать, как он поступил бы в действительности, если бы прожил еще
несколько лет1 2. Несмотря на обширные военные приготовления Со-
ветского блока и старания Москвы посеять в Югославии страх перед
угрозой советско-восточноевропейского нападения, имеющиеся ма-
1 CIA. NIE: Probable Developments in Yugoslavia and the Likelihood of Attack upon
Yugoslavia, through 1952. P. 5.
2 Цитату см.: CIA. NIE: Probability of an Invasion of Yugoslavia in 1951. P. 5.
271
териалы свидетельствуют, что Сталин так и не принял твердого ре-
шения о военной интервенции в Югославию.
Консолидация Советского блока
До вторжения дело не дошло, но Советскому Союзу нужно было
хотя бы временно заделать брешь в Восточном блоке и как-то компен-
сировать стратегическую потерю Югославии на Балканах и Адриати-
ке. Москве грезились и другие потенциальные опасности. Упорное
неповиновение Югославии открывало возможность для распростра-
нения «титоизма» и «заражения» им других восточноевропейских
стран, что привело бы Восточный блок к раздроблению, а то и к пол-
ному развалу. Стремясь не допустить новых вызовов советскому го-
сподству в Восточной Европе, Сталин поручил местным компартиям
провести чистки и политические процессы, дабы уничтожить всех,
кто мог бы попробовать подражать Тито. Особенно свирепствовали
репрессии в Болгарии, Чехословакии и Венгрии1.
Политические чистки, захлестнувшие Восточную Европу, в корне
отличались от репрессий 1944-1948 гг. Раньше карательные акции
были направлены преимущественно против некоммунистов, тогда
как мишенью чисток 1949-1954 гг. стали главным образом комму-
нисты, в том числе многие высокопоставленные функционеры, при-
нимавшие горячее участие в прежних репрессиях. Предназначение
показательных процессов над коммунистическими лидерами состоя-
ло в том, чтобы убрать всех, кто мог стремиться к определенной не-
зависимости от Москвы, и вообще пробудить в обществе страх. До-
стижение обеих целей способствовало военной мобилизации стран
Восточного блока. Внезапное разоблачение титоистских и западных
«шпионов» в руководящих органах компартий вызвало военную ис-
терию и породило чувство, что никому — даже тем, кто казался непо-
колебимо верным, — нельзя доверять. Сталин использовал тот же ме-
тод в СССР в конце 1930-х гг., желая обеспечить надежный тыл перед
1 Исусов М. Сталин и България. София: Университетско Издателство Св. Кли-
мент Охридски, 1991. С. 171-218: Hodos G. Н. Show Trials: Stalinist Purges in Eastern
Europe, 1948-1954. New York: Praeger, 1987; «Ich habe den Tod verdient»: Schauprozesse
und politische Verfolgung ini Mittel- und Osteuropa, 1945-1956 / hg. W Maderthaner,
H. Schafranek, B. Unfried. Wien: Verlag fur Gesellschaftskritik, 1991; Ulain A. B. Titoism
and the Cominform. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1952. P. 145-202. См. так-
же: Зеленин В. Советско-югославский конфликт 1948-го года и репрессии в Восточной
Европе // Новое время. 1989. № 31. С. 34-35. Теперь уже нет сомнений в том, что
Сталин и его подручные непосредственно наблюдали за чистками в Восточной Европе,
особенно за самыми громкими показательными процессами. См., например, соответ-
ствующие документы в сб.: Восточная Европа в документах российских архивов. Т. 2;
Советский фактор в Восточной Европе. Т. 2.
272
лицом надвигающейся войны. В начале 1951 г. он снова был уверен в
неизбежности вооруженного конфликта и поэтому передавал совет-
ский опыт странам Восточной Европы, чтобы те могли искоренить у
себя «титоистскую пятую колонну».
В самом Советском Союзе поиск потенциальной «пятой колон-
ны» и военная мобилизация сопровождались разнузданной антисе-
митской кампанией, подготовкой к широкой чистке на высшем уров-
не (вероятно, ее жертвами стали бы Молотов, Микоян и Берия) и
беспощадной борьбой с повстанцами на западных территориях стра-
ны. Восточная Европа под советским контролем в той или иной мере
перенимала подобную политику. Отчетливый антисемитский под-
текст восточноевропейских показательных процессов прямо копи-
рует антисемитский дух сталинских репрессий. В ходе подготовки к
военной конфронтации в балканских странах Восточного блока так-
же осуществлялась массовая депортация населения из пограничных
с Югославией районов и каждый год подвергались аресту десятки
тысяч людей. Только в Румынии «Секуритате» в 1950 г. арестовала
6 635 чел., в 1951 г. — 19 235 чел. и в 1952 г. — 24 826 чел? Цель де-
портаций и арестов заключалась не только в том, чтобы освободить
стратегически важные приграничные районы от «сторонников ти-
тоистов» и других «врагов народа», но и в том, чтобы предотвратить
любую возможность подрывной деятельности внутри страны. В Ру-
мынии депортации приняли наибольшие масштабы, но ту же самую
по сути своей политику приняли на вооружение все страны, гранича-
щие с Югославией.
Усилия, которые предпринимал Сталин, дабы не допустить рас-
пространения «югославской заразы» и создать общий фронт против
Тито, дали желаемый эффект. Пока он был жив, советскому влиянию
в Восточной Европе больше ничто не угрожало. В конце 1940-х — на-
чале 1950-х гг. все государства Восточного блока приступили к вы-
полнению программ форсированной индустриализации и коллек-
тивизации, порождавших большие социальные сдвиги и некоторое
время способствовавших быстрому экономическому росту. Стреми-
тельное увеличение восточноевропейских вооруженных сил требова-
ло уделять все больше ресурсов армии и тяжелой промышленности,
мало что оставляя на долю производства потребительских товаров.
Но, поскольку рядовые граждане в странах Советского блока практи-
1 Dinamica arestSrilor efectuate de cStre organele Securitajii Statuhii in anii 1950-31.
III.1968 (статистическая сводка, направленная директору «Секуритате», 17 апреля
1968 г.): Consiliul National pentru Studierea Arhivelor Securitiyi. Dosar 9572. Vol. 61.
Foaie 1. См. также: Tismaneanu V Stalinism for All Seasons: A Political History of
Romanian Communism. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 19-24.
273
чески не допускались к политике и не имели права на политический
протест, им волей-неволей приходилось мириться с резким падени-
ем уровня жизни и многими другими тяготами, как материальными,
так и интеллектуальными. Конфликта между «жизнеспособностью»
и «сплоченностью» коммунистического блока отныне не существо-
вало: Сталин мог рассчитывать на то, что благодаря присутствию
советских войск, плотной сети, сплетенной службами госбезопасно-
сти, советским агентам, наводнившим восточноевропейские армии и
правительства, массовым чисткам и политическому террору, а также
объединяющей угрозе возрождения германского милитаризма режи-
мы, преданные Москве, останутся у власти1. К концу 1950-х гг. Ста-
лин установил над Восточной Европой такой контроль, о каком его
преемники могли только мечтать.
1 Представление о компромиссе между «жизнеспособностью» и «сплоченностью»
хорошо дается в работе: Brown J. F. Relations Between the Soviet Union and Its East
European Allies: A Survey, R-1742-PR. Santa Monica, CA: RAND Corporation, 1975.
М. И. Мельтюхов1
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ И ГЕРМАНИЯ:
ВЗАИМОЗАВИСИМОСТЬ ВНЕШНЕ-
ПОЛИТИЧЕСКОГО МАНЕВРИРОВАНИЯ
В КОНТЕКСТЕ ГЕНЕЗИСА
ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Положение Германии и Советского Союза на мировой арене
в начале 1920-х гг. определялось их местом в созданной в 1919-
1922 гг. Версальско-Вашингтонской системе международных отноше-
ний. Потерпев поражение в Первой мировой войне, ставшая объектом
Версальского договора Германия лишилась колоний и ряда террито-
рий в Европе, была обязана выплачивать репарации и признать огра-
ничения в развитии своих вооруженных сил. Основной внешнеполи-
тической целью Германии являлась ревизия Версальского договора,
а в перспективе и глобальное изменение Версальско-Вашингтонской
системы международных отношений. Однако первым шагом на этом
пути было восстановление полноправного статуса страны и интегра-
ция в европейскую международную систему. Для решения этой за-
дачи германское руководство использовало как двусторонние отно-
шения с Англией, Францией и Италией, так и противоречия между
Советским Союзом и западными странами.
В годы революции и гражданской войны СССР утратил завоеван-
ные Российской империей позиции на международной арене и тер-
ритории в Восточной Европе. По уровню своего влияния в Европе
страна оказалась отброшенной на 200 лет в прошлое и находилась
вне рамок новой системы международных отношений. Не случайно
советское руководство взяло на вооружение концепцию мировой ре-
волюции, совмещавшую новую идеологию и традиционные задачи
внешней политики по усилению влияния страны в мире. Стратегиче-
ской целью внешней политики СССР стало глобальное переустрой-
1 Мельтюхов Михаил Иванович — доктор исторических наук, старший научный
сотРУДник Всероссийского НИИ документоведения и архивного дела (ВНИИДАД).
275
ство Версальско-Вашингтонской системы международных отноше-
ний, что делало основными противниками Англию, Францию и их
союзников. Однако первоочередной задачей было добиться дипло-
матического признания со стороны великих держав. В результате,
к началу 1920-х гг. в Европе сложился политический треугольник
(Англия и Франция — Германия — СССР), участники которого стре-
мились достичь своих внешнеполитических целей, играя на противо-
речиях соперников.
В межвоенный период в советско-германских отношениях мож-
но выделить три этапа. Еще в ходе советско-польской войны 1919—
1920 гг. возникли предпосылки для советско-германского анти-
польского сотрудничества. В дальнейшем потребность Германии в
получении сырья для своей промышленности и желание германских
военных иметь дополнительные возможности для того, чтобы обхо-
дить военные запреты Версальского договора подталкивало Берлин к
соглашению с Москвой. Со своей стороны СССР был заинтересован
в получении военно-технических новинок для промышленного про-
изводства и развития Красной армии. На международной конферен-
ции в Генуе обе страны столкнулись с жесткой позицией западных
держав. В результате Берлин решил принять предложение Москвы
о нормализации двусторонних отношений. Подписанный в Рапал-
ло 16 апреля 1922 г. советско-германский договор позволял обеим
сторонам расширить возможности лавирования на мировой арене
в отношении западных держав. В советско-германских отношениях
начался первый этап (1922—1933 гг.), который характеризовался до-
вольно широким сотрудничеством1.
1 Документы внешней политики СССР. Т. 5-15. М., 1961-1969; Советско-
германские отношения 1922-1925 гг.: Документы и материалы. Ч. 1-2. М., 1977; Меж-
империалистические противоречия на первом этапе общего кризиса капитализма. М.,
1959; Джордан В. М. Великобритания, Франция и германская проблема. 1918-1939.
М., 1945; Ушаков В. Б. Внешняя политика Германии в период Веймарской республики.
М., 1958; Трухановский В. Г. Внешняя политика Англии на первом этапе общего кризи-
са капитализма (1918-1939 гг.). М., 1962; Кульбакин В. Д. Очерки новейшей истории
Германии. М„ 1962; Борисов Ю. В. Новейшая история Франции. М.,1966; Германская
история в новое и новейшее время. Т. 2. М., 1970. С. 61-100, 107-110; История Ита-
лии. Т. 3. М., 1971. С. 121-159; История Франции. Т. 3. М., 1973. С. 80-100; Европа
в международных отношениях 1917-1939 гг. М., 1979. С. 36-94; Случ С. 3. О преем-
ственности экспансионистских концепций германского империализма (Веймарский
период) // Причины возникновения Второй мировой войны. М., 1982. С. 31-48; Гор-
лов С. А. Советско-германское военное сотрудничество в 1920-1933 гг. // Междуна-
родная жизнь. 1990. № 6. С. 107-124; Ахтамзян А. А. Военное сотрудничество СССР
и Германии 1920-1933 гг. (по новым документам) // Новая и новейшая история. 1990.
№ 5. С. 3-24; Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Герма-
нии. 1921 — июнь 1941 гг. М., 1992; Европа между миром и войной 1918-1939. М.,
1992; Бушуева Т. С., Дьяков Ю. Л. Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия
276
В конце концов, многочисленные трения между Германией и ее
победителями по вопросам репарационных выплат и выполнения в
полном объеме Версальского договора переросли в острый кризис.
Попытки Германии добиться пятилетнего моратория на уплату ре-
параций и получить инвестиции для восстановления экономики
не встретили поддержки на Западе. Это привело к отказу Берлина
от уплаты очередного репарационного взноса. В ответ Франция и
Бельгия И января 1923 г. оккупировали Рур, а германское руковод-
ство провозгласило политику пассивного сопротивления. Германия
оказалась охвачена острым кризисом, оживились сепаратистские,
националистические и социальные движения. Советский Союз осу-
дил империалистический разбой Франции и решил использовать
ситуацию в Германии для подготовки силами германской компартии
революционного переворота. Однако Коминтерн переоценивал сте-
пень остроты революционной ситуации в стране. В условиях нарас-
тания политического кризиса 27 сентября германское правительство
заявило об отказе от политики пассивного сопротивления, ввело в
стране чрезвычайное положение и, опираясь на рейхсвер, начало на-
водить порядок. В итоге «германский Октябрь» не состоялся. По-
пытка Франции создать на западе Германии независимую Рейнскую
республику также не удалась. В Баварии сепаратистские настроения
поблекли на фоне путча НСДАП 8-9 ноября, который стал послед-
ним крупным столкновением властей с политическими движениями
в Германии. В начале 1924 г. политическая ситуация в стране норма-
лизовалась, и 28 февраля чрезвычайное положение отменили.
Хотя революции в Германии не произошло, западные страны
были вынуждены пойти на упорядочение проблемы репарационных
выплат и предпринять шаги для интеграции Германии в европейскую
систему безопасности. Под давлением Англии и США Франции при-
и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922-1933. Неизвестные документы. М., 1992;
Клейменова Н. Е., Сидоров А. Ю. Версальско-Вашингтонская система международных
отношений: проблемы становления и развития. М., 1995. С. 53-77,122-133; Кризис и
война. Международные отношения в центре и на периферии мировой системы в 30-
40-х годах. М., 1998. С. 18-46,262-301; Прокопьев В. П. Государство и армия в истории
Германии Х-ХХ вв. Калининград, 1998. С. 351-383; Горлов С. А. Совершенно секретно:
Альянс Москва — Берлин, 1920-1933 гг. (Военно-политические отношения СССР —
Германия). М., 2001; Советская внешняя политика 1917-1945: Поиски новых подхо-
дов. М., 1992. С. 91-116; Гиленсен В. М. К вопросу о состоянии вооруженных сил в
Германии в годы Веймарской республики (1919-1932 гг.) // Германский империализм
и милитаризм. М., 1965. С. 277-314; История Второй мировой войны. 1939-1945. Т. 1.
М., 1973. С. 80-111; Белоусова 3. С. Франция и европейская безопасность, 1929-1939.
М., 1976. С. 11-189; Случ С. 3. Германия и СССР в 1918-1939 годах: мотивы и по-
следствия внешнеполитических решений // Россия и Германия в годы войны и мира
(1941-1995). М„ 1995. С. 26-66.
277
шлось пойти на уступки. В ноябре 1923 г. начала работу комиссия
экспертов по выработке плана экономического соглашения, и Гер-
мания получила первые англо-американские кредиты, а в декабре
1923 г. был подписан американо-германский торговый договор. На
Лондонской конференции (16 июля — 16 августа 1924 г.) был принят
план Дауэса, вступивший в силу с 1 сентября 1924 г. Еще с декабря
1922 г. Германия предлагала гарантировать свои западные границы, а
с сентября 1924 г. стала требовать места в Совете Лиги Наций. Начав-
шиеся в декабре 1924 г. переговоры по этим вопросам завершились
выработкой в ходе конференции 5-16 октября 1925 г. и подписани-
ем 1 декабря Локарнских соглашений. Включение Германии в Совет
Лиги Наций, отложенное до сентября 1926 г., дало Берлину повод за-
ключить 24 апреля 1926 г. договор с СССР о нейтралитете.
В итоге Германии удалось использовать противоречия как между
западными великими державами, так и между Западом и СССР для
начала ревизии Версальского договора и интеграции в существую-
щую систему международных отношений, что не мешало развитию
широкого экономического и секретного военного сотрудничества с
Москвой. Советскому руководству не удалось устроить в Германии
революционный переворот, а опасения в отношении консолидации
Европы на антисоветской основе были несколько смягчены диплома-
тическим признанием Советского Союза со стороны Англии, Италии
и Франции в 1924 г. и заключением советско-германского договора
о нейтралитете в 1926 г. Особенно наглядно советско-германское
внешнеполитическое сотрудничество проявлялось в Восточной Ев-
ропе, где главным противником обоих государств была поддержи-
ваемая Францией Польша, которая являлась центральным звеном
«санитарного кордона». Именно на антипольской основе сложился
неформальный блок Германии, Литвы и СССР, которые были заин-
тересованы в ограничении польского влияния в регионе. Важное зна-
чение для развития рейхсвера и Красной армии имело и секретное во-
енное сотрудничество между ними. Как и другие не подписывавшие
Версальский договор европейские страны, Советский Союз пошел на
создание совместных полигонов для испытания военно-технических
новинок и центров подготовки тех военных специалистов, которых
невозможно было готовить в Германии в силу наложенных на нее
ограничений.
В конце 1920 — начале 1930-х гг. Германии удалось устранить ряд
контрольных установлений Версальского договора. В 1929 г. была
выработана новая система выплаты репараций (план Юнга), приня-
тие которой Германией привело к выводу англо-франко-бельгийских
оккупационных войск из Рейнской области в июне 1930 г. В усло-
виях мирового валютного кризиса выплата репараций прекратилась
с июля 1931 г. В ходе Лозаннской конференции (16 июня — 9 июля
278
1932 г.) германские репарации были сокращены до 3 млрд марок,
которые следовало выплатить в течение 15 лет. На конференции по
разоружению 11 декабря 1932 г. Англия, Франция, Италия и США
признали за Германией равные права в деле развития вооруженных
сил. Подобные уступки вызвали заметное беспокойство Франции,
которая начала искать возможности сближения с СССР.
Вторая половина 1920-х гг. не внесла существенных изменений в
международное положение Советского Союза. Несмотря на внешнюю
нормализацию, отношения Москвы с Лондоном, Парижем и Римом
продолжали оставаться довольно прохладными. Не последнюю роль
в англо-советских отношениях сыграло активное участие Советского
Союза в революционных событиях в Китае и его материальная под-
держка через Профинтерн бастующих английских горняков. В итоге
в мае 1927 г. Англия пошла на разрыв дипломатических отношений
с СССР, которые были восстановлены лишь в октябре 1929 г. Миро-
вой экономический кризис 1929-1933 гг. умело использовался со-
ветским руководством для создания современной индустриальной
базы. С конца 1931 г. Советский Союз, на дальневосточных грани-
цах которого в Маньчжурии возник очаг военной напряженности,
для обеспечения прочного тыла в Европе стал налаживать контакты
со своими западными соседями, Францией и США. В 1932 г. СССР
смог заключить договоры о ненападении с Финляндией, Эстони-
ей, Латвией, Польшей и Францией, что повысило безопасность его
северо-западных границ и стало первым шагом на пути к интеграции
в существующую систему международных отношений.
Таким образом, за прошедшее десятилетие положение Советского
Союза и Германии на международной арене существенно изменилось.
Используя противоречия между остальными великими державами,
Германии удалось к концу 1932 г. устранить наиболее тяжелые по-
следствия поражения в Первой мировой войне и обеспечить себе бо-
лее широкое пространство для маневра на мировой арене. Нормали-
зация советско-французских отношений свидетельствовала о начале
процесса возвращения Москвы в европейскую политику в качестве
одного из полноправных участников. Правда, и Германия, и СССР
продолжали оставаться в статусе региональных держав.
Серьезные изменения во внешней политике Германии были
связаны с приходом к власти в Берлине НСДАП. Рассчитывая на
дальнейшую ревизию Версальского договора с согласия западных
Держав, новое германское руководство развернуло активную анти-
коммунистическую и антисоветскую пропаганду, позиционируя себя
как главного борца с мировым коммунизмом. Советско-германские
279
отношения .вступили во второй этап (1933-1939 гг.), который харЭК-
тери^овалсяюткрытой враждебностью1. Новый внешнеполитический
1 Документы внешней политики СССР. Т. 16-22. Кн. 1. М., 1970-1992; Новые
документы из истории Мюнхена. М., 1958; Документы по истории мюнхенского сго-
вора. 1937-1939. М„ 1979; СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны
(сентябрь 1938 г. — август 1939 г.): Документы и материалы. М., 1971; Документы и
материалы кануна Второй мировой войны: в 2 т. М., 1981; Год кризиса, 1938-1939; До-
кументы и материалы: в 2 т. М., 1990; Трухановский В. Г. Внешняя политика Англии...
С. 241-352; Трухановский В. Г Новейшая история Англии. М., 1958. С. 236-294; Рот-
штейн Э. Мюнхенский сговор. М., 1959; ТабуиЖ. 20 лет дипломатической борьбы. М„
1960. С. 278-461; Ушаков В. Б. Внешняя политика гитлеровской Германии. М., 1961;
Кульбакин В. Д. Очерки новейшей истории Германии. С. 367-383; Фомин В. Т Агрес-
сия фашистской Германии в Европе. 1933-1939. М., 1963; Розанов Г. Л. Германия под
властью фашизма. М., 1964. С. 226-446; Борисов Ю. В. Новейшая история Франции.
С. 112-117,131-135; Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1933-1935 гг.
М„ 1980; Германская история в новое и новейшее время. Т. 2. С. 205-211, 217-226;
История Италии. Т. 3. С. 111-124, 130-143; История Франции. Т. 3. С. 150-206;
История Второй мировой войны. М„ 1974. Т. 1. С. 291-298; Т. 2. С.11-112; Белоусо-
ва 3. С. Франция и европейская безопасность. С. 189-361; Иванов А. Г. Агрессоры и
умиротворители. Гитлер, Муссолини и британская дипломатия. М„ 1993; Савино-
ва О. В. Проблема аншлюса Австрии во франко-итальянских отношениях (1933-
1935 гг.) // Проблемы итальянской истории. 1978. М„ 1978. С. 56-80; Крал В. План
Зет. М., 1978; Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. М., 1980; Европа в между-
народных отношениях 1917-1939 гг. С. 206-321, 346-373; Савинов А. В. О некоторых
аспектах британской политики в период Средиземноморского кризиса 1935 г. // Проб-
лемы британской истории. М., 1980. С. 197-204; Савинов А. В. Англо-итальянские от-
ношения в период Средиземноморского кризиса 1935-1936 гг. // Проблемы итальян-
ской истории. 1982. М., 1983. С. 100-127; Михайленко В. И. На пути к формированию
фашистской оси Рим — Берлин. (По материалам итальянского Центрального госу-
дарственного архива) // Проблемы итальянской истории. 1982. М., 1983. С. 80-99;
Случ С. 3. Сталин и Гитлер, 1933-1941: расчеты и просчеты Кремля // Отечественная
история. 2005. № 1. С. 98-111; Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась Вторая
мировая война. М., 1972; Безыменский Л. А. Разгаданные загадки Третьего рейха. 1933-
1941. М., 1984. С. 127-245; Севостьянов Г Н. Европейский кризис и позиция США,
1938-1939. М., 1992; Мюнхен — преддверие войны. М., 1988; Земцов В. И. К вопросу
о причинах и характере английской политики умиротворения в 30-е гг. // Европа в
системе международных отношений (1917-1945 гг.). Свердловск, 1990. С. 116-136;
Европа между миром и войной 1918-1939; Некрич А. М. Политика английского им-
периализма в Европе (октябрь 1938 - сентябрь 1939). М., 1955; Советская внешняя
политика 1917-1945: Поиски новых подходов. С. 131-155, 251-268; Кризис и война.
С. 47-88, 113-135; Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1936-1939. М.,
1987; Прокопьев В. П. Государство и армия в истории Германии Х-ХХ вв. С. 383-439;
Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938—
1939. М., 1990; Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой вой-
ны. М„ 1989; Альтернативы 1939 г. М., 1989; Политический кризис 1939 г. и страны
Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1989; 1939 год. Уроки истории. М., 1990;
Челышев И. А. СССР — Франция: трудные годы 1938-1941. М., 1999; Сидоров А. Ю.,
Клейменова Н. Е. История международных отношений. 1918-1939 гг. М., 2006; Кар-
лей М.Д. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны.
М„ 2005; Наумов А. О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой
войны. История кризиса Версальской системы. М., 2007.
280
курс позволил Германии получить определенную поддержку со сто-
роны Англии и Италии, которые, используя выдвинутую Францией
в конце 1920-х гг. идею общеевропейского союза, предложили проект
договора великих держав Европы. Хотя «Пакт четырех» был подпи-
сан 15 июля 1933 г., он так и не вступил в силу из-за отказа Парижа
его ратифицировать. Не добившись удовлетворения своих требова-
ний о довооружении, Германия покинула конференцию по разору-
жению, 14 октября 1933 г. вышла из Лиги Наций и стала налаживать
отношения с Польшей.
Это подтолкнуло Францию к продолжению сближения с СССР,
который заявил о поддержке политики коллективной безопасности,
и привело к началу переговоров о Восточном пакте. Однако это со-
глашение по разным причинам не устраивало Англию, Германию,
Италию и Польшу, что сделало его заключение невозможным и сти-
мулировало выработку советско-французского договора о взаимопо-
мощи. Итогом переговоров о Восточном пакте стало вступление Со-
ветского Союза по инициативе Франции в Лигу Наций в сентябре
1934 г. В дальнейшем советское руководство умело использовало
официальные дипломатические каналы, нелегальные возможности
Коминтерна, социальную пропаганду, пацифистские идеи, антифа-
шизм, помощь некоторым жертвам агрессоров для создания имиджа
главного борца за мир и социальный прогресс. Несмотря на актив-
ную пропагандистскую войну в прессе, СССР сохранял с Германией
нормальные дипломатические отношения и периодически зондиро-
вал ее на предмет нормализации отношений. Однако для Берлина его
имидж «борца с мировым коммунизмом» был более важен, а отказ от
советских предложений исправно доводился до сведения Англии, что
позволяло рассчитывать на новые уступки с ее стороны.
1 марта 1935 г. Саарская область по итогам плебисцита была пере-
дана под юрисдикцию Германии, расширив ее экономическую базу.
Пользуясь попустительством западных держав, Германия начала
реализовывать на мировой арене политику свершившегося фак-
та. 10 марта 1935 г. в Берлине было официально объявлено о создании
военно-воздушных сил, а 16 марта — о введении всеобщей воинской
повинности. 18 марта Германия предложила гарантировать все свои
границы, что было успешно использовано ею в пропаганде. Односто-
ронние ее действия подтолкнули Францию к подписанию с СССР до-
говора о взаимопомощи, который, однако, не был дополнен военной
конвенцией. Вместе с тем Франция продолжала диалог с Германией
в надежде на урегулирование. В ответ на заключение 2 мая советско-
французского и 16 мая советско-чехословацкого договоров о взаи-
мопомощи Германия 21 мая потребовала пересмотра демилитари-
зованного статуса Рейнской области. Большим успехом германской
внешней политики стало заключение 18 июня англо-германского
281
военно-морского соглашения, которое явилось двусторонним на-
рушением Версальского договора, ухудшило англо-французские
отношения и облегчило Германии игру на противоречиях великих
европейских держав. Возникший в связи с итало-эфиопской войной
кризис в отношениях Италии с Англией и Францией был использо-
ван Берлином для нормализации отношений с Римом.
Используя в качестве предлога предстоящую ратификацию
советско-французского договора о взаимопомощи, Германия 7 мар-
та 1936 г. провела ремилитаризацию Рейнской области. Не получив
поддержки от Англии и Италии, Франция молчаливо согласилась с
очередным нарушением Германией Версальского договора. С лета
1936 г. внимание всех великих европейских держав было привлече-
но к начавшейся в Испании гражданской войне. Германия и Италия
почти сразу же поддержали генерала Франко, демонстрируя всему
миру свою антикоммунистическую позицию. Советский Союз под-
держивал испанских республиканцев, что тоже было наглядной
демонстрацией его антифашистской позиции. Занятая Англией,
Францией и США позиция невмешательства в гражданскую войну
в Испании вела к фактической поддержке мятежников, в которых
они видели гарантию от «красной опасности», особенно в условиях
расширения советского вмешательства в войну. Внешнеполитиче-
ская позиция западных держав во многом определялась присущим
им антикоммунизмом, что подталкивало их к попустительству Гер-
мании и Италии, которых можно было использовать в качестве глав-
ной ударной силы против СССР. Намереваясь и далее использовать
эти настроения, Германия и Япония 25 ноября заключили Антиком-
интерновский пакт, к которому 6 ноября 1937 г. присоединилась
Италия. Сепаратные переговоры США и Англии с Германией в но-
ябре 1937 г. показали германскому руководству, что ни Англия, ни
США, ни Франция не станут вмешиваться в случае присоединения
Австрии, Судет и Данцига, если эти изменения не приведут к войне
в Европе. Во время англо-французских переговоров 29-30 ноября
1937 г. стороны договорились, что их интересы в Восточной Евро-
пе не имеют принципиального характера и не требуют проведения
антигерманских действий.
Используя англо-французскую политику умиротворения, свои
достижения в экономике и военном строительстве, идей антиком-
мунизма, пацифизма и национализма, Германия смогла в 1938 г.
перейти к ревизии территориальных установлений Версальского до-
говора. 12-13 марта Германия аннексировала Австрию, значительно
улучшив свое стратегическое положение в центре Европы. 17 марта
СССР предложил созвать конференцию по борьбе с агрессией, но
Англия, опасаясь раскола Европы на военно-политические блоки, вы-
сказалась против этой идеи. В ходе чехословацкого кризиса в апреле-
282
сентябре 1938 г. стало очевидно нежелание Англии и Франции вме-
шиваться в дела Восточной Европы. Неоднократные предложения
Советского Союза о проведении военных переговоров с Англией,
Францией и Чехословакией не были приняты. В итоге 29-30 сентя-
бря в ходе Мюнхенской конференции Англия и Франция передали
Германии приграничные районы Чехословакии в обмен на деклара-
ции о ненападении. Англия рассматривала Мюнхенское соглашение
как фундаментальную основу для дальнейшего англо-германского
компромисса по всем кардинальным проблемам. В результате Мюн-
хенского соглашения система военных союзов Франции распалась, а
франко-германская декларация о гарантиях границ и консультациях
не могла заменить ее. Эти события практически означали крах Вер-
сальской системы международных отношений в Европе. Однако по-
пытка Англии и идущей в ее фарватере Франции заменить ее новой
Мюнхенской системой международных отношений на базе баланса
сил великих европейских держав не удалась.
Начало в марте 1939 г. предвоенного политического кризиса в Ев-
ропе активизировало внешнюю политику всех великих держав и рез-
ко расширило возможности внешнеполитического маневрирования
Советского Союза. Шли тайные и явные англо-франко-советские,
англо-германские и советско-германские переговоры, происходило
оформление англо-франко-польской и германо-итальянской коали-
ций. Поскольку в благожелательной позиции СССР были заинтере-
сованы и Англия с Францией, и Германия, Москва получила возмож-
ность выбирать, с кем и на каких условиях договариваться. В своих
расчетах советское руководство исходило из того, что нарастание
кризиса или возникновение войны в Европе — как при участии СССР
в англо-французском блоке, так и при сохранении им нейтралитета —
открывало новые перспективы для усиления советского влияния на
континенте. Союз с Лондоном и Парижем делал бы Москву равно-
правным партнером со всеми вытекающими из этого последствиями,
а сохранение Советским Союзом нейтралитета в условиях ослабления
обеих воюющих сторон позволяло ему занять позицию своеобразно-
го арбитра, от которого зависит исход войны. Продолжая действовать
в рамках идеи «коллективной безопасности», советское руководство
попыталось добиться заключения союза с Англией и Францией. Од-
нако англо-франко-советские переговоры показали, что западные
державы не готовы к равноправному партнерству с Москвой.
В европейской политике сложился своеобразный заколдованный
круг. Советский Союз стремился к соглашению с Англией и Франци-
ей, которые предпочитали договоренность с Германией, а она, в свою
очередь, добивалась нормализации отношений с Москвой. Опреде-
ленную роль в срыве англо-франко-советских переговоров сыграла
и позиция восточноевропейских соседей СССР, которые заявляли
283
Англии и Франции о своей незаинтересованности в гарантии их неза-
висимости с участием советской стороны. Подобный ход переговоров
наряду с угрозой англо-германского соглашения заставил Москву
более внимательно отнестись к германским предложениям о норма-
лизации двусторонних отношений. Подписанный 23 августа 1939 г.
советско-германский договор о ненападении стал большим успехом
советской дипломатии. Использовав склонность Германии к согла-
шению, советское руководство сумело добиться серьезных уступок со
стороны Берлина. Советскому Союзу удалось на определенное время
остаться вне европейской войны, получив при этом значительную
свободу рук в Восточной Европе и более широкое пространство для
маневра между воюющими группировками в собственных интересах.
При этом следует подчеркнуть, что советско-германский договор о
ненападении не был детонатором войны в Европе. Ведь вместо чест-
ного выполнения своих союзнических обязательств перед Варшавой
Англия и Франция продолжали добиваться соглашения с Германией,
что фактически подтолкнуло ее к войне с Польшей.
Таким образом, в течение 1930-х гг. Германия и Советский Союз
стали участниками большой европейской политики, все более ак-
тивно позиционируя себя в качестве великих держав. Однако со-
бытия 1938-1939 гг. показали, что если Германия была признана
Англией и Францией европейской великой державой, то СССР в
подобном признании было фактически отказано. Правда, подобная
уступка уже не устраивала Берлин, который стремился к закрепле-
нию Восточной Европы в качестве свой сферы влияния, возвраще-
нию колоний и достижению статуса мировой державы. Усиление
тенденции создания временного единого фронта европейских вели-
ких держав оживило в Москве опасения перед возрождением «Пак-
та четырех». В этих условиях главной задачей советской внешней
политики стало недопущение консолидации великих держав Евро-
пы без своего участия. Убедившись в нежелании Англии и Франции
идти на равноправное соглашение, СССР пошел на нормализацию
отношений с Германией.
Советско-германские отношения вступили в третий этап (1939-
1941 гг.), который характеризовался ограниченным сотрудничеством
при скрытой враждебности1. В сентябре 1939 г. Англия и Франция
1 Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2, Т. 23. Кн. 1-2. М., 1993-1998;
Akten zur deutschen auswiirtigen Politik. Serie D: 1937-1945. Bd. 7-12. Baden-Baden,
1956-1969; СССР — Германия. 1939-1941: Документы и материалы о советско-
германских отношениях. Т. 1-2. Вильнюс, 1989; От пакта Молотова-Риббентропа
до договора о базах. Таллин, 1990; Полпреды сообщают... Сборник документов об от-
ношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией: Август 1939 г. — август 1940 г. М.,
1990; 1941 год: Документы. Кн. 1-2. М„ 1998; Русский архив: Великая Отечественная:
284
имели прекрасную возможность разгромить Германию, но, как из-
вестно, в силу различных причин этого не произошло. После разгро-
ма Польши у Германии появился шанс вести войну на одном фронте,
который и был ею удачно использован в 1940-1941 гг. Пассивная
позиция Англии и Франции в начавшейся Второй мировой войне
позволила Советскому Союзу активизировать свою внешнюю поли-
тику в Восточной Европе и приступить к ревизии западных границ,
навязанных ему в 1920-1921 гг. Осенью 1939 — летом 1940 г. в состав
Приказы Народного комиссара обороны СССР. 1937 г. — 21 июня 1941 г.: Сб. докумен-
тов. Т. 13 (2-1). М., 1994; Военно-воздушные силы России. Неизвестные документы
(1931-1967 гг.). М., 2003; Главный военный совет РККА. 13 марта 1938 г. — 20 июня
1941г.: Документы и материалы. М., 2004; «Зимняя война»: работа над ошибками
(апрель-май 1940 г.). Материалы Комиссий Главного военного совета Красной армии
по обобщению опыта финской войны. М.; СПб., 2004; Командный и начальствующий
состав Красной Армии в 1940-1941 гг.: Структура и кадры центрального аппара-
та НКО СССР, военных округов и общевойсковых армий: Документы и материалы.
М., 2005; Накануне: Западный особый военный округ (конец 1939 г. — 1941 г.): До-
кументы и материалы. Минск, 2007; Органы Государственной Безопасности СССР в
Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 1. Кн. 1-2. М., 1995; Секреты Гит-
лера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии
против СССР, март-июнь 1941 г. Документы из Центрального архива ФСБ России.
М., 1995; Военная разведка информирует. Документы Разведуправления Красной
Армии. Январь 1939 — июнь 1941 г. М., 2008; Розанов Л. Г Сталин — Гитлер. 1939—
1941. М., 1991; Семиряга М. И. Тайны сталинской дипломатии. 1939-1941. М., 1992;
Сиполс В. Я. Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной. 1939-1941. М.,
1997; Орлов А. С. Третий рейх и Третий Рим (1933-1941). М., 1993; Фалин В. М. Вто-
рой фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000; Восточная
Европа между Гитлером и Сталиным. 1939-1941 гг. М., 2000; Вишлев О. В. Накануне
22 июня 1941 г. Документальные очерки. М., 2001; Севостьянов П. П. Перед великим
испытанием. Внешняя политика СССР накануне Великой Отечественной войны. Сен-
тябрь 1939 — июнь 1941 г. М., 1981; Зимняя война 1939-1940. Кн. 1-2. М., 1998; Горо-
децкий Г Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. 1999;
Война и политика, 1939-1941 гг. М., 1999; Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Стали-
на. Схватка за Европу: 1939-1941 гг. (Документы, факты, суждения). М., 2008; Великая
Отечественная война 1941-1945 гг. Военно-исторические очерки: в 4 кн. Кн. 1. М., 1998;
1941 год — уроки и выводы. М., 1992; Горьков Ю. А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь,
1995; Безыменский Л. А. Гитлер и Сталин перед схваткой. М., 2000; Орлов А. С. Сталин:
в преддверии войны. М., 2003; Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. М., 2004;
Михалев С. Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего вре-
мени. М., 2003; Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио. М.,
2004; Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддве-
рии «священных боев», 1939-1941 гг. М„ 1997; Мельтюхов М. И. Освободительный по-
ход Сталина. Бессарабский вопрос в советско-румынских отношениях (1917-1940 гг.).
М., 2006; Невежин В. А. «Если завтра в поход...» Подготовка к войне и идеологическая
пропаганда в 30-х — 40-х годах. М., 2007; Фомин В. Т. Фашистская Германия во Второй
мировой войне (сентябрь 1939 — июнь 1941). М., 1978; Проэктор Д. М. Война в Евро-
пе. 1939-1941 гг. М., 1963; Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашиз-
ма: в 2 т. М., 1973; Schwendemann Н. Die wirtschaftliche Zusammenarbeit zwischen dem
Deutschen Reich und der Sowjetunion von 1939 bis 1941. Berlin, 1993.
285
СССР вошли Западная Украина, Западная Белоруссия, Карельский
перешеек, Приладожская Карелия, Прибалтика, Бессарабия и Север-
ная Буковина, общей площадью около 457 тыс. кв. км и населением в
23 млн человек. Таким образом, успешно лавируя между двумя вою-
ющими блоками, советское руководство смогло значительно расши-
рить территорию своей страны, вернув контроль над стратегически
важными регионами, большая часть которых ранее входила в состав
Российской империи и была утрачена в годы гражданской войны в
результате внешней агрессии. Это значительно повышало обороно-
способность и военно-экономические возможности СССР.
Отстаивая свои интересы в Европе, советское руководство доволь-
но успешно лавировало между Англией и Германией. Осенью 1939 г.
советско-английские и советско-французские отношения ухудши-
лись, так как Англия и Франция были недовольны тем, что им не
удалось использовать Советский Союз в своих интересах и русские
осмелились предпочесть какие-то свои собственные интересы обще-
му делу защиты западных демократий. В Лондоне и Париже были
склонны рассматривать Москву в качестве невоюющего союзника
Берлина, нанесение ущерба которому было формой косвенного дав-
ления на Германию. Противодействуя этим настроениям, советское
руководство вело осторожный внешнеполитический курс, всячески
демонстрируя свой нейтралитет в европейской войне. Однако зимой
1939 — весной 1940 гг. возникла реальная угроза англо-французского
нападения на СССР. Советское руководство постаралось с помощью
дипломатии избежать возможного конфликта, предприняв в то же
время ряд военных мер, которые позволили бы дать адекватный ответ
на англо-французское нападение. В этих условиях в Москве с облег-
чением узнали о начале германских операций в Скандинавии, а затем
и в Западной Европе, что полностью устранило угрозу столкновения
СССР с западными союзниками. Вместе с тем советское руководство,
хотя и заняло более твердую позицию на переговорах с Англией, не
собиралось окончательно портить отношения с ней. После выхода
Франции из войны и по мере охлаждения советско-германских от-
ношений со второй половины 1940 г. началась постепенная нормали-
зация отношений Москвы и Лондона.
Советско-германские отношения в 1939-1941 гг. развивались
довольно неоднозначно, поскольку ни одна из сторон не забывала
о вероятности военного столкновения между ними и внимательно
следила за действиями партнера-соперника. Советско-германское
экономическое сотрудничество позволило Москве в обмен на огра-
ниченные сырьевые поставки получить ряд военно-технических
новинок, что способствовало развитию советской экономики и
перевооружению Красной армии. Однако расширение германской
гегемонии в Европе вело со второй половины 1940 г. к нарастанию
286
напряженности в советско-германских отношениях. В принципе
советское руководство не исключало возможности продолжения
сотрудничества с Германией. Однако германское руководство не
желало идти на новые уступки Москве, расценивая СССР как сла-
бого противника, разгром которого не потребует больших усилий,
но обеспечит возможность ведения затяжной войны против Англии
и США. Со своей стороны Москва, видимо, была заинтересована в
ослаблении руками Германии английского влияния в континенталь-
ной Европе, но вовсе не собиралась отдавать ее Берлину в безраз-
дельное господство. Переломным моментом в советско-германских
отношениях стали переговоры в Берлине в ноябре 1940 г., которые
показали, что наиболее остро интересы сторон сталкивались в Фин-
ляндии, на Балканах и Ближнем Востоке. Выяснилось, что герман-
ское руководство рассматривало Европу как сферу своего безраз-
дельного влияния, и новый компромисс оказался невозможным.
С ноября 1940 г. советско-германские отношения вступили в новую
фазу — непосредственной подготовки к войне, которая была порож-
дена борьбой Германии и СССР за господство в Европе.
Советское руководство прекрасно понимало, что основным гаран-
том безопасности СССР является Красная армия, которая значитель-
но усилилась в 1939 — первой половине 1941 г. В походах и войнах
1939-1940 гг. советские вооруженные силы получили определенный
боевой опыт. Несмотря на внешнеполитические зигзаги, советское
руководство рассматривало Германию в качестве главного вероятно-
го противника. На случай войны с Германией советское командова-
ние готовилось к нанесению мощных ударов по противнику по прин-
ципу: «Наступление — лучшая оборона». Соответствующие идеи
разрабатывались весной 1941 г. для советской пропаганды. Однако
советская разведка не смогла вовремя представить в Кремль инфор-
мацию, которая давала бы однозначный ответ на вопрос о намерениях
Германии на лето 1941 г., и советское руководство допустило роковой
просчет, не сумев правильно оценить степень угрозы германского на-
падения. Верно отмечая нарастание кризиса в советско-германских
отношениях, Москва полагала, что до окончательного разрыва еще
есть время, как для дипломатических маневров, так и для проведе-
ния мер по повышению боеготовности Красной армии. Эта ошибка
в оценке обстановки в мае-июне 1941 г. привела к тому, что Красная
армия не успела сосредоточиться и развернуться на западном театре
военных действий. В итоге германское нападение застало советские
войска врасплох, не готовыми к каким-либо целенаправленным стра-
тегическим действиям.
Таким образом, в течение 1920-1930-х гг. положение Советского
Союза и Германии на мировой арене кардинальным образом изме-
нилось. Если в начале этого периода СССР являлся непризнанным
287
государством, а Германия — объектом Версальского договора, то к
концу 1930-х гг. оба государства стали полноправными участниками
большой европейской политики. Их военно-экономические потен-
циалы позволяли активно отстаивать свои интересы на международ-
ной арене. То сотрудничая, то враждуя, Москва и Берлин вынудили
Лондон и Париж в той или иной степени считаться со своими ин-
тересами, что вело к изменению их положения в системе междуна-
родных отношений. Обе страны претендовали на статус как минимум
европейских, а как максимум мировых великих держав. Правда, если
Москва была более склонна к соглашению с Лондоном и Парижем, то
Берлин делал ставку на свои военные возможности. Недальновидная
политика Англии и Франции позволила Германии развязать Вторую
мировую войну, под прикрытием которой советское руководство су-
мело, опираясь на договор о ненападении с Берлином, вернуть под
свой контроль стратегически важные территории в Восточной Евро-
пе. Однако попытки достичь долговременного соглашения с Герма-
нией и ее союзниками не удались, поскольку германское руководство
не воспринимало Москву в качестве серьезного противника. Сделав
ставку на молниеносный разгром СССР, Берлин намеревался поста-
вить под свой контроль всю Европу и получить выход на Ближний
Восток, что должно было позволить нанести окончательное пораже-
ние Англии. 22 июня 1941 г. началась война, которая должна была
определить, какое европейское государство станет мировой великой
державой.
Я:
Г‘
’I.P I
М. М. Наринский
МЕЖДУНАРОДНАЯ ПОЛИТИКА СТАЛИНИЗМА
В СЕРЕДИНЕ 1930-х гг.
В 1930-е гг. советское руководство все отчетливее отказывалось
от курса на мировую революцию, его внешняя политика заметно ори-
ентировалась на национально-государственные и геополитические
интересы СССР в понимании Кремля. 7 ноября 1937 г. И. В. Сталин
заявил во время обеда у К. Е. Ворошилова по случаю годовщины
Октябрьской революции: «Хочу сказать несколько слов, может быть,
не праздничных. Русские цари сделали много плохого. Они грабили
и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в
интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело — ско-
лотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в на-
следство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и
укрепили это государство как единое, неделимое государство, не в
интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех
народов, составляющих это государство»1. Сталин последовательно
проводил линию на укрепление этого государства и его институтов.
По его мнению, внешнеполитические и военные акции Советского
Союза и были вкладом в развитие мировой революции. Не случайно
21 января 1940 г., во время войны с Финляндией, он сказал в комнате
для Политбюро Большого театра: «Мировая революция как единый
акт — это глупость. Она происходит в разное время в разных странах.
Действия Красной Армии — это также дело мировой революции»1 2.
Приход к власти в Германии нацистов с их жесткой антисоветской
риторикой и энергичными мерами по усилению влияния рейха в Ев-
ропе вызвал стремление СССР подстраховаться через сближение с
Францией и ее союзниками, через политику коллективной безопас-
ности, соответствовавшую интересам Москвы. В сложившейся ситу-
ации сталинское руководство начало уделять повышенное внимание
1 Димитров Г. Дневник (9 март — 6 февруари 1949). София, 1947. С. 128-129.
2 Там же. С. 188.
289
обеспечению стабильности в Европе. Именно на этом направлении
удалось добиться наибольших успехов. СССР вступил в 1934 г. в
Лигу Наций, вел переговоры о заключении Восточного регионально-
го пакта.
Нарком М. М. Литвинов в ходе беседы с лордом-хранителем печа-
ти А. Иденом в марте 1935 г. в Москве подчеркнул, что у СССР «нет
ни малейших сомнений в германской агрессивности. Германская
внешняя политика вдохновляется двумя основными идеями — идеей
реванша и идеей господства в Европе»’. Советская дипломатия ис-
ходила не только из идеологии антифашизма и приверженности идее
коллективной безопасности, но прежде всего из государственных ин-
тересов СССР. В июне 1935 г. в письме Я. 3. Сурицу (с октября 1934 г.
полпред в Берлине) М. М. Литвинов дал ясную оценку внешнепо-
литического курса нацистской Германии: «Мы полагаем, что Гитлер
продолжает бороться против всяких попыток организации коллек-
тивной безопасности, ибо в основе его политики остается, в соответ-
ствии с книгой «Моя борьба», собирание сил и подготовка к агрессии,
в первую очередь в юго-восточном и восточном направлении»1 2.
Вместе с тем сталинское руководство стремилось осуществлять
политику коллективной безопасности лишь на условиях, выгодных
для СССР. В связи с договоренностью полпреда в Париже В. П. По-
темкина с министром иностранных дел П. Лавалем 20 апреля 1935 г.
о парафировании и подписании советско-французского договора о
взаимопомощи Политбюро направило следующую директиву: «Со-
ветуем не слишком ангажироваться насчет соглашения с француза-
ми и не слишком забегать вперед, чтобы потом не получился у вас
конфуз, если проект договора не будет одобрен в Москве. Второй раз
предупреждаем Вас не забегать вперед и не создавать тем самым ил-
люзии о том, что мы больше нуждаемся в пакте, чем французы. Мы не
так слабы, как предполагают некоторые»3.
Нарком М. М. Литвинов дал глубокий анализ содержания и зна-
чения подготовленного советско-французского договора. 22 апре-
ля 1935 г. он писал в Политбюро: «Не следует возлагать на пакт се-
рьезных надежд в смысле действительной военной помощи в случае
войны. Наша безопасность по-прежнему останется исключительно в
руках Красной армии. Пакт для нас имеет преимущественно полити-
ческое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии,
так и Польши и Японии. Кроме того, пакт может оказаться препят-
1 Документы внешней политики СССР (далее ДВП СССР). Том XVIII. М., 1973.
С. 247.
2 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 106. Д. 30. Л. 16.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 5-6.
290
ствием осуществлению стремлений Польши к созданию антисовет-
ского блока из Польши, Германии и Франции плюс некоторые другие
страны. Если стать на эту точку зрения, то те или иные формулиров-
ки статей и протоколов значительно теряют в своем значении»1.
Приняв аргументы Литвинова, сталинское руководство пошло
на подписание 2 мая 1935 г. в Париже договора о взаимной помощи
между СССР и Францией. 16 мая того же года в Праге состоялось
подписание договора о взаимной помощи между СССР и Чехослова-
кией. Заключением договоров с Францией и Чехословакией СССР
упрочил свое внешнеполитическое положение, затруднил создание
коалиции без его участия.
Советское руководство стремилось развивать военное и военно-
техническое сотрудничество с Францией, особенно по линии ВВС
и ВМФ. В сентябре 1933 г. состоялся визит в СССР французской
делегации во главе с министром авиации Пьером Котом. Как писал
военный атташе Франции полковник Мандрас, перед Котом «откры-
лись все те двери, которые до этого были ревностно закрыты перед
иностранцами». В январе и апреле 1934 г. советские военно-морские
миссии посетили Францию. Характерной являлась неофициальная
беседа наркома К. Ворошилова с полковником Мандрасом летом
1934 г. «Да, отношения между нашими двумя армиями поставлены
на правильные рельсы, но сейчас колеса заржавели», и все это дело
дальше не двигается. Хорошо бы предоставить вашим техническим
специалистам «все необходимые возможности, чтобы они приехали
сюда посмотреть, что мы делаем, и затем рассказать правду о наших
усилиях»1 2. Советское руководство стремилось дополнить заключен-
ные СССР пакты договоренностями по военным вопросам.
Однако и Москва, и Париж относились к контактам по военной
линии с недоверием и настороженностью. Генерал Швейсгут, воз-
главлявший французскую делегацию на советских военных маневрах
осенью 1936 г., так суммировал свои впечатления о Красной армии:
«Красивый фасад, за которым очень много неизвестного: уровень ко-
мандования, ненадежность коммуникаций, неопределенность в отно-
шении запасов вооружений... Что касается стратегических возможно-
стей русской армии в конфликте с Германией, то они представляются
мне нулевыми, по крайней мере с точки зрения наземных сил, по при-
чине больших расстояний и стран, расположенных между ними»3.
1 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 113. Д. 122. Л. 182.
2 Цит. по: Буригана Д. «Великая иллюзия». Новый подход к историографической
интерпретации: Советский Союз в поисках военных технологий (1926-1939 гг.) //
Дипломатия ресурсов. М., 2008. С. 59.
3 Du Reau Е. Edouard Daladier 1884-1970. Paris, 1993. P. 200.
291
Пробуксовывание двусторонних военных переговоров внесло свой
вклад в охлаждение советско-французских отношений во второй по-
ловине 1937 г.
Для эволюции международной ситуации чрезвычайно важным
являлся германский фактор. Германия отказалась участвовать в
Восточном пакте и тем самым способствовала срыву этого проекта.
В марте 1935 г. правительство страны заявило, что не признает больше
военных постановлений Версальского договора. В государстве была
восстановлена всеобщая воинская повинность. В марте 1936 г. Герма-
ния осуществила ремилитаризацию Рейнской демилитаризованной
зоны. Нарком Литвинов в речи на сессии Совета Лиги Наций подчер-
кнул, что, хотя непосредственные интересы СССР и не были задеты
действиями Германии, это не помешает «представителю Советского
Союза найти свое место в числе тех членов Совета, которые наибо-
лее решительным образом запротоколируют свое возмущение нару-
шением международных обязательств, осудят его и присоединятся к
наиболее эффективным средствам предотвращения подобных нару-
шений в дальнейшем»1.
По указаниям Москвы осуществлялась широкая и энергичная ан-
тигитлеровская кампания Коминтерна. В шифротелеграмме Г. Дими-
трова ЦК ФКП от 11 марта 1936 г., после ремилитаризации Рейнской
зоны, подчеркивалось: «Акция Гитлера означает громадное ухудше-
ние международной ситуации и нарастание угрозы войны в Европе,
и к тому же угрожает демократическим свободам французского на-
рода... Предложения Гитлера надо разоблачать как демагогию, имею-
щую своей целью скрыть приготовления войны, как попытку объеди-
нения всех реакционных сил против политики мира СССР, против
политики коллективной безопасности, для окружения СССР, для
приготовления антисоветской войны. Необходимо немедленно ис-
пользовать все средства, чтобы мобилизовать все силы трудящихся,
всех сторонников мира против германского фашизма как нарушите-
ля мира в Европе. Основные лозунги: Долой Гитлера — поджигате-
ля европейской войны; сплочение всех сил для сохранения мира»1 2.
Призывы руководства Коминтерна были нацелены против создания
широкой антисоветской коалиции, против окружения СССР.
Вместе с тем сталинская политика была предельно осторожной, а
порой и непоследовательной в сопротивлении агрессорам. Так, вы-
ступая в Ассамблее Лиги Наций в сентябре 1935 г. по вопросу об
агрессии Италии против Эфиопии, нарком М. Литвинов занял жест-
кую позицию по вопросу о принципиальных действиях Лиги Наций
1 Документы внешней политики СССР. Том XIX. С. 153-154.
2 РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 184. Д. 42. Л. 32-33.
292
в отношении государства-агрессора. Однако при обсуждении в Лиге
Наций в октябре 1935 г. вопроса об агрессии Италии против Эфио-
пии Политбюро ЦК давало советским представителям В. Потемкину
и М. Литвинову весьма осторожные директивы: «По своей инициати-
ве ни одного из поставленных Вами вопросов в Совете не подымай-
те... Если можно не выступать, ограничьтесь лишь голосованием по
означенным вопросам. Ни в коем случае не заостряйте выступления»,
«не проявляйте больше ретивости в санкциях, чем другие страны...»1.
В январе 1936 г. советское руководство стремилось избежать введе-
ния против Италии нефтяных санкций. Показателен был и отказ По-
литбюро ЦК ВКП(б) на просьбу Эфиопии в декабре 1935 г. о помощи
военными инструкторами и оружием — «нам самим не хватает»1 2.
Советское руководство чрезвычайно опасалось создания какой-
либо коалиции с участием Германии без Советского Союза и против
Советского Союза. Поэтому И. Сталин стремился сохранить «двери
открытыми» для эвентуального соглашения и даже сотрудничества с
нацистской Германией3. Подобная линия осуществлялась Сталиным
через секретные контакты советских представителей (Радека, Канде-
лаки, Бессонова) с германскими руководителями4.
Осенью 1935 г. полпред в Берлине Я. 3. Суриц получил указания
усилить контакты с политическими деятелями Германии и прозонди-
ровать возможности улучшения двусторонних отношений. Результа-
ты были мало обнадеживающими. В конце ноября Суриц сообщил в
Москву: «Все мои общения с немцами... лишь укрепили уже раньше
сложившиеся у меня убеждения, что взятый Гитлером курс против
нас остается неизменным и что ожидать каких-либо серьезных изме-
нений в ближайшем будущем не приходится. Все мои собеседники
в этом отношении единодушны... У Гитлера имеются три “пунктика
помешательства”: вражда к СССР (к коммунизму), еврейский вопрос
и аншлюс. Вражда к СССР... вытекает не только из его идеологиче-
ской установки к коммунизму, но составляет основу его тактической
линии в области внешней политики»5. Информируя Политбюро о
результатах бесед Сурица, М. М. Литвинов обращал внимание на
расширение и обострение антисоветской кампании со стороны гит-
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 18. Л. 173,178.
2 Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923-1939.
М.: РОССПЭН, 2001. С. 302-303.
3 Случ С. Германия и СССР в 1918-1939 годах: мотивы и последствия внешне-
политических решений // Россия и Германия в годы войны и мира (1941-1955). М„
1995. С. 66.
4 См.: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security, 1933-1939.
New York, 1991.
5 ДВП СССР. T. XVIII. C. 569.
293
Пробуксовывание двусторонних военных переговоров внесло свой
вклад в охлаждение советско-французских отношений во второй по-
ловине 1937 г.
Для эволюции международной ситуации чрезвычайно важным
являлся германский фактор. Германия отказалась участвовать в
Восточном пакте и тем самым способствовала срыву этого проекта.
В марте 1935 г. правительство страны заявило, что не признает больше
военных постановлений Версальского договора. В государстве была
восстановлена всеобщая воинская повинность. В марте 1936 г. Герма-
ния осуществила ремилитаризацию Рейнской демилитаризованной
зоны. Нарком Литвинов в речи на сессии Совета Лиги Наций подчер-
кнул, что, хотя непосредственные интересы СССР и не были задеты
действиями Германии, это не помешает «представителю Советского
Союза найти свое место в числе тех членов Совета, которые наибо-
лее решительным образом запротоколируют свое возмущение нару-
шением международных обязательств, осудят его и присоединятся к
наиболее эффективным средствам предотвращения подобных нару-
шений в дальнейшем»1.
По указаниям Москвы осуществлялась широкая и энергичная ан-
тигитлеровская кампания Коминтерна. В шифротелеграмме Г. Дими-
трова ЦК ФКП от 11 марта 1936 г., после ремилитаризации Рейнской
зоны, подчеркивалось: «Акция Гитлера означает громадное ухудше-
ние международной ситуации и нарастание угрозы войны в Европе,
и к тому же угрожает демократическим свободам французского на-
рода... Предложения Гитлера надо разоблачать как демагогию, имею-
щую своей целью скрыть приготовления войны, как попытку объеди-
нения всех реакционных сил против политики мира СССР, против
политики коллективной безопасности, для окружения СССР, для
приготовления антисоветской войны. Необходимо немедленно ис-
пользовать все средства, чтобы мобилизовать все силы трудящихся,
всех сторонников мира против германского фашизма как нарушите-
ля мира в Европе. Основные лозунги: Долой Гитлера — поджигате-
ля европейской войны; сплочение всех сил для сохранения мира»1 2.
Призывы руководства Коминтерна были нацелены против создания
широкой антисоветской коалиции, против окружения СССР.
Вместе с тем сталинская политика была предельно осторожной, а
порой и непоследовательной в сопротивлении агрессорам. Так, вы-
ступая в Ассамблее Лиги Наций в сентябре 1935 г. по вопросу об
агрессии Италии против Эфиопии, нарком М. Литвинов занял жест-
кую позицию по вопросу о принципиальных действиях Лиги Наций
1 Документы внешней политики СССР. Том XIX. С. 153-154.
2 РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 184. Д. 42. Л. 32-33.
292
в отношении государства-агрессора. Однако при обсуждении в Лиге
Наций в октябре 1935 г. вопроса об агрессии Италии против Эфио-
пии Политбюро ЦК давало советским представителям В. Потемкину
и М. Литвинову весьма осторожные директивы: «По своей инициати-
ве ни одного из поставленных Вами вопросов в Совете не подымай-
те... Если можно не выступать, ограничьтесь лишь голосованием по
означенным вопросам. Ни в коем случае не заостряйте выступления»,
«не проявляйте больше ретивости в санкциях, чем другие страны...»1.
В январе 1936 г. советское руководство стремилось избежать введе-
ния против Италии нефтяных санкций. Показателен был и отказ По-
литбюро ЦК ВКП(б) на просьбу Эфиопии в декабре 1935 г. о помощи
военными инструкторами и оружием — «нам самим не хватает»1 2.
Советское руководство чрезвычайно опасалось создания какой-
либо коалиции с участием Германии без Советского Союза и против
Советского Союза. Поэтому И. Сталин стремился сохранить «двери
открытыми» для эвентуального соглашения и даже сотрудничества с
нацистской Германией3. Подобная линия осуществлялась Сталиным
через секретные контакты советских представителей (Радека, Канде-
лаки, Бессонова) с германскими руководителями4.
Осенью 1935 г. полпред в Берлине Я. 3. Суриц получил указания
усилить контакты с политическими деятелями Германии и прозонди-
ровать возможности улучшения двусторонних отношений. Результа-
ты были мало обнадеживающими. В конце ноября Суриц сообщил в
Москву: «Все мои общения с немцами... лишь укрепили уже раньше
сложившиеся у меня убеждения, что взятый Гитлером курс против
нас остается неизменным и что ожидать каких-либо серьезных изме-
нений в ближайшем будущем не приходится. Все мои собеседники
в этом отношении единодушны... У Гитлера имеются три “пунктика
помешательства”: вражда к СССР (к коммунизму), еврейский вопрос
и аншлюс. Вражда к СССР... вытекает не только из его идеологиче-
ской установки к коммунизму, но составляет основу его тактической
линии в области внешней политики»5. Информируя Политбюро о
результатах бесед Сурица, М. М. Литвинов обращал внимание на
расширение и обострение антисоветской кампании со стороны гит-
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 18. Л. 173,178.
2 Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923-1939.
М.: РОССПЭН, 2001. С. 302-303.
3 Случ С. Германия и СССР в 1918-1939 годах: мотивы и последствия внешне-
политических решений // Россия и Германия в годы войны и мира (1941-1955). М.,
1995. С. 66.
4 См.: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security, 1933-1939.
New York, 1991.
5 ДВП СССР. T. XVIII. C. 569.
293
леровцев. Он предлагал «дать нашей прессе директиву об открытии
систематической контркампании против германского фашизма и фа-
шистов. Только так мы можем заставить Германию прекратить или
ослабить антисоветские выступления»1. Однако предложение Лит-
винова не было принято.
По мнению немецких собеседников Я. Сурица, единственным
средством воздействия Москвы на Берлин с целью смягчения его ан-
тисоветского курса оставалась заинтересованность Германии в уста-
новлении нормальных экономических отношений с СССР, в получе-
нии советского сырья. В Кремле считали этот фактор очень важным
и даже склонны были его переоценивать. Именно эти соображения
лежали в основе «особой миссии» в Берлине советского торгпреда
Д. В. Канделаки1 2. С германской стороны за развитие хозяйствен-
ных связей с СССР наиболее активно выступал Я. Шахт, президент
рейхсбанка и министр экономики.
Важный шаг к расширению экономических связей между двумя
странами был сделан 9 апреля 1935 г. подписанием в Берлине Д. Кан-
делаки и Я. Шахтом соглашения о дополнительных заказах СССР в
Германии3.
Часть советского руководства склонна была переоценивать оп-
позицию внешнеполитическому курсу Гитлера в правящих кругах
Германии, в первую очередь, среди промышленников и деятелей, свя-
занных с рейхсвером. Считалось, что в перспективе эти группиров-
ки могут внести изменения в международную политику нацистской
Германии.
Более реалистичную позицию занимал М. М. Литвинов. Он делал
больший акцент на взаимодействие с Францией и Великобританией
и совместное давление на Германию, недоверие к которой чувствова-
лось в его высказываниях. В письме Я. 3. Сурицу от 19 апреля 1936 г.
нарком писал, что СССР не должен отказываться от любых усилий
в борьбе с агрессивной политикой Германии и что, укрепляя Герма-
нию, СССР от нее «никакой политической компенсации» не получит.
М. Литвинов допускал возможность «общего согласия с Германией»,
в которое на некоторых условиях включился бы и Советский Союз.
Но такое согласие не будет добровольным актом со стороны Гитлера,
1 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 107. Д. 33. Л. 48-50.
2 См.: Абрамов Н. А. Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. 1991.
№ 4-5; Наринский М. М. Миссия Д. Канделаки в Берлине и советско-германские от-
ношения (1935-1937 гг.) // 200 лет МИД России. Третьи Горчаковские чтения. Мате-
риалы и доклады. Москва. МГИМО. 2003.
3 ДВП СССР. Т. XVIII. С. 271-274.
294
его можно добиться только «в процессе переговоров со стороны Ан-
глии и Франции»1.
Сталинское руководство стремилось не предпринимать резких
антигерманских шагов, занимало осторожную позицию. В сентябре
1936 г. полпред в Берлине Я. Суриц выступил с предложением дать
сильный и резкий ответ на грубые антисоветские выступления гер-
манских лидеров на съезде нацистской партии в Нюрнберге. Суриц
предлагал предпринять решительные меры, вплоть до приостановки
поставок сырья в Германию. Нарком Литвинов поддержал позицию
Сурица. Однако Политбюро ЦК решило не только не приостанавли-
вать поставки сырья в Германию, но даже не посылать ноту протеста:
«Отклонить предложение тт. Литвинова и Сурица о посылке ноты
протеста германскому правительству по поводу выступления Гитлера
и других на Нюренбергском съезде»1 2. Комментируя этот эпизод, Су-
риц отметил, что накануне съезда в Нюрнберге Герман Геринг заранее
назначил на 20 сентября очередную встречу с советским торгпредом
Д. Канделаки для переговоров по экономическим вопросам. Полпред
подчеркнул: «Это, конечно, еще больше укрепляет уверенность, что
гитлеровская верхушка не только не собиралась с нами сама рвать,
но была уверена, что и мы не пойдем на разрыв и по-прежнему будем
продолжать нашу политику дуализма»3.
Политбюро ЦК санкционировало встречу Я. Сурица с импер-
ским министром авиации Г. Герингом, которая состоялась 14 декабря
1936 г. по приглашению последнего. Беседа проходила в доме Герин-
га на Лейпцигерплац и продолжалась примерно час. При этом почти
все время занял монолог германского министра. Геринг заявил послу,
что он пригласил его в качестве ответственного за реализацию гер-
манского четырехлетнего плана: «Я являюсь сторонником развития
экономических отношений с СССР и, как руководитель хозяйства,
понимаю их значение»4.
24 декабря 1936 г. Шахт в беседе с Канделаки зондировал воз-
можность прямых политических переговоров с Советским Союзом.
Этот зондаж встретил благоприятный отклик в Кремле. 8 января
1937 г. Политбюро утвердило представленный «проект устного от-
вета» Шахту, в котором говорилось, что «советское правительство не
прочь и теперь вступить в переговоры с германским правительством в
интересах улучшения взаимоотношений и всеобщего мира»5. Однако
1 АВП РФ. Ф. 010. On. 11. П. 68. Д. 34. Л. 87-85.
2 Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. С. 341.
3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 118. Д. 46. Л. 66.
4 Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. С. 346. Ц!
5 Абрамов Н. А. Особая миссия Давида Канделаки. С. 150.
295
до серьезных политических переговоров дело не дошло. М. М. Литви-
нов в феврале 1937 г. высказывал предположение, что гитлеровское
руководство стремилось создать видимость советско-германского
сближения для оказания давления на Лондон и Париж1.
В марте-апреле 1937 г. конфиденциальные советско-германские
переговоры получили нежелательную огласку. В апреле Я. Суриц
писал М. Литвинову: «Слухи о возможности сближения между
СССР и Германией широко распространились в берлинских дипло-
матических кругах, несмотря на соответствующие опровержения»* 2.
Советские дипломаты энергично отрицали какие-либо изменения в
отношениях между Москвой и Берлином, стремились рассеять бес-
покойство других государств. В этой ситуации миссия Канделаки
была исчерпана. В начале апреля он был освобожден от обязанно-
стей торгпреда в Германии. Почти одновременно, 7 апреля, Я. 3. Су-
риц был переведен из Берлина в Париж. Эти кадровые изменения
использовались Москвой для опровержения слухов о советско-
германском сближении.
Тем временем гитлеровская Германия наращивала свою экспан-
сию в Европе. В сложившихся условиях Англия и Франция избра-
ли проведение политики умиротворения, т. е. уступок агрессорам.
Основным фактором этой политики стало стремление избежать но-
вой большой войны. Совместная германо-итальянская поддержка
франкистов в Испании способствовала сближению между Берлином
и Римом.
Международная обстановка потворствовала реализации планов
Гитлера. И-12 марта 1938 г. Германия осуществила аншлюс Австрии.
Руководство НКИД в Москве оценило всю важность и опасность этой
акции. Нарком Литвинов 14 марта направил записку в Политбюро
ЦК ВКП(б), в которой отмечал: «Захват Австрии представляется ве-
личайшим событием после мировой войны, чреватым величайшими
опасностями и не в последнюю очередь для нашего Союза»3.
Нарком М. М. Литвинов четко обозначил советскую позицию в
интервью представителям печати 17 марта. «Завтра может быть уже
поздно, — подчеркнул Литвинов, — но сегодня время для этого еще
не прошло, если все государства, в особенности великие державы,
займут твердую недвусмысленную позицию в отношении проблемы
коллективного спасения мира»4. Сам нарком дал глубокую и в чем-то
пророческую оценку этого заявления в письме полпреду в Чехосло-
' АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 126. Д. 1. Л. 21-22.
2 Там же. П. 130. Д. 42. Л. 77. г
3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 137. Д. 1. Л. 118-119.
4 ДВП СССР. Т. XIX. С. 129.
296
вакии С. С. Александровскому: «Моя декларация является, вероят-
но, последним призывом к Европе о сотрудничестве, после чего мы
займем, по-видимому, позицию малой заинтересованности даль-
нейшим развитием дел в Европе, независимо от дальнейшей судьбы
Чехословакии»1.
К 1937-1938 гг. советская политика борьбы за коллективную
безопасность стала сходить на нет. Тому было несколько основных
причин. Сохранялось колоссальное взаимное недоверие и подозри-
тельность между сталинским руководством и его западными партне-
рами. Эти негативные моменты усилились в обстановке массовых
репрессий и «большого террора». Судебные процессы 1936-1938 гг.
и сталинские репрессии оказали заметное влияние на ослабление
международных позиций СССР. Уничтожение значительной части
партийного и государственного руководства Советского Союза, лик-
видация большинства высшего командного состава Красной Армии
подрывали доверие к стабильности внешней и внутренней политики
страны, к боеспособности ее вооруженных сил. Президент Чехосло-
вакии Э. Бенеш в беседе с полпредом С. С. Александровским в де-
кабре 1937 г. рекомендовал «не закрывать глаза на факт ослабления
международного значения СССР»1 2. Это же обстоятельство отмечали
политические деятели и дипломаты разных стран.
Много вопросов вызвало осуждение высших советских военачаль-
ников. Министр иностранных дел Чехословакии К. Крофта в беседе
с С. С. Александровским в июне 1937 г. высказывался в том смысле,
что он «не знает, как же теперь расценивать боеспособность Крас-
ной Армии и ее значение как союзника»3. Пессимистические оценки
боеспособности Красной Армии распространились во французских
руководящих кругах.
Советским дипломатам пришлось действовать в обстановке мас-
сированной враждебной пропагандистской кампании. Полпред в
Венгрии А. А. Бекзадян сообщал в июне 1937 г. М. М. Литвинову:
«Газеты... называют в своих хрониках Москву в связи с расстрела-
ми “городом смерти и ужасов”»4. Репрессии обрушились и на Нар-
комат иностранных дел. В течение 1937-1938 гг. были арестованы,
осуждены и расстреляны многие ведущие советские дипломаты. В их
числе оказались четыре бывших и действующих заместителя нарко-
ма: Г. Я. Сокольников, Л. М. Карахан, Н. Н. Крестинский, Б. С. Сто-
моняков. Были репрессированы полпреды с огромным опытом ра-
1 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 149. Д. 166. Л. 5.
2 Там же. Д. 167. Л. 6.
3 АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 136. Д. 119. Л. 235.
4 Там же. П. 130.Д. 39. Л. 102.
297
боты, наркомат лишился своих ведущих сотрудников. В руководстве
НКИД и его загранучреждений были репрессированы более 140 че-
ловек1. В таком ослабленном состоянии советская дипломатия при-
шла к предвоенному международно-политическому кризису.
Литвинов оказался прав, когда в марте 1938 г. утверждал, что
СССР в последующем займет, по-видимому, «позицию малой за-
интересованности дальнейшим развитием дел в Европе». В ходе
дальнейшего развития предвоенного международно-политического
кризиса все великие державы, за исключением агрессоров, заняли
близорукую и эгоистичную позицию. Такова была и позиция сталин-
ского руководства СССР.
и
.4
г/
J,
1 Книга памяти работников советской дипломатической службы— жертв репрес-
сий. Декабрь 1989.
л
{
А. В. Панцов
СТАЛИН И КИТАЙСКИЙ ВОПРОС: 1919-1927 гг.
Сталинская политика в Китае в период Великой китайской рево-
люции 1920-х гг. не раз становилась объектом исследования. И это
неудивительно. Глубокое поражение, нанесенное КПК в то время
ее бывшим союзником по единому фронту, Гоминьданом, неизбеж-
но заставляло историков вновь и вновь анализировать его причины.
В какой мере ответственность за поражение лежит на Сталине и на-
ходившемся под его влиянием Коминтерне? Чем руководствовался
лидер ВКП(б) в своей китайской политике? Каким образом оценивал
стратегические и тактические задачи коммунистов в этой стране?
При всей разноголосице мнений наиболее распространенными,
похоже, являются два подхода к анализу выделенных проблем.
Большинство историков и публицистов склонны считать, что ста-
линским взглядам в отношении Китая в 1920-е гг. был присущ не-
кий тотальный «гоминьданоцентризм», т. е. расчет на победу анти-
империалистической революции в Китае любой ценой, даже за счет
КПК. Сторонники данной концепции полагают, что линия Сталина в
целом (по крайней мере с 1925 г.) определялась его представлениями
о возможности построения социализма в отдельно взятом Советском
Союзе, иными словами, носила национал-коммунистический харак-
тер. С этой точки зрения Политбюро ЦК ВКП(б), стремясь прежде
всего к обеспечению государственных интересов СССР на Дальнем
Востоке, вело дело к тому, чтобы, максимально активизировав ру-
ководимое Гоминьданом китайское национально-революционное
Движение, нанести как можно более ощутимый удар по позициям ан-
глийского империализма: именно Великобритания рассматривалась
тогда советским руководством в качестве главного врага.
Данная схема наиболее подробно охарактеризована американ-
ским журналистом Гарольдом Айзэксом1, а также английским исто-
риком Исааком Дойчером1 2, а до них в общих чертах — деятелями
1 Isaacs Н. R. The Tragedy of the Chinese Revolution. London, 1938. P. 52.
2 Deutscher I. The Prophet Unarmed: Trotsky: 1921-1929. Oxford, 1989. P. 319.
299
одной из оппозиционных фракций в ВКП(б), группы «Демократи-
ческого централизма», возглавлявшейся Владимиром Михайлови-
чем Смирновым1.
Не отбрасывая в целом описанную точку зрения, другая группа
историков, тем не менее, более вероятным считает отсутствие у Ста-
лина какой-либо продуманной тактики в Китае. Китайский вопрос,
на их взгляд, служил прежде всего интересам внутрипартийной борь-
бы в ВКП(б), беззастенчиво использовался сталинистами с целью
всестороннего разоблачения мнимых ошибок Троцкого. Наиболее
выпукло этот подход представлен американским историком Конра-
дом Брандтом1 2.
При всей кажущейся логичности обе схемы, однако, вызывают
сомнения. Первая из них была опровергнута еще в 1939 г. самим
Л. Д. Троцким в беседе с американским социалистом К. Л. Р. Джэйм-
сом (псевдоним — Джонсон). «Формализм», — так отреагировал
Троцкий на слова Джэймса о том, что советская бюрократия была
вполне готова способствовать буржуазно-демократической рево-
люции в Китае, но, будучи бюрократией, не могла поддержать про-
летарскую революцию. «Что случилось, - - развил он далее свою
мысль, - так это то, что бюрократия приобрела определенные бюро-
кратические привычки мышления. Сегодня она предлагала сдержи-
вать крестьян, чтобы не испугать генералов. Она думала, что толкнет
буржуазию влево. Она рассматривала Гоминьдан как организацию
чиновников и полагала, что может посадить коммунистов в офисы
и таким образом изменить направление событий... Сталин и Комин-
терн искренне верили, что китайская революция была буржуазная,
демократическая революция и хотели создать диктатуру пролетариа-
та и крестьянства»3.
Не подтверждается документальными материалами и вторая схе-
ма. Вряд ли можно расценить как беспринципность такое, например,
откровение Сталина в частной корреспонденции со своим ближай-
шим единомышленником В. М. Молотовым от 26 сентября 1926 г.:
«...Хонькоу [Ханькоу, тогдашняя столица “лево”-гоминьдановского
Китая] станет скоро китайской Москвой»4.
1 Под знамя Ленина // Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923-1927. Из ар-
хива Льва Троцкого. Т. 3. Бенсон, 1988. С. 191.
2 Brandt С. Stalin's Failure in China: 1924-1927. Cambridge, Mass., 1958. P. 79-80.
3 Trotsky L. On the History of the Left Opposition // Writings of Leon Trotsky (1938-
1939). New York, 1969. P 61-62.
4 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг.: Сб. документов. М., 1995.
С. 94.
300
Какова же была действительная позиция Сталина в отношении
революции в Китае? Документы, хранящиеся в российских архивах,
позволяют заново проанализировать этот вопрос1.
Из них становится ясно, что Сталин стал разрабатывать собствен-
ную концепцию китайской революции не ранее весны 1925 г., вскоре
после разрыва с Г. Е. Зиновьевым, тогдашним председателем Комин-
терна. До того его взгляды не отличались от представлений Ленина и
других коминтерновских вождей. В 1919-1920 гг. Сталин, как и они,
считал: окончательная победа мировой пролетарской революции на-
столько близка, что любые преграды на пути ее достижения, такие
как малочисленность рабочего класса, экономическая отсталость, по-
луколониальное положение Китая, отсутствие в нем гражданского
общества, — несущественны. Мировая революция вообще рассматри-
валась им как естественное продолжение гражданской войны в Рос-
сии1 2. В 1920 г., после того как нереалистичность такой политики ста-
1 Подробнее см.: Панцов А. В. Тайная история советско-китайских отношений.
Большевики и китайская революция (1919-1927). М., 2001.
2 Вот что, в частности, говорил Сталин в начале 1920-х гг. о перспективах мировой
революции: «Теперь, когда мы имеем Коминтерн, побежденную Польшу и более или
менее сносную Красную армию, когда, с другой стороны, Антанта добивается пере-
дышки в пользу Польши для того, чтобы реорганизовать, перевооружить польскую
армию, создать кавалерию и потом снова ударить, может быть, в союзе с другими госу-
дарствами — в такой момент и при таких перспективах было бы грешно не поощрять
революцию в Италии. Нужно признать, что мы уже вступили в полосу непосредствен-
ной борьбы с Антантой, что политика лавирования уже потеряла свое преобладающее
значение, что мы можем теперь и должны вести политику наступления... если мы хо-
тим сохранить за собой инициативу во внешних делах, которую мы завоевали недавно.
Поэтому на очередь дня Коминтерна нужно поставить вопрос об организации восста-
ния в Италии и в таких еще не окрепших государствах, как Венгрия, Чехия (Румынию
придется разбить)... Короче: нужно сняться с якоря и пуститься в путь, пока империа-
лизм не успел еще мало-мальски начадить свою разлаженную телегу, а он может еще
наладить ее кое-как на известный период, и сам не перешел в наступление» (Телеграм-
ма И. В. Сталина В. И. Ленину. 24 июля [1920 г.]) // Большевистское руководство. Пе-
реписка. 1912-1927. М., 1996. С. 149. В то время Статин не сомневался, что Германия,
Польша, Венгрия, Финляндия скоро станут советскими, поэтому всерьез обсуждал с
Лениным план их включения в советскую конфедерацию: «Для наций, входивших в
состав старой России, наш (советский) тип федерации можно и нужно считать целесо-
образным как путь к интернациональному единству... Нельзя сказать то же самое о тех
национальностях, которые не входили в состав старой России... Например, будущая
Советская Германия, Польша, Венгрия, Финляндия... Я не сомневаюсь, что для этих
национальностей наиболее приемлемой формой сближения была бы конфедерация»
(Письмо И. В. Сталина В. И. Ленину о тезисах по национальному и колониальному
вопросам. 12 июня 1920 г. // РГАСПИ. Ф. 2. On. 1. Д. 24 258. Л. 2).
Именно Сталин играл решающую роль в разработке планов большевистского втор-
жения в Гилян и Турцию в 1920-1921 гг. (последняя интервенция, правда, так никогда
не была осуществлена). См. сталинскую телеграмму в ЦК РКП(б) о положении в Пер-
сии (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 451. Л. 11 об) и сталинский проект директив П. Г. Мди-
301
ла очевидной Ленину, Сталин тоже изменил свои взгляды. И вслед за
Лениным стал полагать, что наиболее активные китайские рабочие
на самом деле настроены более националистически, чем социали-
стически. И Сталин, и Ленин признали национальный характер ки-
тайской революции, и Коминтерн потребовал от КПК поддержки
национальной буржуазии в этой стране путем вступления в Гоминь-
дан (Националистическую партию). Конечно, кремлевские вожди
защищали интересы КПК в национально-революционном движении,
ограничивая союз с буржуазией рядом условий, которые позволяли
китайской компартии сохранять политическую и организационную
независимость в Гоминьдане и находиться в нем только до тех пор,
пока она не превратится в массовую политическую организацию.
Установив же в 1925 г. личный контроль над большевистской по-
литикой в Китае, Сталин отошел от позиции Ленина, хотя, возможно,
был искренне убежден, что всего лишь развивает ее. На самом деле он
ревизовал ее, доведя до абсурда.
Как раз в то время внутри Гоминьдана резко обострилась проб-
лема раскола, вызванная борьбой различных внутрипартийных
фракций за наследство вождя китайской революции Сунь Ятсена,
скончавшегося в марте 1925 г. Возможность захвата власти коммуни-
стами и другими «левыми» внутри Гоминьдана показалась Сталину
настолько реальной, что он стал размышлять о возможности устано-
вить «гегемонию пролетариата» в Китае не напрямую через компар-
тию, а через Гоминьдан.
В мае 1925 г. он открыто выступил по этой проблеме в речи перед
студентами и преподавателями Коммунистического университета
трудящихся Востока, произнесенной на юбилейном собрании сту-
дентов и преподавателей КУТВ. В ней он определил Гоминьдан как
рабоче-крестьянскую партию, поставив вопрос о завоевании в ГМД
гегемонии КПК путем вытеснения из Гоминьдана правых1. Его кон-
цепция китайской революции, таким образом, по самой сути своей
была чисто бюрократической, основанной почти полностью на ка-
бинетных расчетах в отношении баланса сил в Гоминьдане. Будучи
вани по поводу Турции (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 1). А вот что Сталин, входивший
в комиссию Политбюро по подготовке революции в Германии, писал главному редак-
тору «Роте Фане» Августу Тальгеймеру: «Грядущая революция в Германии является
самым важным мировым событием наших дней. Победа революции в Германии будет
иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа
русской революции шесть лет назад. Победа германского пролетариата несомненно
переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин» (Цит. по: Фирсов Ф. И.
К вопросу о тактике единого фронта в 1921 — 1924 гг. // Вопросы истории КПСС. 1987.
№ 10. С. 117. См. также: РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 1. Л. 4-5).
1 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1.Д. 2714. Л. 17-18; Правда. 22 мая 1925 г.
302
чрезвычайно искусен во всем, что касалось аппаратных интриг, Ста-
лин, должен был быть абсолютно уверен в неизбежном успехе такой
политики: как раз в то время он сам занимался тем, что вытеснял сво-
их главных антагонистов из руководства большевистской партии.
Кристаллизации взглядов Сталина способствовала сама обстанов-
ка бурного подъема в то время антиимпериалистического движения
в Китае, характеризовавшаяся усилением борьбы рабочих, активиза-
цией деятельности КПК и советских советников в Гоминьдане и его
армии, а также видимым и казавшимся стабильным повышением за-
интересованности самих лидеров Гоминьдана в развитии отношений
с СССР и даже с Коммунистическим Интернационалом. Было отчего
закружиться голове! В феврале 1926 г. руководители ЦК ВКП(б) и
Исполкома Коммунистического Интернационала даже всерьез рас-
сматривали просьбу ЦИК Гоминьдана о приеме этой партии в Ко-
минтерн, а Политбюро ЦК, например, большинством голосов даже
высказалось за прием на правах сочувствующей партии1. Правда, за-
тем осторожность все же взяла верх, и по предложению Президиума
ИККИ был выработан проект уклончивого письма в ЦИК ГМД1 2.
Развитие событий, однако, не пошло в том направлении, в каком
его усиленно подталкивал Сталин. Реализация его установок, на-
правленных на коммунизацию Гоминьдана, оборачивалась почти
откровенным стремлением советских советников и китайских ком-
мунистов овладеть аппаратом Центрального исполнительного коми-
тета ГМД. Это закономерно привело к антикоммунистическому пе-
ревороту Чан Кайши в Гуанчжоу 20 марта 1926 г.3 Недвусмысленно
направленный как против китайских, так и советских коммунистов
(т. е. советских военных и политических советников) и их попыток
укрепить свое влияние в Гоминьдане переворот ознаменовал установ-
ление почти не замаскированной военной диктатуры правых гоминь-
дановцев и центристов на территории, подконтрольной правитель-
ству ГМД. Наиболее серьезное значение для китайской компартии
1 См.: Объединенное заседание Президиума Исполкома Коминтерна и Между-
народной Контрольной Комиссии. 27 сентября 1927 г. Стенографический отчет //
РГАСПИ. Ф. 505. On. 1. Д. 65. Л. 21. См. также: Троцкий Л. Сталин и китайская рево-
люция. Факты и документы // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930.
№15-16. С. 8.
2 См.: РГАСПИ. Ф. 514. On. 1. Д. 171. Л. 7-9; Д. 168. Л. 219; Справка Райта
«О вхождении Гоминьдана в Коминтерн» // Объединенное заседание Президиума Ис-
полкома Коминтерна и Международной контрольной миссии. 27 сентября 1927 г. //
РГАСПИ. Ф. 505. On. 1. Д. 65. Л. 33.
3 В российской литературе события 20 марта 1926 г. традиционно именуются пере-
воротом. На самом же деле Чан Кайши лишь продемонстрировал перед советскими и
китайскими коммунистами свою силу, ограничив затем права членов КПК в Гоминь-
дане. Действительной смены власти не произошло.
303
имело то, что вскоре после переворота, в мае 1926 г., на II пленуме
ЦИК ГМД чанкайшистская группировка предъявила ей ряд требова-
ний, направленных на значительное ограничение ее политической и
организационной самостоятельности в Гоминьдане1.
В первые дни после переворота в большевистском руководстве
явно наблюдалось определенное замешательство: осознание пораже-
ния не могло придти сразу. Сказывался и недостаток информации.
Никто из советских руководителей сразу после переворота не высту-
пил с предложением выхода коммунистов из Гоминьдана. Даже Троц-
кий на одном из заседаний Политбюро, обсуждавшем полученные из
Гуанчжоу известия о намечавшихся частью китайских коммунистов
античанкайшистских выступлениях, предложил принять решение
с осуждением повстанческих намерений1 2. Только спустя некоторое
время, во второй половине апреля 1926 г., Троцкий обратился в По-
литбюро с предложением об организации выхода КПК из Гоминьда-
на3. Тогда же кратковременные колебания испытал один из руково-
дителей Восточного отдела ИККИ Г. Н. Войтинский, в письме Чэнь
Дусю от 24 апреля предложивший «прекратить составлять вместе с
Гоминьданом смешанный союз» и вскоре также поставивший ана-
логичный вопрос на заседании Политбюро4. После заявления Вой-
тинского с той же инициативой в Политбюро выступил Зиновьев5.
Эти предложения, однако, Сталин принять не мог: они разруша-
ли всю его тактическую схему. Ведь, с его точки зрения, коммуни-
сты в рабоче-крестьянском Гоминьдане всего лишь пару недель назад
были накануне захвата власти; как же можно было так просто сдать
1 Эти требования были внесены на пленум ЦИК Гоминьдана Чан Кайши. В их под-
держку выступили Тань Янькай и Сунь Кэ, после чего они были приняты. Их текст с
поправками участников пленума см.: РГАСПИ. Коллекция неразобранных докумен-
тов. Текст, принятый пленумом, опубликован в кн.: Черепанов А. И. Записки военного
советника в Китае. М., 1976. С. 403-404; Чжунго гоминьдан дии, диэрцы цюаньго дай-
бяодахуэй хуэйи шиляо (Материалы по истории I и II конгрессов Гоминьдана). Т. 2.
[Нанкин], 1986. С. 714-715.
2 См.: Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). 29 июля — 9 августа 1927 г. Сте-
нографический отчет. Вып. 1 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 317/1. Л. 139.
3 Назвать более точную дату пока, до открытия Архива Президента Российской
Федерации, не представляется возможным. Однако совершенно ясно, что Троцкий
сделал свое предложение до 29 апреля. На заседании Политбюро в тот день, а оно было
последним в апреле, он не присутствовал.
4 ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. М., 1996. С. 188.
5 См.: [Г. Е. Зиновьев]. Заявление к стенограмме Объединенного пленума ЦК и
Центральной контрольной комиссии // Trotsky Papers. Houghton Library. Harvard
University. Russ 13T. D. 886. P 2. Зиновьев ошибочно относит это заседание Политбю-
ро к маю 1927 г. См.: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 166. Д. 189. Л. 2.
304
завоеванные позиции? По логике Сталина, это было бы равносильно
неоправданной капитуляции перед правыми гоминьдановцами.
29 апреля 1926 г. последовало закрытое постановление Политбю-
ро ЦК по проблемам единого фронта в Китае. Позиция Троцкого и
Зиновьева была осуждена (о Войтинском по непонятной причине ни-
чего сказано не было). Курс на активное вмешательство КПК во вну-
трипартийные дела Гоминьдана с целью исключения правых из этой
партии подтвержден. Единственным нововведением было решение
замедлить темп коммунистического наступления внутри ГМД, чтобы
перегруппировать силы. Сталин признал необходимым пойти лишь
«на внутренние организационные уступки левым гоминъдановцам в
смысле перестановки лиц»1. Речь шла только о левых. Выступление
Чан Кайши (в то время никто в советском руководстве не относил
его к правым) Политбюро расценило как конфликт между комму-
нистами и их объективными союзниками. Резолюция была принята
единогласно. Зиновьев тоже голосовал за нее. Троцкий на заседании
отсутствовал.
В конкретных условиях, сложившихся в Китае, тактика Полит-
бюро, однако, не могла быть успешной. 1 июля 1926 г. Чан Кайши
начал Северный поход, стремясь объединить Китай, и офицерский
корпус Национально-революционной армии за счет перехода на ее
сторону части милитаристов начал быстро приобретать реакционный
характер, влияние правых, группировавшихся вокруг Чан Кайши, все
более открыто переходившего на их позиции, возрастало, и КПК, по-
скольку баланс сил в ГМД был не в ее пользу, естественно, демон-
стрировала полное бессилие в вопросе об очищении Гоминьдана от
антикоммунистов.
В этой обстановке, несмотря на то что надежды на будущую ком-
мунизацию этой партии ни у Сталина, ни у его сторонников не ис-
чезали, Сталин был вынужден отказаться от тактики осторожного
наступления и перегруппировки сил и перейти к временному отсту-
плению. Он решил сделать уступки правым. «Отступить, чтобы по-
том лучше прыгнуть», — так позже характеризовал тактику отступле-
ния один из сталинских единомышленников Александр Мартынов1 2.
Судя по архивным материалам, решение о таких уступках со сто-
роны коммунистов было принято Москвой не ранее конца октября
1926 г. 26 октября по предложению сталинского единомышленника,
наркома по военным и морским делам СССР К. Е. Ворошилова, По-
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 3. Л. 55. Текст постановления Политбюро был впер-
вые опубликован в 1996 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 202.
2 См.: Мартынов А. Коминтерн перед судом ликвидаторов // Коммунистический
Интернационал. 1927. № 30 (104). С. 10.
305
литбюро приняло директиву Дальневосточному бюро ИККИ в Шан-
хае, запретив развертывание борьбы против китайской буржуазии и
феодальной интеллигенции, т. е. тех, кого Коминтерн традиционно
относил к правым1.
Несколько месяцев спустя, уже после поражения коммунистиче-
ского движения в Китае, комментируя октябрьскую директиву По-
литбюро, Сталин охарактеризовал ее как досадное недоразумение.
«Это была отдельная эпизодическая телеграмма, абсолютно не харак-
терная для линии Коминтерна, для линии нашего руководства», —
объяснял он на июльско-августовском (1927 г.) пленуме ЦК и ЦКК
ВКП(б)1 2. Как отдельное, сиюминутное событие оценивал ее и Воро-
шилов3. На самом же деле в отказе поддержать предложения Войтин-
ского проявился новый политический курс Сталина и Политбюро в
Китае. Именно так данную телеграмму расценило Дальневосточное
бюро. Тем более, что это послание было единственной общеполити-
ческой директивой, полученной этим органом за пять месяцев рабо-
ты в Китае (июнь-октябрь 1926 г.)4.
Идеи, сформулированные в рассмотренной директиве, получили
подтверждение и развернутое обоснование в выступлениях ближай-
ших соратников Сталина и одних из руководителей Коминтерна,
Н. И. Бухарина и Ф. Ф. Раскольникова, на XV конференции ВКП(б),
проходившей с 26 октября по 3 ноября 1926 г.5
Отступление продолжалось, однако, недолго. Обострение обста-
новки в Гоминьдане, где в конце 1926 г. усилилась борьба за власть
между различными лидерами, заставило Сталина вновь внести кор-
рективы в китайскую политику. VII расширенный пленум ИККИ
(ноябрь-декабрь 1926 г.) ознаменовал начало нового, хотя на этот
раз достаточно осторожного продвижения Коминтерна в направле-
нии захвата власти в Гоминьдане. На заседании подготовительной
китайской комиссии ИККИ Сталин продемонстрировал, что не от-
казывается от надежд на установление в Китае в подходящий, с его
точки зрения, момент гегемонии КПК6. Из его выступления станови-
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 4. Л. 10. Текст директивы см. также в: ВКП(б), Ко-
минтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 497-498.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 10. М_, 1953. С. 17.
3 См.: Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). 29 июля — 9 августа 1927 г. Сте-
нографический отчет. Вып. 1. Л. 83-84. У двух соратников, правда, была одна несты-
ковка в оценке указанной директивы: Сталин полагал ее бесспорно ошибочной, а Во-
рошилов — безукоризненно правильной.
4 См.: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 165. Д. 71. Л. 27-31.
5 См.: XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 октября —
3 ноября 1926 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1927. С. 27-28, 86-87, 99.
6 Сталин И. В. Соч. Т. 8. М, 1953. С. 357-369.
306
лось ясно, что тот идеал, который сложился у него в голове в предше-
ствующий период, лишь временно отодвинулся в будущее.
Новая тактика отразилась в тот период и в конкретной сталин-
ской директиве в Китай, посланной представителю ИККИ в Китае
М. М. Бородину 17 декабря 1926 г. С одной стороны, в ней все еще
оговаривалась необходимость направлять борьбу в городах лишь
«против крупных слоев буржуазии и, прежде всего, против империа-
листов с тем, чтобы мелкая и средняя китайская буржуазия по воз-
можности удерживалась в рамках единого фронта против общего
врага». С другой же стороны, подчеркивалось, что «общая политика
отступления в городах и свертывания борьбы рабочих за улучшение
своего положения неправильна... Декреты против свободы стачек, ра-
бочих собраний и т. д. абсолютно недопустимы»1.
До действительного наступления было, однако, еще далеко. На
практике тактика заигрывания с правыми была на некоторое вре-
мя продолжена. В начале 1927 г. она даже привела к официально-
му оформлению отношений Коммунистического Интернационала с
Гоминьданом. В ответ на новую просьбу ЦИК ГМД и — на этот раз —
лично Чан Кайши, Президиум ИККИ с санкции Политбюро в январе
1927 г. принял решение о взаимном обмене представителями между
Коминтерном и Гоминьданом. По этому решению, представитель
ЦИК Гоминьдана (им стал Шао Лицзы) вводился в состав Президиу-
ма ИККИ с правом совещательного голоса1 2.
Между тем события в Китае развивались быстро. К началу марта
1927 г. войска НРА подчинили своему контролю значительные райо-
ны центрального и восточного Китая. Информаторы Коминтерна до-
носили в Москву о подъеме массового рабоче-крестьянского движе-
ния. 19 февраля 1927 г. на политическую борьбу поднялись рабочие
Шанхая. 22 февраля их всеобщая забастовка переросла в вооружен-
ное восстание, и, несмотря на то что через два дня оно было приоста-
новлено, общая ситуация в стране, казалось, резко радикализирова-
лась. В этих условиях Сталин предпринял попытку активизировать
наступательную политику внутри ГМД. 3 марта 1927 г. Политбюро
в категорической форме постановило внести изменения в политику
и систему работы китайской компартии. По предложению своей ки-
тайской комиссии оно обязало КПК «во что бы то ни стало» развить
рабочее и крестьянское движение, вовлечь рабочие массы в компар-
тию, рабочие и крестьянские массы — в Гоминьдан. Было заявлено о
необходимости «со всей энергией подводить под левый Гоминьдан
крестьянскую, мелкобуржуазную и рабочую базу... вести курс на вы-
1 РГАСПИ. Ф. 17 Оп. 162. Д. 4. Л. 34. См. также: ВКП(б), Коминтерн и Китай. До-
кументы. Т. II. С. 571.
2 См.: РГАСПИ. Ф. 514. On. 1. Д. 233. Л. 61-72; Д 240. Л. 1.
307
теснение правых гоминьдановцев, дискредитировать их политически
и систематически снимать снизу с руководящих постов»1.
Вскоре, однако, из Китая стали поступать тревожные вести. Чан
Кайши явно стремился к повторению «событий 20 марта 1926 г.», но
на этот раз с гораздо более жестким финалом1 2. В этих условиях, оче-
видно, опасаясь провоцировать Чан Кайши, Сталин опять отступил.
В конце марта 1927 г. Политбюро приняло решение пойти на уступ-
ки Чан Кайши: в Китай были направлены директивы, обязывавшие
ЦИК КПК «всячески избегать столкновений с Национальной арми-
ей в Шанхае и ее начальниками»3.
4 апреля Бухарин, руководивший в то время ИККИ, а на следую-
щий день Сталин выступили с разъяснениями своей позиции на за-
крытом собрании актива Московской партийной организации. Основ-
ной доклад сделал Бухарин, который весь пафос своего выступления
направил на то, чтобы оправдать политику отступления4. С еще более
успокаивающей речью выступил Сталин. По его словам, обстановка
внутри ГМД была достаточно благоприятной для коммунистов: вме-
сте с левыми они составляли большинство в Гоминьдане — в этом
«своего рода Революционном парламенте». Правые их слушались, а
Чан Кайши, о котором Сталин сказал, что тот несколькими головами
выше лидеров российского Временного правительства Керенского и
Церетели, направлял свою армию против империалистов. «Какой же
хозяин согласится выкинуть плохую кобылу. Пока она дает некото-
рую выгоду и слушается хозяина, — резюмировал он. — ... Плохая ко-
была... может пригодиться, если она слушается, а когда правые пере-
станут слушаться, мы их выгоним»5.
Через несколько дней тактика отступления в систематическом
виде была изложена сталинским единомышленником А. С. Мар-
тыновым. В Китае, писал он, имеет место антиимпериалистическая
буржуазная революция, руководящей силой которой на данном этапе
1 РГАСПИ. Ф. 514. On. 1. Д. 233. Л. 71-72. Это постановление было впервые опу-
бликовано в 1996 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 632-633.
2 Войтинскнй проинформировал Москву о путчистских намерениях Чан Кайши
уже в конце февраля 1927 г. (См.: Запись беседы т. Григория [Войтинского] с Чан
Кайши от 22 февраля 1927 г. // РГАСПИ. Ф. 514. On. 1. Д. 240. Л. 12-13. См. также:
ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 630-631).
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 4. Л. 90-93. См. также: ВКП(б), Коминтерн и Китай.
Документы. Т. II. С. 658-659.
4 Доклад Н. И. Бухарина о китайской революции активу Московской организации
4 апреля 1927 г. // РГАСПИ. Ф. 324. On. 1. Д. 353. Л. 5, 6. Этот доклад позже в пере-
работанном виде был опубликован под названием «Проблемы китайской революции»
в сб. статей, озаглавленном «Вопросы китайской революции» (М.; Л., 1927. С. 57-122).
Другая, также значительно отредактированная версия доклада, напечатана в «Правде»
19 апреля 1927 г.
Проблемы Дальнего Востока. 2001. № 1. С. 152-158.
308
является «блок четырех классов» (промышленной буржуазии, про-
летариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии), находящий
свое выражение в Гоминьдане; пролетариат стремится завоевать в
этом блоке и вообще в революции гегемонию, превратив Гоминьдан
«в орудие революционной диктатуры трех классов» (т. е. в блок тех
же социальных сил, но без буржуазии); однако торопиться пролета-
риату не следует: буржуазия сама «отпадет» в результате укрепления
его позиций; форсирование событий может лишь привести к усиле-
нию в ГМД крупной буржуазии и к изоляции пролетариата1.
Переворот Чан Кайши в Шанхае 12 апреля коренным образом из-
менил ситуацию. Теперь Сталина стал более всего занимать вопрос о
спасении собственного реноме. Признать просчеты он не желал: это
усилило бы оппозицию, активно выступавшую в тот период против
китайской политики Политбюро. Только 21 апреля Сталин открыто
выступил по поводу событий в Китае. В тот день «Правда» опубли-
ковала его работу «Вопросы китайской революции», в которой он
попытался дать теоретическое объяснение происходивших в Китае
событий и определить основные направления развития ситуации в
будущем. Основное ее содержание в принципе соответствовало тому,
о чем писал Мартынов в статье от 10 апреля: через всю работу Стали-
на проходила мысль о необходимости следовать принципу естествен-
ности в развитии революционного процесса в Китае. Но, разумеется,
с учетом изменившейся ситуации, Сталин внес в обоснование этой
идеи ряд новых моментов. Прежде всего, он разделил китайскую ре-
волюцию на два этапа, определив как первый тот, который, по его
словам, продолжался вплоть до апрельского (1927 г.) переворота Чан
Кайши. Сталин охарактеризовал этот этап как «революцию объеди-
ненного общенационального фронта», в рамках которого и нацио-
нальная буржуазия, и пролетариат старались «использовать» друг
друга в собственных целях. Шанхайские события ознаменовали, по
логике Сталина, «отход национальной буржуазии от революции»,
положив начало ее второму этапу, на котором стал осуществляться
«поворот от революции общенационального объединенного фронта к
революции многомиллионных масс рабочих и крестьян, к революции
аграрной». В этой обстановке, подчеркивал Сталин, дело следует ве-
сти к сосредоточению всей власти в стране в руках революционного
Гоминьдана как блока между левыми гоминьдановцами и коммуни-
стами, превращая его наделе в орган революционно-демократической
диктатуры пролетариата и крестьянства. Главным «противоядием
против контрреволюции» Сталин на этот раз объявил «вооружение
рабочих и крестьян»1 2.
1 Мартынов А. Проблема китайской революции // Правда. 10 апреля 1927 г.
2 См.: Сталин И. В. Вопросы китайской революции. Тезисы для пропагандистов,
одобренные ЦК ВКП(б) // Соч. Т. 9. М, 1953. С. 221-230.
309
Эта работа свидетельствовала, что Генеральный секретарь ЦК
ВКП(б) начал опять, в который уже раз, пересматривать тактику от-
ступления КПК в Гоминьдане. Объективные условия для этого, по
его логике, создавало самоотстранение правых от революции.
Сталинская работа определила направление политики Политбюро
и Коминтерна в Китае на период вплоть до конца июня 1927 г. Если
до середины апреля этого года советское руководство более всего за-
нимал вопрос о том, как вычистить из Гоминьдана правых, сохранив
при этом единый фронт с левыми и центристами, то теперь Москва
сделала ставку на радикализацию самого левого ГМД. Однако китай-
ские коммунисты должны были на этот раз не вытеснять партнеров
из их же собственного Гоминьдана, а настойчиво толкать левых к ор-
ганизации настоящего социального переворота, разъясняя им мысль
о том, что, если они «не научатся быть революционными якобинцами,
они погибнут и для народа, и для революции»1. Данные указания со-
держались в директивах Политбюро в ЦК КПК и коминтерновским
представителям в Китае от 13 и 30 мая, 3, 6, 9, 18 и 20 июня1 2. 23 июня
Политбюро даже отправило телеграмму лидеру левого ГМД Ван
Цзинвэю, со своей стороны стараясь внушить ему, что «Гоминьдан
должен обязательно поддержать аграрную революцию и крестьян»3.
25 июня руководителям ГМД была послана еще одна телеграмма с
призывом создавать преданные революции воинские части из рабо-
чих и крестьян4. При этом советская сторона активно снабжала ухань-
ское правительство левого Гоминьдана миллионными займами.
Но события обгоняли Сталина: национальное правительство ле-
вых гоминьдановцев в У хани разваливалось буквально на глазах. От-
ношения между левыми гоминьдановцами и коммунистам станови-
лись все напряженнее.
В конце июня Сталин всерьез забеспокоился, что «Ухан[ь] сдрей-
фит и подчинится Нанкину [т. е. Чан Кайши]»5. Он начал проду-
мывать возможные уступки Ван Цзинвэю — по государственной и
1 Телеграмма Политбюро ЦК ВКП(б) М. М. Бородину, М. Н. Рою и Люксу
(О. Ю.'Пличе) от 30 мая 1925 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 30. Эта телеграмма
была впервые опубликована в 1996 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы.
Т. II. С. 763-764.
2 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 8-9, 29-30, 33-34, 36-38, 42, 49-51. Эти
телеграммы были впервые опубликованы в 1996 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и Китай.
Документы. Т. II. С. 763-764,770-771, 774-775, 804-805.
3 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 46. См. также: ВКП(б), Коминтерн и Китай.
Документы. Т. II. С. 803.
4 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 54. См. также: ВКП(б), Коминтерн и Китай.
Документы. Т. II. С. 817.
5 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг. С. 104.
310
коминтерновской линии. Был готов снять Бородина, «если Ухань
захочет», послать дополнительные субсидии — «лишь бы иметь за-
ручку, что Ухань не сдается на милость Нанкину»1. Однако наряду с
беспокойством усиливалось раздражение по поводу уханьского пра-
вительства, явно не желавшего радикализироваться. В конце концов,
от идеи уступок Сталин решительно отказался, и советское руковод-
ство стало склоняться к идее мобилизации КПК на захват власти
внутри левого ГМД.
8 июля Исполком Коминтерна отправил ЦК КПК предваритель-
но утвержденную Политбюро директиву с требованием выхода ком-
мунистов из состава Национального правительства ГМД, поскольку
«главные вооруженные силы Уханя [Ухани]... фактически стали ору-
дием контрреволюционеров». Отставку министров-членов компар-
тии ИККИ, однако, не связал с выходом КПК из Гоминьдана1 2. В тот
же день в письме Молотову Сталин так прокомментировал данную
директиву: «Мы использовали уханьскую верхушку, как только мож-
но было ее использовать. Теперь ее надо отбросить. Надо сделать по-
пытку овладеть периферией ГМД и противопоставить ее нынешней
верхушке»3.
Но и последняя директива не могла переломить обстановку в Ки-
тае. Как и руководители уханьского ГМД, левые гоминьдановцы на
периферии также не торопились стать «революционными якобинца-
ми». Наоборот, все откровеннее занимали антикоммунистическую
позицию. 15 июля 1927 г. сами лидеры левого Гоминьдана в Ухани
выступили против КПК. Поражение китайской компартии, а с ней и
сталинской линии в Китае, стало фактом.
В чем причина этого?
Ответ следует искать в самой концепции «многоклассовой» пар-
тии, взятой Сталиным на вооружение в начале 1925 г. Именно эта
теория на практике приводила к тому, что внутрипартийное сотруд-
ничество с буржуазной политической организацией приобретало
для КПК и самого Сталина самодовлеющий характер. По логике, в
соответствии с этой концепцией, коммунисты должны были внутри
Гоминьдана следовать одной из двух тактических линий: либо на-
ступательной (с различной силой), либо оборонительной. В первом
случае, то есть при наиболее благоприятном для них стечении об-
стоятельств, им следовало использовать пребывание в Гоминьдане
Для превращения самой этой организации в как можно более левую, а
1 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг. С. 104.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 65-66. Эта директива была впервые опубликова-
на в 1996 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 842-843.
3 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг. С. 108.
311
именно — в рабоче-крестьянскую партию. Они должны были сделать
это путем вытеснения с руководящих постов, а затем и исключения
из ГМД представителей буржуазии; после этого им надо было под-
чинить своему влиянию мелкобуржуазных союзников, чтобы в конце
концов установить гегемонию пролетариата в Китае не напрямую че-
рез компартию, а через Гоминьдан. Во втором случае, т. е. тогда когда
гоминьдановцы оказывались сильнее коммунистов, КПК вменялось
в обязанность идти им на уступки, по существу — на ограничение са-
мостоятельности и политической независимости, ради своего сохра-
нения в Гоминьдане — «народной» партии.
Между тем эта политика не могла быть эффективной в Китае,
объятом пламенем национальной революции. В отличие от дегра-
дировавшей ВКП(б) Гоминьдан 1925-1927 гг. был революционной
партией, антикоммунистическая военная фракция которого пользо-
валась популярностью не только в офицерском корпусе, но и среди
значительных слоев китайского общества. Просто так вытеснить чле-
нов этой группы из их собственной политической организации было
невозможно.
Китайские коммунисты объективно оказались заложниками ста-
линской линии. С одной стороны, обязанность сохранять внутри-
партийное сотрудничество с гоминьдановцами неизбежно вела к
тому, что вопрос о цене такого сотрудничества сам собой ослабевал.
С другой стороны, находясь в Гоминьдане, КПК не могла успешно
бороться за гегемонию: любой ее шаг в соответствующем направле-
нии, любая попытка организовать наступление, пусть даже осторож-
ное, были чреваты конфликтом с действительно более сильным парт-
нером, опиравшимся помимо прочего на собственные вооруженные
силы. Столкновение же могло привести к расколу «многоклассовой»
партии или попросту к исключению коммунистов из Гоминьдана.
Очутившись в плену сталинской схемы, компартия фактически
обрекла себя на постоянное отступление перед союзником вне зави-
симости от того, какие директивы она получала из Москвы. Выпол-
нить указания о коммунизации Гоминьдана, не рискуя разорвать еди-
ный фронт, было нельзя. Выйти же из ГМД означало похоронить все
надежды йа превращение этой партии в рабоче-крестьянскую. Сам
Сталин, по существу, оказался в тупике. В том положении, в какое
себя загнал, он вынужден был довольствоваться антиимпериализ-
мом гоминьдановцев вплоть до того момента, когда летом 1927 г. его
политика полностью обанкротилась. Лидеры китайской компартии
следовали за Сталиным в силу того, что КПК полностью зависела
от советской финансовой помощи. Руководство Сталина политикой
Коминтерна привело в итоге к катастрофическому поражению КПК
в 1927 г.
u
I'-, I
И'. )
В. О. Печатное
СТАЛИН И СОВЕТСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ;
ОТНОШЕНИЯ В ГОДЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ ц
Роль Сталина и сталинизма в происхождении холодной войны —
одна из главных и наиболее традиционных проблем в отечественной
и зарубежной историографии начального этапа холодной войны. По-
стоянно появляющиеся новые источники не прекратили прежних
споров по этому вопросу, а, скорее, дали им новый импульс и свежий
материал. Разброс мнений даже среди маститых историков весьма
широк. Одни — назовем их сталиноцентристами — считают дикта-
тора главным инициатором и пролонгатором холодной войны. «По-
куда Сталин правил Советским Союзом, холодная войны была неиз-
бежна», - утверждает Джон Гэддис, развивая тезис известной статьи
Артура Шлезингера-мл.1 Другие, как например Мелвин Леффлер,
полагают, что «нет серьезных оснований считать, что советская поли-
тика к концу Второй мировой войны была бы иной, если бы у власти
(в Кремле) был не Сталин»1 2. Еще одна ось дебатов лежит в плоскости
вопроса не о масштабе, а о знаке «сталинского фактора»: здесь точка
зрения традиционалистов продолжает подвергаться критике со сто-
роны все новых ревизионистов (как российских, так и зарубежных),
перелагающих главную ответственность за развязывание холодной
войны со Сталина на Запад3.
Отнюдь не претендуя поставить точку в этих дебатах, попробуем
суммировать новые данные и исследования по этой проблеме, чтобы
отделить то, что мы теперь знаем наверняка, от знания гипотетиче-
ского (или дискуссионного), а также очертить круг еще не исследо-
1 Gaddis J. L. We Know Now: Rethinking Cold War History. Oxford, 1997. P. 292;
Schlesinger A. Jr. Origins of the Cold War // Foreign Affairs. 46 (1967). P. 220-234.
1 Leffler M. P. Bringing It Together: The Parts and the Whole // Reviewing the Cold
War. Approaches, Interpretations, Theory / ed. A. W Odd. London, 2000. P 50.
3 Из последних и наиболее последовательных попыток этого рода см.:
Geoffrey R. Stalin’s Wars. From World War to Cold War, 1939-1953. New Haven, London,
2006.
313
ванных вопросов, по которым у нас пока просто нет серьезных доку-
ментальных доказательств (known unknowns, заимствуя выражение
бывшего шефа Пентагона Д. Рамсфелда).
Во-первых, новые данные не оставляют сомнений в том, что
Сталин играл решающую роль в определении советской внешней
политики послевоенных лет, тем более на ее центральном — амери-
канском — направлении, находившемся под его личным контролем.
Здесь ему докладывались даже самые ничтожные происшествия
типа попытки незаконного провоза картошки военно-морским ат-
таше США или драки московского дворника с подвыпившим клер-
ком американского посольства1. Он контролировал все сферы от-
ношений с США — военно-политическую, торгово-экономическую,
информационно-пропагандистскую, принимая ключевые решения, а
порой и сам участвуя в их реализации. Новые исследования и доку-
менты подтверждают, что все основные шаги советской стороны по
эскалации холодной войны — срыв Лондонской сессии СМИД, иран-
ский и турецкий кризисы 1946 г., отказ от участия в плане Маршалла,
берлинский кризис 1948 г., начало корейской войны — принимались
лично Сталиным и под его руководством. Вместе с тем не все его
вмешательства на американском направлении носили конфронтаци-
онный характер. Так, осенью 1946 г. он жестко одергивает А. И. Ми-
кояна и предлагает «выложить на стол» 800 тыс. долл, для удовлетво-
рения требования американцев по оплате поставок по ленд-лизу, а в
1949 г. приказывает «Амторгу» зарегистрироваться в качестве агента
иностранного государства, прекращая тем самым затянувшийся кри-
зис вокруг задержания его сотрудников американскими властями.
Особым вниманием вождя пользовалась сфера пропагандистской
борьбы. Здесь он не только лично заказывает пасквили и карикатуры
на Трумэна и Эйзенхауэра (и даже подсказывает художнику Б. Ефи-
мову их изобразительные решения), редактирует газетные статьи, за-
явления ТАСС и публичные выступления своих соратников, но и сам
замышляет и осуществляет весьма изощренные многоходовые про-
пагандистские акции типа кампании вокруг фултонской речи У Чер-
чилля или так .называемого мирного наступления СССР 1948 г. в
связи с публикацией переписки «Смит — Молотов» и обменом по-
сланиями с Г. Уоллесом1 2.
Для поддержания иллюзии коллегиальности Сталин периодиче-
ски «советовался» со своими соратниками, направляя им на одобре-
1 Громыко — тов. Сталину, 11, 22 октября 1950 // АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 378.
Л. 20, 28.
2 Подробнее см.: Печатное В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн. СССР и США в
1940-х гг. Документальные очерки. М., 2006. С. 533-543.
314
ние проекты сравнительно второстепенных документов — диплома-
тических нот правительству США, своих интервью американским
корреспондентам и т. п. Неизменной реакцией (по крайней мере, в
поле зрения автора) было: «это именно то, что нужно», «будет иметь
огромное международное значение для нашего дела», «поправок не
имеем»1. Не исправлялись даже редкие грамматические ошибки в за-
готовках вождя, ибо никто не отваживался изменить в них хотя бы
запятую. И напротив, редкие заготовки подчиненных оставались без
сталинского редактирования и серьезных, подчас грубых замечаний.
Поневоле создается впечатление, что Сталин давал им высказаться
в основном для того, чтобы показать, насколько они беспомощны и
некомпетентны без его руководства.
Отсюда — второй вывод из новых документальных данных: в аме-
риканских делах, как и во всей внешней политике, Сталин был на
голову выше своих соратников по кругозору, стратегическому раз-
маху, видению перспективы и степени информированности. Дело
было не только в предыдущем снятии им других, более светлых го-
лов, но и в собственных качествах Сталина — его умении видеть суть
дела, огромной памяти и внимании к деталям в сочетании с редкой
работоспособностью. И все же Сталину при всех его способностях
трудно было тягаться с коллективным разумом англо-американского
внешнеполитического истеблишмента — немудрено, что ресурсное
превосходство Запада над СССР в начале холодной войны имело и
интеллектуальное измерение.
Третье — анализ сталинской политики и особенно его переписки
с В. М. Молотовым и другими членами Политбюро по внешнепо-
литическим вопросам показывает постоянство представлений Ста-
лина о сущности главного противника на самых различных стадиях
советско-американских отношений. Американцы (как, впрочем, и
англичане) для него — классовый враг, имманентно враждебный
Советскому Союзу, хотя внутри этого стана он проводит различия
между более и менее антисоветскими группировками. Англосаксы
коварны, эгоистичны и лицемерны, они понимают только язык силы
и бдительности. «Очевидно, что, имея дело с такими партнерами,
как США и Англия, — внушал Сталин старшим членам Политбюро
в декабре 1945 г., — мы не можем добиться чего-либо серьезного,
если начнем поддаваться запугиваниям или проявим колебания.
Чтобы добиться чего-либо от таких партнеров, нужно вооружиться
1 Молотов — тов. Сталину, 12 ноября 1945 // АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 770. Л. 141;
Берия, Микоян, Молотов, Ворошилов, Каганович, Шверник — тов. Сталину, 28 сентя-
бря 1946 // АП РФ. Ф. 45. On. 1. Д. 101. Л. 40.
315
политикой стойкости и выдержки»1. «Союзники нажимают на тебя
для того, чтобы сломить у тебя волю. Ясно, что ты должен проявить
полную непреклонность», — пишет он Молотову во время Лондон-
ской сессии СМИД. «Значит, надо быть готовым к открытому анти-
советскому выступлению наших “уважаемых союзников”», — вто-
рит ему Молотов1 2.
Такое инструментально-циничное отношение к союзникам для
Сталина было вполне естественным как во внутренних, так и во
внешнеполитических баталиях, когда вчерашний союзник в борьбе с
общим врагом назавтра сам становился врагом и наоборот. Менялась
лишь калькуляция соотношения сил, оценка угроз и возможностей,
исходящих от Соединенных Штатов. Попытаемся проследить основ-
ные подвижки в этой сталинской калькуляции на протяжении 1945-
1953 гг., хотя здесь мы вступаем в область приблизительного знания.
В целом отношения с США для Сталина были производными
от его общей послевоенной стратегии, направленной на консоли-
дацию геополитических «трофеев» Второй мировой войны и рас-
ширение сферы советского контроля в Центральной, Восточной и
Юго-Восточной Европе, на Дальнем Востоке и южном фланге (Иран,
Турция). Поначалу Сталин пытался совместить решение этой главной
стратегической задачи с сохранением если не союза большой тройки,
то по крайней мере ровных отношений с США. Таким образом мож-
но было попытаться 1) полюбовно узаконить новую советскую сфе-
ру влияния, 2) получить обещанную помощь США в послевоенном
восстановлении, 3) совместными усилиями надолго обезвредить Гер-
манию и Японию, 4) продолжать играть на американо-британских
разногласиях, что было бы невозможно при объединении США и Ан-
глии против СССР, 5) избежать лобового столкновения с превосхо-
дящими силами англосаксонского мира или отсрочить его до новых
благоприятных изменений в соотношении сил.
Однако уже в 1945 г. эта формула начинает давать сбои. Смерть
Рузвельта лишила Сталина привычного партнера и стимулирова-
ла ревизию рузвельтовской политики в США. Хиросима изменила
представление об Америке как об отдаленном и мало угрожающем
центре силы, усилив советский комплекс уязвимости. Растущее со-
противление англосаксов расширению советской сферы влияния и
упорное вытеснение Советского Союза из Японии американцами го-
ворили о нежелании США и Великобритании поступиться своими
1 «Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю...» Переписка
Сталина с Молотовым и другими членами Политбюро по внешнеполитическим вопро-
сам в сентябре-декабре!945 г. // Источник. 1999. № 2. С. 84-85.
2 Там же.
316
интересами в стратегически важных для них регионах мира. Сталин в
ответ форсирует свою атомную программу и ужесточает торг с парт-
нерами (вплоть до срыва первой сессии СМИД) в надежде осадить
зазнавшихся американцев.
К ужесточению внешнеполитического курса его ведут и внутрен-
ние факторы: необходимость нового мобилизационного рывка в вос-
становлении экономического потенциала страны, укрепления дис-
циплины и идеологического контроля, ослабнувшего за годы войны.
Уже с осени 1945 г. он настраивает своих соратников на более жест-
кий тон в отношении западных союзников, готовит почву для ши-
рокой антизападной кампании в массовой пропаганде. Вместе с тем
Сталин еще надеется добиться от своих западных партнеров новых
уступок с помощью «политики стойкости и выдержки». Итоги Мо-
сковского совещания трех министров иностранных дел в декабре как
будто подтверждают резервы такого курса.
Однако в следующем году ситуация еще более осложняется.
В иранском и турецком кризисах Сталину приходится отступить
перед дружным отпором англо-американцев и властей самих этих
стран. Фултонская речь Черчилля и реакция на нее в СССР знамену-
ют начало пропагандистской войны с Западом. Прекращение переда-
чи репарационных поставок из западных зон Германии и тенденция
к слиянию этих зон вкупе со штутгартской речью Бирнса ведут к ра-
стущим разногласиям по германской проблеме. Фактический отказ
США в предоставлении послевоенного кредита сводит на нет эконо-
мическую заинтересованность Кремля в сохранении партнерских от-
ношений. Во внутренних советских оценках США начинают сменять
Англию в качестве основного противника и из потенциального парт-
нера в решении главной стратегической задачи Сталина превраща-
ются в главное препятствие на этом пути.
Но настоящий перелом происходит в следующем, 1947 г., с про-
возглашением доктрины Трумэна и особенно плана Маршалла, наце-
ленного на экономическое восстановление Западной Европы, инте-
грацию в нее западных зон Германии и подрыв советского влияния в
Восточной Европе. Теперь США в восприятии Кремля окончательно
превратились в лидера новой антисоветской коалиции, включившего
свой главный — экономический — ресурс в борьбу с СССР. Лондон-
ские решения подтвердили курс западных стран на создание сепарат-
ного германского государства. Реакцией Сталина стало ускорение
советизации ЦВЕ, образование Коминформа и новый этап закручи-
вания гаек внутри страны. Кризисы следующего, 1948 г. (чехосло-
вацкий и берлинский) были порождены этим прогрессирующим рас-
колом Европы: Сталин закрывал последнее несоветское звено в своей
зоне влияния и пытался предотвратить реализацию лондонских ре-
317
ет кому-либо бояться последствий новой мировой войны, то должны
бояться их прежде всего капиталисты Америки и других буржуазных
стран, ибо новая война поставит перед народами вопрос о враждеб-
ности капиталистического строя, который не может жить без войн, и
необходимости заменить этот кровавый строй другим, социалистиче-
ским строем...»1.
В том же русле шло и неожиданное для партийного актива «из-
биение» В. М. Молотова и А. И. Микояна на октябрьском Пленуме
ЦК 1952 года за «ошибки» и «мягкотелость» в отношении происков
империализма. Отрывочные сведения говорят о крайне негативном
и тревожном отношении диктатора к избранию Эйзенхауэра, в кото-
ром Сталин, вероятно, видел более опасного соперника, чем Трумэн.
Приход к власти американской военщины для него был логической
кульминацией милитаризации политики США, приближающей
угрозу большой войны. Показательно, что опытные английские раз-
ведчики и дипломаты объясняли дело врачей и подготовку широкой
антисемитской кампании в 1952 г. как укрепление тыла перед лицом
этой угрозы1 2.
Нельзя сбрасывать со счетов и возрастного личностного фак-
тора: старый, физически подорванный и все более болезненно-
мнительный человек, каким рисуют Сталина на закате жизни
очевидцы, вряд ли был способен к созданию новых долгосрочных
стратегических комбинаций, будь то разрядка или развязывание
большой войны с Западом.
Неопределенность в оценках сталинской внешней политики
1950-х гг. связана со скудостью доступной документальной базы по
этому периоду. Кроме «корейского угла» мы очень мало знаем о во-
енных планах Сталина, о донесениях советской разведки и диплома-
тов, а также об указаниях им со стороны «Инстанции» по каналам
шифропереписки. Открытие этих документов может принести не-
мало неожиданностей, о существовании которых мы сейчас даже не
догадываемся (unknown unknowns, если продолжать заимствования
у Рамсфелда). В качестве примера можно привести любопытный
эпизод о тайных контактах Уолл-стрит с Кремлем в разгар корейской
войны.
В ноябре 1950 г. воротилы большого бизнеса — глава «Дженерал
моторе» Чарльз Вильсон, президент «Стандарт ойл» Фрэнк Абрамс,
Генри Форд-второй и президент Фонда Рокфеллеров Честер Бар-
нард в сопровождении банкира Уильяма Ланкастера («Нэшнл-сити
1 АП РФ. Ф. 45. Оп. 1.Д. 703. Л. 91-96.
2 Soviet Policies after Stalin’s Death, April 9, 1953. Public Records Office..London.
PREM 11/540. P. 164.
320
бэнк оф Нью-Йорк») и лидера американских квакеров Пикетта
вступили в конфиденциальный контакт с представителем СССР
в ООН Яковом Маликом на предмет ослабления напряженности в
советско-американских отношениях путем обмена визитами дело-
вых людей обеих стран. Как показывают документы американских
архивов, инициаторами этих контактов были Пикетт и Ланкастер,
имевший давние связи с советскими банками. Предварительно они
пытались заручиться поддержкой Белого дома и госдепартамен-
та, но, встретив там холодный прием, не отказались от своей идеи1.
Казалось бы, в Москве могли бы воспользоваться этими мирными
инициативами Уолл-стрит для получения дефицитной информации
о настроениях в сердцевине деловой элиты Америки, тем более что
советская разведывательная сеть в США к тому времени была уже
парализована. Вместо этого Малик получил нагоняй за слабый от-
пор инсинуациям бизнесменов. В указаниях Политбюро Малику, в
которых угадывается почерк Сталина, инициатива промышленников
была названа попыткой «создать видимость стремления правитель-
ства США к улучшению отношений с СССР и к укреплению мира»1 2.
Несколько больший интерес в Москве вызвало другое предложение
Ланкастера — организовать встречу Сталина с Трумэном в нейтраль-
ной Швейцарии, но оно не получило дальнейшего развития с амери-
канской стороны. В июле 1952 г. неугомонный Ланкастер от имени
примерно той же группы бизнесменов-республиканцев вновь пред-
ложил Малику организовать встречу с ними и их приезд в СССР для
налаживания контактов с будущей администрацией Эйзенхауэра. На
сей раз Малик получил указание Сталина уклониться от такой встре-
чи под предлогом нежелания вмешиваться в предвыборную борьбу
в США3.
За всей этой историей просматривается не только осторожность и
крайняя подозрительность Сталина, но и его негативное отношение к
частной дипломатии, разделявшееся тогда и американскими властя-
ми, которые жестко пресекали частные инициативы пацифистского
толка со стороны американской общественности. Впрочем, и офи-
циальные контакты с США фактически замораживаются. Сталин не
просто отказывается принять нового американского посла Дж. Кен-
нана, но и пытается спровоцировать его, подсылая в посольство США
1 Memorandum by George F. Kennan to the Secretary of State, March 13, 1951;
Memorandum of conversation, by the Director of the Office of Eastern European Affairs
(Reinhardt), April 20, 1951 // Foreign Relations of the United States. 1951. Vol. 4. Pt. 2
(Washington D. C.: 1985). P. 1557-1560,1571-1573.
2 Молотов — Малику, 24 ноября 1950 // АП РФ Ф. 3. Оп. 66. Д. 300. Л. 83.
3 Вышинский — Малику 24 июля 1952 // АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 301. Л. 173.
321
мнимых диссидентов с просьбой о политическом убежище. Когда
этот трюк не срабатывает, используется первый подходящий предлог
для обьявления его персоной нон-грата, причем Сталин лично кон-
тролирует освещение этого инцидента советской пропагандой1.
И, наконец, последний маленький, но выразительный штрих, ха-
рактеризующий сгущающуюся атмосферу враждебного антиамерика-
низма вокруг Сталина в последние недели его правления. В середине
февраля 1953 г. МИД направляет ему весьма негативную характе-
ристику на нового посла США в Москве Чарльза Болена, который
изобличается в близком родстве с военным преступником фон Круп-
пом, связях с белогвардейцами и злобном антисоветизме. В доказа-
тельство приводилось следующее откровение Болена со ссылкой на
прогрессивную французскую журналистку Ж. Табуи (аутентичность
этих высказываний, мягко говоря, вызывает серьезные сомнения):
«После того, как спектакль 1952 года закончится, нам бесспорно при-
дется пойти на войну с СССР, чтобы поразить коммунизм в самое
сердце. Этот удар, по крайней мере, расколет коммунизм и пройдет
некоторое время, пока рассеченные части срастутся. Таким путем
мы задержим на 20-50 лет неотвратимый марш коммунизма во всем
мире»1 2.
Не прошло и двух месяцев, как новое — коллективное - руковод-
ство СССР получает из того же МИДа новую справку о том же Боле-
не, но это уже совсем другой человек — умеренный профессионал, ли-
беральная репутация которого вызвала критику его кандидатуры со
стороны правых сил в США. Из знатока СССР в кавычках Болен те-
перь превращается просто в знатока, который «хорошо знает русский
язык и в госдепартаменте считается одним из ведущих специалистов
по Советскому Союзу»3. В отделе США всегда чувствовали смену на-
строений на самом верху. Вот что значил эффект присутствия (или
отсутствия) Сталина у руля советской внешней политики.
1 РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1103.
2 АП РФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 380. Л. 4-13.
3 Там же. Л. 33-34.
С. Понс
БОЛЬШЕВИСТСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ, ,
ЕВРОПЕЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ
ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ
СТАЛИНА*
Ядро большевистских взглядов и политической кульутры в меж-
дународных отношениях составляли идея мировой революции и
ожидание войны — и то, и другое основывалось на ленинской теории
империализма и неизбежности войн. Придя к власти, большевики
полагали, что их революция — лишь начало общеевропейского бунта
против старого порядка и гражданская война скоро охватит весь кон-
тинент начиная с Германии. Устанавливаемая таким образом связь
между войной и революцией надолго стала неотъемлемой частью
коммунистической идеологии. Несмотря на то что ленинские меч-
ты о европейской революции в последующие годы потерпели пол-
ное крушение, его учение об империализме в глазах большевиков по
большей части подтвердилось.
Разумеется, во время заключения Брестского мира Ленин проя-
вил реализм, в отличие от сторонников «революционной войны», но
главный его аргумент заключался в том, что это дает передышку в
беспощадной борьбе между советской властью и «капиталистиче-
ским миром». Брест послужил тактическим уроком — конфликты
между капиталистическими странами следует использовать, если
большевики хотят сохранить власть. С учетом этого Брест не мог
остаться в революционной памяти лишь эпизодом: он стал архети-
пом для внешней политики Советского государства. Однако страте-
гические перспективы по сути не изменились: прорыв большевиков
считался предпосылкой европейской революции. Подобные ожида-
ния усилились в конце 1918 г., когда рухнула Германская империя,
открыв дорогу революционному подъему, причем контрреволюция
в России укрепляла большевиков в мысли, что гражданская война,
* Перевод с англ. Л. Ю. Пантиной.
323
которую они ведут, должна стать частью «европейской гражданской
войны». Поражение восстания «спартаковцев» в январе 1919 г. и по-
следовавшие затем взлет и падение режима Белы Куна в Венгрии
нисколько не обескуражили большевиков. По мнению Ленина, Вер-
сальский мир предвещал крах капиталистического строя. Возможно,
большевики проявили наивность, ожидая общеевропейской револю-
ции сразу после того, как они сами захватили власть, но тем не менее
революция — лишь дело времени.
Когда Ленину показалось, что час революции в Восточной Цен-
тральной Европе настал — во время вторжения Красной армии в
Польшу в июле-августе 1920 г., — он не побоялся бросить вызов
западным державам в попытке довести свой проект до успешного
конца. Хотя другие большевики, например Радек, справедливо со-
мневались, что польские рабочие поддержат Красную армию, Ленин
отбросил осторожность, с которой действовал два года назад. Он счи-
тал, что теперь Восточную Центральную Европу можно будет сове-
тизировать благодаря сочетанию военных успехов и восстания масс.
На самом деле все закончилось поражением и изоляцией. Но даже
после разгрома в Польше Ленин не изменил своих взглядов. Дело, по
его мнению, было только в сроках. Предсказания немедленной евро-
пейской революции оказались неверными, пока можно отступить, но
сам большевистский проект по сути — правильный. Советская власть
доказала свою силу, победив в Гражданской войне, и эта сила послу-
жит опорой для будущих гражданских войн и революций. Согласно
Ленину, мир отныне делился на «два мира» — старый капиталисти-
ческий и новый, представленный Советской Россией. На этом и осно-
вывалась легитимность Советского государства.
После спора по поводу Бреста все крупнейшие большевистские
деятели в основном разделяли ленинскую точку зрения. По оконча-
нии Гражданской войны они стали рассматривать события в мире
как подтверждение своей доктрины и репетицию того, что уже свер-
шилось в России. В последних работах, заботясь главным образом о
выживании Советской России, Ленин продолжал защищать револю-
ционные устремления большевиков. Косвенным образом он признал,
что спасение не обязательно может прийти только от мировой рево-
люции. Следовательно, приоритетной задачей следует считать вну-
треннее упрочение государства и обеспечение его безопасности. Тем
не менее Ленин не оставил в своем наследии определенных указаний
на этот счет. Он проявлял больше реализма во внутренних делах, чем
в международных. Несмотря на проводимую Наркоминделом по-
литику «мирного сосуществования» и коминтерновскую политику
«единого фронта», во внешнеполитических концепциях большевиков
и в коммунистическом движении не было ничего похожего на нэп.
324
Что касается Сталина, то он следовал и за Лениным-«реалистом»
в 1918 г. и за Лениным-«идеологом» в 1930 г. Их спор по поводу бу-
дущего вхождения или невхождения революционных стран Восточ-
ной Центральной Европы в Советский Союз имел гораздо меньшее
значение, чем их общая убежденность в превосходстве социальной
динамики над национальными чувствами в послевоенной Европе.
По сути, Сталин не имел особых заслуг на поприще международных
дел. Он не участвовал в крупнейших диспутах по выработке полити-
ки Коминтерна. В дебатах Политбюро по поводу начала восстания в
Веймарской Германии в 1923 г. он сыграл роль не то чтобы незначи-
тельную, но, во всяком случае, не главную. Его скептический взгляд
на достижения немецких коммунистов и тревога в связи с возмож-
ностью европейской войны как следствия революции в Германии
становятся понятны задним числом. Тем не менее в конце концов он
высказался за восстание, как Зиновьев и Троцкий.
Только после провала «Германского Октября» и смерти Ленина
Сталин занял более твердую позицию в сфере международных дел.
Начиная с сентября 1924 г. он, следуя тезису Бухарина о «социализме
в одной стране», стал приверженцем реалистической политики, сосре-
доточенной на Советском Союзе, не забывая при этом о перспективе
европейской революции, — однако последняя, вопреки Троцкому,
рассматривалась как процесс, в котором строительству социализма
в России отводилось важнейшее место. Уже в 1924 г. определились
разные взгляды на то, какую часть ленинского наследия считать глав-
ной. Троцкий поднимал на щит Ленина периода октября 1917 г., Ста-
лин вторил Ленину конца Гражданской войны, Бухарин цитировал
последние ленинские работы. Сталин признавал, что окончательным
триумфом «социализма в одной стране» дело не исчерпывается, но
полагал, что мировая революция будет развиваться благодаря суще-
ствованию Советской России и более сложными путями, чем вооб-
ражали большевики, когда только пришли к власти.
В последующие два года Сталин вырабатывал самостоятельную
точку зрения, отличавшую его от других ленинских наследников.
В январе 1925 г. он подчеркнул опасность международного поло-
жения и предпосылки войны, которая должна стать «неизбежным
фактом» в ближайшие годы. Осторожнее, чем Ленин в 1920 г., он
рекомендовал Советской России вступить в такую войну в самый
последний момент. Но основное внимание он все-таки уделял совет-
ской власти как оплоту мировой революции и катастрофическому
сценарию, который со всей очевидностью диктует необходимость во-
енного и государственного строительства. Несколько месяцев спустя,
в мае 1925 г., Сталин включил в свои рассуждения дихотомичную ле-
нинскую идею о противостоянии «двух миров», отмечая, что «соот-
ношение сил» в итоге будет играть более важную роль, чем револю-
325
ционные движения. Затем на XIV съезде партии в декабре 1925 г. он
назвал текущую международную ситуацию «состоянием вооружен-
ного мира», как в 1914 г., подчеркнув, что «отношения между нашим
государством и западными рабочими» меняются, — первое получило
перевес над вторыми.
Сталин думал об угрожающей перспективе формирования анти-
советского блока (главное пугало для большевиков со времен Бре-
ста) либо на западной границе СССР, в Польше, либо на восточ-
ной — в Китае. В подобных опасениях не было ничего необычного.
Однако Сталин не вполне соглашался с Бухариным и его теориями
о «стабилизации» в Европе вследствие плана Дауэса. Он явно более
скептически, чем его главный союзник, смотрел как на сценарии от-
носительной стабильности в Европе, так и на возможность оживить
революционное движение после поражения в Германии. Сталин не
просто воспользовался бухаринскими идеями о «мирном строитель-
стве» в СССР и содействии коммунистическому движению как «пар-
тии мировой революции» за его пределами, но призывал сосредото-
чить все внимание на Советском государстве как решающем факторе
в «международной гражданской войне», которой положила начало
большевистская революция. Его представление об индустриализа-
ции России как средстве избежать угрозы ее «колонизации» напря-
мую зависело от подобной концепции внешней политики.
Даже в 1926 г., ведя все более непримиримую борьбу с
троцкистско-зиновьевской оппозицией, Сталин вряд ли был го-
рячим сторонником идеи капиталистической «стабилизации» как
основы для длительного существования «социализма в одной стра-
не». В ноябре 1926 г., упрекая оппозицию в неверии в «построение
социализма» в России, он нарисовал свою картину окончательной
победы, когда «капиталистическое окружение сменится социали-
стическим». В отличие от Бухарина, он ни разу не упомянул о «ста-
билизации», предпочитая говорить о «перемирии» между советской
властью и другими странами. Но он не уделил особого внимания
коммунистическому движению как фактору международной поли-
тики, несмотря на ожидания, которые пробудились тогда благодаря
забастовке английских горняков в мае и особенно развитию рево-
люционного движения в Китае. Взамен он подчеркнул роль Совет-
ского Союза в качестве главного фактора ослабления империализма
и перспективу экономического и социального краха капиталисти-
ческого мира в недалеком будущем. Соответственно главным пред-
метом, занимавшим Сталина, стало международное значение строи-
тельства Советского государства.
Поэтому «военная тревога» 1927 г. как нельзя более соответ-
ствовала ходу сталинской мысли. По сути, два кризиса весной
1927 г. — гибель тысяч китайских коммунистов в бойне, устроенной
326
националистическими армиями Чан Кайши, и серьезные проблемы
с Великобританией вплоть до разрыва дипломатических отноше-
ний — обострили военный психоз, который уже зародился среди
большевистской правящей элиты. Кампания «военной тревоги»
оказала решающее влияние на будущее СССР и коммунистическо-
го движения. Мы вряд ли сможем понять, насколько главные боль-
шевистские лидеры, включая Троцкого и Зиновьева, действительно
были убеждены в опасности войны при явно спокойной междуна-
родной ситуации — пусть даже она ухудшилась в результате раз-
рыва отношений с Великобританией. Но в какой-то степени они на-
верняка верили, что такая угроза может стать реальностью. Сталин,
конечно, воспользовался военной паникой, чтобы поставить вне
закона своих противников, обвинив их в пораженчестве и преда-
тельстве в тяжелое для Социалистического Отечества время. Рево-
люционеры, публично заявил он, это только те люди, которые «без-
оговорочно» готовы «защищать СССР, потому что СССР — первое
пролетарское, революционное государство в мире». Но из его лич-
ной переписки мы можем сделать вывод, что он действительно ду-
мал о возможности войны в Европе в конце 1920-х гг. В частности,
судя по его письму Молотову, он воспринял убийство советского
посла в Варшаве в июне 1927 г. как признак того, что Великобрита-
ния готовит новое Сараево.
В то же время надежда на новый революционный импульс с Вос-
тока, разделявшаяся всеми большевиками, невзирая на их глубокие
разногласия, окончательно рухнула. Несмотря на революционную
риторику, которой щеголяли в Китае, дабы скрыть провал политики
Коминтерна и избежать критики Троцкого, большинство Политбюро
уже не могло рассчитывать на массовую мобилизацию против Бри-
танской империи. Правда, о такой перспективе говорил в основном
не Сталин, а Бухарин. Сталин более других был готов расстаться с
иллюзиями насчет немедленной революции. В июле 1927 г., в письме
Бухарину и Молотову, он заявил, что до второй «буржуазной рево-
люции» в Китае после шанхайского поражения может пройти много
лет — как в России от революции 1905 г. до Февральской революции
1917 г. Отныне революционное государство в России оказывалось в
еще большей изоляции.
Таким образом, политический дискурс Сталина окончательно
сосредоточился на проблеме силы и способности разделить капита-
листические державы, поскольку Советскому государству противо-
стоял недифференцированный и катастрофический мир, обреченный
на войну в самом скором времени. Это составляло суть его выступле-
ния на XV съезде партии в декабре 1927 г. Сталин отстаивал линию
партийного большинства против Троцкого. Однако в то же время он
еЩе сильнее дистанцировался от Бухарина. Он отмахнулся от карти-
327
ны европейской и американской стабильности, нарушаемой только
антиколониальными освободительными движениями за пределами
Европы, а также от идеи, что коммунистическое движение долж-
но противостоять «организованному капитализму», создаваемому
социал-демократией. Его интересовал исключительно СССР как
«один из величайших факторов разложения мирового империализ-
ма». «Усиление интервенционистских тенденций в лагере империа-
листов и угроза войны (в отношении СССР) есть один из основных
факторов нынешнего положения», — считал Сталин.
Такова была важнейшая международная предпосылка сталин-
ской революции сверху. Историки слишком часто упускают из виду
один момент: Сталин перешел в наступление на своего союзника
Бухарина во внутренней политике только после того, как предста-
вил собственную версию внешней политики СССР, основанную
на уверенности, что равновесие между «двумя мирами» - - капита-
листическим и социалистическим — никогда не отличалось устой-
чивостью, а теперь и вообще фатально нарушилось. С этой точки
зрения окончательное утверждение политической власти Сталина и
поворот к революции сверху в Советском Союзе стали реакцией на
провал последних планов революции на Западе и на Востоке (про-
тив Британской империи).
Тесная связь прагматизма и идеологии составила основу по-
литического триумфа Сталина. С одной стороны, он лучше других
разыграл карту недифференцированного ленинского мировоззре-
ния. Отрицая какое бы то ни было различие между консервативной
и либеральной Европой, между слабыми и сильными элементами
капиталистической стабильности, между интересами Советского
государства и мировой революции, он легитимировал себя в глазах
партийных кадров, по сути, представляя их главными участниками
борьбы «двух миров». По мнению его противников, Сталин не был
способен предложить сколько-нибудь солидное аналитическое обо-
снование большевистской внешней политики, однако функционе-
рам, рекрутированным во время и после Гражданской войны, и за-
рубежным коммунистическим лидерам, чье положение держалось
на личной лояльности, этого отнюдь не замечали. С другой стороны,
Сталин отобрал из большевистских концепций наиболее пригодные
для того, чтобы отдать приоритет государственному строительству.
Вопреки суровым обвинениям со стороны Троцкого, Сталин не пре-
давал Ленина. Его мысли обнаруживают явную преемственность с
одной из центральных ленинских идей о революционном государстве
как ответе на «европейскую гражданскую войну».
Таким образом, Сталин свел воедино ленинское наследие 1918
и 1920 гг. Но тут имеется одно важное отличие. Во время войны с
Польшей Ленин ради европейской революции поставил под угрозу
328
Советское государство. Сталин никогда бы такого не сделал. Для
него интересы и безопасность Советского государства были целью
сами по себе, отождествляясь с перспективой мировой революции.
В соответствии с этим принципом и формулировалась сталинская
политика в последующие два с половиной десятка лет.
Библиография
Ватлин А. Коминтерн: идеи, решения, судьбы. М.: РОССПЭН,
2009.
Коминтерн и идея мировой революции. Документы / отв. ред.
Я. С. Драбкин. М.: Наука, 1998.
РКП(б). Внутрипартийная борьба в двадцатые годы: Документы
и материалы 1923 г. М.: РОССПЭН, 2004.
Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) 1923—
1938 гг.: в 3 т. Т. 1:1923-1926 гг. М.: РОССПЭН, 2007.
Di Biagio A. Coesistenza е isolazionismo. Mosca, il Comintern e
1’Europadi Versailles (1918-1928). Roma: Carocci, 2004.
Graziosi A. L’URSS di Lenin e di Stalin. Storia dell’Unione
Sovietica. 1914—1945. Bologna: Il Mulino, 2007.
Holquist P. Making War, Forging Revolution. Russia’s Continuum of
Crisis, 1914-1921, Cambridge, MA; London: Harvard University Press,
2002.
Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. Berkeley;
Los Angeles: University of California Press, 1994.
McDermott K., Agnew J. The Comintern. A History of International
Communism from Lenin to Stalin. London: Macmillan, 1996.
Russia in the Age of Wars, 1914-1945 / ed. S. Pons, A. Romano.
Milano: Feltrinelli, 2000.
Service R. Lenin. A Political Life. Vol. 3. The Iron Ring. London:
Macmillan, 1995.
The Unknown Lenin. From the Secret Archive / ed. R. Pipes. New
Haven; London: Yale University Press, 1996.
и •
<а-
•J J
С. Случ
i
СОВЕТСКАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА (1939 г.)
НА ПУТИ ИЗ ИЗОЛЯЦИИ В ТУПИК
То, что мы пакты заключаем, -
это не исключает войны, а наоборот.
И. В. Сталин'
и и- ...двусторонние пакты о ненападении
не всегда служат делу мира.
М. М. Литвинов1 2
Трудно было придумать другой, еще худший вариант развития со-
бытий, чем тот, который завершился договоренностью четырех дер-
жав в Мюнхене. И дело вовсе не в судьбе Чехословакии, а, главным
образом, в том, что эта договоренность вообще состоялась, сведя во
многом на нет многолетние усилия Кремля, направленные на проти-
водействие сближению этих держав. В итоге любое другое разреше-
ние чехословацкого кризиса, включая даже крупномасштабную вой-
ну, было бы для Сталина более приемлемым, чем то, что произошло в
Мюнхене. В результате СССР оказался в очень трудном положении,
а его изоляция на международной арене достигла кульминации.
В вышедшем в свет осенью 1938 г. директивном труде «Краткий
курс» истории ВКП(б), отредактированном Сталиным, тщетно было
бы искать такие выражения, как «политика коллективной безопас-
ности» или «антифашистский фронт»3. И это при том что именно в
нем, по мнению советского руководства, содержалось «все основное, не-
1 Речь Сталина на совещании работников оборонной промышленности
13.06.1934 г. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 1118. Л. 1.
2 Значение пактов о взаимопомощи как гарантий безопасности: Беседа
тов. М. М. Литвинова с французским журналистом Зауервейном // Известия. 1934.
29.06. С. 1.
3 История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс /
под ред. комиссии ЦК ВКП(б). М., 1938. С. 316-320 (далее — Краткий курс).
330
обходимое для понимания современной международной обстановки»1.
Симптоматично, что, указывая на фашистскую Германию как на
агрессора, наметившего «к осуществлению план насильственного пе-
ресмотра границ европейских государств», в «Кратком курсе» уже
сделанный в этом направлении шаг — аншлюс Австрии — характери-
зовался как «стремление фашистской Германии занять господствую-
щее положение на континенте Западной Европы», как «удар, прежде
всего, по интересам Франции и Англии». В то время как об угрозе для
СССР упоминалось в самых общих выражениях, не позволяющих по
сути дела даже понять, от кого она исходит: «...вторая империали-
стическая война <...> не может не быть серьезнейшей опасностью
для всех народов и, в первую очередь, для СССР»1 2. Вопрос о неизбежном
столкновении Советского Союза и Третьего рейха в ходе нацистской
агрессии в Европе был сознательно обойден в установочном, для всей
советской пропагандистской машины произведении3 4 5.
Несмотря на то что внешне Кремль стремился после Мюнхенских
соглашений всячески демонстрировать неизменность внешнеполити-
ческого курса СССР, важнейшим принципом которого, по оценке гер-
манского посла в Москве графа Ф. В. фон дер Шуленбурга, оставалась
«борьба с фашизмом»'', борьба эта велась как-то вяло. Даже такая
акция нацистского режима, как «Хрустальная ночь», вызвавшая воз-
мущение во всем мире3, осталась как бы незамеченной официальны-
ми советскими кругами6. Советник полпредства СССР в Германии
1 Доклад В. М. Молотова на торжественном заседании Московского Совета
6-го ноября 1938 г., посвященном 21-й годовщине Октябрьской революции // Правда.
1938. 9.11. С. 2.
2 Краткий курс. С. 318, 319.
3 Редактируя рукопись «Краткого курса», Сталин вычеркнул следующий пассаж:
«...немецкие фашисты <.„> обещают полякам захватить совместно с ними Советскую
Украину и Белоруссию и отдать им часть территории СССР, взамен чего Польша
должна будет уступить немцам польский “коридор” Но немецкие фашисты, как и по-
ляки, не могут не знать, что это означает войну с СССР, который в случае нападения
на Советскую Украину или Белоруссию не замедлит принять достаточно действен-
ные меры к тому, чтобы разгромить захватчиков» // РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 1216,
Л. 620.
4 Politischer Bericht Graf von der Schulenburgsandas AA vom 18.11.1938// Aktenzur
deutschen Auswartigen Politik (ADAP). Ser. D (1937-1941). Baden-Baden, 1950-1970.
Bd. IV. Dok, 480. S. 535.
5 Cm.: Der Novemberpogrom 1938: Reaktionen und Wirkungen // Zeitschrift fur
Geschichtswissenschaft. 1998. H. 11. S. 963-1045.
6 Спустя две с лишним недели после «Хрустальной ночи» в течение двух-трех
Дней в ряде крупных городов СССР, как по команде, были проведены митинги с уча-
стием представителей интеллигенции. Никто из других социальных слоев, не говоря
уже о партийных функционерах, на них не выступал. Центральная печать сообщала об
этих акциях под крупными заголовками, например: «Советская интеллигенция воз-
331
Г. А. Астахов был вынужден в беседах с зарубежными коллегами обхо-
дить эту явно неудобную для него тему: «Меня спрашивают, прини-
мает ли СССР еврейских детей. Отвечаю ссылкой на помощь, оказы-
ваемую нами испанским детям»'. Нарком иностранных дел Литвинов
совершенно определенно сформулировал позицию советского руковод-
ства по этому вопросу в письме полпреду СССР в Англии И. М. Майско-
му: «Мы получаем массу предложений и запросов в связи с еврейскими
беженцами из Германии. <...> Вам должно быть ясно наше нежелание
широко открывать двери беженцам»2.
Эта позиция не в последнюю очередь объяснялась тем, что приори-
тетной задачей послемюнхенской политики Сталина стало дости-
жение соглашения с нацистской Германией3, что обусловливалось как
проводимой западными державами политикой умиротворения агрес-
сивных держав и дистанцированием от советского режима, так и обо-
значившейся общностью внешнеполитических интересов Советского
Союза и Германии, которую Сталин разглядел значительно раньше,
чем Гитлер. Выдвигая этот тезис, автор исходит из того, что речь
идет о внешней политике советского тоталитарного режима, опреде-
лявшейся одним человеком и ориентированной не на предотвращение
войны и поиск политического партнерства с теми или иными государ-
ствами, а на обеспечение безопасности от них, на разделение мира и
сталкивание одних государств с другими, на углубление возникавших
противоречий и конфликтов. Сочетание прежде всего этих факторов
в условиях перманентно меняющейся международной обстановки ока-
зало решающее влияние на формирование внешнеполитического курса
СССР.
Несмотря на то что дипломатические контакты между СССР и
Германией на протяжении 1938 г. были сведены к минимуму, отра-
жая общее состояние двусторонних отношений, несмотря на усиле-
ние пропагандистской кампании в печати*, Кремль предпринял ряд не
мущена диким разгулом озверелых фашистских погромщиков в Германии» (см.: Из-
вестия. 1938. 29.11, С. 3). Складывалось впечатление, что остальные граждане СССР,
включая его руководство, придерживались на этот счет другого мнения...
1 Служебный дневник советник полпредства СССР в Германии Г. А. Астахова //
АВП РФ. Ф. 082. Оп. 21. П. 89. Д. 4. Л. 333 (запись от 14.12.1938).
2 Письмо Литвинова Майскому, 4.12.1938 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 140.
Д. 26. Л. 52.
3 Вывод С. Дюллен о том, что в послемюнхенский период в Москве «центром всех
переговоров и усилий по решению сложившейся в Европе ситуации считался Лондон»
(Дюллен С. Сталин и его дипломаты; Советский Союз и Европа, 1930-1939. М., 2009.
С. 246) не подтверждается фактами, приведенными в ее же исследовании.
4 Димитров Г Единый фронт против фашизма // Правда. 1938. 7.11. С. 3; Фашист-
ские погромщики и каннибалы // Правда. 1938. 18.11. С. 1.
332
слишком заметных шагов, которые свидетельствовали о подготовке
почвы для серьезных изменений в двусторонних отношениях.
29 ноября 1938 г. наркомом внешней торговли СССР был утверж-
ден член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель председателя Совнар-
кома СССР А. И. Микоян5, что свидетельствовало о том, на какой уро-
вень Сталин хотел поднять переговоры по торгово-экономическим
вопросам, понимая, что немцы, интенсивно готовясь к войне, неиз-
бежно упрутся в проблему нехватки стратегического сырья6, т. е. в
необходимость расширения торговых отношений с СССР. Спустя
неделю политбюро решило продлить срок действия соглашения о
торгово-платежном обороте между СССР и Германией, заключенно-
го 1 марта 1938 г., на 1939 г.7 Это совершенно рутинное решение ни-
чем не отличалось от прежних, принимавшихся в предшествовавшие
годы, вот только международная обстановка была совсем иной: соот-
ношение сил в Европе менялось в пользу Германии.
После Мюнхенского соглашения Гитлер все больше ориентиро-
вался на войну с западными державами, для подготовки к которой
требовалось время. В связи с этим усилия немецких дипломатов и
отчасти военных были сосредоточены на трансформации достаточ-
но аморфного политического соглашения — Антикоминтерновского
пакта — в военно-политический союз трех держав с целью создания
максимальных угроз прежде всего Великобритании по всему пери-
метру ее жизненно важных интересов8. Одновременно на повестку
дня выдвигалась задача обеспечения благожелательного нейтралите-
та Польши в ходе намечавшейся кампании против западных держав,
гарантом которого должен был стать новый договор между Берлином
и Варшавой9.
5 См. решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 29.11.1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3.
Д. 1004. Л. 6.
6 «Фашистская Германия бешено готовится к войне, для ведения которой ей нуж-
ны огромные добавочные ресурсы стратегического сырья. <„.> Вопрос о запасах сырья
и продовольствия стоит с небывалой остротой» {Лавров А. Внутреннее бессилие фа-
шистского режима в Германии // Правда. 1938. 22.11. С. 2).
7 Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки», 1923 1939.
М..2001.Д. 273. С. 365.
8 См.: Schreiber G. Revisionismus und Weltmachtstreben: Marineffihrung und deutsch-
italienische Beziehungen 1919 bis 1944. Stuttgart, 1977. S, 145-150; SommerTh. Deutschland
undjapanzwischenden Machten 1935-1940, Vom Antikominternpaktzum Dreimachtepakt.
Tubingen, 1962. S. 94,98-99.
9 См. беседу Риббентропа с польским послом в Германии Ю. Липским, 24.10.1938 //
ADAP Ser. D. Bd. V. Dok. 81. S. 87-89; Lipski J. Diplomat in Berlin 1933-1939. Papers and
Memoirs of Jozef Lipski, Ambassador of Poland / ed. W. Jedrzejewicz. New York, London,
1968. P. 453-454.
333
В контексте этих конкретных внешнеполитических задач отноше-
ния Третьего рейха с Советским Союзом не выходили за рамки оцен-
ки, сформулированной статс-секретарем МИД Э. фон Вайцзекке-
ром в конце 1938 г.: «Россия не представляет интереса ни в качестве
друга, ни в качестве врага»1. Это не означало, что Советский Союз
вовсе не привлекал внимание руководства нацистской Германии, од-
нако этот интерес в тот период носил исключительно функциональ-
ный характер, будучи, прежде всего, связан с широкомасштабной
подготовкой к войне, развернутой в Германии. Об этом свидетель-
ствовали важнейшие решения Гитлера, касающиеся резкого увели-
чения военно-воздушных сил в рамках «гигантской производствен-
ной программы», а также утверждение плана ,,Z“ — грандиозного
военно-морского строительства, рассчитанного до 1945 г. Попытка
реализации каждого из этих планов, независимо от возможности их
осуществления, вела к резкому увеличению потребности нацистского
рейха в стратегическом сырье. В такой обстановке германский МИД,
имея указание уполномоченного по четырехлетнему плану Г. Герин-
га и согласие рейхсминистра Й. Риббентропа, предпринял в конце
1938 — начале 1939 г. ряд шагов по расширению германо-советских
торговых контактов1 2.
Реакция советской стороны на предложение немецких дипломатов
возобновить прерванные в марте 1938 г. переговоры о предоставле-
нии СССР крупного кредита на более выгодных, чем ранее, условиях3
была положительной и оперативной4. Желание советского руковод-
ства провести переговоры с немецкими представителями в Москве
указывает на то, что в Кремле придавали особое значение диалогу с
Германией (после прихода Гитлера к власти это был бы первый слу-
чай такого рода переговоров в советской столице), но и рассчитывали
вести его на высоком уровне — с участием члена политбюро Микоя-
на. В пользу подобного предположения свидетельствует та настойчи-
вость, с которой полпред А. Ф. Мерекалов добивался «положитель-
1 Запись беседы Э. фон Вайцзеккера с министром иностранных дел Латвии В. Мун-
терсом, 14.12.1938//РА АА, Botschaft Moskau. Aktenbetr.: Geheim-Vorgange vom 1938.
Bd. 1. Geheim. S. 191-237.
2 Schwendemann H. Die wirtschaftliche Zusammenarbeit zwischen dem Deutschen
Reich und der Sowjetunion von 1939 bis 1941: Alternative zu Hitlers Ostprogramm? Berlin,
1993. S. 34-37.
3 Aufzeichnung des Gesandtschaftsrats G. Hilger vom 23.12.1938 // ADAP. Ser. D.
Bd. IV. Dok. 482. S. 540; Телеграмма полпреда СССР в Германии А. Ф. Мерекалова в
НКИД, 5.01.1939 // Год кризиса. Т. 1. Д. 101. С. 167-168.
4 См. телеграмму наркома внешней торговли СССР Микояна Мерекалову,
8.01.1939//Там же. Т. 1.Д. 104. С. 177.
334
ного решения этого вопроса от германского правительства»1. Более
того, 21 января политбюро было принято решение, завуалированное
под неброским названием «Об оборудовании для наркоматов»1 2. Оно
обязывало руководителей наркоматов внешней торговли, путей сооб-
щения, авиапромышленности, судостроительной промышленности,
боеприпасов, вооружений и машиностроения к 24 января «предста-
вить список абсолютно необходимых станков и других видов обору-
дования, могущих быть заказанными по германскому кредиту»3. Это
решение отражало как очевидное намерение Кремля использовать
предложенный немецкой стороной кредит для заказов преимуще-
ственно военного назначения, так и стремление установить на бли-
жайшие годы тесные отношения с Берлином, принимая во внимание
сроки выполнения предполагаемых заказов (от одного до трех лет).
Однако намечавшийся многообещающий диалог между Берли-
ном и Москвой по торгово-экономическим вопросам был весьма не-
дипломатично сорван, по сути, так и не начавшись. Причиной такого
неожиданного, в том числе для германского МИД, развития событий
послужил шум, поднятый в печати ряда стран, прежде всего во Фран-
ции, по поводу предстоящих германо-советских переговоров. Отмена
визита заведующего восточноевропейской референтурой экономико-
политического отдела германского МИД К. Шнурре в Москву по
личному указанию Риббентропа менее чем через сутки после воз-
вращения рейхсминистра из Варшавы могла означать, скорее всего,
нежелание Гитлера создавать в тот момент впечатление о демонстра-
тивном обострении отношений с Польшей после очередного неудач-
ного раунда двусторонних переговоров путем розыгрыша «русской
карты»4.
Тем не менее советское руководство делало вид, что ничего не про-
изошло. 31 января в «Правде» и на следующий день в «Известиях»
под крупным заголовком «“Ньюс Кроникл” о советско-германском
1 Запись беседы Мерекалова с заведующим отделом экономической политики
МИД Германии Э. Вилем 11,01.1939 // Год кризиса. Т. 1. Д. 109. С. 185; см. также:
ADAP. D. Bd. IV D. 483. S. 542-543.
2 См.: Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). Повестки дня заседаний. 1919-1952: Ка-
талог. Т. II. 1930-1939. М., 2001. С. 1020 (Протокол № 67. П. 137. Решение Особая
папка).
3 Цит. по: Besymenski L. Stalin und Hitler: Das Pokerspiel der Diktatoren. Berlin, 2002.
S. 183.
4 Такое предположение подтверждается оценкой этого не оставшегося не замечен-
ным в германо-советских отношениях эпизода, сделанной спустя полгода референтом
«бюро Риббентропа» д-ром П. Кляйстом: «Не желая раздражать поляков в то время,
Риббентроп пошел даже на то, чтобы отменить поездку Шнурре в Москву». Слу-
жебный дневник временного поверенного в делах СССР в Германии Г. А. Астахова,
21.07.1939 г. //ДВП. Т. XXII, кн, 1. Д. 431. С. 548.
335
сближении» было опубликовано подробное изложение статьи обо-
зревателя этой газеты В. Бартлетта1. Из публикации следовало, что
советско-германские торговые переговоры если еще не начались,
то вот-вот начнутся, и на их пути нет никаких препятствий1 2. Более
того, в цитируемой статье высказывалось предположение, что «эти
переговоры, которые, возможно, закончатся предоставлением в рас-
поряжение Германии неисчерпаемых ресурсов продовольствия на
случай войны, имеют также политическое значение». Историки по-
разному трактуют мотивы, побудившие Сталина санкционировать
публикацию изложения статьи из «Ньюс Кроникл» на страницах
центральных газет3. По мнению Г. Швендемана, эта публикация пре-
следовала двойную задачу: «вызвать реакцию немецкой стороны и
одновременно предупредить западные державы от дальнейших усту-
пок Гитлеру»4. Мне не удалось обнаружить какие-либо следы немец-
кой реакции на эту публикацию ни в ежедневных указаниях Мини-
стерства пропаганды прессе, ни в дневнике Й. Геббельса, не говоря
уже о дипломатической переписке. А вот московский след статьи в
«Ньюс Кроникл», возможно, удалось обнаружить.
4 января 1939 г. Литвинов в письме, носившем гриф «Весьма се-
кретно», инструктировал Майского: «Мы продолжаем получать из
секретных источников сведения, которые я считаю желательным
оглашать при помощи английской прессы». Эти «сведения надо пере-
давать в “Ньюс Кроникл” или какую-нибудь другую газету»5. Вполне
вероятно, что вышеупомянутую статью в «Ньюс Кроникл» Москва
также инспирировала. В связи с этим особое значение обретает сле-
дующая фраза из этой статьи: «Сейчас Советское правительство,
по-видимому, совершенно не намерено оказать какую-либо помощь
Великобритании и Франции, если последние окажутся в конфликте
с Германией и Италией»6. Приведенная без каких-либо комментари-
ев, именно эта фраза, как, впрочем, и публикация в целом, вероят-
1 Статья в «Ньюс Кроникл» появилась не ранее 28 января, так как в ней упомина-
ется беседа полпреда Майского с главой Форин оффис лордом Галифаксом, состояв-
шаяся 27 января (см. телеграмму Майского в НКИД, 27.01.1939 // Год кризиса, Т. 1.
Д. 122. С. 196-198).
2 Это было первое и единственное упоминание в тот период в советской прессе о
советско-германских экономических переговорах. См.: ADAP Ser. D. Bd. IV. D. 487.
S. 546.
3 Fleischhauer I. Der Pakt: Hitler, Stalin und die Initiative der deutschen Diplomatie
1938-1939. Berlin; Frankfurt a, Main, 1990. S. 94-95; Наджафов Д. Г. СССР в после-
мюнхенской Европе. Октябрь 1938 г. — март 1939 г. // Отечественная история. 2000.
№ 2. С. 82 и др.
4 Schwendemann Н. Die wirtschaftliche Zusammenarbeit zwischen... S. 38.
5 АВП РФ. Ф. 06. On. 1. П. 4. Д. 34. Л. 1.
6 Правда. 1939.31.01. С. 5. .
836
но, даже в большей степени, чем оригинальная статья в «Ньюс Кро-
никл», могла служить сигналом, предназначенным Берлину, нежели
предупреждением западным державам.
Не осталась без внимания советского руководства традиционная
речь фюрера в рейхстаге 30 января 1939 г., в которой, по сообщению
Мерекалова, Гитлер «не допускал никаких прямых выпадов против
СССР»1. На фоне занимавших в ней большое место колониальных
претензий фюрера к Англии и Франции, а также резких нападок
на США отсутствие даже упоминания «об отношениях Германии
с СССР» воспринималось как знак, несомненно, положительный.
Правда, Гитлер говорил еще об отношениях с Польшей1 2, особо от-
метив стабилизирующее влияние «германо-польской дружбы» на
развитие событий в Европе в 1938 г.3 И это не могло не насторожить
Кремль.
Советское руководство очень внимательно отслеживало темпера-
туру на германо-польских переговорах, определяя тактику поведения
в отношениях Москвы и Варшавы в зависимости от их состояния.
Это диктовалось тем, что в послемюнхенский период одним из су-
щественных элементов многоходовой комбинации по достижению
«дружбы, скрепленной кровью»4 с Третьим рейхом, для Сталина
стали отношения именно с Польшей. Как представлялось в Кремле,
следовало разорвать или, по крайней мере, резко ослабить сформиро-
вавшийся, тандем Варшавы и Берлина. Причем отнюдь не для того,
чтобы сблизиться с Варшавой, а исключительно для того, чтобы,
осложнив по возможности польско-германские отношения, создать
таким образом основу для собственного сближения с Германией, пре-
жде всего за счет Польши5.
1 Запись в служебном дневнике Мерекалова от 30.01.1939 // ДВП. Т. XXII, кн. 1.
Д. 62. С. 88.
2 См.; Domarus М. Hitler: Reden und Proklamationen 1932 1945. Kommentiert von
einem deutschen Zeitgenossen. Munchen, 1965. Bd. 2,1. S. 1065.
3 В это время Гитлер все еще надеялся, что ему удастся прийти к соглашению с
польским руководством на основе «пакетного» предложения Берлина. О содержании
этих предложений см.: Случ С. 3. Польша в политике Третьего рейха накануне Вто-
рой мировой войны (1938-1939 гг.) // Россия — Польша — Германия в европейской
и мировой политике XVI-XX вв. / под ред. Б. В. Носова, Ю. Е. Ивонина. М., 2002.
С. 318-319,
4 Слова из ответной телеграммы Сталина на поздравления Риббентропа в связи с
60-летием советского вождя // Правда. 1939.25 декабря. С. 4.
5 Подробнее см.: Случ С. 3. Польша в политике Советского Союза. 1938-1939 //
Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столе-
тия / отв. ред. Э. Дурачински, А. Н. Сахаров. М„ 2001. С. 170-175.
337
Несмотря на полученную дипломатическую «пощечину»1, Мо-
сква не прекращала подавать разные сигналы Берлину, свидетель-
ствовавшие об ее стремлении к сотрудничеству. Здесь можно упомя-
нуть значительную сдержанность печати1 2, ускоренное решение дел о
высылке арестованных в СССР (за шпионаж или участие в контрре-
волюционных фашистских организациях) немецких граждан3 и, по-
жалуй, самое существенное — согласие Кремля вести переговоры о
кредите на уровне посла и советника по экономическом вопросам с
немецкой стороны. Одновременно советское руководство решило иг-
норировать попытки западных держав, обеспокоенных информацией
об эвентуальном развитии нацистской агрессии в западном направ-
лении4, установить контакт с СССР5.
Что касается переговоров по поводу условий предоставления
СССР германского кредита, начавшихся 10 февраля 1939 г., то они
проходили не просто и затягивались6. Во-первых, советская сторона,
при всей важности заказов военного назначения в рамках предложен-
ного кредита7, стремилась использовать экономические переговоры
в качестве рычага для достижения политического соглашения с на-
цистской Германией. Поэтому Микоян вел переговоры достаточно
жестко8, уступая немцам только тогда, когда становилось ясно, что
переговоры подходят к критической точке9. Во-вторых, высокопо-
ставленные чиновники в Берлине, получив информацию об уступках
Москвы на переговорах и, в свою очередь, изучив перечень советских
заказов, констатировали на межведомственном совещании 11 марта
1 Шнурре вспоминал впоследствии, что отмену его поездки в Москву «русские
восприняли как пощечину» // РА АА. К. Schnurre. Aus einem bewegten Leben: Heiteres
und Ernstes. Lebenserinnerungen. Manuskript, S. 69; см. также: Fleischhauer I. Der Pakt.
S. 96.
2 В периодически публикуемых «Международных обозрениях» внешняя полити-
ка Германия перестала фигурировать в качестве объекта критического анализа. См.:
Правда. 1939.9.02. С. 4; 25.02. С. 4.
3 См. служебный дневник врио. зав. II Западным отделом С. П.Белько, 25.01.1939//
АВП РФ. Ф. 082. Оп. 22. П. 92. Д. 6. Л. 2.
4 См.: Taylor Т. Munich: The Price of Peace, Garden City (N. Y.), 1979. P. 944-946,
5 «Я совершенно с Вами согласен, — писал Литвинов, — что заявлению о готов-
ности английского правительства держать с нами контакт по международным вопро-
сам не следует придавать никакого значения. Соответственное заявление Сидса мне и
т, Калинину я пропустил мимо ушей» (Письмо Литвинова Майскому, 4.02.1939 //
АВП РФ. Ф. 06. On. 1, П. 4. Д. 34. Л, 16).
6 Подробнее см: Schwendemann Н. Der Pakt. S. 39-40.
7 См.: Besymenski L. Stalin und Hitler, S. 185-186.
8 См. запись беседы Потемкина с Шуленбургом, 18.02.1939 // Год кризиса. Т. 1.
Д. 155. С. 231.
9 См.: Brief des Botschafters von der Schulenburg an Ministerialdirektor Wiehl vom
1.03.1939 // ADAP. Ser. D. Bd. IV. D. 493. S. 550.
338
1939 г., что «незавершенные переговоры о кредите России необходи-
мо подходящим образом сорвать», так как немецкая экономика не в
состоянии будет выполнить в ближайшие 1-2 года требуемые совет-
ской стороной поставки. В связи с этим было принято решение не
прекращать резко переговоры с Москвой, а затягивать их, с тем что-
бы, если появятся возможности для выполнения советских заказов,
возобновить их1. Подобного рода решения, как отметил Швендеман,
свидетельствовали о том, что за предложением о предоставлении
крупного кредита СССР не скрывалось намерение Гитлера изменить
что-либо в германо-советских отношениях1 2, иначе, как это не раз слу-
чалось в истории Третьего рейха, политические соображения оказа-
лись бы доминирующими.
Советское руководство оставалось в неведении относительно
принятых в Берлине решений и их подоплеки и по-прежнему рас-
считывало использовать экономические переговоры для достижения
политического соглашения с Германией, хотя и пыталось post factum
создать впечатление, что в Москве «не придавали предполагавшейся
первой поездке Шнурре политического значения»3. Все еще надеясь
на приезд Шнурре4, как на свидетельство большой заинтересованно-
сти нацистского руководства в улучшении двусторонних отношений,
Кремль в начале марта подал новый сигнал своей готовности забыть
о дипломатической пощечине. Об этом свидетельствует опублико-
ванная статья заместителя наркома иностранных дел В. П. Потемки-
на (под псевдонимом), посвященная международным проблемам5.
Будучи доверенным лицом Сталина, Потемкин, без сомнения, по
его инициативе и по согласованию с ним, обрушился с нападками на
западные державы. Он ясно дал понять, что Франции (Англия была
отнесена им к одному блоку с Германией, Италией и Японией) не
следует особенно рассчитывать на СССР При этом Потемкин не-
двусмысленно подчеркнул: «А вот Рапалльское соглашение между
СССР и Германией еще существует». Симптоматично, что Потемкин
противопоставил обесцененному, по мнению советского руковод-
1 Aufzeichnung des Leiters der Wirtschaftspolitischen Abteilung des AA Wiehl // Ebd.
D. 495. S. 553.
2 Schwendemann H. Der Pakt. S. 40.
3 Запись беседы Астахова с Вайцзеккером, 30.05.1939 // Год кризиса. Т. 1. Д. 384.
С. 520.
4 Эти надежды подпитывались высказываниями Шуленбурга (Там же. Т. 1. Д. 155.
С. 231), которые не основывались на достаточной информации из Берлина (см.: Brief
von Weizsacker an von der Schulenburg, 15.02.1939 // ADAP. Ser, D. Bd. IV. D. 492.
S. 550).
5 Гольянов В. Международная обстановка второй империалистической войны //
Большевик. 1939. № 4. С, 49-65.
339
ства, советско-французскому договору о взаимной помощи (1935) не
Берлинский договор о нейтралитете (1926), а именно Рапалльский
(1922), знаменовавший апогей совместного противостояния двух
стран враждебному им Западу. Развивая мысль о том, как «подбирает
Германия свои восточные карты для предстоящей на Западе игры»,
Потемкин набрасывает весьма реалистический сценарий развития
событий как бы от имени берлинского «режиссера-постановщика».
В его основе — представление Сталина о том, что в преддверии кон-
фликта с Западом «Гитлеру нужно иметь на Востоке спокойный
тыл». Ради этого можно не только заверить Польшу в отсутствии
враждебных намерений, но «еще важнее несколько успокоить боль-
шевиков: предложить им расширение торгового обмена с Германи-
ей; заговорить о кредитах под их заказы <...>. Быть может, — ставил
очень многозначительный вопрос замнаркома иностранных дел, —
этим и удастся отвлечь внимание СССР от западных дел?»’. Статья
Потемкина была призвана отразить изменения в подходе Сталина к
международным проблемам, возможно, даже в большей степени, чем
доклад вождя на XVIII партсъезде.
В этом докладе Сталин сформулировал основные принципы и за-
дачи советской внешней политики на ближайшие годы, на которые
он, хотя и с известными коррективами, ориентировался вплоть до
22 июня 1941 г., когда стала очевидна их полная изначальная несо-
стоятельность. Кредо этой политики составили несколько главных
постулатов, основывавшиеся на убеждении Сталина, что «вторая
империалистическая война на деле уже началась»1:
1) стремление любой ценой остаться вне большой войны, прежде
всего путем уклонения от участия в каких-либо коллективных дей-
ствиях, способствующих ограничению ее масштабов: в докладе — «не
давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны,
привыкшим загребать жар чужими руками»;
2) ставка на использование углублявшегося противостояния веду-
щих капиталистических группировок для удовлетворения собствен-
ных притязаний на территории приграничных с СССР государств: в
докладе — «Мы стоим за мирные, близкие и добрососедские отношения
со всеми соседними странами, имеющими с СССР общую границу <... >
поскольку они не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интере-
сы целости и неприкосновенности границ Советского государства;
3) недифференцированный подход к главным действующим лицам
на международной арене, фактически стиравший грань между поли- 1 2
1 Гольянов В. Международная обстановка второй империалистической войны.
С. 64.
2 Краткий курс. С. 318.
340
тикой неагрессивных и агрессивных держав и тем самым проклады-
вавший путь для соглашения с последними: в докладе — «Мы стоим
за мир и укрепление деловых отношений со всеми странами <...> по-
скольку эти страны будут держаться таких же отношений с Совет-
ским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить интересы на-
шей страны»1;
4) четвертый постулат прямо не формулировался Сталиным
в докладе, а лишь обозначен, будучи в то время его самым большим
внешнеполитическим секретом. Коснувшись уже основательно забы-
той темы о германских планах захвата Советской Украины, активно
обсуждавшейся мировой прессой поздней осенью 1938 г., Сталин оха-
рактеризовал ее как «подозрительный шум», который «имел своей це-
лью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить
атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на
то оснований»1 2. Молотов, вероятно, чуть ли не единственный, кто
был посвящен в этот сталинский замысел, спустя полгода, когда заду-
манное уже осуществилось, разъяснял депутатам Верховного Совета
СССР31 августа 1939 г.: «Тов. Сталин <...> еще тогда (на партийном
съезде. — С. С.) поставил вопрос о возможности других, невраждебных
добрососедских отношений между Германией и СССР»3.
Вместе с тем утверждение Молотова, что «в Германии в общем
правильно поняли эти заявления т. Сталина и сделали из этого прак-
тические выводы», применительно к весне 1939 г. не соответствовало
действительности4. В планы Гитлера соглашение с СССР в то вре-
мя никак не входило. Это подтверждает и указание Министерства
пропаганды прессе от 13 марта, как освещать XVIII съезд ВКП(б):
«Съезд коммунистов в Москве может комментироваться в том смыс-
ле, что он сводится к еще большему укреплению клики Сталина —
Кагановича»5. Таким образом, «каштановая речь», как окрестили на
Западе выступление Сталина на съезде, в тот момент основной цели
не достигла6. Однако это не остановило Сталина, уже сделавшего вы-
1 XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 10-21 марта
1939 года. Стенографический отчет. М., 1939. С. 15.
2 Там же. С. 13.
3 Речь Председателя Совнаркома, наркома иностранных дел СССР Молотова на
IV сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва // Известия. 1939. 1 сентября. С. 1.
4 А вот на Западе эти заявления поняли вполне правильно. Майский отмечал:
«Речи Сталина и Мануильского на съезде вызвали в английских политических кругах
сомнения в желании СССР сотрудничать с западными державами» (Служебный днев-
ник Майского, 14.03.1939 // АВП РФ. Ф. 017а. On. 1. П. 1. Д. 6. Л. 57).
5 Bestellungen aus der Pressekonferenz vom 13. Marz 1939 //NS-Presseanweisungen
der Vorkriegszeit. Edition und Dokumentation / hg. K. Peter von Bearb; H. von Bohrmann
u. G. Toepser-Ziegert. Munchen, 2001. Bd. 7/1. D. 775. S. 243.
6 Утверждение Хильгера, что Гитлер еще 10 мая 1939 г. не был знаком с этим вы-
ступлением Сталина (Hilger G. Wir und der Kreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen
341
бор в пользу безотлагательного сближения с Германией, несмотря на
то что нацистская Германия совершила очередные агрессивные ак-
ции, захватив Чехию и аннексировав Мемель.
18 марта 1939 г. Литвинов вручил Шуленбургу ноту, в которой
отмечалось, что действия правительства Германии «не могут не быть
признаны произвольными, насильственными, агрессивными», атакже
доводилось до сведения Берлина, что советское правительство не мо-
жет «признать включение в состав Германской империи Чехии»1. В то
же время, ставя в известность об этом ряд глав советских зарубежных
миссий, Литвинов усилил акцент ноты, характеризовав «включение
Чехии в состав Германской империи незаконным и агрессивным в от-
ношении нас актом», т. е. стремился придать ноте смысл, которого
она не имела, подчеркивая при этом, что «наша нота резкая»* 1 2. Однако,
проанализировав содержание ноты и приняв во внимание разговор с
Литвиновым, состоявшийся при ее вручении, Шуленбург пришел к
выводу, что «нота представляет собой выражение мнения советско-
го правительства и не содержит протеста»3. Этот вывод совпадает с
письмом Литвинова Сталину от 23 марта, из которого следовало, что
нота о непризнании захвата Чехии была заявлением, не имеющим аб-
солютно никаких, даже формально-юридических, последствий4.
По мере того как у Сталина и в Наркоминделе накапливалась ин-
формация о все более обострявшихся германо-польских отношениях,
интерес Москвы к демонстрации сотрудничества с Варшавой стал
резко убывать. Необходимость в польской карте явно отпала. Более
того, создавать впечатление в Берлине, что СССР связан с Польшей
какими-либо обязательствами о поставках военного назначения, было
нежелательно. В связи с этим весьма примечателен выбор времени для
осуществления, на первый взгляд, не очень броской, но чрезвычайно се-
рьезной внешнеполитической акции, наглядно демонстрировавшей, где
находилось приоритетное направление в политике Кремля. Спустя
считанные дни после того как польско-германские переговоры окон-
1918-1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt a. Main; Berlin, 1955.
S. 280), вызывает серьезные сомнения. В речи Гитлера в Вильгельмсхавене 1 апреля
содержалось высказывание, свидетельствующее, что ему было известно содержание
внешнеполитической части доклада Сталина. Гитлер, в частности, заявил: «Кто выра-
жает готовность таскать каштаны из огня для этих великих держав, должен быть готов
к тому, что он при этом останется на бобах» (Domarus М. Hitler. Bd. 2,1. S. 1122).
1 ДВП. Т. XXII, кн.1. Д. 151. С. 203.
2 Год кризиса. Т. 1. Д. 194, С. 291.
3 Bericht Graf von der Schulenburg an das AA vom 20.03.1939 // ADAP. Ser. D. Bd.
VI. Dok. 50. S. 44.
4 Литвинов писал: «Хотя мы заявили, что не признаем аннексии Чехословакии,
нам все же де-факто придется ее признавать и сноситься по чешским делам с герман-
скими властями» (ДВП. Т. XXII, кн. 1. Д. 168. С. 220).
342
чательно зашли в тупик и фактически прекратились, через несколько
дней после того как премьер-министр Великобритании Н. Чемберлен
заявил о предоставлении гарантий Польше и западной дипломатией
были предприняты первые шаги по налаживанию диалога с СССР в
условиях динамично ухудшавшейся на протяжении марта междуна-
родной обстановки, Сталин одобрил новую инициативу Литвинова'.
Речь шла о публикации «Сообщения ТАСС», в котором опровергались
утверждения некоторых органов французской печати о якобы взятых
СССР на себя обязательствах «в случае войны снабжать Польшу во-
енными материалами и закрыть свой сырьевой рынок для Германии»1 2
(подчеркнуто мной. — С. С.).
Независимо от того, хотело ли советское руководство этой публи-
кацией оказать давление на западные державы или нет (в данном слу-
чае можно лишь строить предположения), сама по себе она не только
содержала важную для Берлина стратегическую информацию3 4, но и
выполняла совершенно определенную сигнальную функцию. Одновре-
менно «Сообщение ТАСС» свидетельствовало о том, что Кремль более
не считает сближение с Польшей средством давления на Третий рейх.
Эта тактика себя не оправдала, не дав ничего в плане осуществления
основного замысла Сталина — достижения соглашения с Берлином,
который по-прежнему оставался глух ко всем сигналам., посылаемым
Кремлем.
В свою очередь, активизация политики западных держав после
оккупации Чехии вынудила Гитлера к действиям по предотвраще-
нию эвентуального складывания новой Антанты. Начиная с середины
апреля не только МИД, но Геринг и его аппарат уже участвовали в ре-
ализации этой задачи. Беседы с советскими дипломатами в этот пе-
риод, намеки на желательность улучшения советско-германских от-
ношений преследовали именно эту сугубо функциональную задачу — не
допустить сближения СССР с западными державами, усилить и без
того существовавшее недоверие с обеих сторон*.
1 Докладная записка Литвинова Сталину, 3.04.1939 //ДВП. Т. XXII, кн. 1. Д. 194.
С. 246.
'- Правда. 1939. 4 апреля. С. 5.
3 Германское посольство в Москве уделило этой публикации серьезное внимание
(см.: Politischer Bericht des Geschaftstragers in Moskau von Tippelskirch an das AA vom
5.04.1939 //ADAP. Ser. D. Bd. VI. D. 161. S. 162-163). В руководстве МИД также был
проявлен интерес к этому «Сообщению ТАСС» // РА AA. Виго Unterstaatssekretar.
R29 902.
4 Недавно опубликованный отчет о беседе нового германского посла в Турции
Ф. фон Папена с советским полпредом А. В. Терентьевым 8 мая 1939 г. наглядно отра-
жает подобную тактику немецкой дипломатии. См.: Вестник Архива Президента Рос-
сийской Федерации: СССР — Германия. 1933-1941. М„ 2009. Д. 117. С. 175-176.
343
В связи с этим давно привлекавшая внимание историков беседа
Вайцзеккера с Мерекаловым 17 апреля 1939 г.', на основании немецких
документов считавшаяся в течение десятилетий этапным совет-
ским зондажем в ходе последующего советско-германского сближения1 2,
равно как и ее диаметрально противоположная оценка — важной не-
мецкой инициативы3, базировавшаяся на интерпретации введенных в
научный оборот в начале 1990-х годов отдельно взятых советских до-
кументов4, скорее всего, не была ни тем, ни другим. Нацистское руко-
водство не стремилось в это время к реальному сближению с СССР, о
чем не в последнюю очередь свидетельствовал тот факт, что к вопро-
су о кредитном соглашении в Берлине вернулись только в конце первой
декады мая. Что же касается утверждения, что «распространивши-
еся в скором времени в правительственных кругах [Германии] слухи
об этой беседе [17 апреля] подтверждают, что имевшие место от-
кровения Вайцзеккера в самом деле представляли собой первый офи-
циальный шаг к сближению с СССР»5, то как раз их распространение
свидетельствует о стремлении не к сближению с СССР, а о создании
лишь впечатления о таковом. Вайцзеккер отмечал в памятной за-
писке Риббентропу 25 мая: «Нашей целью должно быть воспрепят-
ствование тому, чтобы русско-англо-французские отношения стали
1 WattD. The Initiation of the Negotiations Leading to the Nazi-Soviet Pact: A Historical
Problem // Essays in Honour of E. H. Carr / ed. C. Abrammsky, assist, by B. J. Williams.
London; Basingstoke, 1974. P. 152-170.
1 Weber R. IV. Die Entstehungsgeschichte des Hitler-Stalin-Paktes 1939. Frankfurt a.
Main u.a., 1980. S. 141; Grarnl H. Europas Weg in den Krieg: Hitler und die Machte 1939.
Miinchen, 1990. S. 223, и др.
3 Fleischhauerl. Der Pakt. S. 150; СиполсВ. Тайны дипломатические: Канун Великой
Отечественной. 1939-1941. М., 1997. С. 50, и др.
4 Нередко поведение Мерекапова во время беседы с Вайцзеккером толкуется
исключительно сквозь призму инструкции Литвинова от 5 апреля, не содержавшей
«никаких поручений <...> для зондажа намерений германского правительства отно-
сительно экономических связей с СССР» (Горлов С. А. Советско-германский диалог
накануне пакта Молотова — Риббентропа 1939 г. // Новая и новейшая история. 1993.
№ 4. С. 15. См. также: Roberts G. Infamous Encounter? The Merekalov-Weizsacker
Meeting of 17 April 1939 // The Historical Journal. 1992. Vol. 35. Ns. 4. P. 923, и др.).
Однако с уверенностью этого утверждать нельзя, так как, опираясь на эти указания,
Астахов вел 7 апреля беседу с Вилем, который порекомендовал ему после пасхальных
праздников направить в МИД соответствующую ноту (см. служебный дневник Аста-
хова, 7.04.1939 // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 27. Д. 59. Л. 72). Текст ноты, которая
была вручена только 17 апреля, вне всякого сомнения, дополнительно согласовывал-
ся полпредством с Наркоминделом, не говоря уже о предстоявшей встрече со статс-
секретарем МИД, что не исключало получения новых инструкций. К сожалению, про-
верить это предположение не представляется возможным потому, что фонд 059 в АВП
РФ, содержащий шифрограммы Наркоминдела и дипломатических представительств,
не доступен для исследователей.
5 Fleischhauer I. Der Pakt. S. 150.
344
еще более обязывающими и не развивались дальше»1. В свою очередь, в
Кремле прекрасно понимали, что в условиях, когда немецкая сторона
сначала понизила уровень своих переговорщиков по вопросу о кредите,
а затем стала затягивать сами переговоры под предлогом длительно-
го отсутствия в Москве посла Шуленбурга (с 23 марта до середины
мая), необходимо было так или иначе «напомнить» о себе, но не бо-
лее того1 2. К тому же предлог был отнюдь не искусственным: фирма
«Шкода» прекратила выполнение заключенных контрактов по изго-
товлению отдельных видов вооружений вследствие вмешательства
немецких военных властей3.
Во второй половине апреля Сталин, по всей видимости, уже рас-
полагал информацией о резко ухудшившихся германо-польских от-
ношениях, особенно заметным проявлением чего стало заявление
Гитлера в рейхстаге 28 апреля об отныне не существующем германо-
польском соглашении (1934) о ненападении4. В такой динамично
развивавшейся ситуации возникал вполне реальный риск для втяги-
вавшегося в переговоры с западными державами Советского Союза
незаметно «вползти» и в большую войну. Независимо от ее исхода
такой вариант никак не устраивал Сталина. Поэтому достижение со-
глашения с нацистской Германией стало не только приоритетной, но
и безотлагательной задачей советской внешней политики.
Резкая переориентация внешнеполитического курса требовала
действий такого конфиденциального характера, выработку и осу-
ществление которых Сталин мог провести совместно только с особо
доверенным и близким ему лицом, каковым Литвинов не являлся5.
Одновременно отстранение Литвинова должно было выполнить
чрезвычайно важную знаковую функцию. Для патологического
1 Aufzeichnung des Staatssekretars vom 25.05.1939 // ADAP. Ser. D. Bd. VI. D. 437.
S. 487.
2 Сталин вряд ли стал бы возлагать на Мерекалова — неискушенного дипломата,
разговаривавшего с немцами только с помощью переводчика, — сколько-нибудь се-
рьезный зондаж. Не случайно, когда в Кремле было решено не довольствоваться по-
ловинчатыми мерами на пути сближения с Третьим рейхом, а сыграть «по-крупному»,
Мерекалов, выехавший в Москву 19 апреля, больше не вернулся в Берлин, хотя фор-
мально не был отозван.
3 См. вербальную ноту полпредства СССР в Германии от 17.04.1939 г. // ДВП.
Т. XXII. Кн. 1. Д. 237. Прилож. С. 294-296.
4 Domarus М. Hitler. Bd. 2.1. S. 1163.
5 Согласно записям Ф. Чуева, Молотов спустя много лет следующим образом ха-
рактеризовал Литвинова: «...внутренне он не всегда был согласен с тем, какие решения
мы принимали», и «не мог пользоваться нашим полным доверием». Цит. по: Чуев Ф.
Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 98.
345
антисемита Гитлера важнейшим симптомом изменения в советской
внешней политике могло стать не отстранение прозападно настро-
енного Литвинова, а смещение еврея с поста руководителя внеш-
неполитического ведомства. И Сталин использовал этот весомый
аргумент для сближения с Третьим рейхом. На этот раз его расчет
оказался точным.
В течение первой половины мая Сталин получал из разных ис-
точников информацию, что он услышан в Берлине1, хотя, как упо-
миналось выше, в это время перед немецкими дипломатами была
поставлена задача, вовсе не связанная с достижением политическо-
го урегулирования с СССР. На основании имеющихся у историков
очень ограниченных сведений о степени информированности Стали-
на касательно ближайших намерений Гитлера в отношении Совет-
ского Союза по состоянию на май 1939 г. можно констатировать сле-
дующее: в Кремле было известно о стремлении Берлина «при любых
обстоятельствах добиться нейтралитета СССР» в ходе предстоящей
войны с Польшей1 2. Из этого следовало, что Гитлер не планировал
воевать с СССР, по крайней мере в 1939 г. В какой мере Сталин в
своих действиях учитывал эту информацию? На этот вопрос труд-
но ответить определенно, принимая во внимание скудость сведений.
И все-таки есть достаточно оснований утверждать, что советское ру-
ководство не готовило страну к серьезной войне в 1939 г.3
Переговоры СССР с западными державами (проблема, требующая
многостороннего специального исследования4) занимали важное ме-
сто в процессе сближения между Москвой и Берлином. Двойствен-
ный подход руководства Англии и Франции к этим переговорам,
1 См.: Год кризиса. Т. 1. Д. 334, 341,349; ДВП. Т. XXII. Кн. 1. Д. 280, 282, 292.
2 Сообщение начальника Разведуправления РККА комдива И. И. Проскурова Ста-
лину от 17.05.1939 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. № 3. С. 218. Источником информа-
ции был один из доверенных сотрудников рейхсминистра иностранных дел П. Кляйст,
неоднократно получаемые от него сведения, как правило, подтверждались.
3 Закон о всеобщей воинской обязанности был принят только 31 августа
1939 г. Проведенная в начале сентября мобилизация в двух военных округах (Москов-
ском и Орловском) выявила «наличие крупных недостатков <...> в постановке всей
мобилизационной работы» в стране, которая все еще руководствовалась инструкция-
ми «о мобработе в войсковых частях от 1930 г.» и указаниями «по разработке мобплана
в гарнизонах и военкоматах от 1932 г.». См.: Проект постановления СНК СССР и ЦК
ВКП(б) об уроках мобилизации 7 сентября 1939 г. по Московскому и Орловскому во-
енным округам // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 18. Л. 2,8.
4 Несмотря на обилие публикаций на эту тему, ее комплексное исследование,
которое основывалось бы прежде всего на архивах всех стран — участниц политико-
дипломатических и военных переговоров весной-летом 1939 г., отсутствует.
346
хотя и имевший свою мультифакторную мотивацию1, не только не
способствовал достижению ни одной из поставленных Лондоном и
Парижем целей, но и чрезвычайно облегчал Сталину непростую за-
дачу по перекладыванию ответственности за неудачу трехсторонних
переговоров на западные державы. Этот замысел прослеживался уже
в самом первом советском проекте соглашения между тремя держа-
вами1 2, о чем с удивительной откровенностью упомянул Суриц в пись-
ме Молотову: «Наш собственный проект безупречен, прежде всего
с тактической точки зрения. Мы им отрезаем всякую возможность
подбросить нам в будущем упреки и обвинение, что СССР уклонялся
от участия в борьбе с агрессором»3 4.
Можно предположить, что, руководствуясь не в последнюю оче-
редь именно этими соображениями, советская сторона и в дальней-
шем, добиваясь от западных держав на переговорах тех или иных
уступок, сразу же выдвигала новые требования (о косвенной агрес-
сии; об условиях вступления в силу договора в отношении Швейца-
рии и Голландии; об одновременности подписания политического и
военного соглашений; и наконец, возникший «неожиданно» только
на переговорах военных миссий сугубо политический вопрос о про-
пуске Красной Армии через территорию Польши, явившийся пред-
логом для торпедирования этих переговоров).
Начиная с 10 мая центральная советская печать в различной фор-
ме (Сообщение ТАСС, передовые статьи в газете «Известия» или
«Правда», и даже подписанная статья представителя высшего со-
ветского руководства) освещала обмен мнениями с правительствами
Англии и Франции, а затем и ход переговоров с их представителями
в Москве, акцентируя при этом внимание (в резкой форме) на серьез-
ных противоречиях между СССР и западными державами"1. Сомни-
1 Хотя правительства Англии и Франции по-разному относились к переговорам с
СССР, что не в последнюю очередь объяснялось степенью уязвимости их стран перед
потенциальной германской агрессией, общим для них являлся ситуационно обуслов-
ленный, преимущественно политике-идеологически мотивированный подход. Его
основными составляющими были представления об СССР как о потенциальном со-
юзнике; недопущение советско-германского сближения; устрашение руководства Гер-
мании созданием тройственного союза, позволяющее избежать войны; обеспечение
материально-технической поддержки Польши со стороны СССР в случае германского
нападения; ставка на ведение длительной войны с Германией и ее союзниками, которая
иа начальном этапе должна быть оборонительной.
2 Год кризиса. Т. 1. Д. 276. С. 386-387.
3 Письмо Сурица Молотову, 6.05.1939 // АВП РФ. Ф. 06. On. 1. П. 19. Д. 207.
Л.91.
4 Особенно этим отличались передовая статья «К международному положению»
(Известия. 1939.11.05. С. 1), автором которой был Сталин (см.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10.
Д. 130. Л. 340-343), и статья члена Политбюро, секретаря ЦК А. А. Жданова «Англий-
ское и французское правительства не хотят равного договора с СССР» (Правда. 1939.
29.06. С. 1).
тельно, что советское руководство собиралось разрешать имеющиеся
разногласия путем подобного рода публичной дипломатии. В то же
время острая критика политики западных держав на страницах со-
ветских газет неплохо ориентировала немецких дипломатов, военное
и политическое руководство нацистского рейха относительно пер-
спектив соглашения между СССР и западными державами.
Даже незначительная по объему информация, находящаяся в
распоряжении исследователей1, дает основание для вывода, что в
середине мая Сталин располагал сведениями о форсированной под-
готовке Германии к нападению на Польшу, которая должна была за-
вершиться к июлю-августу 1939 г. Понимая, что Шуленбург, прося
о встрече с Молотовым после возвращения из Берлина, имеет но-
вые инструкции, Сталин и Молотов без особого труда просчитали,
что главным в беседе будет возвращение к вопросу о новом визите
Шнурре в Москву1 2. Однако такой вариант уже определенно не устра-
ивал советское руководство. Слишком много времени было упущено,
чтобы начинать налаживание отношений с переговоров на невысо-
ком уровне по вопросу об условиях германского кредита, тогда как
международная обстановка обрела новую динамику. В этой ситуа-
ции Сталин пришел к выводу, что диалог с Берлином необходимо
перевести в иную плоскость, сделав приоритетным политический,
а не экономический аспект3, что неизбежно должно было вовлечь в
переговорный процесс высшее руководство Третьего рейха. Такова
была подоплека принципиально важной, ключевой для дальнейше-
го развития советско-германских отношений фразы, произнесенной
Молотовым 20 мая в беседе с Шуленбургом: «...мы пришли к выводу,
что для успеха экономических переговоров должна быть создана со-
ответствующая политическая база». Молотов не объяснил, что при
этом конкретно имеется в виду, а на соответствующий вопрос посла
1 См. записку советника посольства Германии в Польше Р. Шелии от 7.05., полу-
ченную по линии Разведупра (Год кризиса. Т. 1. Д. 324. С. 433-435); Сообщение Про-
скурова Сталину от 17.05.1939 г. (Известия ЦК КПСС. 1990. № 3. С. 216-219).
2 15 мая Шнурре в беседе с Астаховым упомянул о своей возможной поездке в Мо-
скву в самое ближайшее время (см.: Год кризиса. Т. 1. Д. 349. С. 465-466).
3 Это вовсе не исключало продолжения переговоров о кредите, но на данном этапе
подчиняло их во всех отношениях (включая место проведения — Берлин) достижению
политического соглашения. Так, получив через Микояна информацию о немецком
зондаже по поводу «посылки в СССР комиссии промышленников и, возможно, пред-
ставителя министерства хозяйства для активизации переговоров по кредиту», Сталин
наложил резолюцию: «Предлагаю пока не реагировать никак на [это] предложение...»
[См. шифровку Ю. Л. Городинского (из Берлина) Микояну, 10.05.1939 // РГАСПИ.
Ф. 84. On. 1. Д. 134. Л. 9], а также: Безыменский Л. А. Советско-германские догово-
ры 1939 г.: новые документы и старые проблемы // Новая и новейшая история. 1998.
№ 3. С. 14.
348
ответил уклончиво: «...об этом надо подумать и нам, и германскому
правительству».1 Больше двух месяцев в Кремле ждали ответа на
вопрос, что же понимают в рейхсканцелярии под подведением по-
литической базы под германо-советские отношения, иными словами,
что может Гитлер предложить Сталину.
Только во второй половине июля фюреру стало очевидно, что ди-
пломатии Третьего рейха не удалось добиться поставленной им зада-
чи по изоляции Польши путем создания сколько-нибудь серьезных
отвлекающих угроз, прежде всего Великобритании на периферии ее
империи, т. е. Германия оказалась перед перспективой начать войну
в Европе с необеспеченным тылом, не имея ни одного реального со-
юзника. Тогда как двуединая сверхзадача заключалась в обратном:
начав войну с Польшей, во что бы то ни стало избежать борьбы на два
фронта, т. е. длительной войны со многими противниками, и наносить
им поражение поодиночке, добиваясь максимальной экономической
неуязвимости Германии, не допустить ее блокады.
Не имея возможности решить эту проблему в рамках существо-
вавших в середине лета 1939 г. условий, Гитлер попытался «приспо-
собить условия» к ее решению, а именно изменить расстановку сил
на континенте. Именно поэтому во второй половине июля 1939 г. он
пришел к выводу о необходимости добиться политического согла-
шения с СССР, обеспечивающего с его стороны благожелательный
нейтралитет и экономическую поддержку в грядущей войне. Тогда
немецкая сторона и озвучила то, что она понимает под созданием по-
литической базы под советско-германскими отношениями. 2 августа
Риббентроп заявил Астахову: «По всем проблемам, имеющим отно-
шение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы
без труда договориться»1 2.
Теперь для Сталина наступил самый ответственный момент.
Было необходимо синхронизировать два чрезвычайно важных про-
цесса: во-первых, используя затруднительное положение, в котором
оказалось нацистское руководство, так и не решившее проблему
изоляции Польши, затягивать переговоры с Берлином, добиваясь
максимальных уступок; во-вторых, используя слабые стороны в по-
литике западных держав, сохранивших к тому же огромное недове-
рие к советскому руководству, исподволь, но неуклонно, с первого
же дня трехсторонних переговоров военных миссий в Москве за-
гонять их в тупик. Об этом наглядно свидетельствует инструкция,
1 Запись беседы Молотова с Шуленбургом, 20.05.1939 // Год кризиса. Т. 1. Д. 362.
С. 482- 483.
2 Запись беседы Астахова с Риббентропом, 2.08.1939 // ДВП. Т. XXII, кн. 1. Д. 445.
С. 568.
349
продиктованная Сталиным Ворошилову 7 августа, перед началом
этих переговоров1.
В итоге оба замысла были успешно реализованы — одни пере-
говоры сорваны, другие увенчались успехом, и Сталин наконец-то
осуществил свой давний замысел1 2: добился соглашения с нацистской
Германией. Более того, он достиг такой договоренности с Гитлером,
о которой не мог ранее и мечтать — разграничения сферы интересов
в Европе между двумя тоталитарными режимами, чего в то время со-
ветский диктатор ни при каких обстоятельствах не смог бы добиться
от западных держав.
Так, 23 августа 1939 г. появился на свет советско-германский дого-
вор о ненападении, отнюдь не служивший делу укрепления мира, но
тем не менее названный «одним из важнейших документов в истории
международных отношений нашей эпохи...»3. И с этой характеристи-
кой трудно не согласиться. На протяжении почти двух лет не только
отношения между Москвой и Берлином, но и вся внешняя политика
СССР находилась под огромным влиянием заключенных 23 августа
и 28 сентября 1939 г. советско-германских соглашений. Только опи-
раясь на закрепленную в них договоренность о разделе Европы на
сферы интересов и используя вовлеченность Англии и Франции во
Вторую мировую войну, Сталин был в состоянии осуществить внеш-
неполитическую экспансию в отношении ряда пограничных с ним
государств.
Пойдя на соглашение с Гитлером в 1939 г., Сталин сделал став-
ку на длительное противоборство и взаимное истощение Германии и
западных держав в ходе мировой войны. Однако созданный Стали-
ным тоталитарный режим с его вертикалью власти, замыкавшей, по
существу, все решения в государстве на верхушку ее пирамиды, все
меньше и меньше был способен адекватно реагировать на нарастав-
шие проблемы, особенно во внешней политике, где в условиях усу-
гублявшейся изоляции СССР на международной арене уже мало что
зависело от Кремля. Все это привело к тому, что, поставив во главу
угла, особенно после 23 августа 1939 г., отношения с нацистской Гер-
манией, Сталин хотел заставить капиталистический мир «немного
1 См.: Инструкция народному комиссару обороны СССР К. Е. Ворошилову, главе
советской делегации на переговорах с военными миссиями Великобритании и Фран-
ции, 7 августа 1939 г. // Запись беседы Астахова с Риббентропом, 2.08.1939 // ДВП.
Т. XXII, кн. 1.Д. 453. С. 584.
2 Подробнее см.: Случ С. 3. Сталин и Гитлер, 1933-1941: расчеты и просчеты Крем-
ля // Отечественная история. 2005. № 1. С. 98-119.
3 Годовщина советско-германского пакта // Правда. 1940. 23 августа. С. 1.
350
потесниться и отступить»1, загнав тем самым страну в им же создан-
ный тупик, выход из которого обозначился только 22 июня 1941 г.
Поскольку же главная цель внешнеполитической программы Гит-
лера — разгром и завоевание Советского Союза — оставалась неиз-
менной на протяжении всего периода действия пакта о ненападении,
то и сроки ее осуществления, не говоря уже о других благоприятство-
вавших этому обстоятельствах, были значительно приближены. Та-
ковы были важнейшие последствия сговора советского и нацистско-
го вождей, проложившего кратчайший путь к нападению нацистской
Германии на Советский Союз1 2, таковы более чем неутешительные
итоги предвоенной внешней политики СССР, единолично опреде-
лявшейся Сталиным. 'll-/-
.1
1 Доклад В. М. Молотова на торжественном заседании, посвященном 22-й годов-
щине Октябрьской революции, 6.11.1939 г. // Правда. 1939. 7 ноября. С. 1.
2 В новейшей российской историографии присутствуют и иные суждения о пакте
Молотова — Риббентропа, например, что тот был «большим успехом советской дипло-
матии» (см.: Мелътпюхов М. И. Советский Союз и политический кризис 1939 года //
Партитура Второй мировой: Кто и когда начал войну? / отв. ред. Н. А. Нарочницкая.
М., 2009. С. 188.
•U-; I
C.l..' 1
a.ii
A. M. Филатов
СТАЛИН, СТАЛИНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ И
ГЕРМАНСКИЙ ВОПРОС В ПЕРИОД ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
Сравнение публичных высказываний Сталина в 1941-1945 гг.
по вопросу о послевоенном будущем Германии с теми, что не пред-
назначались для огласки и стали известны лишь спустя много лет,
обнаруживает явное противоречие между ними. Известный историк
советской дипломатии В. Маетны выразил эту раздвоенность имид-
жа советских участников дискуссий по «обращению с Германией» на
форумах антигитлеровской коалиции (не только одного Сталина)
емкой фразой: «за закрытыми дверями — ангелы мщения, на публи-
ку — воплощение умеренности»1. «Умеренность», а точнее говоря,
сбалансированность и историческая корректность подхода к реше-
нию германской проблемы, достаточно четко отразилась в известной
формулировке приказа Верховного Главнокомандующего от 23 фев-
раля 1942 г. — «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а
государство германское — остается»1 2. Иной, недифференцирован-
ный подход, при котором преступный характер гитлеровского режи-
ма трактовался как следствие непреодолимой дефектности герман-
ской нации и германской государственности, явно прослеживается
в давно известных из западных источников и ныне подтвержденных
российскими архивными материалами сталинских тирадах насчет
желательности ликвидации единого германского государства3. Разу-
1 См.: Mastny V. Russia’s Road to the Cold War: Diplomacy, Warfare and Politics of
Communism, 1941-1945. New York, 1979. P. 151.
2 Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 1. М„
1946. С. 58.
3 Они представлены, в частности, в нередактированных «досье» переговоров на
Тегеранской и Ялтинской конференции, хранящихся в Архиве внешней политики
РФ. Автор этих строк имел возможность ознакомиться с ними в ходе подготовки своей
монографии. См.: Филитпов А. М. Германия в советском внешнеполитическом плани-
ровании 1941-1990. М., 2009. С. 21-23.
352
меется, в условиях холодной войны именно эти последние по мак-
симуму акцентировались западными мемуаристами, публикаторами
документов и историками для компрометации советской политики —
притом что аналогичную фразеологию своих собственных государ-
ственных деятелей они подавали в нарочито затушеванном виде. Ту
же картину — в перевернутом виде — можно было наблюдать в стра-
нах «реального социализма»: по максимуму использовались «антине-
мецкие» выпады западных политиков, а все, что говорилось им в от-
вет и противоречило концепции сталинского приказа от 23 февраля
1942 г., либо изымалось из официальных публикаций, либо подвер-
галось радикальной редакторской правке. Ныне историки свободны
от идеологических оков периода конфронтации «восток — запад» и
могут уже на новой, более широкой источниковой базе искать мето-
дологический ключ, который позволил бы раскрыть, какой из этих
двух охарактеризованных выше образов отражал подлинные мотивы,
цели и интересы советской стороны и лично Сталина, а какой был
просто личиной, демонстрируемой для сокрытия этих подлинных ха-
рактеристик советского политического планирования.
Имеется точка зрения, что более откровенен Сталин был с тем
или иным «коммунистическим союзником», чем с «политическим
противником»1. Поскольку лидеры США, Великобритании и Фран-
ции явно относились к последней категории, то исходя из этой мысли
следует признать «обманом» все, что советским лидером говорилось
по поводу будущей политики в отношении Германии (как и Европы
в целом) в ходе даже самых доверительных бесед с Рузвельтом, Чер-
чиллем и де Голлем. Однако, например, идея о том, что «Германия
должна быть разбита на ряд более или менее самостоятельных госу-
дарств», впервые была сформулирована в телеграмме центра полпре-
ду в Великобритании И. М. Майскому от 21 ноября 1941 г., предна-
значенной для передачи британским коммунистам1 2, а затем — в уже
более конкретной форме — доведена до сведения британского мини-
стра иностранных дел А. Идена в ходе переговоров с ним в декабре
того же года. Выходит, что Сталин либо был одинаково «откровенен»
как с «друзьями», так и с «противниками», либо он одинаково дезин-
формировал как тех, так и других. Верно в данном случае, кстати,
именно последнее.
1 См., в частности: Гибианский Л. Я. Проблемы Восточной Европы и начало форми-
рования советского блока // Холодная война. 1945-1963 гг. Историческая ретроспек-
тива / отв. ред. Н. И. Егорова, А. О. Чубарьян М., 2003. С. 124-126.
2 СССР и германский вопрос. 1941-1949: Документы из Архива внешней поли-
тики Российской Федерации. Т. 1: 22 июня 1941 г. — 8 мая 1945 г. / сост. Г. П. Кыниь,
Й.Лауфер. М„ 1996. С. 118-119.
353
Разумеется, были случаи, когда Сталин вводил в заблуждение
своих собеседников из буржуазного мира, не останавливаясь даже
перед дезавуированием своих собственных публично сделанных за-
явлений, а буквально через несколько дней говорил «друзьям» нечто
совсем противоположное и более близкое к истине. Характерный
пример: личный эмиссар Трумэна Г. Гопкинс в беседе со Сталиным
28 мая 1945 г. поставил вопрос, как понимать его недавнее высказы-
вание «против расчленения Германии» (в «обращении тов. И. В. Ста-
лина к народу» 9 мая 1945 г. говорилось: «Советский Союз торже-
ствует победу, хотя он не собирается ни расчленять, ни уничтожать
Германию»), Последовал примечательный ответ: мол, на Крымской
конференции советская сторона внесла предложение о расчленении
Германии, но оно «было отвергнуто», аналогичную позицию дипло-
маты Англии и Франции заняли в ходе последующих переговоров в
Лондоне, и именно «потому-то он, тов. Сталин, и сделал свое заявле-
ние по вопросу о расчленении Германии, на которое ссылается Гоп-
кинс». Присутствующий на беседе американский посол А. Гарриман
решил уточнить: «Как он понимает, маршал Сталин еще не принял
твердого решения, следует ли расчленить или нет, и что, следователь-
но, этот вопрос для него представляется дискуссионным». В записи
беседы зафиксировано: «Тов. Сталин отвечает утвердительно»1.
В ходе бесед высшего советского руководства с представителями
немецких коммунистов — В. Пиком, В. Ульбрихтом, А. Аккерманом
и Г. Соботткой, которые состоялись в начале июня 1945 г. (4-го и в
ночь с 7 на 8), говорилось совсем иное: «План расчленения Герма-
нии имелся у англо-американцев... Сталин был против. Обеспечить
единство Германии»1 2. Думается, в данном случае суть советского
планирования представлена в более адекватном виде, чем в беседе с
Гопкинсом и Гарриманом, хотя немецкие «друзья» остались в неведе-
нии о том, что их собеседники — и Сталин, и Молотов — в секретных
переговорах с теми же англо-американцами неоднократно вербально
поддерживали идею расчленения.
Наличие дезинформационного элемента в самых «доверитель-
ных» высказываниях Сталина и его приближенных можно объяснить
различными мотивами. Речь могла идти о зондаже позиции партнера
или партнеров, о подыгрывании им, чтобы взамен получить какой-то
выигрыш по более актуальным вопросам союзнического сотрудни-
чества, наконец, о стремлении обыграть тех же партнеров в борьбе
1 СССР и германский вопрос... Т. 2: 9 мая 1945 г. — 3 октября 1946 г. М., 2000.
С. 142-143.
2 Wilhelm Pieck — Aufzeichnungen zur Deutschlandpolitik 1945-1953 / hg.
R. Badstiibner, W. Loth. S. 53.
354
за определение вектора политического развития послевоенной Гер-
мании. Трудно вынести однозначную оценку этой дипломатической
тактики. С моральной точки зрения она была, разумеется, ущербной.
Можно, правда, заметить, что авторство формулы «правду прихо-
дится охранять путем неправды» принадлежит Черчиллю1, и, хотя
конкретный контекст этого высказывания относился к военным дей-
ствиям против общего противника, обман и дезинформация широко
применялись западными политиками и в отношении советского со-
юзника. Вспомнить хотя бы историю с затягиванием второго фрон-
та или сокрытием работ по атомному проекту. Так что когда Сталин
упрекал немецких коммунистов за то, что они «слишком открыто ве-
дут борьбу» — как «старые тевтоны», которые «выходили голыми на
борьбу с римлянами»* 2, то он выступал, по сути, как популяризатор
идеи британского премьера. В этом плане противопоставление про-
тагонистов тоталитарного мышления и демократических ценностей
выглядит несколько натянутым.
Достаточно сложен вопрос относительно эффективности сталин-
ской (или, по справедливости скажем, сталинско-черчиллевской)
тактики в межсоюзническом диалоге. Возможно, в качестве зондажа
западной позиции или даже в качестве уступки по малоактуально-
му вопросу послевоенного порядка ради достижения более актуаль-
ной задачи военного сотрудничества (второй фронт!) вербальная
поддержка идеи расчленения и вообще жесткого мира с Германией
могла дать определенный политический выигрыш. Однако, во вся-
ком случае, ко времени Ялты эти соображения в значительной мере
потеряли свою убедительность, тем более что проект расчленения к
тому времени уже не разделялся западными политиками «мейнстри-
ма», а усиленное педалирование его советской стороной вызывало
не столь уж необоснованные подозрения со стороны весьма компе-
тентных западных дипломатов. Можно привести здесь высказывание
Ч. Болена (в 1950-е гг. он занимал пост посла США в СССР) о том,
что советская сторона в Ялте стремилась «привязать других (США
и Англию. — А. Ф.) к этой идее (расчленения Германии. — А. Ф.),
чтобы использовать их взгляды в советской пропаганде в Германии
' СССР на международных конференциях периода Великой Отечественной войны
1941-1945 гг. Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав — СССР,
США и Великобритании 25 ноября — 1 декабря 1943 г. М., 1984 (далее — Тегеранская
конференция...). С. 137. Судя по западной версии, Черчилль выразился более цветисто:
правда, мол, слишком ценная вещь, чтобы оставлять ее без телохранителя, и роль тако-
вого должна играть ложь. См.: Eubank К. Summit at Teheran. New York, 1985. P. 338.
2 См. Волков В. К. Германский вопрос глазами Сталина// Узловые проблемы но-
вейшей истории стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М„ 2000. С. 133.
после войны»1. Весьма вероятно, что этими соображениями руковод-
ствовался Сталин и в беседе с Гопкинсом и Гарриманом уже после
окончания войны. Однако состоявшаяся вскоре Потсдамская кон-
ференция зафиксировала общее согласие относительно сохранения
единства Германии, и как раз представители наиболее дружественно
к СССР относившихся кругов (к ним принадлежал и Гопкинс) могли
с полным основанием считать себя обманутыми Сталиным. Слабость
сопротивления курсу на послевоенную конфронтацию с СССР в за-
падных странах можно в какой-то мере объяснить и разочарованием
либеральной общественности противоречивостью и зигзагами в со-
ветской пропаганде (открытой и закрытой), в том числе и по герман-
скому вопросу.
Подчеркнем: речь шла именно не о политике, а о пропагандист-
ском ее обеспечении, не о стратегии, а о тактике. В этой связи пред-
ставляются несколько наивными (употребим самый мягкий эпитет)
попытки строить умозаключения относительно реального внешнепо-
литического планирования в СССР, включая планирование по Гер-
мании, на основании тех или иных (псевдо)доверительных высказы-
ваний первого лица. Между тем такие попытки имеют место.
Стоит упомянуть в данном контексте то, как используются цита-
ты из воспоминаний югославского коммуниста (позднее резко разо-
шедшегося с Тито и подвергшегося опале) М. Джиласа. Традиционно
наиболее часто воспроизводится та из них, где речь идет о сталин-
ском прогнозе насчет того, что линия, разделяющая оккупационные
зоны, станет линией раздела Европы на различные системы1 2. Тезис о
том, что Сталин еще до окончания войны имел в виду если не расчле-
нение, то, по крайней мере, разделение Германии на два государства,
получал, таким образом, свое подкрепление. Однако, согласно тому
же Джиласу, Сталин говорил и нечто иное, притом конкретно имен-
но по германскому вопросу, притом называются даже конкретные
обстоятельства, при которых это было сказано, — во время советско-
югославских переговоров 26-27 мая 1946 г.: «Вся Германия должна
быть нашей, то есть советской, коммунистической»3. Нетрудно за-
метить, что установки Сталина выглядят в обоих случаях довольно
отличными друг от друга. В принципе это можно было бы объяснить
нарастанием экспансионистских настроений у советского руковод-
ства — если бы это только соответствовало реальным историческим
фактам. Однако, положим, пример Австрии, где разделение на четы-
ре зоны не привело к изменению общественной системы и расколу
1 См.: Bohlen Ch. Witness to History. New York, 1973. P. 183.
2 DjilasM. Conversations with Stalin. New York. 1962. P. 114.
3 Там же. P. 153-154.
356
страны, уже косвенно подвергает сомнению аутентичность того, что
Джилас изобразил как сталинское руководство к действию. Что же
касается сталинской цитаты 1946 г., то для нее нет подтверждения
ни в реальной политике, ни в документальном источнике о советско-
югославских переговорах, на которые ссылается Джилас1. Как ни
странно, однако, именно эта последняя цитата фигурирует в послед-
них работах даже весьма компетентных авторов в качестве ключа для
характеристики советских планов по Германии1 2. Заметим, что этого
не было даже в период холодной войны, когда данный фрагмент из
мемуаров Джиласа молчаливо игнорировали как явно недостовер-
ный. Тенденция, скажем прямо, довольно тревожная.
Впрочем, и тогда, когда речь идет о документально доказанных
сталинских высказываниях, всегда ли можно на их основании де-
лать однозначные выводы о характере советского внешнеполити-
ческого планирования? Для некоторых наших зарубежных коллег,
такой проблемы, как представляется, не существует. Так, например,
по мнению немецкого историка Й. Лауфера, «ориентировка на раз-
дел Германии на несколько государств, о чем Сталин говорил уже в
ноябре 1941 г., стала основополагающей в планах Наркоминдела по
послевоенному урегулированию» (курсив наш. — А. Ф.)3. Примерно
такую же точку зрения представляет его коллега Р. Бадштюбнер4.
Поскольку в обоих случаях речь идет об историках, начавших свою
научную деятельность в бывшей ГДР, их нынешнюю позицию мож-
но понять как в какой-то мере объяснимую реакцию на монопольно
господствовавшую в странах реального социализма установку, со-
гласно которой Сталин и советская дипломатия всегда, в том числе и
в диалоге с союзниками на конференциях военного времени, занима-
лись разоблачением их империалистических планов, направленных
против единства Германии. Однако, сколько бы ни появлялось новых
документальных свидетельств, противоречащих этой далекой от ре-
1 На последнее обстоятельство корректно обращает внимание В. Зубок.
См. Zubok V. М. A Failed Empire. The Soviet Union in the Cold War from Stalin to
Gorbachev. Chapel Hill, 2009. P. 362. Еще ранее на необходимость соблюдать осторож-
ность при анализе мемуарных свидетельств о беседах Сталина (в частности, того же
Джиласа) указывал такой крупный американский специалист по истории СССР, как
А. Даллин. См.: The Soviet Union and Europe in the Cold War, 1943-53 / ed. F. Gori,
S. Pons. Basingstoke, New York, 1996. P 185.
2 См., напр.: Mattias Uhl. Die Teilung Deutschlands. Niederlage, Ost-West-Spaltung
und Wiederaufbau 1945-1949. Berlin, Brandenburg, 2009. S. 189.
3 СССР и германский вопрос... Т. 1. С. 15.
4 См.: BadstubnerR. Vom «Reich» zumdoppelten Deutschland: Gesellschaft und Politik
*m Umbruch, Berlin, 1999. S. 44-47.
357
альности дипломатической практики картине, это само по себе никак
не доказывает то, что пытаются доказать Лауфер и Бадштюбнер.
Если говорить о затронутой ими проблеме планирования по гер-
манской проблеме в рамках НКИДа, точнее — в рамках трех комис-
сий, созданных осенью 1943 г. при НКИДе, то если руководители
двух из них — М. М. Литвинов и И. М. Майский — действительно
выступали за далеко идущее расчленение и деиндустриализацию
Германии, фактически игнорируя вопросы ее демократизации, то
работа третьей комиссии, которая работала под номинальным ру-
ководством К. Е. Ворошилова, имела совсем другую направлен-
ность. Она была ориентирована на перспективу сохранения единой
Германии с полномочным центральным правительством — Герма-
нии, строящейся на модели буржуазной демократии и свободного
предпринимательства (восстановление там законодательства Вей-
марской республики считалось само собой разумеющимся первым
шагом после достижения мира)1. Поскольку сам Лауфер отмечает
приоритетное место «Комиссии Ворошилова» в отношении двух
остальных, то это обстоятельство, согласно элементарной логике,
должно было бы побудить его пересмотреть свою несколько огуль-
ную оценку плановой деятельности НКИДа по Германии. Этого,
однако, не случилось. Когда мы высказали некоторые критические
замечания по поводу представленной данным немецким историком
концепции и определенных недостатков изданного им совместно с
российским архивистом Г. П. Кыниным документального сборни-
ка, последовал довольно полемичный ответ. Думается, имеет смысл
подробнее остановиться на этой мини-дискуссии, поскольку в ней,
как представляется, отразились и некоторые элементы более ши-
рокой дискуссии на тему сталинизма и его влияния на советскую
политику, в том числе и границ этого влияния, — то, что прямо от-
носится к теме данной конференции.
Процитируем отрывок из статьи Й. Лауфера в сборнике, где пред-
ставлены материалы конференции, организованной в 2003 г. дрез-
денским Институтом по исследованию тоталитаризма им. Ханны
Арендт:
«Как в работе комиссии Ворошилова, так и в ЕКК1 2 вопрос о гер-
манском правительстве занимал центральное положение. Со сторо-
1 См. подробнее: Филлитов А. М. «Комиссия Ворошилова» — ведущий орган совет-
ского планирования по Германии в период Великой Отечественной войны // Вестник
МГИМО — Университета. 2009. № 2. С. 37-44.
2 Речь идет о Европейской консультативной комиссии, заседавшей в Лондоне.
«Комиссия Ворошилова» как раз и была тем органом, который вырабатывал директи-
вы для посла СССР в Великобритании Ф. Т. Гусева, который представлял советскую
сторону в ЕКК.
358
ны западных держав определенные вопросы вызывал тот факт, что
советский проект протокола о контрольном механизме (в Герма-
нии. — А. Ф.) предусматривал наличие германского правительства.
Действительно, все ныне доступные плановые разработки комиссии
Ворошилова исходили из идеи наличия центрального германского
правительства и центрального немецкого административного аппа-
рата. Это нельзя, однако, считать выражением советской решимости
сохранить единство германского государства (включая его централь-
ный правительственный аппарат)1. Это, скорее, свидетельствует о
том, что планы комиссии не учитывали конкретную политическую
ситуацию в Германии. Насколько противоречивой была установка
комиссии Ворошилова на наличие германского центрального прави-
тельства, показывает документ об условиях капитуляции, который в
пунктах 112 119 требовал роспуска НСДАП, а в прилагаемом про-
токоле — интернирования всех нацистских активистов начиная с
блоклейтеров, но в то же время предусматривал подписание условий
капитуляции представителями германского правительства»* 2.
Что здесь может вызвать критическую оценку? Во-первых, цити-
рованный документ об условиях капитуляции на самом деле носит
название «проект документа о безоговорочной капитуляции Герма-
нии», и оценивать его надо именно как таковой. Во-вторых, будучи
проектом, он впоследствии подвергся новому обсуждению и был
изменен: было решено, что никакого автоматического интернирова-
ния не будет, а будет составлен конкретный список лиц, виновных
в преступлениях режима, причем опять-таки карательные меры по
этому списку должно было бы осуществлять германское правитель-
ство. То противоречие, которое справедливо фиксирует Лауфер при
оценке первого проекта, было, таким образом, устранено. Это произо-
шло 4 мая на 34 заседании Комиссии3. К сожалению, ни в сборнике
«СССР и германский вопрос», ни в приведенной статье материалы
этого заседания не нашли отражения. Когда мы по другому поводу
критиковали составителей сборника за весьма субъективный подход
при отборе документов для публикации, это вызвало со стороны Лау-
фера раздраженную реакцию. Однако в свете вышесказанного ее надо
' Здесь Лауфер делает ссылку на статью автора, опубликованную в том же сбор-
нике.
2 LauferJ. Die UdSSR und der alliierte Kontrollmechanismus fur Deutschland 1943-
1948 // Sowjetisierung oder Neutralist? Optionen sowjetischer Besatzungspolitik in
Deutschland und Osterreich 1945-1955 / hg. A. von Hilger M. Schmeitzer, C. Vollnhals.
Schriften des Hannah-Arendt-Instituts fiir Totalitarismusforschung. Bd. 12. Gottingen,
2006. S. 521.
3 См.: АВП РФ. Ф. 0. On. 6. П. 15. Д. 150. Л. 110-112.
359
считать необоснованной. Субъективизм имеет место — и не только у
данного конкретного немецкого исследователя.
Обвинение в субъективизме было, как известно, официальным
(или полуофициальным) объяснением снятия Хрущева с занимае-
мых им постов в 1964 г. В общем, трудно возразить против этой харак-
теристики его деятельности, в том числе и в том ее аспекте, который
представляет собой несомненную его заслугу, а именно в разоблаче-
нии сталинизма. Формулировка «культ личности» постулировала
единоличную ответственность Сталина за все пороки и преступле-
ния системы и представляла ее в нарочито упрощенном и потому
мифологизированном виде. Здесь можно привести параллель между
созданным таким путем «мифом Сталина» и «мифом Гитлера».
Автор данных строк далек от того, чтобы отождествлять национал-
социализм и коммунизм, — как в теории, так и в практике это были
феномены принципиально различные, однако в обоих случаях речь
шла о диктаторских режимах, и это дает основания выделять нечто
общее и в них самих, и в процессах их преодоления. В первые после-
военные годы в ФРГ господствовала тенденция представлять фю-
рера в виде некоей демонической фигуры, полностью подчинившей
себе общество и сделавшего немцев слепым орудием его безумных
планов. Лишь постепенно предметом критического рассмотрения
стала роль «соучастников» (Mittater) — военных, дипломатов, про-
мышленников и прочих представителей германской элиты. В ГДР
имела место другая крайность — всю эту элиту зачисляли в катего-
рию преступников, включая и тех, кто, оставаясь на весьма консер-
вативных и даже реакционных позициях, тем не менее выступал про-
тив политики Гитлера и порой платил за это своими жизнями — как
участники заговора 20 июля 1944 г. В СССР, да и в нынешней России
имеет место и то, и другое: и тенденция оправдать «соучастников», и
игнорирование того феномена, который получил название «внутри-
системного инакомыслия»1.
Между тем история и внутренней, и внешней политики СССР
будет выглядеть крайне односторонне, если не включить в ее анализ
деятельность и влияние различных групп, составлявших аппарат
функционирования режима. Не следует преувеличивать это влияние:
в условиях диктатуры последнее слово оставалось за диктатором — в
нашем случае это был в описываемое время Сталин, именно он ре-
1 Этот термин был введен Е. М. Примаковым при характеристике брежневского
периода и глубоко исследован на примере деятельности ведущего советского мозго-
вого центра по внешней политике (см. Черкасов П. П. ИМЭМО: Институт мировой
экономики и международных отношений. Портрет на фоне эпохи. М., 2004). Думается,
однако, что истоки описываемого феномена можно обнаружить и в сталинскую эпоху.
360
шал, одобрить или отклонить тот или иной проект. Но как эти про-
екты, фигурально выражаясь, попадали ему на стол, кто их готовил,
проходили ли они предварительную экспертизу и кто ее проводил?
Имелись ли в аппарате, наряду с твердокаменными сталинистами,
те, что были склонны к менее идеологизированному, более сбалан-
сированному представлению об окружающем мире и его проблемах?
Упомянутый нами в самом начале Войтех Маетны приводит в своей
книге со слов американского журналиста Э. Сноу жалобу М. М. Лит-
винова по поводу того, что НКИДом управляют «всего три человека
и ни один из них не имеет никакого понятия об Америке или Брита-
нии». Конкретно Литвинов имел в виду Молотова и двух его заме-
стителей — Вышинского и Деканозова1. Приведя еще ряд подобных
высказываний Литвинова, Маетны рисует картину противостояния
упомянутой тройки руководителей НКИДа, антизападников, с одной
стороны, и западников, к которым помимо Литвинова причисляется
еще и Майский, с другой. Насколько аутентична такая картина?
Из того, что ныне известно о разработках «Комиссии Литвинова»
и лично ее шефа, можно сделать лишь вывод о их крайней противо-
речивости. Весьма разумной и плодотворной была идея о трех зонах
безопасности в Европе — восточной, западной и промежуточной
нейтральной, в которую должна была войти Германия, но, с другой
стороны, характерная для него ставка на германо-французский анта-
гонизм как основу европейского баланса (отсюда вытекали и пред-
ложения о расчленении Германии, а позднее — об отторжении от нее
левобережья Рейна) поражает своей ретроградностью: по сути, для
послевоенной Европы предлагалась модель кабинетной дипломатии
прошлых веков. Что касается Майского, то характерно, что он вы-
двигал в качестве главной формы репараций массовое использование
немецких трудообязанных, причем, по его мнению, «немцы должны
жить в концлагерях и не получать совсем или получать в ничтожном
размере зарплату»1 2. В данном случае (и не только) этот «западник»
предстает большим сталинистом, чем сам Сталин.
Теперь о руководящей тройке НКИДа. Вышинский и Деканозов
не были самостоятельными фигурами, чего никак нельзя сказать о
Молотове. Но в чем выражалась эта самостоятельность — в большей
или меньшей склонности к компромиссу, чем у прочих членов ста-
линского руководства, включая самого вождя? Госсекретарь США
Дж. Бирнс в своих мемуарах, выпущенных буквально сразу же по-
сле его отставки в 1947 г. ответил на этот вопрос однозначно: мол,
1 Mastny V. Russia’s Road to the Cold War... P. 222. Беседа Литвинова co Сноу имела
место, по данным Маетны, 6 октября 1944 г.
2 См.: СССР и германский вопрос... Т. 1. С. 701.
361
с «дядюшкой Джо» еще можно договориться, а вот с его наркомом
иностранных дел — никогда. Не все, однако, так просто с «гибкостью»
Сталина и «жесткостью» Молотова. Порой речь шла о своеобразной
ролевой игре — аналогичной той, когда чередование «доброго» и
«злого» следователей позволяет расколоть подозреваемого. Порой
такое различие в стиле и тактике переговоров скрывало и принципи-
альные моменты. Приведем два характерных примера.
Первый. Лондон, 1942 г., Молотов ведет острую дискуссию с Иде-
ном и Черчиллем по поводу содержания планируемого к заключению
англо-советского договора. Его требование — безусловное признание
границ 1941 г. Англичане против, ссылаются на Атлантическую хар-
тию, на позицию США, на необходимость договориться с поляками.
По последнему вопросу Молотов готов на некоторые уступки, но это
не помогает. Иден предлагает усеченный проект договора — вообще
без упоминания вопроса о границах. Молотов с Майским шлют теле-
грамму в Москву с недвусмысленным резюме: «Считаем этот договор
неприемлемым, так как он является пустой декларацией, в которой
СССР не нуждается». Ответ Сталина наркому: «Проект договора,
переданный тебе Иденом, получили. Мы его не считаем пустой де-
кларацией и признаем, что он является важным документом. Там нет
вопроса о безопасности границ, но это, пожалуй, неплохо, так как у
нас остаются руки свободными. Вопрос о границах, или, скорее, о га-
рантиях безопасности наших границ, будем решать силой»Договор
был заключен на основе британского проекта.
Второй пример. Потсдам, 1945 г., 24 июля Молотов вручает Бирн-
су и Идену предложение о репарациях с Австрии. Предлагаемый
размер — 250 млн долларов1 2. Западные представители считают эту
сумму слишком высокой3 *, советская сторона предлагает продол-
жить обсуждение этого вопроса в Международной репарационной
комиссии1, идет напряженная дискуссия, и вдруг на заседании глав
правительств 28 июля Сталин делает неожиданное заявление: «Мож-
но было бы согласиться насчет того, чтобы с Австрии репараций не
брать»5. Тем самым, однако, вопрос об изъятиях продукции промыш-
ленных предприятий, находившихся на австрийской территории, во-
1 См.: Ржешевский О. А. Война и дипломатия. Документы, комментарии (1941 —
1942). М„ 1997. С. 117,118.
2 Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечествен-
ной войны 1941-1945 гг. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех
союзных держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 г.) М.,
1984. С. 340.
3 Там же. С. 352.
1 Там же. С. 387-388.
5 Там же. С. 214. .цц,
362
все не был снят. Такие изъятия происходили на основе приказа № 17
Главнокомандующего Советскими оккупационными войсками в Ав-
стрии от 27 июня 1946 г. о переходе немецких активов в восточной
Австрии в собственность СССР1. Эти квазирепарации, по мнению
австрийских историков, значительно превысили первоначально на-
званную Молотовым цифру.
Что следует из приведенных примеров? Для Молотова, очевид-
но, было важно добиться четкого соглашения, которое максималь-
но соответствовало бы советским интересам. Сталина же, напротив,
устраивало отсутствие такого соглашения, которое позволило бы
обеспечивать советские интересы методами односторонних силовых
действий. Кто же, спрашивается, был мягче и кто жестче?
Имеется сравнительно мало документальных свидетельств о по-
зиции Молотова в отношении тех вопросов, которые были предметом
работы вышеуказанных плановых комиссий при НКИДе. Известно,
во всяком случае, что он подверг резкой критике план Майского по
использованию принудительного труда как главной формы репара-
ций1 2. И в данном случае его никак нельзя упрекнуть в жесткости.
Нельзя упрекнуть его и в непоследовательности. В противостоя-
нии — порой весьма драматичном — вначале со Сталиным, а затем с
Хрущевым он выступал за более прагматичный, менее идеологизи-
рованный курс, в том числе и в германском вопросе. Разумеется, нет
никаких оснований вместо культа Сталина конструировать «культ
Молотова». Человек, за которого Сталин однажды поднял тост как
за «руководителя нашей внешней политики», качествами руководи-
теля и самостоятельного политика обладал в очень малой степени:
он послушно брал под козырек, когда получал выговор от первого
лица, с готовностью исполнял директивы «инстанции», как бы они
ни противоречили его собственным взглядам. Возможно, это было
условием выживания в условиях сталинской диктатуры, но этим же
объясняется и появление стойкого представления о нем как верном
сталинце и даже ультрасталинисте.
Первым ударом по этому имиджу стала статья академика А. О. Чу-
барьяна и известного российского американиста В. О. Печатнова о
конфликте между Сталиным и его наркомом на рубеже 1945-1946 гг.,
в ходе которого последнему здорово досталось за робкие попытки
1 См.: Красная Армия в Австрии. Советская оккупация 1945-1955: Документы /
под ред. С. Карнера, Б. Штельцль-Маркса, А. Чубарьяна. Грац, Вена, Мюнхен, 2005.
С. 456-457.
2 См.: Филлитов А. М. В Комиссиях Наркоминдела // Вторая мировая война. Ак-
туальные проблемы / отв. ред О. А. Ржешевский. М., 1995. С. 64.
363
внести некую толику рациональности в сталинскую политику1. Ха-
рактеристика Молотова как «либерала» в заголовке этой статьи
взята в кавычки. И это правильно. Он вовсе не был либералом. Он
с негодованием отвел бы и идею своей принадлежности к «внутри-
системному диссенту», если вновь обратиться к терминологии, вве-
денной Е. М. Примаковым. Но такой феномен существовал, сталин-
ская система не была монолитной, и это одна из основных причин,
что ее демонтаж прошел относительно безболезненно, без войны и
прочих катаклизмов. Его анализ, на наш взгляд, одно из самых пер-
спективных направлений в исследовании истории сталинизма и его
преодоления.
5
1 См.: Pechatnov V., Chubarian A. Molotov «the Liberal»: Stalin’s 1945- Criticism of His
Deputy // Cold War History. № 1 (August 2000).
Секция 3
ЧЕЛОВЕК В СИСТЕМЕ ДИКТАТУРЫ:
СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ АСПЕКТЫ
Т. Кондратьева
РАСПРЕДЕЛЕНИЕ КАК ИНСТРУМЕНТ у
ВЛАСТВОВАНИЯ 1
Разговор на тему распределения начинается, как правило, с вопро-
са о равенстве и неравенстве, то есть с того вопроса, по которому боль-
шевикам пришлось объясняться с первых дней прихода к власти.
Народ требовал равенства, столь многообещающего в большевист-
ской агитации и пропаганде, но равенство в распределении оказыва-
лось невозможным. Уже 27 октября, вмешавшись в организацию про-
довольственного дела, большевики начали строить двойную систему
распределения: одну, отмеченную заботой о равенстве, и другую, в
которой выражалась не афишируемая, но целенаправленная забота
об упрочении власти за счет привлечения сторонников путем приви-
легий и обещаний.
Распределение денег, натуральных выплат и услуг с самого нача-
ла подчинялось двойной логике: идеологической и прагматической.
И та, и другая обосновывались необходимостью достичь в развитии
социализма высшей его стадии, на которой станет возможным пред-
усмотренное Марксом в «Критике Готской программы» распределе-
ние по принципу «от каждого по способностям, каждому по потреб-
ностям». В ожидании осуществления этой коммунистической мечты
следовало распределять по другой марксовой формуле — «от каждо-
го по способостям, каждому по труду», — разъясненной в партийных
программах и учебниках.
Взгляд со стороны оппозиции и эмиграции сразу усмотрел в этой
двойственности перерождение. Сегодня на смену разоблачениям тех
времен пришла обширная литература российских и зарубежных ав-
торов, которая анализирует как всю социалистическую систему, так
и отдельно распределение. В такого рода работах распределение рас-
сматривается под углом зрения, заданным хроническим дефицитом,
и представляется как следствие социалистической системы. При
этом ответ на вопрос о равенстве/неравенстве диктует логику разви-
тия темы. Сошлюсь на самый яркий и авторитетный пример такого
подхода у Яноша Корнай, венгерского экономиста и профессора Гар-
366
вардского университета, в двух его книгах: «Дефицит» и «Социали-
стическая система»1.
Корнай предлагает считать «классической» социально-поли-
тическую и экономическую систему, которая установилась при Ста-
лине и потом, после хрущевского эспериментирования, была снова
подтверждена, хотя и в несколько измененных формах, при Брежне-
ве. Эта система — усредненный вариант, прототип с общими чертами
вне зависимости от их выражения в той или иной социалистической
стране.
«Классическая» социалистическая система описана им в виде
пяти звеньев одного причинно-следственного ряда. Ключ к нему на-
ходится в политической структуре:
1) на первом месте — власть одной партии (точнее, взаимопро-
никновение партии и государства), опирающаяся на официальную
идеологию;
2) второе звено - пробладание государственной собственности;
3) третье звено включает в себя механизмы бюрократического
управления;
4) четвертое вытекает из трех первых, диктуя интересы и мотива-
цию людей в системе, основные черты их поведения и их взаимоотно-
шений. Так, борьба за план, погоня за количественными показателя-
ми, патернализм, мягкие бюджетные ограничения, слабое колебание
цен — все это следствия партийно-бюрократического управления го-
сударственной и общественной собственностью;
5) к уже указанному прибавляется еще одно звено характерных
экономических явлений: форсированные темпы роста, экономика де-
фицита, нехватка рабочих рук и скрытая безработица, государствен-
ная монополия внешней торговли.
Между этими пятью звеньями по мере исторического развития
происходит подгонка, устанавливается взаимодействие, и они кон-
солидируются в связную систему. При этом идеология, бюрократия,
партийное принуждение, престиж и привилегии выполняют сплачи-
вающую роль.
Что касается распределения, то оно в рамках системы имеет сле-
дующий вид. Законодательно установлена разница в денежных до-
ходах, но они, то есть зарплата, не выражают в полном объеме распре-
деление. К нему надо добавить еще по крайней мере три источника:
1) государственную дотацию цен на общественный транспорт, книги,
пластики, билеты в театр и многое другое; 2) бесплатные государ-
ственные услуги, такие как образование, медицинская помощь, лече-
1 Корнай Я. Социалистическая система. Политическая экономия коммунизма //
Вопросы экономики. 2000; он же. Дефицит. М., 1990.
367
ние в санаториях и т. д.; 3) доступ к дефицитным товарам через спец-
распределители, по месту работы, в магазине по знакомству и везде
«по блату» или за взятку.
Все вместе взятое показывает, что при социализме было значи-
тельно больше реального неравенства, чем позволяют думать цифро-
вые данные, больше даже, чем в некоторых капиталистических стра-
нах, например скандинавских.
Изложенная мной вслед за Корнай и широко распространенная
точка зрения фокусирует взгляд на несостоявшемся равенстве, пред-
ставляя распределение как продукт «классической» социалистиче-
ской системы и объясняя его из нее самой. Акцент ставится на от-
ветственность социализма за извращенные формы распределения по
отношению к идеальной его форме.
Нельзя не признать убедительность такого подхода при анализе
того, как реально происходило распределение в Советском Союзе
и других социалистических странах. Однако при всей убедитель-
ности системного подхода, необходимо обратить внимание на его
недостаточность для понимания распределения в качестве инстру-
мента властвования.
В качестве такового оно лучше прослеживается на материалах, ко-
торые исследователи привлекают для изучения явлений, присущих
классической социалистической системе, но наблюдаемых также и
при капитализме, таких как теневая экономика, коррупция и нефор-
мальные отношения. Правда, привлечение этих материалов отвечает
у них не специально проблематике властвования, а главным образом
проблемам экономики.
Прямо в качестве инструмента властвования распределение на-
ходится в центре уже опубликованного исследования «Кормить и
править. О власти в России XVI-XX вв.» В этой книге я веду речь о
смешении двух практик распределения в советский период:
— первая практика опиралась на Маркса, но под действием систем-
ных составляющих представала в сильно деформированном виде;
— вторая не имела под собой теоретического обоснования, была
привычной, как говорится, из покон века, и выражалась образным
представлением о власти как о кормушке, к которой все тянутся.
Сравнительное изучение политики распределения и дискурса, ко-
торый ее сопровождал, показывает проникновение в практику совет-
ских руководителей понятий и поведения, которые они сами могли
бы и осудить, будь они в другой обстановке. Ведь что касается фор-
мирования «нового человека», то пытались сформировать и нового
государственного служащего: в этом направлении принимались как
законодательные, так и воспитательные меры. Советский государ-
ственный служащий не должен был быть «чиновником», но на деле
368
этот всем известный негативный типаж литературы XIX в. в нем не-
сомненно угадывался.
В результате, становится очевидным, что система распределения
в СССР была не только невиданным социалистическим эксперимен-
том. В свете реконструкции двух эпизодов функционирования вла-
сти в XVI-XVII и XX вв., предпринятой в книге, она оказывается
областью реактуализации некоторых элементов традиционного об-
раза правления, которые обычно считаются поглощенными после-
довательными волнами модернизации государственного аппарата.
Именно эти, заложенные в коллективном опыте навыки руководства,
как нельзя лучше, подошли для экономического экспериментирова-
ния на основе обобществленной собственности после Октябрьской
революции.
Наблюдаемая реактуализация заставляет обратить внимание
на факт расхождения между становлением, точнее, копированием,
институтов того, что называется «современное государство» (Etat
moderne), и каждодневной практикой исполнения власти.
Несмотря на то что царский и советский режим опирались на раз-
ную по своему суверенитету верховную власть, разные учреждения
и идеологии, привлеченный исторический материал приводит к вы-
воду, что управление происходило и в том, и в другом случае при ак-
тивном участии представлений о власти, от которой можно и даже
должно кормиться.
По моему мнению, понятие «социалистическая система» не явля-
ется синонимом сталинизма. Этот последний, конечно, подразумева-
ет систему, но в еще большей степени отсылает к характеристикам
власти и методам властвования. Именно в них иногда концентриро-
ванно, а чаще диффузно воспроизводится образ вождя и стиль его
поведения, отношения зависимости и иерархического подчинения,
и даже шире — характер взаимоотношений как в публичной, так и в
частной сфере.
Сам Сталин и вся миллионная номенклатура, начиная с его ближ-
него круга в Кремле и кончая мелкими чиновниками на местах,
представляют собой носителей такой власти, для которой в русской
культуре издавна существует архетип: власть Хозяина, грозного, но
справедливого. Не будем сбрасывать со счетов тот факт, что если в
работах исследователей сталинизм ассоциируется с жестокостью и
интригами диктатора, то в социальном воображаемом Сталин наде-
лен вместо этих черт патриотической прозорливостью в отношении
страны и отеческой заботой в отношении народа. Известно также,
что от Хозяина терпят даже самодурство, как в частной, так и в об-
щественной жизни, потому что находят в нем приемлемую сильную
власть.
369
Сталинизм не укладывается в рамки социалистической системы,
потому что, будучи порожденным марксистско-ленинским учением о
руководящей роли пролетариата и его партии в строительстве социа-
лизма, он черпал свое содержание по руководству страной из других,
главным образом, не книжных источников.
Точнее сказать, он опирался на опыт такого властвования, кото-
рый сочетал подавление всякого сопротивления с поддержанием ре-
жимов, которые расчленяли общество таким образом, чтобы в рамках
подрежимного сегмента люди вели себя в соответствии с предпи-
санными правилами. Паспортный режим, режим пограничной зоны,
режимы секретности, режимы ЗАТО, колхозные уставы, творческие
союзы, привилегии одних и маргинализация других обособляли
группы населения, по отношению к которым распределение играло
роль инструмента властвования.
Если смотреть на сталинизм через многообразие режимов в дей-
ствии, то отношения власти освещаются иначе, чем при системном
подходе: рельефнее вырисовывается маневрирование принуждением
и поощрением относительно дисциплины и условий труда в промыш-
ленности и на селе, относительно уровня снабжения и обслужива-
ния, места жительства и свободы передвижения, условий творчества
и т. д. Об этом, то есть о четырнадцати режимах или формах выра-
жения сталинского типа руководства, идет речь в книге «Режимные
люди в СССР».
Материал, привлеченный в этих двух книгах («Кормить и пра-
вить» и «Режимные люди в СССР»), заставляет констатировать, что
советские руководители на всех уровнях приобрели для себя власть,
которую лишь отчасти предполагала их идеология. Вместо легитим-
ности, идущей от «диктатуры пролетариата», или, позднее, «всена-
родного социалистического государства», они обладали властью,
легитимность которой определялась ее кормленческой функцией.
Распределение было их фетишем, не следствием, а ферментом ста-
новления системы. Чиновники всех уровней и во всех сферах дея-
тельности кормились от власти.
К тем системным проявлениям распределения, о которых обычно
идет речь в связи с дефицитом продовольственных и промышленных
товаров, важно добавить такое его проявление, как распределение до-
ходов от теневой экономики. В этой области, особенно в свете совре-
менных исследований, ярко видна роль распределения как инстру-
мента властвования.
Действительно, если официально заявлялось о распределении по
труду, также официально замалчивалось о том, что воровали у госу-
дарства по потребностям. Как известно, огромную часть (или даже
большую часть) теневой прибыли приходилось, говоря языком дель-
370
цов, «отстегивать» на подкуп сотрудников партийных, советских и
правоохранительных органов.
Директора предприятий, например, игнорировали государствен-
ные поставки, производили налево, вели себя так, как будто они хо-
зяева, владельцы вверенной им собственности. В то же время они
же, благодаря подкупу должностных лиц в решающих сферах про-
изводства, находили альтернативные каналы для получения сырья,
запасных частей, стройматериалов, топлива и т. д. и таким образом
включались в сеть теневого перераспределения.
Распределение наличных материальных ценностей, а также при-
вилегий и льгот, дающих доступ к ним, и перераспределение доходов
от всякого рода легальных, полулегальных и криминальных сделок —
все это прямо или косвенно было завязано на власть.
Заинтересованность ведомственных чиновников в поддержа-
нии или искусственном создании дефицита, конечно, характеризует
именно классическую социалистическую систему, но и отражает по-
литическую культуру властвующей элиты, которую разделяют и эти
чиновники, и их ближайшее окружение, и широкие слои населения
вне прямой зависимости от того, в рамках какой системы, царской
или социалистической, они действуют.
Партийно-правительственные программы и речи утверждали,
что планово-распределительная система необходима ради прорыва
в экономике, успехов индустриализации, ради светлого будущего.
Принимая желаемое за действительное, руководство сумело лишь
установить распределение ради самого распределения. Это послед-
нее утвердилось и как инструмент властвования, и как сущность
экспериментируемого социализма. Получившаяся модель, воспро-
изведенная позже в других социалистических странах, несла на себе
печать российского многовекового опыта властвования, издавна вы-
раженного формулой «кормить и править».
Подводя итог, мне хотелось бы заострить внимание на обоснован-
ности и плодотворности двух подходов к изучению истории стали-
низма: и того, который сосредоточен на изучении системы, находя в
ней ответы на возникающие вопросы, и того, который ставит вопросы
в отношении явлений, явно присущих системе, предполагая в то же
время их более сложное культурно-антропологическое и социологи-
ческое измерение, которое надо искать за пределами системы.
К. Кур-Королев
НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК, ИЛИ СОЦИАЛЬНАЯ
ИНЖЕНЕРИЯ ПРИ СТАЛИНИЗМЕ:
НЕКРОЛОГ ПО МЕЧТАМ О НОВОМ ЧЕЛОВЕКЕ
Утопические мечты большевиков создать нового человека, каза-
лось бы, нашли свое отражение в искусстве социалистического реа-
лизма. Поражающие своими масштабами холсты и панно возвещали
о приходе человека светлого будущего — нового человека. Рослого,
ухоженного, хорошо подстриженного. С головой мыслителя и рука-
ми, привыкшими к труду.
Реальность, однако, выглядела несколько иначе — «человеческий
материал» в эпоху сталинизма оставался в массе своей необразован-
ным и недисциплинированным, его еще только необходимо было
воспитать или же приучить к самовоспитанию, самодисциплине. Об-
разцом для этого должен был стать новый человек.
Каковы же основные черты человека эпохи сталинизма? Что об-
щего у него с теми идеями, которые высказывал на этот счет Черны-
шевский? Или же с представлениями о сверхчеловеке у Горького, на
которого в значительной степени повлияла философия Ницше? Или
с технократическими утопиями о механистическом человеке Гастева?
Мог ли этот идеальный образ нового человека стать ориентиром для
широких масс в процессе их самосовершенствования? Насколько он
вписывался в идеологию государства, которая служила легитимации
неограниченной власти партии и ее вождя Сталина? В какой степени
этот идеальный образ мог быть востребован в целях социального дис-
циплинирования, контроля над обществом?
За два последних десятилетия вопросы о новом человеке, пробле-
мах воспитания, формирования, дисциплинирования советского че-
ловека нашли широкое и многоаспектное освещение в научной лите-
ратуре. Притом следовало бы выделить основные исследовательские
темы и приоритеты:
— представители разных научных дисциплин заняты поисками
духовных и исторических корней идеального образа нового челове-
ка. Писатель-диссидент Андрей Синявский в своей книге «Мечта о
372
новом человеке» особо подчеркивал ее религиозный аспект1. Славист
Ханс Гюнтер провел анализ образа сверхчеловека в литературных
произведениях Максима Горького, указав на сильное влияние на них
философии Ницше1 2. Впрочем, внимание на влияние идей Ницше на
русских мыслителей рубежа веков обращалось неоднократно. Так,
очевидные отсылки к философии Ницше можно найти в «богострои-
тельстве» Богданова и Луначарского3. Утопические идеи эпохи, в
которых возможным представлялось как рождение/создание прин-
ципиально нового человека, так и физическое возрождение человека
умершего вплоть до вечной жизни, описал в своих работах историк
Михаэль Хагемайстер4. Эта тема нашла свое отражение и в исследо-
ваниях, посвященных психологии и евгенике5;
— исходя из идеи нового человека как составной части сталинской
идеологии часть историков попыталась проследить, как конкретные
«субъекты» реагировали на выдвигаемые в этой связи требования.
На основании такого рода свидетельств, прежде всего дневниковых
записей, они реконструировали опыт самодисциплинирования и
адаптации отдельных, в основном юных советских граждан6;
— анализом механизмов коллективного дисциплинирования
посредством критики, самокритики, покаяния занимались Лоренц
1 Sinjavskij A. Der Traum vom neuen Menschen oder die Sowjetzivilisation. Frankfurt
a. M., 1989.
2 Giinther H. Der sozialistische Ubermensch. M. Gor’kij und der sowjetische
Heldenmythos. Stuttgart, Weimar ,1993.
3 Nietzsche and Soviet Culture. Ally and Adversery / Glatzer R. B. (hrsg.) Cambridge,
1994; Gorzka G. A. Bogdanov und der russische Proletkult: Theorie und Praxis einer
sozialistischen Kulturrevolution. Frankfurt a.M., 1980; Maliy L. Culture of the Future. The
Proletkultmovement in Revolutionary Russia. Berkeley, CA, 1990; Maenicke-Gyongyosi K.
«Proletarische Wisscnschaft» und «Sozialistische Menschheitsreligion» als Modelle
proletarischer Kultur. Zur linksbolschewistischen Revolutionstheorie A. A. Bogdanovs und
A. V. LunaCarskijs. Berlin, 1982.
4 Hagemeister M. Nikolaj Fedorov. Studien zu Leben, Werk und Wirkung. Munchen,
1989; Die neue Menschheit. Biopolitische Utopien in Russland zu Beginn des
20. Jahrhunderts. Frankfurt a / Groys B., Hagemeister M. (hrsg.). M., 2005; Miiller D. Der
Topos des Neuen Menschen in der russischen und sowjetrussischen Geistesgeschichte.
Bern, 1998.
5 Riiting T. Pavlov und der Neue Mensch. Disburse uber Disziplinierung in
Sowjetrussland. Miinchen, 2002; Adams M. Eugenics as Social Medicine in Revolutionary
Russia. Prophets, Patrons, and the Dialectics of Discipline-Building // Health and Society
in Revolutionary Russia / Solomon S., Hutchinson J. F. (hrsg.) Bloomington, Indianapolis,
1990, P. 200-223.
6 Tagebuchaus Moskau 1931-1939/ Hellbeck J. (hrsg.) Munchen, 1996; Halfin I. From
Darkness to Light. Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh,
2000; Studer B., Unfried B. «Das Private ist offentlich». Mittel und Formen stalinistischer
Identitatsbildung // Historische Anthropologic. 1996. C. 83-108.
373
Эррен и Олег Хархордин, пусть они и пришли к очень разным
результатам'.
Пока что было предпринято немного попыток синтезировать раз-
личные идейные импульсы и результаты исследований. Задачей та-
кового синтеза должно было бы стать исследование становления, на-
полнения и потенциала понятия «новый человек» в рамках советской
идеологии с тем, чтобы рассмотреть его как в связи с государственны-
ми мерами по социальному дисциплинированию, так и применитель-
но к индивидуальным попыткам адаптации к новому порядку. В этом
направлении, пожалуй, дальше всех продвинулись Йохен Хелльбек и
Бриджит Штудер1 2.
Изучение советских образов и представлений о молодежи дает
нам одну из возможностей такого синтеза. Именно на молодежь воз-
лагались особые надежды в послереволюционный период. Исходили
из того, что «старый мир» в меньшей степени, чем на старшее поколе-
ние, оказал свое негативное влияние и содействовал формированию
молодежи, что давало возможность повлиять на процесс ее транс-
формации в «новое общество». Потому идеальный образ молодого
советского человека во многих аспектах совпадает с образом нового
человека. Результаты изучения становления, рецепции и воздействия
представлений о молодом человеке страны Советов должны были бы
в известной степени коннотироваться с образом нового человека3.
Однако центральный для исследователей вопрос нельзя в данном
случае сводить к тому, насколько идеальные образы и представления
совпадали с реальными. Важнее другое, дали ли отдельные их эле-
менты всходы, насколько новое поколение идентифицировало себя с
этими представлениями, сколь велики были шансы на усвоение этих
идей. Вследствие низкого образовательного уровня юного поколения
страны Советов в 1920-1930 гг. не стоит думать, что идеи нового чело-
века были в этот период широко известны. Хотя их отзвуки и нашли
отклик среди молодых людей благодаря литературе, газетам, плака-
там, поэзии, песням. Семена этих идей упали на плодородную почву,
1 Erren L. «Selbstkritik» und Schuldbekenntnis. Kommunikation und Herrschaft unter
Stalin (1917-1953). Munchen, 2008; Kharchordin O. The collective and the individual in
Russia: a study of practices. Berkeley, CA; L., 1999.
2 Stalinistische Subjekte. Individuum und System in der Sowjetunion und der
Komintern 1929-1953 / Studer B., Haumann H. (hrsg.); Fritzsche P., Hellbeck J. The New
Man in Stalinist Russia and Nazi Germany // Beyond Totalitarism. Stalinism and Nazism
compared / Geyer Michael, Fitzpatrick Sheila (hrsg.) Cambridge, 2009. P. 302-344.
3 Эти умозаключения базируются в основном на выводах, к которым я пришла
в ходе работы над своей диссертацией, см.: Kuhr-Korolev С. «Gezahmte Helden». Die
Formierung der Sowjetjugend 1917-1932. Essen, 2005.
374
ибо были созвучны духу времени и жизненным ощущениям этого но-
вого поколения. С точки зрения исследовательского метода трудно
дать оценку настроениям людей, но анализ свидетельств очевидцев,
современников тех событий позволяет заключить, что советская мо-
лодежь была склонна к пафосу и романтике, исполнена мечтаний о
приключениях, открытиях и героизме, жаждала больших искренних
чувств1. Неприятие коммунистической молодежью нэпа основыва-
лось не только на упущенных шансах заявить о себе как борцах ре-
волюции, но в не меньшей степени на личном опыте полуголодной
безрадостной повседневности, наполненной изматывающей работой
по самовоспитанию1 2.
После того как в 1920-е гг. молодежь обречена была ощущать себя
как бы на поводке, военизированный дух первой пятилетки, снова
делавшей акцент на прорыве и утопии, сопровождавших идею воспи-
тания нового человека, вызвал к жизни ее потребности и целеустрем-
ления. Пусть многое из этого к началу 1930-х гг. оказалось дезавуиро-
вано, меры по дисциплинированию общества вплоть до террора стали
чрезвычайно распространены. Принципиальный консенсус между
молодым поколением и государственным руководством продолжал
сохраняться. Он базировался, с одной стороны, на пафосе идеологии,
в которой образ нового человека (героя образца эпохи сталинизма)
занимал очень важное место, с другой — на восхвалении молодого
поколения. В «солнечном сиянии» сталинизма молодежь снова пред-
ставала как авангард авангарда. Более того, сама молодость была
осмыслена как принципиально иное, отличное от пожилого, состоя-
ние тела и духа. Быть молодым значило творить вместе, в коллективе,
во имя общих великих целей. Быть старым значило препятствовать
прогрессу, всему новому, значило думать как индивидуалист и так
же, исключительно в своих интересах, действовать. В изображении
героев эпохи сталинизма это различие вполне очевидно: можно быть
молодым, притом зрелым человеком, соответственно, можно про-
жить долгую жизнь и избежать старения3.
1 См., напр.: Kopelew L. Und schuf mir einen Gotzen. Lehrjahre eines Kommunisten.
Gottingen, 1996.
2 См.: Лебина H. Б. Рабочая молодежь Ленинграда. Труд и социальный облик,
1921-1925 гг. Л., 1982; Рожков А. В кругу сверстников. Жизненный мир молодого
человека в советской России 1920-х годов. Краснодар, 2002; Исаев В. Молодежь Си-
бири в трансформирующемся обществе. Условия и механизмы социализации (1920-
1930-е гг.). Новосибирск, 2003; Gorsuch А. Е. Youth in Revolutionary Russia. Enthusiasts,
Bohemians, Delinquents. Bloomington, 2000.
3 Особенно отчетливо это прослеживается в исполненной энтузиазма литературе
периода 1-й пятилетки, см., напр.: Катаев В. Время, вперед. М„ 1932.
375
Таким образом, топос нового человека являлся важной частью
коммунистической идеологии, оказывал стабилизирующее влияние
на систему и предлагал новые возможности для самоидентификации.
В то же время он был вписан в советский воспитательный дискурс, а
также в дискурс социального дисциплинирования. Если сформули-
ровать все это коротко, партийное руководство СССР использовало
мечту о новом человеке для того, чтобы создать продуктивного, стан-
дартного советского человека. На всем протяжении 1920-1930-х гг.
указание на нового человека служило аргументом для претворения в
жизнь большевистских представлений о морали и предписаний к дей-
ствию. Это касалось и всех сфер личной жизни: чистоты и гигиены,
питания и одежды, семейных отношений и взаимоотношений полов,
трудовой этики и учебы. Одно с другим тесно взаимосвязано. Тем не1
менее имеет смысл исходя из аналитических посылок изолированно
рассмотреть сам топос нового человека, наполнение программы его
воспитания, ход ее реализации. Тогда станет понятно, какие измене-
ния произошли в обществе, в отношениях между руководством госу-
дарства и индивидуумом в ходе первых двух десятилетий правления
большевиков.
Специальное рассмотрение методов социального воспитания по-
казывает, как в 1920-е гг. зачастую исходили из ориентированного
на просвещение представления о человеке. Благодаря интенсивному
просвещению каждый взятый в отдельности гражданин должен был
понять, как он должен вести себя во имя достижения высшей цели, во
имя создания нового общества. В этот период особые надежды возла-
гались на то, чтобы каждый в силу необходимости совершенствовал
себя сам, регулировал собственное поведение, постепенно изменяясь
в лучшую сторону1. К этому следует добавить «внешние» формы со-
циального дисциплинирования, опиравшиеся на власть и коллектив,
однако они в 1920-е гг. все же не были настолько всеохватными и мас-
штабными, как это было позднее.
И в 1930-е гг. на словах продолжали придерживаться убеждения,
согласно которому человек должен был сотворить сам себя. Вечно
юные сталинские герои именно это и утверждали: имея волю, человек
может покорить все высоты, достичь всех широт1 2. В отличие от 1920-х
(которые не следует идеализировать), где личность имела более ши-
1 Типичным представителем подобных взглядов был первый нарком просвещения
Анатолий Луначарский, см., напр., его работу «О быте» («М.; Л., 1927); Радикальную
позицию на этот счет занимал Лев Троцкий, см., его соч. «Вопросы быта» (М., 1923).
2 Девиз «Выше и выше!» являлся среди прочего лейтмотивом поэмы Горького «Че-
ловек». В изобразительном искусстве он нашел свое отражение в одноименной карти-
не С. Рянгина.
376
рокое пространство для действий в силу меньшего вмешательства в
него со стороны государства, один из основополагающих воспита-
тельных принципов был забыт. А именно понимание того, что само-
воспитание должно быть актом индивидуального, рационального и,
прежде всего, свободного волеизъявления. В 1930-е гг. система госу-
дарственного воспитания, очевидно, руководствовалась установкой
на принуждение извне. Речь уже не шла о свободном волеизъявле-
нии отдельной личности, о том, воспримет ли она ожидаемые от нее
формы поведения и ценностные представления, будет ли следовать
им или нет. Личность отныне снова находилась в отношениях подчи-
ненности и могла выбирать лишь, каким образом и в какой мере она
должна стремиться соответствовать навязываемым ей нормам.
В этом смысле сталинизм культивировал «старого человека» в но-
вом обличье. Именно его рисовали на каждом холсте, в то время как
нового человека, самостоятельного, мыслящего, поднявшегося над
властью, тихо похоронили...
I'i.’V
l" -.H-
i'r
I K. Kyxep ! <
ОВЛАДЕНИЕ ДОСУГОМ:
ОТДЫХ КАК СОСТАВНАЯ ЧАСТЬ СТАЛИНИЗМА*
Досуг и культура досуга — неотъемлемая и важная часть повсе-
дневной жизни. Советский Союз был далеко не одинок в своих по-
пытках влиять на общество с помощью этих явлений1.
Данная статья посвящена культуре и досугу — значимой части
сталинского режима. Кроме того, в ней рассматриваются характери-
стики и развитие главной площадки официальных сталинских мест
отдыха, имевшей четкое педагогическое и идеологическое предназна-
чение* 1 2. Используя в качестве примера Парк культуры им. Горького,
автор прослеживает трансформацию притязаний, эффективности и
развития советской городской культуры отдыха с 1928 по 1941 г. Так-
же сделано несколько замечаний о Всесоюзной сельскохозяйствен-
ной выставке, переименованной в 1959 г. в Выставку достижений
народного хозяйства (ВДНХ), дано краткое представление о после-
военном времени, вплоть до 1959 г.
Центральный московский парк культуры и отдыха был открыт в
1928 г.; с 1932 г. он более известен как Парк им. Горького. Этот парк
является идеальным объектом для анализа культуры отдыха эпохи
сталинизма, так как время его основания совпадает с началом сталин-
ского правления. Кроме того, парк как новое советское учреждение
фокусировал весь спектр культуры отдыха и развлечений. Это было
* Перевод с англ. Д. Гуляева.
1 О политике и культуре досуга см., напр.: de Grazia V. The Culture of Consent: Mass
Organization of Leisure in Fascist Italy. Cambridge, 1981; Wet/3 H. Ideologic der Freizeit im
Dritten Reich. Die NS-Gemeinschaft «Kraft Durch Freude» // Archiv fur Sozialgeschichte.
№ 33 (1993). S. 289-303; Reichel P. Der schone Schein des Dritten Reiches. Faszination
und Gewalt des Faschismus. Munchen, 1991.
2 Эта статья основана на материалах монографии К. Кухер о Парке им. Горько-
го как центральном узле городской культуры досуга при сталинизме (Kucher К. Der
Gorki-Park. Freizeitkultur im Stalinismus 1928-1941. Koln, 2007), которая будет опубли-
кована в ближайшее время на рус. яз. изд-вом «РОССПЭН» в серии «История стали-
низма»),
378
не только место, где формировались новые формы развлечений, Парк
им. Горького внес большой вклад в создание новой, только нарож-
дающейся массовой культуры. Его огромная вместимость сыграла та-
кую же важную роль в этом процессе, как и то, что он послужил про-
тотипом для всех подобных парков, созданных в Советском Союзе
начиная с 1932 г.1
В 1930-е гг. Парк им. Горького Представлял собой обширную тер-
риторию с тщательно ухоженными клумбами, широкими проспекта-
ми и впечатляющей набережной. Ежедневно до 30 тыс. посетителей
прогуливались между скульптурами и фонтанами, посещали кино-
театры и концертные площадки под открытым небом или толпились
вокруг популярных аттракционов, таких, например, как вышка для
прыжков с парашютом. Спортивные сооружения давали им возмож-
ность принять участие в физических упражнениях, а тихие уголки
создавали условия для коллективного отдыха. Посетители также
могли воспользоваться обширной программой «культурного и по-
литического просвещения». Пары кружились в фокстроте на разных
танцевальных площадках, кто-то утолял жажду и голод в ресторанах
и многочисленных закусочных. Когда в парке проводились фестива-
ли, приуроченные к важным политическим или социальным событи-
ям, туда устремлялось более 100 тыс. граждан. Они до самого утра
могли наслаждаться фейерверками, вкусной едой и развлекательны-
ми программами1 2.
Основной целью концепции, стоящей за культурой досуга в Пар-
ке им. Горького, являлось совмещение «политического просвещения
с культурным отдыхом и развлечениями»3. «Новый советский чело-
век» должен был планировать свое свободное время и активно его
проживать, а «старые и вредные» занятия планировалось заместить
предлагаемыми — «более интересными и полезными»4. Стратеги-
ческая цель заключалась в совмещении в этом новом пространстве,
объединявшем традиционную культуру отдыха с видением советской
современности, развлечения с политической агитацией, развлечения
с обучением.
1 Во время первой пятилетки (1928-1932) было построено более 60 парков культу-
ры и отдыха (Соломин М. Парки культуры и отдыха // Советское строительство. 1934.
№ 8 (97). С. 77-84, 77), в 1938 г. существовало уже 348 подобных парков (Культурное
строительство в СССР: Стат, сб., 1940. С. 174).
2 Детальное обсуждение очень популярного карнавала в Парке им. Горького см.:
Sartorti R. Stalinism and Carnival: Organisation and Aesthetics of Political Holidays // The
Culture of the Stalin Period / ed. H. Gunther. London, 1990. P 40-77.
3 Глан Б. Ударно работать — культурно отдыхать. Центральный парк культуры и
отдыха им. М. Горького. М., 1933. С. 13.
4 Парк культуры и отдыха // Коммунальное хозяйство. 1928. № 7-8. С. 23-24, 23.
379 »
Культура досуга, как и большинство направлений культуры после
1917 г., в конце 1920-х гг. все еще находилась на стадии обсуждения
и неопределенности. В начале 1930-х гг. направления деятельности,
их реализация и задачи Парка культуры регулярно дискутировались
и анализировались в газетах «Вечерняя Москва», «Парк культуры и
отдыха» (собственный печатный орган парка), а также на региональ-
ных и межрегиональных «парковых» конференциях1. Открыто об-
суждались проблемы и недостатки.
Ежегодные справочники-путеводители и брошюры свидетель-
ствуют о постоянно растущей и все более разнообразной программе
Парка им. Горького, так же как и о проникновении в нее идеологии,
что соответствовало генеральной политической линии того времени.
Темы лекций, собраний, конференций, игр, выставок, фестивалей и
секций парка демонстрируют одержимость ответственных за про-
грамму лиц не оставить ни одной темы и ни одной части этого учреж-
дения нетронутыми.
Претензии на обеспечение наиболее эффективной программы по
созданию нового советского человека временам приводили к гротеск-
ным ситуациям, как показано в газетном очерке Ильфа и Петрова под
названием «Веселящаяся единица». В нем сатирики иронически опи-
сывают «борьбу за здоровое гулянье», ведущуюся коллективом акти-
вистов парка, сидящих в тесной, прокуренной комнате с закрытыми
окнами, бесконечно обсуждая это самое «здоровое гулянье». Или по-
пытка создать специальные советские аттракционы, которые должны
были вызывать не смех, а создавать серьезную атмосферу «промыш-
ленного производства»1 2 3.
Изначально задуманный как гезамткунстверк (объединенное,
совокупное, универсальное произведение искусства. — Прим. ред.~),
парк должен был влиять на посетителей не только содержанием сво-
ей программы; его архитектура и предметы искусства также призва-
ны были визуально, т. е. эстетически, привлекать посетителей. Мало
чем отличаясь от содержания программ, ранние архитектурные кон-
цепции унаследовали утопии авангарда. Не случайно архитекторами,
ответственными за Парк им. Горького в первые годы его существо-
вания, стали Константин Мельников и Эль Лисицкий. Их идеи кол-
лективного отдыха трансформировались в середине 1930-х гг.1, когда
1 Газета «Парк культуры и отдыха» выпускалась в период между 1930 и 1936 гг.
О конференциях см., напр.: Протокол Всесоюзной конференции по паркам культуры и
отдыха в марте 1933 г. // ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 17. Д. 479.
2 Ильф И., Петров Е. Веселящаяся единица // ПСС. Т. 3. М., 1961. С. 203-209.
3 Хорошим примером идеи коллективного досуга является идея, высказанная Ли-
сицким в его статье, опубл, в 1930 г. в газете «Парк культуры и отдыха» (№ 8-9. С. 5).
380
Александр Власов, ученик академика Ивана Жолтовского, стал от-
ветственным за архитектуру парка. Он предложил еще более более !
монументальные решения, приведшие к появлению в 1940 г. Гене-
рального плана для Центрального парка культуры и отдыха в Мо-
скве. Согласно эскизам Власова, над парком возвышался монумент
на Ленинских горах, посвященный сталинской конституции, у его
подножья располагался бассейн, на дно которого была нанесена карта
мира1. При Власове каждый посетитель парка окончательно превра-
тился из просто гуляющего члена коллектива в невидимого предста-
вителя аморфной массы. Именно эту мутацию Ильф и Петров пред-
сказали и отобразили в названии своего вышеупомянутого фельетона
«Веселящаяся единица».
Скульптуры парка поддерживали тенденцию к четкой систе-
ме ценностей* 1 2. В 1936 г. специально созданные советские парковые
скульптуры были воздвигнуты по всему Парку им. Горького, а впо-
следствии во всех других парках культуры и отдыха Советского
Союза. Эти скульптуры отражали политико-культурный лейтмотив
того времени, например: «Девушка с веслом», «Девушка, ныряющая
в воду» или «Дискобол» — все они соответствуют культу тела и спор-
та того времени. «Девочка в противогазе» или «Пионер с наганом»
указывают на готовность к защите, которая пропагандировалась по-
всюду. Скульптура «Санминимум» соответствует резолюции Совета
Народных Комиссаров от 20 мая 1930 г. «О санитарном минимуме»,
«Овладение техникой» — это воплощение сталинского лозунга «Боль-
шевики должны овладеть техникой». Статуя «Мать с ребенком» име-
ет прямое отношение к семейному законодательству 1936 г.3
Несмотря на то что даже во второй половине 1930-х гг. некоторые
участки Парка им. Горького по-прежнему не имели постоянного ха-
Он мечтал о прозрачной комнате с наклонным полом, где кровати отдыхающих распо-
лагались таким образом, чтобы они могли видеть друг друга, не поворачивая головы.
1 Развитие архитектуры парка очень хорошо прослеживается по таким публи-
кациям о советской парковой архитектуре, как: «За социалистический парк» (под
ред. Б. Глана. М., 1932), первый систематический труд — «Парки культуры и от-
дыха» (Лунц Л. М., 1934) или «Проблемы садово-парковой архитектуры» (под ред.
М. П. Коржева, Л. Б. Лунца, А. Я. Карра, М. И. Прохорова. М., 1936), а также статьи,
которые непрерывно публиковались в журналах «Строительство Москвы» и «Архи-
тектура СССР» в 1930-х гг.
2 Интересный и подробный анализ скульптур парка сделал Михаил Золотоносов
в ст.: Гипсократос. Советская садово-парковая скульптура 1930-х годов. Исследование
немого дискурса // Слово и Тело. Сексуальные аспекты, универсалии, интерпретации
русского культурного текста XIX-XX вв. М., 1999. С. 570-765.
3 Большинство статуй можно заказать по каталогу. См„ напр.: Проспект № 1
(Скульптурные мастерские ЦПКиО им. Горького. М., 1937) в магазине при Парке
им. Горького.
381
рактера, потому что большая часть проектов Власова так никогда и не
была реализована, а в предложенных программах имелись плачевные
просчеты, парк тем не менее был одной из достопримечательностей
Москвы того времени. Для многих посетителей он представлял со-
бой эстетическое пространство, наполненное культурой или, точнее,
культурностью1. Это становилось совершенно очевидным при срав-
нении с неблагоприятными условиями жизни и труда большинства
москвичей, живущих, по сути, в «крестьянской метрополии»1 2. Как
«способ представления», если воспользоваться выражением Шейлы
Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick), социалистический реализм нашел
свое конкретное воплощение в парке культуры и отдыха3. Здесь обе-
щание нового социалистического образа жизни казалось уже испол-
ненным, а светлое будущее — наступившим.
Обстановка Парка им. Горького демонстрирует, что культура до-
суга не была антимиром, а лишь местом компенсаторного развле-
чения. В сталинское время это было, скорее, частью политической
системы и системы власти. Их притязания никогда не оставались за
воротами парка.
Отчуждение и выставление напоказ людей, не отвечавших госу-
дарственному стандарту идеального гражданина, было характерной
чертой сталинской системы4. В Парке им. Горького постоянно рабо-
тали механизмы включения и отчуждения. Один из примеров — ча-
стые жалобы на дороговизну билетов на аттракционы, еду или на раз-
влекательные мероприятия. Многим посетителям программа парка
была не по карману. Входные билеты казались слишком дорогими,
особенно для семей5. Предлагаемая программа нацеливалась в основ-
ном на финансово благополучных членов нового советского обще-
ства — молодых, эффективных и хорошо зарабатывающих граждан.
Только преуспевающие могли потягивать коктейли или получать
1 О временном характере территорий парка см., напр.: Прохорова М. И. Создать
полноценный парковый ансамбль // Строительство Москвы. 1937. № 10. С. 3 9,5; жа-
лобы на парковую программу можно найти в любом номере паркового органа печати
«Парк культуры и отдыха»; они часто стояли на повестке дня районного райкома пар-
тии и вышеупомянутых конференций.
2 Для подробного отчета об условиях жизни в Москве в 1930-х гг. см.:
Hoffmann D. L. Peasant Metropolis. Social Identities in Moscow 1929-1941. Ithaca,
London, 1994.
3 Fitzpatrick S. Becoming Cultured: Socialist Realism and the Representation of
Privilege and Taste // The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia /
ed. S. Fitzpatrick. Ithaca, London, 1992. P. 216-237, 217.
4 О терроре и исключении см.: Baberowski J. Der rote Terror. Die Geschichte des
Stalinismus. Munchen, 2003. S. 137.
5 Это становится ясно из опроса семейных посетителей в 1934 г. (ГА РФ. Ф. 5451.
Оп. 19. Д.419.Л. 16.)
382
удовольствие на дорогих аттракционах, и они делали это — прямо на
виду у остальных посетителей парка. Избирательный характер про-
граммы проявлялся также в тех частях парка, который осуществляли
специальное обслуживание определенных групп граждан. Например,
парк предлагал услуги однодневного дома отдыха для стахановцев,
и только им было разрешено брать книги из местной библиотеки
(являвшейся филиалом Библиотеки им. Ленина)1. Многочисленные
жалобы на программу парка от пожилых или обремененных семьей
людей также свидетельствуют, что ни те, ни другие не были в данном
случае целевой аудиторией1 2.
Члены трудовых коллективов, не достигших установленных норм
выработки, могли обнаружить свои имена на специальных красных
щитах в Парке им. Горького. В то же время в начале 1930-х гг. в честь
передовиков производства в аллеях парка устанавливались алеба-
стровые бюсты3.
На первый взгляд, притязания описаной официальной культу-
ры досуга были тотальными и казались соответсвующими требова-
ниям тоталитарной системы. При более детальном исследовании
источников выясняется: несмотря на всю притягательность выше-
упомянутого переплетения значения и содержания, парк вслед-
ствие огромных размеров и нехватки средств (как для разработки
детальной программы, так и для надлежащего управления) все же
предоставлял посетителям уединенные места и возможность отда-
ления от официального пространства. Те же источники указывают,
что некоторые посетители сопротивлялись официальной програм-
ме пассивно либо хулиганством4.
Начиная с середины 1930-х гг. концептуальные притязания, так-
же как и педагогический аспект культурного досуга, все больше от-
ходили на задний план; постоянный акцент на коллективе, как это
происходило на всех уровнях начиная с 1928 г., подготовил почву для
пренебрежения человеком5. В 1937 г. после ареста Бетти Глан (Betti
1 Путеводитель, 1937. С. 10; Путеводитель, 1935. С. 40.
2 Клуб. 1936. № 2. С. 40; ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 19. Д. 419. Л. 1-18; СМАМ. Ф. 1289.
Оп. 1.Д. 177. Л. 14-14 об.
3 Gian В. Park fur Kultur und Erholung. S. 74-76; Иллюстрированная рабочая газе-
та. 1931. № 4.
4 См., напр., отчеты о работе парка в: ПКиО. № 4. С. 2, 3; ПКиО. 1932. № 19. С. 3;
ПКиО. 1934. № 15. С. 4; ПКиО. 1934. № 23. С. 4; ПКиО. 1934. № 26. С. 3. О недостаточ-
ности работы с посетителями парка см., напр.: ЦАОДМ. Ф. 75. On. 1. Д. 45. Л. 102-
ЮЗ.
5 Это наблюдение строится на тезисе Бориса Гройса о радикализации авангард-
ных идей (Grays В. Gesamtkunstwerk Stalin. Die gespaltene Kultur in der Sowjetunion.
Munchen, 1996. S. 39).
383
Gian), директора и творческого руководителя Парка им. Горького в
1930-х гг., его творческий и динамичный импульс сошел на нет, не-
смотря на наличие общей концепции слияния образования, отдыха
и пространственной эстетики, несомненно оставлявшей некоторое
пространство для экспериментов. Все это вскоре сменилось массовой
культурой, отчетливо проявившейся на характерном фоне. Справоч-
ники и редкие публикации в ежедневной печати в конце 1930-х гг.
свидетельствуют о том, что Парк им. Горького стал более статичным
и, казалось, застыл во времени.
Интересно, что этот процесс шел параллельно с другим, также
пока недостаточно изученным процессом — созданием центральных
советских учреждений. В 1939 г. открылась Всесоюзная сельскохо-
зяйственная выставка, расположившаяся на северо-востоке Москвы
(на территории Тимирязевской сельскохозяйственной академии).
Главную роль на выставке играли гигантская центральная аллея, изо-
билующая фонтанами, и главный павильон, окруженный павильона-
ми меньшего размера, представляющими сельское хозяйство респу-
блик, областей и автономных территорий Советского Союза. Власти
рассчитывали, что выставка будет функционировать как площадка
для массовых мероприятий и станет «городским центром праздника,
как Красная площадь, будущая площадь перед Дворцом Советов или
Центральный парк культуры и отдыха»1. В качестве таковой она бу-
дет «наполнять людей радостным и счастливым настроением и укре-
плять их веру в грядущий социалистический порядок»1 2.
Все то, что не удалось реализовать в Парке им. Горького, было соз-
дано в монументальном стиле и новом измерении на территории вы-
ставки, которую Михаил Рыклин называет «место утопии». Павиль-
оны, главным образом, неоклассических форм полностью следуют и
соответствуют стилю социалистического реализма и таким образом
свидетельствуют о стремлении к прогрессу и современности в конце
1930-х гг. Не случайно выставка служила съемочной площадкой для
нескольких фильмов того времени. В 1939 г. в «Новой Москве» ре-
жиссер Александр Медведин использует выставку как пространство,
объединяющее персонажей фильма3. Последние сцены классического
фильма Григория Александрова (1940) «Светлый путь», рассказыва-
1 Belinceval. Das Paradies auf Erdenoderwie die Allunions-Landwirtschaftsausstellung
gebaut wurde // Tyrannei des Schonen. Architektur der Stalin-Zeit [Katalog anlasslich
der gleichnamigen Ausstellung im Museum fur angewandte Kunst, Wien] / hg. P. Noever.
Munchen, New York, 1994. S. 189 191,190.
2 Ryklin M. Ort der Utopie // Raume des Jubels. Totalitarismus und Differenz.
Frankfurt/Main, 2003. S. 134 147,135-136.
3 WiddisE. Alexander Medvedkin. London, 2005. P. 105.
384
ющего о социальном росте, сняты на фоне выставки1. А в 1941 г. Иван
Пырьев использовал «волшебный мир выставки» в качестве главной
декорации для своего колхозного мюзикла «Свинарка и пастух»1 2.
Новые пространственные измерения выставки нашли свое выра-
жение в трех гигантских статуях. На входе стояли «Рабочий и колхоз-
ница» Веры Мухиной (статуя высотой 24,5 м, получившая награду на
Всемирной выставке 1937 г. в Париже). На крыше главного павильо-
на располагалась 13-метровая позолоченная скульптура «Тракторист
и колхозница». Центр «Площади механизации» занимала 25-метро-
вая статуя Сталина3.
После энергичной прогулки по выставке посетители могли от-
дохнуть в специальной отдельной «зоне», расположенной в приле-
гающем парке культуры и отдыха. Стоит отметить, что предлагаемая
парком программа в основном соответствовала программе Парка
им. Горького.
После Второй мировой войны, в 1954 г., выставка открылась
вновь, демонстрируя еще большую помпезность. Это соответствова-
ло политическому развитию: во время позднего сталинизма система
стала более консолидированной, не в последнюю очередь благодаря
военной победе. Например, центральным символом выставки теперь
признавался «Фонтан дружбы народов» с его 16 позолоченными жен-
скими фигурами, символизирующими 16 советских республик того
времени. Выставка, этот «странный способ объединения декорации и
природы, реальности и мечты», была демонстрацией победоносности
Советского Союза, конечным продуктом сталинского искусства4. Та-
кое проявление превосходства советской экономической идеологии
оставалось в центре внимания и после того, как в 1959 г. выставка
вновь открылась, теперь под названием «ВДНХ». Это особенно по-
чувствовалось в 1960-е гг., когда совершился переход от демонстра-
ции достижений республик к демонстрации достижений в секторах
экономики, с созданием павильона «Космос», показывающего успехи
1 См. также: Gestwa К. Das Besitzergreifen von Natur in der Gesellschaft im
Stalinismus // Saeculum. 2005. № 56 (1) S. 105-138, 124-125; Ryklin M. Ort der Utopie.
S. 142.
2 Taylor R. Singing on the Steppes for Stalin: Ivan Pyr'ev and the Kolkhoz Musical in
Soviet Cinema // Slavic Review. 1999. № 58 (1). P. 143-159, 154.
3 Для подробного описания представительства различных национальностей на
территории Всероссийской сельскохозяйственной выставки см.: Castillo G. Peoples at
an Exhibition: Soviet Architecture and the National Question // Socialst Realism without
shores / ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, London, 1997. P. 91-119, 103. Ryklin M.
Ort der Utopie. P. 136; Stadtebau im Schatten Stalins. Die internationale Suche nach der
sozialistischen Stadt in der Sowjetunion 1929-1935 / hg. H. Bodenschatz, C. Post. Berlin,
2003. S. 244-245.
4 Ryklin M. Ort der Utopie. P. 136-167.
385
советской космической программы, а также павильона, посвященно-
го атомной энергетике1.
Парк им. Горького после 1945 г. потерял свой статус главного ре-
презентативного пространства. Несмотря на то что в первые годы
после Второй мировой войны монументальные планы Власова про-
должали рассматриваться как возможный вариант развития парка, в
итоге он остался тем, чем и был, — традиционным местом для отдыха
и развлечений. Во время некоторых праздников он и по сей день слу-
жит местом проведения массовых мероприятий и встреч. Например,
ежегодно 9 мая ветераны Великой Отечественной войны собираются
в Парке им. Горького. Одна из причин такого выбора — это то, что в
1930-х гг., во время расцвета парка, они проводили здесь свое свобод-
ное время.
Два приведенных примера доказывают, что в Советском Союзе
официальные места отдыха и формы подхода властей к их посети-
телям менялись вместе с политическим развитием. Первоначальные
концептуальные и педагогические притязания, направленные на
«культурность», уступили дорогу представлению власти и успеха,
воплощенному во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Как
следствие, области культуры досуга и передачи знаний (в самом ши-
роком смысле) все сильнее отдалялись друг от друга. Одержимость
государства в контроле и структурировании официальной сферы до-
суга стала менее заметной. Было признано, что люди могут исполь-
зовать свое свободное время, а также места проведения досуга для
такого отдыха, который они сами предпочитают, и для того, чтобы
отвлечься от изнурительной повседневной жизни. Воспитательная
миссия культуры досуга оказалась не очень успешной, так как сиг-
нал «культурности» так никогда и не достиг большинства адресатов.
Как следствие, такой концепт в его первоначальном виде больше не
использовался. Это означает, что предстоящая «деидеологизация»
советского досуга после 1945 г. произошла, хотя бы отчасти, благо-
даря отношению к нему общества. Места проведения досуга меня-
лись вместе с посещавшим их обществом. Посетителями Всесоюзной
сельскохозяйственной выставки в 1950-е гг. являлись сформировав-
шиеся советские граждане, уже не нуждавшиеся в таком же объеме
обучения и воспитания, как те, что устремлялись в Парк им. Горького
в начале 1930-х.
1 Forest В., Johnson J. Unraveling the Threads of History: Soviet-Era Monuments
and Post-Soviet National Identity in Moscow // Annals of the Association of American
Geographers. 2002. № 92 (3). P. 524-547, 535.
.’.Ki.
Е. А. Осокина и
О СОЦИАЛЬНОМ ИММУНИТЕТЕ,
ИЛИ КРИТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА КОНЦЕПЦИЮ
ПАССИВНОГО (ПОВСЕДНЕВНОГО) '
СОПРОТИВЛЕНИЯ
Эта статья обращается к вопросу о природе повседневного непо-
виновения'.
В современной историографии сталинизма прочно утвердилась
традиция представлять повседневное неповиновение властям как
сопротивление. При этом авторы, как правило, концептуально не
обосновывают подобное, непомерно широкое толкование сопротив-
ления. Не отвергая того, что в явлении повседневного неповинове-
ния есть политическое и идеологическое содержание, автор статьи
призывает к поиску концепций, которые объяснили бы это явление
как социально-культурологический и антропологический феномен.
В качестве рабочего подхода автор статьи предлагает посмотреть
на повседневное неповиновение как проявление сопротивляемо-
сти (в противовес сопротивлению), то есть как форму социального
иммунитета.
В историографии сталинизма прочно утвердилась традиция пред-
ставлять повседневное неповиновение власти как сопротивление. Эта
статья обращается к вопросу о природе повседневного неповинове-
ния. Автор призывает к поиску концепций, которые объяснили бы
это явление как социально-культурологический и антропологиче-
ский феномен.
Эмпирический взлет и концептуальный тупик
Относительно молодая историография сопротивления сталин-
скому режиму до недавнего времени во многом повторяла этапы раз-
1 Статья представляет расширенный и доработанный вариант доклада, представ-
ленного на международной научной конференции «История сталинизма. Итоги и
проблемы изучения» (Москва, 5-7 декабря 2008 г.).
387
вития более маститой историографии сопротивления в гитлеровской
Германии. В зеркале немецкой историографии историк сталинизма
может не только увидеть свое настоящее, но и возможное будущее.
Уже более полувека немецкие историки спорят о природе сопро-
тивления нацизму1. Результаты этой дискуссии, которые исчисляют-
ся сотнями работ, могут выглядеть обескураживающе для историков
сталинизма: их немецкие коллеги не только не пришли к согласию о
том, как определять сопротивление, но и высказали сомнения, нужно
ли вообще искать определение этому термину.
Историография сопротивления в гитлеровской Германии1 2 начина-
лась, как и десятилетия спустя историография сталинизма, с класси-
ческого определения сопротивления как героической организованной
осознанной жертвенной борьбы. В таком понимании сопротивления
мотивы и цель — ниспровержение режима — играли ведущую роль.
Исследования немецких историков показали, что сопротивление, в
«первородном» фундаментальном смысле этого слова, было борьбой
небольшой группы политической элиты — это было сопротивление
без народа. По мнению немецких историков-фундаменталистов, в
условиях тоталитарного режима сопротивление и не могло быть
иным3.
Перемены, первые признаки которых обозначились в 1960-е гг.,
привели к революции в немецкой историографии 1970-1980-х гг. Рас-
ширение круга источников, приход в науку молодых и критически на-
строенных ученых, рост интереса к социальной истории, изменение
политического климата в ФРГ привели к формированию новой иссле-
довательской школы. Сфера исследований радикально расширилась.
Изучение общественных институтов и организаций, рабочего движе-
ния, а затем и повседневной жизни простых граждан свидетельствова-
ли о том, что тотального контроля власти над обществом в Германии не
существовало. Предел тотальному контролю был положен повседнев-
ной активностью общества, которое пыталось приспособиться к жизни
в новых условиях. Для социальных историков новой школы было не
важно, какие мотивы двигали людьми и какие цели они преследова-
ли. Не важно, имели ли действия людей морально-этический харак-
1 Речь идет о сопротивлении нацизму самого немецкого общества. Природа сопро-
тивления нацизму на оккупированных Гитлером территориях споров не вызывает.
2 Обзор немецкой историографии сопротивления гитлеровскому режиму в Герма-
нии см.: Kershaw I. Resistance without the People? // The Nazi Dictatorship. Problems and
Perspectives of Interpretation. L., 2000.
’Историки ГДР и ФРГ по-разному определяли ведущую силу сопротивления:
коммунистическое подполье, с одной стороны, или католическая церковь, нацистская
элита или военные, с другой. Но и те, и другие оперировали фундаментальным поня-
тием сопротивления.
388
тер. Важным было лишь то, что, преследуя свои цели, организации и
простые граждане ежедневно блокировали проникновение властного
контроля в жизнь общества.
Новый подход являлся социальным и функциональным. В отли-
чие от фундаменталистов, чье внимание было сосредоточено на дей-
ствиях политической элиты, главным фокусом новых исследований
стало поведение общества. Не мотивы и цели, а действие как тако-
вое и его эффект — неосознанное и непреднамеренное ограничение
властного контроля — являлись для социальных историков новой
школы главным в определении сопротивления. Как следствие, по-
нятие сопротивления гигантски расширилось и стало включать
любые формы поведения, шедшие вразрез с распоряжениями вла-
сти. Так «сопротивление без народа» превратилось в «народное
сопротивление».
В развитии идей новой школы важную роль сыграл Баварский
проект, осуществлявшийся в 1970-е гг. Институтом современной
истории в Мюнхене'. Теоретическим обоснованием расширительного
толкования сопротивления стала теория асимметричного правления.
Прямо противоположно убеждению фундаменталистов о том, что в
условиях тоталитарного режима, по определению, не может суще-
ствовать широкого народного сопротивления, а возможно лишь огра-
ниченное сопротивление политической элиты, историки Баварского
проекта утверждали, что действие равно противодействию, иными
словами, чем сильнее власть подавляет общество, тем сильнее обще-
ство сопротивляется. Сопротивление, таким образом, стало производ-
ной от характера власти. Репрессивный характер режима сам по себе
представлял достаточное условие для того, чтобы любое несогласие,
нормальное в условиях демократической системы, становилось со-
противлением. Историки Баварского проекта освободили понятие
сопротивления от мотивов и целей, морально-этического значения и
организационной структуры. В конечном итоге, действие как таковое
теряло значение, а все определял характер режима, в условиях кото-
рого это действие совершалось.
Революция в немецкой историографии сопротивления сыграла
положительную роль в накоплении эмпирического материала и дала
Жизнь новым направлениям социальных исследований — истории
повседневности, истории опыта, истории «низов» и др. Картина жиз-
ни немецкого общества при Гитлере перестала быть абстрактной схе-
мой, она обрела кровь и плоть. Однако столь гигантское расширение
Понятия «сопротивление» вело к теоретическому тупику. Термин
1 Проект назывался «Сопротивление и преследования в Баварии, 1933-1945». За
Ю лет работы (1973-1983) было опубликовано 6 томов с результатами исследований.
389
«сопротивление» потерял свою концептуальную стройность. Сопро-
тивление теперь объединяло сущностно разные явления — героине,-
скую жертвенную борьбу подпольщика, незаконные торговые сделки
крестьян-арийцев с немцами-евреями, слухи, апатию и даже молча-
ливую поддержку режима. Зазвучали тревожные голоса — расшири-
тельное толкование сопротивления оборачивалось абсурдом, термин
потерял смысл.
Осознание теоретического тупика выразилось в попытках немец-
ких историков структурировать сопротивление по типам неповинове-
ния в зависимости от активности, осознанности и организованности
действий. Появились категории активного (оно же реальное, органи-
зованное, фундаментальное) и пассивного (оно же стихийное, неосо-
знанное) сопротивления. Типологии делили действия на защитные
и наступательные. Пытаясь привести в порядок разнородный эмпи-
рический материал, исследователи строили пирамиды с крошечной
точкой «реального сопротивления» на вершине и широченным осно-
ванием, объединявшим любые проявления неповиновения и инако-
мыслия. Историки стали искать термины для обозначения подгрупп
внутри разношерстного «народного сопротивления», начиная с «низ-
ших» (несогласие), через связующие (отказ сотрудничать) к более
«высоким» (протест и собственно сопротивление).
Попытки немецких историков типологизировать «народное со-
противление» симптоматичны. Они свидетельствуют, что по мере
накопления эмпирического материала о жизни общества при Гитле-
ре историки стали все более ощущать потребность размежевать раз-
нородные понятия, отделить сопротивление от иных форм непови-
новения. Одни все еще пытались провести это размежевание внутри
самой концепции «народного сопротивления», другие решительно
отказались от нее. Последние стали настаивать на возвращении тер-
мину сопротивление «первородного» фундаментального смысла осо-
знанной политической организованной жертвенной борьбы.
Исследования антисталинского сопротивления в определенном
смысле повторили динамику развития немецкой историографии.
Роль немецких фундаменталистов в историографии сталинизма
выполнили историки западной «тоталитарной» и официальной со-
ветской школ периода холодной войны. Обе научные школы опери-
ровали классическим понятием сопротивления как политической
героической жертвенной осознанной борьбы с режимом. При практи-
ческом отсутствии фактов подобной борьбы историки официальной
советской и западной «тоталитарной» школ делали вывод об отсут-
ствии сопротивления Сталину.
Несмотря на их казавшуюся непримиримость, официальная со-
ветская и западная «тоталитарная» школы периода холодной войны
имели много общего, ведь работали они на формирование зеркально
390
отраженного сознания, в одном случае коммунистического, в дру-
гом — антикоммунистического. Обе школы являлись «служанками»
своих политических систем и идеологий. Отказ советской школы
рассматривать вопрос о сопротивлении Сталину объяснялся офици-
альной установкой на показ единства советского общества: «другого»
Советского Союза не существовало1, сталинский режим пользовался
всенародной поддержкой. Западная «тоталитарная» школа совето-
логии, для которой слово коммунизм являлось эквивалентом слова
тоталитаризм, представляла советское общество контролируемым,
подавленным и разобщенным, хотя теоретически историки этой
школы признавали возможность существования островков отчужде-
ния от власти и случаев внутреннего диссидентства.
«Смена вех» в историографии сталинизма, как и в немецкой исто-
риографии, произошла с развитием интереса к социальной истории,
приходом нового поколения историков, критически настроенных к
крайне политизированным исследовательским школам периода хо-
лодной войны, а также с последующим изменением политическо-
го климата и архивной революцией в СССР. Документы, которые,
наконец-то, увидели свет, свидетельствовали о том, что тотальный
государственный контроль и бездействующее, равно как и единодуш-
ное в своей поддержке режима общество оказались мифами. Обще-
ство при Сталине жило активной, разнообразной и относительно не-
зависимой жизнью. Социальное неповиновение являлось обыденным
явлением. В 1990-е гг. «сопротивляющийся субъект» превратился в
центральную фигуру исследований сталинизма, а типичной научной
интерпретацией поведения человека сталинского времени стало осо-
знанное сопротивление1 2.
Накопление эмпирического материала о повседневном неповино-
вении привело к ревизии термина «сопротивление». В современной
историографии сталинизма совершенно отчетливо видна тенденция
непомерного его расширения. Любое неповиновение — «блат», нетра-
диционная сексуальная ориентация, воровство, спекуляция, опозда-
ния, прогулы, пьянство, проституция, то есть все, что шло вразрез с
указаниями власти, оказались формами сопротивления режиму. От
одной крайности историки сталинизма ударились в другую: их ста-
раниями советское общество, единодушное либо в своей бездеятель-
ности («тоталитарная» школа), либо в безоговорочной поддержке
режима (официальная советская историография), превратилось в
1 Это отличало советскую историографию от немецкой, которая стремилась дока-
зать, что «другая», отличная от гитлеровской, Германия существовала.
2 См.: Krulov A. TheTenaciouse Liberal Subject in Soviet Studies//Kritika. 2000.1(1).
P. 119-46.
общество партизан — маленьких героев невидимого Сопротивления.
Открытие повседневного неповиновения так опьянило исследовате-
лей, что они потеряли чувство меры и здравый смысл. То, что слу-
чилось в историографии сталинизма, напоминало эффект перегну-
той палки: если сильно гнуть палку в одну сторону (в данном случае
утверждать, что общество совсем не сопротивлялось режиму), а затем
резко ее отпустить, то палка «отстрельнет» в противоположном на-
правлении, причем чем сильнее нажим, тем дальше «отстрел»'.
Гипертрофия сопротивления, которой страдает современная
историография сталинизма, имеет и другие объяснения. Речь идет о
сопротивлении не оккупантам, а «своей» власти. В этом — еще одна
аналогия с немецкой историографией. Оба режима, гитлеровский и
сталинский, претендовали на выражение народных интересов и не
могли состояться без поддержки общества. Пропаганда и демаго-
гия наряду с реальными социально-экономическими достижениями
играли в этом главную роль. В таких обществах трудно провести гра-
ницу между неповиновением, приспособлением и сотрудничеством.
Абсолютизация сопротивления имеет и моральные корни, что
особенно важно для понимания российской историографии стали-
низма. Это проявление, порой неосознанное, уважения и сочувствия
к людям, страдавшим от репрессивных режимов. В отношении стали-
низма соблазн трактовать любое неповиновение как сопротивление
усиливается еще и тем, что речь идет о периоде массового голода и
репрессий, унесших миллионы жизней советских людей. Таким об-
разом, расширительное толкование сопротивления как всенародного
явления часто является морально оценочным, а не рациональным.
«Искусство сопротивления» по Джеймсу Скотту
Преувеличивание размаха народного сопротивления сталинскому
режиму началось в западной историографии и произошло во многом
под влиянием постколониальных исследований Джеймса Скотта2.
’ Йохан Хеллбек тоже отметил этот эффект, но назвал его «закономерным ходом
историографического маятника». По его мнению, в резком отклонении «маятника»
была виновна советская историография: гипертрофия сопротивления в современной
историографии сталинизма, по его мнению, является контрреакцией на насильственно
внедрявшийся советскими историками постулат о единодушной социальной поддерж-
ке сталинского режима. Преувеличивая размах сопротивления, современные истори-
ки пытаются «реабилитировать» советское общество. О роли «тоталитарной» школы
в раскачивании историографического маятника Хеллбек не говорит. См.. Hellbeck
J. Speaking Out: Languages of Affirmation and Dissent in Stalinist Russia // Kritika. 2000.
1(1). P. 72.
2 Scott J. C. Weaponsof the Weak. Everyday Forms of Peasant Resistance. New Heaven;
L., 1985; Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts. New Haven, 1990.
392
Ссылки на его работы стали общим местом в социальных исследова-
ниях сталинизма1. Однако представляется, что историки сталинизма
механически заимствуют терминологию и идеи Скотта. Прежде все-
го, они «не замечают», что Скотт оперирует не одной, а двумя концеп-
циями сопротивления.
Скотт начинает свой анализ с представления повседневного сопро-
тивления как формы классовой борьбы во вполне определенном исто-
рическом контексте отношений антагонистических классов — бога-
тых и бедных крестьян — в постколониальном капиталистическом
аграрном обществе (эмпирический материал был собран Скоттом в
одной из малазийских деревень в конце 1970-х гг.). Суть этого клас-
сового конфликта также вполне конкретна — речь идет о борьбе за
материальные преимущества (земля, налоги, рента и пр.). «Повсе-
дневное сопротивление» (терминология Скотта) являлось реакцией
бедных крестьян на эксплуатацию и присвоение материальных благ
богатыми односельчанами (одна из его глав так и называется «Нор-
мальная эксплуатация, нормальное сопротивление»). В этом смысле
«повседневное сопротивление», согласно Скотту, всегда представля-
ет способы выживания социально слабых.
Затем Скотт отрывается от конкретного исторического контекста
и делает далеко идущие обобщения, по сути, подменяя свою идею
«повседневного сопротивления» как формы классовой борьбы бедных
против богатых идеей сопротивления как любого действия, направлен-
ного на изменение любой системы доминирования1. Вместо конкретно- * 1 2
Критический анализ идей Скотта см. в работах социологов и антропологов: Gal S.
Language and the «Arts of Resistance» // Cultural Anthropology. 1995. 10 (3). P. 407-
424; Tilly C. Dominance, Resistance, Compliance... Discourse // Sociological Forum. 1991.
№ 6 (3). P. 593-601; Mitchell T. Everyday Metaphors of Power //Theory and Society. 1990.
№ 19. P. 545-577.
1 Западные исследования сталинизма испытали также влияние идей Мишеля
Фуко об активно действующем субъекте как источнике и носителе власти. Одна из
блестящих работ современной историографии сталинизма, книга Стивена Коткина
«Магнитная гора», посвящена Фуко и, в частности, представляет применение его идей
Для объяснения природы повседнего неповиновения при Сталине. Целью этого, по
терминологии Коткина, «малого сопротивления» была борьба людей за политическую
нишу в пределах рамок, установленных режимом. Сопротивляющийся человек являлся
источником и носителем власти, которая представляла альтернативу власти государ-
ства. Однако при этом Коткин утверждает, что «малое повседневное сопротивление», в
отличие от «большого», хотя и оспаривало границы проникновения государственного
контроля в жизнь общества, не представляло вызова фундаментальным целям режи-
ма. Трудящиеся Магнитогорска верили, что участвуют в создании социалистического
общества и воспринимали себя частью грядущего нового мира. См.: Kotkin S. Magnetic
Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995.
2 Трансформация концепции происходит в главе «Что такое сопротивление» в
книге «Weapons of the Weak» (стр. 289-303). В своей следующей книге «Domination
393
го классового конфликта между богатыми и бедными крестьянами по
поводу присвоения материальных благ и обладания средствами про-
изводства его концепция повседневного сопротивления приобретает
широкое толкование, где в качестве доминирующего субъекта могут
выступать не только эксплуататорские классы, но и государство, а в
качестве притесняемого — любая социальная группа, даже наиболее
обеспеченные.
Чем дальше Скотт уходит от первоначального историческо-
го контекста и чем шире его обобщения, тем уязвимее становится
его концепция «повседневного сопротивления». Вместо бедного
крестьянина-малазийца, сопротивляющегося эксплуатации богатого
односельчанина, читатель получает «повседневное сопротивление»
богача, уклоняющегося от уплаты налогов. Скотт пишет: «...Такое со-
противление не является монополией низших классов. Уклонение от
налогов и так называемая теневая экономика в развитых капитали-
стических странах также являются формами сопротивления, пусть
даже наиболее активно и успешно оно осуществляется средним и
высшим классами»’.
Историкам сталинизма не интересна идея Скотта о «повседневном
сопротивлении» как форме классовой борьбы между богатыми и бед-
ными в постколониальном капиталистическом обществе, поскольку
исторический и классовый контекст их исследований иной — социа-
листическое общество в период модернизации и в отсутствии ярко
выраженной классовой эксплуатации и классовой борьбы, поэтому
они заимствуют у Скотта именно вторую, трансформированную, не-
оправданно широкую и уязвимую для критики концепцию о «повсед-
невном сопротивлении» как реакции на подавление государством2.
Исследователи сталинизма упускают и другие важные элементы
концепции повседневного сопротивления Скотта. Так, согласно ему,
вовсе не любое неповиновение является сопротивлением, а только
то, в котором есть намерение изменить отношения между бедными
и богатыми или, в более широком контексте, отношения господства
и подчинения. Именно наличие такого намерения превращает обы-
денное неповиновение в сопротивление. Скотт пишет: «В первом
приближении я мог бы утверждать, что классовое сопротивление
включает любые акты, в которых представители подчиненного клас-
and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts» Скотт продолжает говорить о сопро-
тивлении как реакции на доминирование, однако не доминирования вообще, а в кон-
тексте антагонистических отношений - рабство, крепостное право, колониальные и
расистские режимы.
1 ScottJ. С. Weapons of the Weak. P. 295, note 101.
2 Скотт отчасти подталкивает их к этому, делая экскурсы в советскую историю, в
частности проводя аналогии со сталинской коллективизацией.
394
са имеют намерение либо пересмотреть, либо отвергнуть требования
(например, рента, налоги, престиж), предъявленные им представите-
лями наивысших классов (например, землевладельцы, крупные фер-
меры, государство), или намерение предъявить наивысшим классам
свои собственные требования (например, по поводу работы, земли,
благотворительности, уважительного обращения)»1. Таким образом,
по Скотту, чтобы повседневное неповиновение считалось сопротив-
лением, в нем должно присутствовать осознание борьбы с имущими
классами или доминирующим субъектом (государство). Иными сло-
вами, в «повседневном сопротивлении» должно быть сознательное
намерение сопротивляться (хотя при этом практически всегда при-
сутствуют и мотивы получения материальной выгоды).
Любое проявление повседневного сопротивления, согласно Скот-
ту, есть способ выживания, но не всякий способ выживания является
сопротивлением. Так, слухи могут считаться сопротивлением, толь-
ко если они чернят богатых, но не слухи вообще. Воровство является
«повседневным сопротивлением» только тогда, когда бедный ворует
у богатого, в то время как воровство бедного у бедного, по мнению
Скотта, не сопротивление, а преступление. Он пишет: «Это должно
быть очевидным, что сопротивление не является просто любым дей-
ствием, к которому крестьяне прибегают, чтобы поддержать себя и
свое хозяйство... Бедный безземельный работник, который ворует рис
у другого бедняка или отнимает у него жилье, таким образом выжи-
вает, но, безусловно, его действия не являются сопротивлением...»1 2.
Скотт считает, что, несмотря на трудности выявления истинных
намерений людей и трудностей размежевания тех случаев, в которых
человеком движет желание получить выгоду, от тех, где есть осо-
знанное намерение изменить структуру собственности и доминиро-
вания, это возможно сделать исходя из контекста ситуации: «В тех
социальных отношениях, где материальные интересы имущих клас-
сов находятся в явном конфликте с интересами крестьян (рента, зар-
плата, найм на работу, налоги, воинская повинность, распределение
урожая), мы можем, как я считаю, сделать выводы о сути намерений
исходя из характера действий как таковых»3.
По смыслу этой цитаты, намерение сопротивляться, которое пре-
вращает обыденное действие в повседневное сопротивление, явля-
ется исключительно следствием существования антагонистического
конфликта. По определению Скотта, только действие в контексте та-
кого конфликта может считаться сопротивлением.
1 ScottJ. С. Weapons of the Weak. P. 290.
2 Ibid. P. 300-301.
3 Ibid. P. 301.
395
Историки сталинизма, делая ссылки на работы Скотта, выбрасы-
вают из его концепции ее обязательные компоненты: необходимость
наличия классового конфликта и осознанного намерения человека
сопротивляться. Таким образом, они расширяют понятие повседнев-
ного сопротивления так, что любой способ выживания становится
формой сопротивления. Они некритически заимствуют и звучную
терминологию Скотта — «искусство сопротивления», «стратегии со-
противления», — распространяя ее на действия, которые, по смыслу
концепции Скотта, сопротивлением не являются. Так, например, по
логике Скотта, действие крестьянина, связанное с ухудшением мате-
риального положения односельчан, в частности воровство с колхоз-
ного поля, которое ведет к уменьшению доли других колхозников
при распределении урожая, не будет являться сопротивлением. Тео-
рия повседневного сопротивления Скотта, которая основана на таких
чувствительных показателях, как суть намерений людей, наличие
классового конфликта между богатыми и бедными или антагонисти-
ческого конфликта подчинения и господства, теория, в которой во-
все не любой способ выживания признается сопротивлением, требует
тщательной фильтрации и индивидуального анализа форм проявле-
ния повседневного неповиновения.
Черный рынок при Сталине в условиях хронических кризисов
государственного снабжения и рецидивов голода несомненно предо-
ставлял обществу способы выживания, но был ли он проявлением
пассивного (повседневного) сопротивления? Приведу лишь несколь-
ко примеров из истории черного рынка 1930-х гг., которые показы-
вают, что концепция повседневного сопротивления Скотта не может
объяснить социальной природы этого феномена. В годы карточной
системы 1931-1935 гг. рабочие, влачившие полуголодное существо-
вание, продавали на черном рынке часть своего хлебного пайка’, что-
бы иметь возможность купить другие продукты и товары. Те люди,
кто покупали «рабочий» хлеб по астрономически высокой цене рын-
ка, могли находиться в еще более плачевном состоянии, чем сами ра-
бочие. Таким образом, полуголодный рабочий выживал за счет еще
более обездоленных сограждан. Кто в этой паре будет эксплуатато-
ром, а кто — сопротивляющимся эксплуатируемым (угнетенным)?
Концепция повседневного сопротивления Скотта явно не может опи-
сать характер таких отношений.
Другой пример. Продавец государственного универмага, исполь-
зуя свое служебное положение, покупает дефицитное пальто у себя
1 Об этом см.: Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и
рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М„ 1998. С. 89-
113, 250-251.
396
на работе по государственной цене, а затем перепродает его втридо-
рога на черном рынке. Он наживается на тех согражданах, которые
чаще всего были менее обеспечены, чем он сам. Следовательно, его
действия — спекуляцию, согласно Скотту, нельзя считать сопротив-
лением. Тот человек, который купил это пальто, выложив за него
огромные по тем временам деньги, был согласен на совершение этой
сделки. И в этом способе выживания намерение сопротивляться
отсутствует.
Следуя логике Скотта, следует отказаться от представления чер-
ного рынка как формы пассивного (повседневного) сопротивления1,
ведь специфика черного рынка при Сталине была такова, что чаще
всего менее голодные выживали, а порой и наживались, за счет более
голодных. Анализ способов выживания и обогащения, из которых
был соткан черный рынок при Сталине, доказывает, что в них отсут-
ствует классовый или другой антагонистический конфликт1 2. Сделки
на черном рынке совершались с вынужденного, но обоюдного согла-
сия покупателя и продавца. Не было в действиях людей и намере-
ния подорвать существовавшую систему социально-экономических
отношений, не говоря уже о цели изменить политическую систему
власти.
Развитие черного рынка в недрах планового советского хозяй-
ства было следствием стремления людей приспособиться к жизни в
условиях хронического дефицита. Стремление выжить и желание по-
лучить выгоду были главными мотивами людей. По своей экономи-
ческой сути черный рынок был неизбежным продуктом дисбаланса
спроса и предложения, а по своей социальной природе — выражени-
ем неистребимых человеческих инстинктов: выживания и стремле-
ния к обеспеченности.
Кто-то может возразить, что объективно, независимо от желания и
намерений людей, черный рынок, перераспределяя ресурсы на прин-
ципах товарно-денежной экономики, формировал альтернативный
тип отношений — рыночный оазис в плановом централизованном
хозяйстве, тем самым подрывая основы плановой огосударствленной
экономики, и это может служить основанием для того, чтобы объек-
тивно считать черный рынок проявлением сопротивления существо-
вавшей экономической системе. При таком подходе сопротивление
обезличивается: не конкретный участник нелегальных операций на
1 Вопреки собственной логике, Скотт считает черный рынок «искусством сопро-
тивления». Это утверждение, однако, является декларативным, оно не подкрепляется
анализом эмпирического материала.
2 Черный рынок был предметом специального анализа в моих работах «За фасадом
“сталинского изобилия”» (особенно с. 141-169, 219-234) и «Экономическое непови-
новение при Сталине» (Osokina Е. A. Economic Disobedience under Stalin // Contending
with Stalinism / Lynn Viola, ed. Ithaca, 2002. P. 170-200).
397
черном рынке сопротивляется, а рынок как система отношении пред-
ставляет из себя форму сопротивления.
Прежде всего, такое утверждение не имеет ничего общего с кон-
цепцией повседневного сопротивления Скотта, поскольку, субъек-
тивное намерение сопротивляться, как и сам эксплуататор и экс-
плуатируемый, обязательные, «по Скотту», здесь отсутствуют. Более
существенным, однако, является следующее возражение. Хотя рынок
в определенной мере являлся отрицанием планового централизован-
ного хозяйства, но считать, что функция черного рынка состояла
лишь в подрыве плановой социалистической экономики, было бы
по меньшей мере упрощенно. Как показывают исследования, чер-
ный рынок, исправляя огрехи планового распределения, дополнял и
уравновешивал его. Плановое хозяйство не могло существовать без
рынка. План и рынок в реальной жизни 1930-х гг. были не столько
врагами, сколько заклятыми друзьями или неразлучными соперни-
ками. Не истребление одного другим, а поиск оптимального баланса
рынка и распределения представлял диалектику их взаимоотноше-
ний. Именно благодаря существованию рынка, в том числе и черно-
го, социалистическое плановое хозяйство смогло просуществовать
столь долго. Наличие легального и черного рынка делало плановое
хозяйство экономически более устойчивым и социально стабиль-
ным. Возможность купить дефицитные товары и продукты на черном
рынке, в то время как полки государственных магазинов оставались
полупустыми, ослабляла взрывоопасное недовольство, копившееся
в социальном котле, — покупая на рынке, люди «выпускали пары».
В этом смысле черный рынок являлся спасением планового хозяй-
ства. Как ни парадоксально это звучит, нарушая закон и участвуя в
работе черного рынка, люди помогали не только себе, но объективно и
неосознанно они помогали и социалистической экономике, а в конеч-
ном итоге и советскому (сталинскому) государству. Таким образом,
представление черного рынка как подрывающего основы плановой
системы и, следовательно, как формы проявления социального со-
противления является необоснованным.
Возвращаясь к критике концепции Скотта, следует добавить сле-
дующее. По его мнению, научные определения должны применять-
ся эластично, то есть исследователь может менять суть определения
или термина, приспосабливая его к целям своего исследования. Он
пишет: «За всеми этими поисками стоит изначальный вопрос: “Что
такое сопротивление?” А точнее — ведь все определения являются
лишь аналитическими инструментами, а не конечной целью — что,
в интересах достижения моих целей может с пользой считаться со-
противлением? (выделено мною. — Е. О.)»1 Таким образом, универ-
----------------- .
1 Scott J. С. Weapons of the Weak. P. 290.
398
сального и неизменного определения сопротивления для Скотта не
существует, как не существует для него и концепции сопротивления
как таковой — он меняет ее в зависимости от эмпирического материа-
ла и задач исследования.
В ходе своего анализа Скотт невольно выявил и подчеркнул фун-
даментальные отличия осознанного сопротивления от повседневного
неповиновения. Если первое — политизировано, то второе — ома-
териализовано (по сути — это конфликт по поводу распределения
материальных благ). В то время как целью сопротивления является
изменение, ломка существующей системы, целью второго — при-
способление к жизни в условиях этой системы. Цель повседневного
неповиновения — поиск обходных путей, тогда как цель сопротив-
ления — борьба на поражение существующей системы. Скотт пишет:
«В конечном итоге, цель подавляющей массы крестьянского сопро-
тивления состоит не в том, чтобы напрямую разрушить или транс-
формировать систему доминирования, а в том, чтобы выжить — се-
годня, на этой неделе, в это время года — в рамках этой системы»1.
Исследования Скотта, по сути, отпочковались от политической
истории крестьянства. Точнее сказать, они являются протестом про-
тив преобладавшего в свое время интереса исследователей к изуче-
нию крестьянских войн и восстаний в ущерб изучению повседневных
негероических будней крестьян. Поэтому, несмотря на оматериали-
зированность идеи сопротивления у Скотта, он, по причине своих
истоков, продолжает говорить о крестьянстве языком политической
истории и в терминах политического сопротивления. Скотт стара-
ется приспособить язык и методологический арсенал политической
истории к нуждам социальных исследований, в то время как фено-
мен повседневного неповиновения, на мой взгляд, принадлежит к
явлениям социально-культурологического порядка и исторической
антропологии, а значит, требует своей собственной терминологии и
концепций.
Механические отсылки к работам Скотта и некритическое за-
имствование его идей и терминологии уводят от концептуального
решения проблемы повседневного неповиновения. Представляется,
что идеи Скотта могут быть эффективно использованы лишь изби-
рательно — для изучения обществ с ярко выраженным классовым
конфликтом и для анализа определенной (и узкой) группы способов
выживания. Так, «итальянка» (сидячая забастовка), например, дей-
ствительно, несмотря на пассивность действия, является формой по-
литической борьбы, а значит, и сопротивлением. Явления, которые
можно было бы отнести к повседневному или пассивному сопротив-
’ Scott J. С. Weapons of the Weak. P. 301.
399
лению в том понимании, в котором этот термин использует Скотт,
должны быть того же свойства, что и «итальянка».
Используя идеи Скотта, социальному историку придется филь-
тровать способы поведения, отделяя акты реального повседневного
сопротивления от способов простого выживания. Процесс фильтра-
ции становится еще более трудоемким и чреватым ошибками в слу-
чае применения подхода Скотта к изучению советского общества, где
четкие индикаторы социального и политического антагонизма чаще
всего отсутствуют.
За пределами повседневного сопротивления Скотта остаются
многие способы выживания, которые, хотя и являются актами по-
вседневного неповиновения, тем не менее не могут считаться сопро-
тивлением (как, например, воровство бедняка у бедняка). Их природа
и механизм остаются необъясненными. Скотт считает такие способы
выживания преступлением.
Исследования Скотта являются протестом против традиций по-
литической истории крестьянства, где повседневное существование
представлялось тривиальным и незначительным, этаким действием
без последствий. Скотт убедительно доказал, что формы повседнев-
ного поведения не тривиальны, а их содержание, механизм и послед-
ствия сложны, многогранны и значимы. Но, на мой взгляд, он не смог
доказать, что способы выживания, которые составляют явление по-
вседневного неповиновения, являются сопротивлением режиму.
Попытки выдать повседневное неповиновение за сопротивление
имеют цель повысить исторический вес этого явления, в то время как
отрицание повседневного неповиновения как сопротивления, по мне-
нию Скотта, связано с желанием принизить его значимость. Говоря о
повседневном сопротивлении, Скотт подспудно стремится историче-
ски реабилитировать социальные низы. Но это приводит к противо-
положному результату. Именно попытки говорить о повседневном
неповиновении в терминах сопротивления делают этот феномен
второстепенным по сравнению с фактами реального осознанного
политического сопротивления, тогда как выделение повседневного
неповиновения в самостоятельный, концептуально отличный от со-
противления феномен придают ему особый исторический (и исто-
риографический) статус.
Настало время размежеваться. Повседневное неповиновение, буду-
чи искусством выживания, не является ни предполитической формой
сопротивления, предшествующей появлению политического протеста,
ни аполитичным сопротивлением. Это самостоятельный, отличный от
явления сопротивления социально-культурологический и антрополо-
гический феномен. В качестве рабочей идеи автор этой статьи пред-
лагает посмотреть на повседневное неповиновение как на явление со-
циальной сопротивляемости или социального иммунитета.
400
О пределах политического сопротивления
и силе социального Иммунитета с
•НС.-
Почему историки сталинизма держатся за идею обыденного (пас-
сивного) сопротивления? Почему даже те из нас, кто видит концеп-
туальную разницу между партийной группой Рютина и крестьянкой,
воровавшей колоски с колхозного поля, чтобы спасти своих детей от
голода, и в том, и в другом случае говорят о сопротивлении?
Два момента, связанные с особенностями сталинского времени,
делают отказ от концепции пассивного сопротивления трудным —
тяжелейшие условия жизни и неадекватные наказания, которые при-
меняла власть. В стране, где во время массового голода за кражу ко-
лосков человек мог быть расстрелян или сослан на годы в ГУЛАГ, где
правовой защиты практически не было, повседневное неповиновение
приобретает особый резонанс. Именно этот исторический фон прида-
ет особое значение обычным и даже нормальным действиям людей и
заставляет историков при объяснении природы повседневного непо-
виновения при Сталине искать сильные термины.
Живучесть концепции «повседневного сопротивления» может
быть также объяснена слабой концептуальностью историографии
сталинизма. Накопление громадного эмпирического материала о
повседневном неповиновении советского общества при Сталине не
привело к попыткам теоретически объяснить этот феномен. В на-
стоящий момент у историков сталинизма просто нет концепции
повседневного неповиновения, способной заменить идею «малень-
ких сопротивлений». В условиях концептуальной нищеты отказ от
идеи повседневного сопротивления ассоциируется у историков с от-
казом от достижений современной историографии и возвращением
к видению общества в духе тоталитарной школы периода холодной
войны — пассивного, разобщенного и униженного. Линн Виола вы-
разила это настроение в следующих словах: «Рамки сопротивления
не ограничены и не должны быть ограничены, иначе мы рискуем по-
вторить традиционные упрощения и свести понимание государства
и общества к единообразным, монолитным и однородным образова-
ниям в противовес тем сложным и крайне нестабильным структурам,
какими они на деле являлись...»1.
Достижения современной историографии сталинизма бесспорны:
вместо схематичных и крайне политизированных образов, созданных
официальной советской и западной школами периода холодной вой-
ны, историкам открылась картина сложных взаимоотношений обще-
1 Contending with Stalinism / L. Viola, ed. P. 3.
401
ства и власти1. Однако накопленный материал о повседневном непо-
виновении более не укладывается в концепцию сопротивления. Нам
нужно найти иное концептуальное объяснение открытому историка-
ми феномену неповиновения при Сталине. Поиски новой концепции
не связаны с отказом от достижений историографии сталинизма и
возвратом в прошлое одномерное политизированное и идеологизи-
рованное историографическое пространство.
Для автора этой статьи «сопротивление» терминологически и
концептуально имеет единственный и определенный смысл — осо-
знанная жертвенная политическая борьба с целью ниспровержения
режима. При таком понимании сопротивление, по определению,
должно быть синонимом антисталинизма. Все исследователи повсе-
дневного неповиновения при Сталине соглашаются с тем, что в нем
не было ни политических мотивов, ни целей ниспровержения режи-
ма, что общество боролось, но не с режимом, а с условиями, которые
этот режим породил.
Сопротивление Сталину, в начальном и фундаментальном смысле
этого слова, было чрезвычайно ограничено. Оно не достигло уровня
сопротивления гитлеровскому режиму в Германии. В истории стали-
низма мы не найдем аналога политического заговора против Гитлера
с кульминационной попыткой убить его. Исследования показали, что
оппозиции Сталину в высшем эшелоне власти в 1930-е гг. не было.
Не найдем мы в советской истории сталинского периода и аналогов
сопротивлению гитлеровскому режиму со стороны католической
церкви. Церковь в СССР как институт была разгромлена в послере-
волюционные годы, строптивые священники физически уничтожены
еще до прихода Сталина к власти. Немецкие историки скептически
отзываются об уровне сопротивления Гитлеру со стороны рабочих —
только небольшая их часть боролась с режимом в подполье, но про-
тесты рабочих в СССР были и того слабее. Разрозненные стачки и
демонстрации прошли в период первой пятилетки, но политические
лозунги, как правило, отсутствовали, рабочие требовали хлеба. Ис-
ключением стало масштабное сопротивление крестьян, которые в
конце 1920-х — начале 1930-х гг. боролись против насильственной
коллективизации. Однако уловками и силой власть подавила и эти
спонтанные и разрозненные действия. Ко второй половине 1930-х гг.
деревня приспособилась к жизни в новых условиях и, хотя крестьяне
1 Один из парадоксов современной историографии сталинизма состоит в том, что,
говоря о повседневном неповиновении как о сопротивлении, историки на самом деле
предложили несколько интересных концептуальных объяснений, почему массового
сопротивления режиму быть не могло. Об этом см.: Kotkin S. Magnetic Mountain; а так-
же: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, 2006.
402
постоянно «держали фигу в кармане», открыто конфликтовать с вла-
стью не хотели.
Абсолютизация пассивного сопротивления ведет к искаженно-
му представлению о сталинском режиме, да и о советском строе как
якобы не получивших поддержки населения. Если советские люди
ежедневно боролись с режимом, а именно так выглядит сейчас карти-
на «народного сопротивления», почему тогда режим оказался столь
прочным? Отказавшись от тоталитарной крайности — видеть в совет-
ском обществе пассивную, инертную массу, — историкам сталинизма
следует отказаться и от другой — видеть в каждом советском чело-
веке борца невидимого и не существовавшего в действительности
сопротивления.
Ответить на вопросы, что такое сопротивление и было ли оно при
Сталине, на мой взгляд, не сложно. Сложно найти объяснение тому
феномену, который известен сейчас под словами «способы выжива-
ния», «неповиновение», «девиантное поведение», тому феномену,
благодаря которому люди выживали в условиях диктаторской власти
и даже умудрялись получать удовольствие от жизни. Проблема за-
ключается в том, что не достаточно предложить новый термин, необ-
ходимо предложить новую теорию, объясняющую природу обыденного
неповиновения.
В 1970-е гг. историки Баварского проекта, о котором говорилось
выше, высказали плодотворную мысль. Они противопоставили идее
сопротивления (Widerstand) концепцию Resistenz. В русском языке
наиболее адекватным переводом термина Resistenz будет сопротив-
ляемость, невосприимчивость, иммунитет. По смыслу концепции
Resistenz, сопротивляемость общества походила на явления такого
порядка, как сопротивление материалов в физике или иммунная со-
противляемость человеческого организма. Таким образом, концеп-
ция сопротивляемости (Resistenz), в отличие от идеи сопротивления,
означала действия, которые не имели характера осознанной борьбы
против власти. Ограничение тоталитарного контроля, к которому
приводила сопротивляемость, было не целью людей, а побочным
эффектом. По определению, в поле Resistenz попадали практически
все проявления повседневного неповиновения, и, как и в жизни, не-
повиновение уживалось с приспособлением и даже энтузиазмом по
поводу решений и действий власти. Появление самой идеи сопро-
тивляемости (Resistenz) указывало на то, что теория сопротивле-
ния, объединяя концептуально разные явления, стала неудобной для
Историков. Почему же эта новаторская поведенческая концепция
была отвергнута?
Главной причиной, на мой взгляд, было то, что немецкие историки
Рассматривали оба явления, Widerstand (сопротивление) и Resistenz
(сопротивляемость), в рамках концепции сопротивления. В их по-
нимании, сопротивляемость (Resistenz) не представляла качественно
403
иного, отличного от сопротивления социального и культурологическо-
го феномена, а по-прежнему оставалось формой сопротивления. Имен-
но это и сделало идею Resistenz уязвимой для критики. Политические
историки, сторонники первородной чистоты термина «сопротивле-
ние», не приняли идею сопротивляемости как формы сопротивления,
обвинив ее авторов в усреднении героических деяний и повседневного
ординарного поведения, в принижении морального звучания и поли-
тического содержания идеи сопротивления. Социальные историки,
исследователи феномена повседневного неповиновения, не обрели
своего собственного концептуального поля. Последний решительный
шаг к размежеванию с теорией сопротивления не был сделан. Сопро-
тивляемость осталась приживалкой сопротивления.
Неудачным представляется и выбор термина — Resistenz, который
по звучанию близок к английскому resistance — сопротивление. Это
затушевало новизну концепции. Из-за близости звучания слов сопро-
тивление и сопротивляемость вместо последнего лучше использовать
иной тремин, например социальный иммунитет.
Другим уязвимым местом идеи сопротивляемости (Resistenz)
был отказ баварских историков рассматривать мотивацию поведе-
ния людей. Между тем анализ мотивов повседневного неповинове-
ния позволяет лучше понять его природу. Исследования показыва-
ют, что повседневное неповиновение, как в Германии при Гитлере,
так и в СССР при Сталине, чаще всего имело очень прозаичные и
даже «шкурные» мотивы — факт, который свидетельствует о соци-
альной и идейной изоляции политического подполья (сопротивле-
ния), его обреченности в условиях отсутствия массовой поддержки
общества. «Аполитичность» мотивов повседневного неповиновения
позволяет и точнее оценить взаимоотношение власти и общества —
будучи диктаторскими, сталинский и гитлеровский режимы тем не
менее добились высокой степени общественного конформизма и
даже поддержки. Мотивы повседневного неповиновения свидетель-
ствуют, что советское общество при Сталине, как и немецкое при
Гитлере, не было пассивным. Люди заботились о себе, активно при-
спосабливаясь к жизни в новых условиях, тем не менее сопротив-
ление провалилось. Разделение концепций сопротивления и соци-
ального иммунитета (сопротивляемости) помогают объяснить это
кажущееся противоречие.
Концепции сопротивления и социального иммунитета (сопро-
тивляемости) имеют каждая свой предмет и методы исследования.
Природа описываемых ими явлений разная. Первая рассматривает
политические антиправительственные действия и является частью
политической истории. Предмет изучения второй — обыденное не-
повиновение — принадлежит социально-культурологическим ис-
следованиям, исторической антропологии с их огромным арсеналом
методов. S
404
Социальный иммунитет — защитная функция, имманентно и пер-
манентно присущая любому социальному организму, которая дей-
ствует как социальный генетический код независимо и порой вопре-
ки желанию отдельного человека. Социальный иммунитет находится
в состоянии постоянного включения и, подобно реакции иммунной
системы человека на болезнь, немедленно реагирует на угрозу суще-
ствованию общества, причем сами люди при этом могут и не осозна-
вать, что иммунная система работает.
Социальный иммунитет борется не с системой власти, а с болез-
нями системы, как и иммунная система человека борется с болезнью,
а не с внешними условиями, ее породившими. Поэтому в обыденном
неповиновении, посредством которого социальный иммунитет прояв-
ляет себя, и нет цели ниспровержения режима, оно, по определению,
не может представлять осознанной борьбы с властью и допускает ши-
рокий спектр мотиваций поведения людей. Движимые инстинктом
самосохранения и личными интересами, люди могут и не отдавать
себе отчета в том, что их действия объективно ведут к ограничению
власти. Социальный иммунитет работает на адаптацию к жизни в но-
вых условиях. Он, таким образом, есть не форма ниспровержения, а
форма приспособления.
Наличие социального иммунитета, то есть определенной невос-
приимчивости общества к диктату власти, делает общество относи-
тельно самостоятельным и не зависимым от властного контроля. Сте-
пень этой независимости — величина относительная и переменная.
Она определяется разнообразными факторами и может отличаться в
разных странах и разные исторические периоды.
Социальный иммунитет реагирует на изменение не только поли-
тического, но и социально-экономического климата. Исследование
черного рынка привело меня к выводу о том, что экономическое не-
повиновение при Сталине — спекуляция, мелкое воровство («несу-
ны»), махинации с документами, нелегальное предпринимательство
и др. — представляют защитную реакцию социального организма на
болезни плановой социалистической экономики — хронический де-
фицит, голод и карточки, искалеченную предпринимательскую ини-
циативу. Сопротивляясь этим болезням, общество не ставило цели
уничтожить породившую их систему, но старалось выработать невос-
приимчивость к ним, чтобы жить в условиях данной системы. Таким
образом, мы имеем дело не с пресловутым пассивным сопротивлени-
ем, а с активно действующей социальной иммунной системой.
Концепция социального иммунитета в отличие от идеи пассивно-
го сопротивления точнее отражает природу экономического повсе-
дневного неповиновения при Сталине, в котором борьба с режимом
как таковая отсутствует. В экономическом неповиновении при Ста-
лине не было не только осознанного намерения и организованных
405
активных действий, направленных на уничтожение режима, но и
последствия этого неповиновения не всегда являлись разрушитель-
ными для режима. Они могли быть стабилизирующими, независимо
от того, как сама власть воспринимала и представляла их. Об этом, в
частности, свидетельствует ранее проведенный анализ роли черного
рынка в плановом социалистическом хозяйстве.
Диапазон и спектр поведений, посредством которых социальный
иммунитет проявляет себя, не совпадают в обществах с разной поли-
тической и экономической системой. С одной стороны, в силу отсут-
ствия многих демократических институтов, через которые общество
защищает свои права, проявление социального иммунитета в услови-
ях диктаторских режимов может не иметь многих важных форм по-
ведения. С другой стороны, в условиях диктаторских режимов, где
спектр действий, которые считаются противозаконными, значитель-
но шире, чем в демократических, диапазон проявлений социального
иммунитета может оказаться шире. Так, производство и перепродажа
товаров с целью получения прибыли — пресловутая спекуляция, яв-
ляясь нарушением законодательства в социалистическом обществе,
может считаться проявлением социального иммунитета, защитной
реакцией на болезни плановой экономики. В условиях же рыночной
экономики, где спекуляция разрешена законом, она не будет формой
повседневного неповиновения. Репрессии могут оказывать двоякое
воздействие на социальный иммунитет. Они могут расширить спектр
поведений, посредством которых общество защищает себя, но могут
вкупе с промыванием мозгов и подавлять социальный иммунитет.
Общество всегда выработает защитную систему действий против
любого режима власти и типа экономики, потому что на карту по-
ставлено его выживание. В процессе сопротивляемости неблагопри-
ятным социальным, политическим и экономическим условиям люди
обогащают свой социальный опыт, который затем передают следую-
щим поколениям. Так социальная иммунная система учится распо-
знавать новые политические и социально-экономические болезни.
Ведомые социальной исторической памятью, люди продолжают то,
что их предки делали испокон веков, но вносят и новое в развитие
арсенала защитных действий.
Социальный иммунитет — это неотъемлемая функция общества.
Как и человеческий организм, общество не могло бы выжить, не об-
ладай оно иммунитетом, системой самозащиты. Сила проявления со-
циального иммунитета — творческой, не подконтрольной власти ак-
тивности общества — показатель его здоровья. В больном обществе,
где людская инициатива подавлена, социальный иммунитет может
проявляться слабо, тем не менее уничтожить социальный иммуни-
тет никакому тирану не под силу. Истребить социальный иммунитет
можно лишь вместе с его носителем — самим обществом.
J v й-
l/’ Л!Г.
I ।
M. Рольф ; ,
ИЗУЧЕНИЕ СТАЛИНСКОГО ГОСУДАРСТВА
ПРОПАГАНДЫ: КУЛЬТУРНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ,
ОБЫЧАИ И ЗАИМСТВОВАНИЯ ПРИ СТАЛИНИЗМЕ*
Одним из методологических подходов, все чаще доминирующим
при изучении сталинизма, несомненно является фокусирование на
культурной стороне сталинского режима и советского общества в
целом. Описание культурной истории сталинизма включает в себя
широкий диапазон взаимодействий между ее слоями и не ограничено
узкими рамками «высокой» и «официальной» культуры или в чем-то
более широкой «народной культурой». Интерпретация сталинизма
сквозь призму культурной истории означает, что интеллектуальные
характеристики официальных лиц сталинского режима переносятся
и на советских граждан. Противоречивый выбор этих характеристик,
переменчивое изложение истины, критикуемые стандарты поведе-
ния и речи, а также навязанные, адаптированные или измененные
иерархии значений подробно описаны с того момента, как культур-
ный поворот был так успешно импортирован в советскую историю1.
* Перевод с англ. М. И. Лейко.
О методологических подходах к изучению культурной истории см., напр.:
Baberowski J. Der Sinn der Geschichte. Geschichtstheorien von Hegel bis Foucault.
Munchen, 2005; BlanknerR. Historizitat, Institutionalitat, Symbolizitat. Grundbegriffliche
Aspekte einer Kulturgeschichte der Politik // Was heiBt Kulturgeschichte des
Politischen? / hg. B. Stollberg-Rilinger. Berlin, 2005. S. 71-96; Burke P. Varieties of
Cultural History. Cambridge, 1997; Chartier R. Text, Symbol und Frenchness: Der
Historiker und die symbolische Anthropologie // Die unvollendete Vergangenheit.
Geschichte und die Macht der Weltauslegung / hg. R. Chartier. Frankfurt/Main, 1992.
S. 70-87; Chartier R. Kulturgeschichte zwischen Representation und Praktiken // Die
unvollendete Vergangenheit. Geschichte und die Macht der Weltauslegung / hg. R. Chartier.
Frankfurt/Main, 1992. S. 7-23; Ute D. Kompendium Kulturgeschichte. Theorien, Praxis,
Schlusselworter. Frankfurt/Main, 2001; Kulturgeschichte heute / hg. W Hardtwig,
U. Wehler. Gottingen, 1996; Landwehr A. Diskurs - Macht — Wissen. Perspektiven
einer Kulturgeschichte des Politischen // Archiv fiir Kulturgeschichte. 2003. Bd. 85.
S. 71-119; Mergel T. Uberlegungen zu einer Kulturgeschichte der Politik // Geschichte
und Gesellschaft. 2002. Bd. 28. S. 574-606. См. также: Plaggenborg S. Grundprobleme
407
Полный обзор этой обширной, многообразной и разносторонней
литературы осуществить попросту нереально. Поэтому необходимо
конкретизировать поставленную цель. Эта статья сосредоточена на
изучении недавно вышедшей исследовательской литературы, посвя-
щенной «символическому космосу» (миру символов. — Прим, ред.)
сталинизма. В ней изучается, как новые исследования рассматрива-
ют область ритуалов и складывавшихся представлений об обществе
в ходе развития сталинизма. А также как ученые осмыслили фор-
мирующую мощь государственных праздников в сталинском «госу-
дарстве пропаганды». Эти работы многое добавили к нашему пони-
манию сталинизма как особой «цивилизации», уникального набора
ценностей, значений, истины и аномальности, стимулировавшихся
партией-государством и воспроизводившихся в ходе социальных
общения и взаимодействия. Учет особенностей этого уникального
символического космоса сталинизма является важнейшим фактором
для попыток написания культурной истории сталинского периода.
Поэтому новейшие исследования практики культурного обмена рас-
сматривают сталинизм не так изолированно, как это делалось раньше.
Такие формы обмена потоками знаний и методов между различными
государственными режимами будут в центре внимания третьей части
данной работы. В завершение автор постарается осуществить обзор
источников, посвященных культурной истории сталинизма.
«Эстетизация политики»: ритуалы и представления
сталинского «государства пропаганды»
Современники сталинизма идентифицировали такие ритуалы,
как массовые церемонии, грандиозные празднованиям и соответству-
ющую символику как ключевой элемент советского правления, но
исследователи в течение длительного времени игнорировали прин-
цип «эстетизации политики». В последние десять лет картина карди-
нально изменилась, и в академических исследованиях стала активно
доминировать культурная перспектива* 1. Исследования «политики
символов» и «ритуалов правителей» заметно выделяются среди со-
временных исторических работ о революциях и диктаторских режи-
der Kulturgeschichte der sowjetischen Zwischenkriegszeit // Jahrbiicher fur Geschichte
Osteuropas. 2000. Bd. 48. H. 1. S. 109-118.
1 Cm.: Fiilop-Miller R. Geist und Gesicht des Bolschewismus. Darstellung und Kritik
des kulturellen Lebens in SowjetruBland. Zurich, 1926. Замечание об «эстетизации по-
литики» как характеристики нацистского диктаторского режима взяты из: Benjamin W
Das Kunstwerk im Zeitalter seiner Reproduzierbarkeit. Drei Studien zur Kunstsoziologie.
Nachwort, Frankfurt/Main, 1996.
408
мах XX в.1 Эти исследования, проводимые в период доступа к новым
источникам, признали, что монументальный стиль управления, ин-
тенсивное использование символов и массовых публичных ритуалов
являются коренной сутью советского правления и особенно сталин-
ского «государства пропаганды»1 2.
Упомянутые работы представили все виды политик символов
главным образом как источник авторитаризма и легитимизации ре-
волюционности и сталинского режима. Политики символов с этой
точки зрения имели весьма эффективный, стабилизирующий фунда-
мент. Большевистские ритуалы переосмысления исторических собы-
тий Октябрьской революции были направлены на то, чтобы вызвать
революционный энтузиазм у тех граждан, которые родились после
1917 г. Парадокс институционализации революции и поддержания в
то же время революционного духа доминировал в организации совет-
ских торжеств в последующие десятилетия. При создании советских
ритуалов отчасти использовались и противостоящие им церемонии:
даже в сталинские времена существовали такие сильные традиции,
как религиозные обычаи, местные или этнические контркультуры,
которые невозможно было с легкостью поглотить или обособить.
Результат этого — постоянная борьба с подобными традициями при
создании сценариев различных празднований и церемоний, разра-
ботке символов эпохи3.
1 Нельзя сказать, что все эти концепции абсолютно новы. Как пример ранних работ
о символических измерениях диктаторского режима см.: Lane С. The Rites of Rulers.
Ritual in Industrial Society - The Soviet Case. Cambridge, 1981. Интерпретация поли-
тики как поля для символических действий была разработана в: Edelman M J. Politics
as Symbolic Action. Mass Arousal and Quiescence. Chicago, 1971; см. также: Edelman M.J.
The Symbolic Uses of Politics. Urbana, 1967.
2 Я взял этот термин из книги Питера Кинеза. См.: Kenez Р. The Birth of the
Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917-1929. Cambridge, 1985.
3 Частичное изучение реалий революционных и сталинских символических пред-
ставлений см., напр., в: Bonnell V Е. Iconography of Power. Soviet Political Posters under
Lenin and Stalin. Berkeley, 1997; Chatterjee C. Celebrating Women: Gender, Festival Culture,
and Bolshevik Ideology, 1910-1939. Pittsburgh, 2002; Clark K. Petersburg, Crucible of
Cultural Revolution. Cambridge, 1995; Comey F. C. Telling October. Memory and the
Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, 2004; Figes 0., Kolonitskii B. Interpreting the
Russian Revolution. The Language and Symbols of 1917. New Haven, 1999; GeldemJ. von.
Bolshevik Festivals, 1917-1920. Berkeley, 1993; Глебкин В. В. Ритуал в советской куль-
туре. М., 1998.; Kultur im Stalinismus. Sowjetische Kunst und Kultur der 1930er bis 50er
Jahre / hg. G. Gorzka. Bremen, 1994; Grays B. Gesamtkunstwerk Stalin. Die gespaltene
Kultur in der Sowjetunion. Munchen, 1988; Hoffmann D. L. Stalinist Values: The Cultural
Norms of Soviet Modernity. Ithaca, 2003; Klimo A. von, Rolf M. Rausch und Diktatur.
Emotionen, Erfahrungen und Inszenierungen totalitarer Herrscha // hg. A. von Klimo,
M. Rolf. Rausch und Diktatur. Inszenierung, Mobilisierung und Kontrolle in totalitaren
Systemen. Frankfurt / Main, 2006. S. 11-43; Klotchkov K. Der lange Weg zum Fest. Die
Geschichte der Moskauer Stadtgriindungsfeier 1847 bis 1947. Berlin, 2005; Колониц-
409
Почти все авторы, писавшие о символах и ритуалах при стали-
низме, соглашались с фундаментальным предположением об их фор-
мирующей силе; они могли направлять в нужное русло отношения
между людьми, их верования и эмоции. В этой историографии ри-
туалы и торжества представлялись как светлая сторона медали, а ста-
линская политика террора, преследований и массовых убийств была
ее темной стороной. Политика символов обеспечивала основу для
«позитивного», эмоционального отождествления людьми самих себя
с системой власти. Это, конечно, не означает, что в области симво-
лов сталинисты были менее тоталитарны. Их ритуалы и празднества
имели целью сформировать заново все сферы жизни и общения со-
ветских граждан. Они были частью плана режима по созданию «но-
вого советского человека» и играли заметную роль в образовании и
социализации советской молодежи1. Поэтому, согласно литературе о
плотности сталинского символического космоса, существовало фун-
кий Б. И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры
российской революции 1917 г. СПб., 2001; Kucher К. Der Gorki-Park. Freizeitkultur im
Stalinismus 1928-1941. Koln, 2007; Petrone K. «Life has become more joyous, comrades»:
Celebrations in the Time of Stalin. Bloomington, 2000; Plaggenborg S. Revolutionskultur.
Menschenbilder und kulturelle Praxis in Sowjetrussland zwischen Oktoberrevolution und
Stalinismus. Koln, 1996; Personality Cults in Stalinism — Personenkulte im Stalinismus / hg.
K. Heller, J. Plamper. Gottingen, 2004; RolfM. Das sowjetische Massenfest. Hamburg, 2006;
Sartoiti R. Helden des Sozialismus in der Sowjetunion. Zur Einfiihrung // Sozialistische
Helden. Eine Kulturgeschichte von Propagandafiguren in Osteuropa und der DDR / hg.
S. Satjukow, R. Gries. Berlin, 2002. S. 35-44; SchlegelK. Terror und Traum: Moskau 1937.
Munchen, 2008; Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in
the Russian Revolution. New York, 1989.
' Об изучении «нового советского человека» см.: Gunther Н. Education and
Conversion: The Road to the New Man in the Totalitarian Bildungsroman // The Culture of
the Stalin Period/hg. H. Giinther. Houndmills, 1990. S. 193-209; HildermeierM. Revolution
und Kultur. Der «Neue Mensch» in der friihen Sowjetunion //Jahrbuch des historischen
Koilegs. 1996. S. 51-67; Kuenzlen G. Der Neue Mensch: ein Untersuchung zur sakularen
Religionsgeschichte der Moderne. Munchen, 1994;. Der neue Mensch. Obsessionen des
2O.Jahrhunderts/hg.N. Lepp. Dresden, 1999; RiitingT. Pavlov und der Neue Mensch. Diskurs
fiber Disziplinierung in Sowjetrussland. Munchen, 2002; Hellbeck J. Working, Struggling,
Becoming: Stalin-Era Autobiographical Texts // Russian Review. 2001. Bd. 60. № 3.
S. 340-359; Hellbeck J. Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin. Cambridge,
2006. Новые исследования на тему о советской молодежи см., напр., в антологии: Kuhr-
Korolev С. Die sowjetische Jugend im Sexual- und Moraldiskurs der 1920er Jahre // hg.
C. Kuhr-Korolev et al. Sowjetjugend 1917-1941. Generation zwischen Revolution und
Resignation. Essen, 2001. S. 263-285; см. также: FilrstJ. Not a Question of Faith — Youth
and Religion in the Post-War-Years // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 2004. Bd. 52.
№ 4; Gorsuch A. E. Youth in Revolutionary Russia. Enthusiasts, Bohemians, Delinquents.
Bloomington, 2000; Krylova A. The «Generation not from this Universe»: The «New
Soviet Person» in Life and Fiction, unveroffentlichter Konferenzbeitrag, Historicizing
Everyday Life under Communism: the USSR and the GDR. Zentrum fur Zeithistorische
Forschung, Potsdam (2000); RolfM. Die schonen Korper des Kommunismus. Sportparaden
in der Sowjetunion der dreiBiger Jahre // Sport zwischen Ost und West. Beitrage zur
410
даментальное противоречие между революционными основами и его
постоянными обещаниями революции, с одной стороны, и реально-
стью автократического правления, осуществляемого узким кругом
политической элиты, — с другой.
Такое понимание приписывается в основном значительному
сдвигу в концептуализации, произошедшему в 1990-х гг. Появление
историографии символов и ритуалов было инспирировано новыми
культурными концепциями, которые исследователь и его мироощу-
щение, как производные от матрицы значений, сформулировал со-
гласно неким рассуждениям и методам управления. Соответственно,
ритуалы и политики символов рассматривались как очень эффектив-
ный пропагандистский инструмент. Однако похоже, что эти значе-
ния получены благодаря глубокому осмыслению ритуалов, на кото-
рое, впрочем, могли влиять позиция, верования и субъективизм тех,
кто принимал участие в изучении. Исследователи написали немало
об обольщении и привлечении масс, о коварном и глубоком влиянии
тоталитарного символизма. Казалось, пропаганда работала отлично.
Более современные работы несколько сместили акцент. Историки
критичнее посмотрели на степень влияния символизации политики.
Сейчас традиционные и альтернативные источники подчеркивают
большую значимость и живучесть неофициальных обычаев, которые
частично были встроены в официально санкционированные совет-
ские каноны. Тем самым мощь символов власти кажется несколько
ограниченной1.
Но даже эти сомнения в эффективности партийно-государ-
ственного пропагандистского аппарата не вызвали общего скепти-
цизма в отношении важности символов, ритуалов и празднований
в сталинское время. Как бы в противоположность этому недавние
исследования символических образов сталинизма убедительно до-
казывают: символическая сторона режима должна восприниматься
всерьез, поскольку в те времена политическая жизнь управлялась с
помощью набора символов и ритуалов* 2.
Sportgeschichte Osteuropas im 19 und 20 / hg. A. Malz et al. Jahrhundert. Osnabriick, 2007.
S. 309-325.
' Четкие описания пределов возможностей пропаганды см. в: Braun М.
«Sozial gesehen sind die Bauern wie Kinder»: Zwischen Didaktik, Representation und
Traditionalisierung — Der Erste Mai im zentralrussischen Dorf, 1929-1941 //Journal of
Modern European History. 2006. Bd. 3. № 1. S. 75-89; Petrone. Celebrations; Rolf M. Die
Feste der Macht und die Macht der Feste. Fest und Diktatur — zur Einleitung //Journal of
Modern European History. 2006. Bd. 3. H. 1. S. 39-59.
2 Petrone K. «Life has become more joyous, comrades». P. 1-20, 23-45. Историогра-
фия сталинизма делает устаревшей общий сдвиг парадигмы исторических исследо-
ваний политических реалий. В настоящее время культурный поворот применяется
и к этой области исследований. О «новой культурной истории политики» см., напр.:
411
Ведомства, правила и коммуникации:
новые концептуальные подходы
к символическому космосу сталинизма
В новых исследованиях мы находим доминирующее понимание
символов как правил и образа действий. Стало менее интересно де-
лать подробный отчет о различных плоскостях символических пред-
ставлений и разбирать иерархию и мотивы подобных символических
сценариев* 1. Мир символов и ритуалов казался, скорее, полем куль-
турного взаимодействия. Символы должны были быть официально
утверждены и каким-то образом распространяться. Тем самым откры-
валась возможность обсуждения, переинтерпретации, неожиданных
перестановок этих символов или переносов в новые политические и
культурные контексты — все это сопровождалось постепенным изме-
нением смысла значения. Рассматривая символы как форму действий
в области культуры, исследователи сосредотачивались на участниках
этой сложной комбинации взаимодействия и коммуникаций. Отдель-
ные люди, группы, их окружение и объединения снова стали приоб-
ретать большее значение. Сейчас трудно рассматривать как удовлет-
ворительную работу изучение официальных печатных документов
сталинской символьной культуры, поскольку они очень мало говорят
нам о динамике, которая была связана с процессами планирования,
организации, становления и закрепления таких представлений. Было
Neue Politikgeschichte. Perspektiven einer historischen Politikforschung / hg. U. Frevert.
H.-G. Haupt. Frankfurt/Main, 2005; Новая политическая история: Сб. науч, работ
(Источник. Историк. История. Вып. 4) / под ред. М. М. Крома. СПб., 2004; Was
heiBt Kulturgeschichte des Politischen? / hg. B. Stollberg-Rilinger. Berlin, 2005; Siehe
vor allem auch die konzeptionellen Beitrage von Ute Frevert. Neue Politikgeschichte //
KompaB der Geschichtswissenschaft / hg. J. Eibach, G. Lottes. Gottingen, 2002.
S. 152-164; Frevert U. Neue Politikgeschichte: Konzepte und Herausforderungen //
Neue Politikgeschichte. Perspektiven einer historischen Politikforschung. S. 7-26;
Landwehr A. Diskurs — Macht — Wissen; Mergel T. Uberlegungen zu einer Kulturgeschichte
der Politik. S. 595-599; Nicklas T. Macht — Politik — Diskurs. Moglichkeiten und Grenzen
einer Politischen Kulturgeschichte // Archiv fur Kulturgeschichte. 2004. Bd. 86. S. 1-25;
Pedersen S. What is Political History Now? // What is History Now / hg. D. Cannadine.
Houndsmills, 2002. S. 36-56; Rodder A. Klios neue Kleider. Theoriedebatten urn eine
Kulturgeschichte der Politik in der Moderne // Historische Zeitschrift. 2006. Bd. 283.
S. 657-688; Stollberg-RilingerВ. Einleitung: Was heiBt Kulturgeschichtedes Politischen?//
Was heiBt Kulturgeschichte des Politischen? / hg. B. Stollberg-Rilinger. Berlin, 2005.
S. 9-24; Suter A. Kulturgeschichte des Politischen — Chancen und Grenzen. Там же. S. 27-
56.
1 Примеры подобных подходов см. в: Symbols of Power. The Esthetics of Political
Legitimation in the Soviet Union and Eastern Europe / hg. C. Arvidsson, L. E. Blomquist.
Stockholm, 1987 (особенно Introduction. S. 7-19); BouvardJ. Symbolische Architektur
der Stalin-Ara: Die Moskauer Metro // Symbole und Rituale des Politischen. Ost-
und Westeuropa im Vergleich / hg. A. Pribersky, B. Unfried. Frankfurt/Main, 1999.
S. 119-133.
412
много сказано о «сталинизме как цивилизации», как об уникальном
и особом космосе символов и значений1. Но лишь недавние исследо-
вания привлекли наше внимание к процессу формирования этой ци-
вилизации и комплексному взаимодействию ключевых участников,
направлявших этот процесс и придававших ему нужную форму.
Советскую культуру 1930-х гг. можно мысленно представить как
зеркальный зал. Одни культурные понятия постоянно оказывались
отражением других с элементами риторики, символов и ритуалов со-
гласно советскому культурному канону. Воспроизведенные образы
увеличивались количественно, но ограничивались в использовании
других субъектов, тем и составляющих элементов. Советской культу-
ре при Сталине не разрешалось вовсе или позволялось крайне огра-
ниченно ссылаться на что-либо, находящееся вне санкционирован-
ного советского символического космоса. Такое «монадоподобное»
(в классической философии это понятие используется для обозначе-
ния фундаментальных элементов бытия. — Прим, ред.) единство при-
водило к широкой стандартизации и скучной монотонности культур-
ного ландшафта1 2.
Дорога к фиксированному набору советских культурных рефе-
ренций была сравнительно длинной, в формирование советского
космоса вовлекалось множество учреждений культуры, ее деятелей
и активистов, представителей прессы. Все они приняли участие в еще
более долгом процессе культурной советизации. Вопрос о том, каким
образом культура в СССР стала «советской», поднимался во многих
исследованиях. В них описывалось, как различные сферы взаимо-
отношений и взаимосвязей породили критерии для присвоения яр-
лыка «советский»3. Советизация культуры — длительный процесс, и
различные эксперты в области производства культурных продуктов
1 Это выражение взято из работы: Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a
Civilization. Berkeley, 1995.
2 Подробности см. в: RolfM. A Hall of Mirrors. Sovietizing Culture under Stalinism //
Slavic Review. 2009. Bd. 68. №. 3.
3 О советской музыке см., напр.: Stadelmann М. Isaak Dunaevskij — Sanger des Volkes.
Eine Karriere unter Stalin. Koln, 2003. О педагогике см., напр.: Anweiler О. Geschichte der
Schule und Padagogik in Rutland. Vom Ende des Zarenreiches bis zum Beginn der Stalin-
Ara. Berlin, 1978; HelmertG. Schule unter Stalin 1928 bis 1940. Uber den Zusammenhang von
Massenbildung und Herrschaflsinteressen. Berlin, 1994; об архитекутре см., напр.: Kreis В.
Das Verhaltnis der Avantgardezu Tradition und Sozialismus // Avantgarde II, 1924-1937.
Sowjetische Architektur / hg. S. O. Chan-Magomedow. Stuttgart, 1993. S. 92-119; о де-
батах по антирелигиозной пропаганде см.: Dahlke S. Kampagnen fiir Gottlosigkeit: Zum
Zusammenhang zwischen Legitimation, Mobilisierung und Partizipation in der Sowjetunion
der 1920er Jahre //Jahrbiicher fiir Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 2. S. 172-185;
Husband IV. B. «Godless Communists». Atheism and Society in Soviet Russia, 1917-1932.
DeKalb, 2000; Peris D. Storming the Heavens. The Soviet League of the Militant Godless.
Ithaca, 1998.
413
имели весомый голос, когда дело доходило до определения, удовлет-
воряет ли та или иная работа «советскому стилю». Участники подоб-
ных дискуссий временами «работали на лидера»1, делая то, что, как
им казалось, ожидал от них политический центр. Но часто они были
вовлечены в создание почти автономных «областей знания», где они
обсуждали основные правила и нормы, которые дали бы им возмож-
ность определять, что является «советским», а что нет1 2. Эти течения
способствовали развитию своеобразной внутрикультурной советиза-
ции в 1930-х гг. Внутренняя советизация означает постепенное при-
ведение сфер взаимоотношений и взаимосвязей в общее русло кано-
нов советских символов и ритуалов. Это был процесс, в ходе которого
стандарты с пометкой «советские» входили в повседневность людей,
населяющих огромную территорию Союза3. Внутренняя советизация
1930-х гг. успешно проникала во все области социальных и культур-
ных взаимоотношений и усиливала общие тенденции оперировать в
пределах советизированных норм и правил.
Эти исследования динамики изменения культуры и коммуни-
каций отрывают обширное поле для дальнейших исследований, ко-
торые гораздо подробнее покажут, как многочисленные участники
ежедневных взаимодействий внедряли официально одобренные лек-
сикон, символы и ритуалы. Тем самым мы получим более ясную кар-
тину динамики формирования и закрепления сталинского символи-
ческого космоса, под влиянием которого, в конце концов, оказались
все люди, проживавшие на территории Советского Союза, а после
1939 г. — и ряда соседних территорий.
1 Kershaw I. «Working towards the Fiihrcr>>: reflections on the nature of the Hitler
dictatorship // Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison / ed. I. Kershaw,
M. Lewin. Cambridge, 1997. P. 88-106.
2 О понятии «области знания» см.: Ringer F. Fields of knowledge. French academic
culture in comparative perspective, 1890-1920. Cambridge, 1992. P. 4-5. См. также:
Bourdieu P. Intellectual Field and Creative Project // Social Science Information. 1969.
№ 8. P. 89-199; Bourdieu P. Die feinen Unterschiede. Kritik der gesellschaftlichen
Urteilskraft. Frankfurt/Main, 1996. S. 355-359.
3 Ранее понятие «советизация» применялось к экспорту политических и эко-
номических структур Советского Союза на аннексированные и оккупированные
территории Восточной Европы, см., напр.: Jarausch К. Н., Siegrist Н. Amerikanisierung
und Sowjetisierung. Eine vergleichende Fragestellung zur deutsch-deutschen
Nachkriegsgeschichte // Amerikanisierung und Sowjetisierung in Deutschland 1945-
1970 / hg. К. H. Jarausch, H. Siegrist. Frankfurt/Main, 1997. S. 11-48 (особенно
S. 17-20); Lemke M. Einleitung // Sowjetisierung und Eigenstandigkeit in der SBZ/DDR
(1945-1953) / hg. M. Lemke. Koln, 1999. S. 11-30 (особенно S. 11-13); Reimann M.
«Sowjetisierung» und nationale Eigenart in Ostmittel- und Siidosteuropa. Zum Problem
und Forschungsstand // Sowjetisches Model! und nationale Pragung. Kontinuitat und
Wandel in Ostmitteleuropa nach dem Zweiten Weltkrieg/ hg. H. Lemberg. Marburg, 1991.
S. 3-9 (особенно S. 3-6); Simon G. Instrumente der Sowjetisierung in den annektierten
westlichen Gebieten der Sowjetunion 1935-1950. Там же. S. 13-20.
414
Перенос и трансформация знания:
поиск места сталинизма в потоках межвременного
и межнационального культурного обмена
Один из основных споров о природе сталинизма длится и по сей
день. Все еще не вполне ясно, не является ли более верным опреде-
ление сталинизма как вариации современного европейского госу-
дарства всеобщего благоденствия в тоталитарном обличье или это
результат весьма специфичной русской традиции, когда страной
правят «серые кардиналы»1. Дебаты между «неотрадиционалиста-
ми» и «модернистами», возможно, потеряли часть своего накала, но
общий вопрос об истоках многих сталинских символов остается от-
крытым. Сосредоточение новых исследований на изучении межпро-
странственных и межвременных переносов культуры добавит к этой
области знаний много нового. Недавние исследования стран постсо-
ветского блока привлекли внимание к вопросу анализа культурной
мобильности с помощью отслеживания проникновения культурных
обычаев и форм ритуальных представлений сквозь время и простран-
ство. Эти исследования в основном концентрировались на экспорте
элементов сталинской культуры, зародившихся в Советском Союзе
и сформировавшихся еще до начала Второй мировой войны1 2. Но в
последнее время ставится также вопрос, каким образом сталинский
1 О дебатах между «неотрадиционалистами» и «модернистами» см., напр.:
Fitzpatrick S. Introduction // Stalinism. New Directions / hg. S. Fitzpatrick. London,
2000. S. 114 (особенно P. 11); Hoffmann D. Lloyd. Stalinist Values; Hoffmann D. L.
Was There a «Great Retreat» from Soviet Socialism? Stalinist Culture Reconsidered //
Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2004. Bd. 5. № 4. P 651-674;
Martin T. Modernization or neo-traditionalism? Ascribed nationality and Soviet
primordialism // Stalinism. New Directions. S. 348-367; Plaggenborg S. Experiment
Moderne. Der sowjetische Weg. Frankfurt/Main, 2006.
2 В качестве примера культурной матрицы см., напр.: The Leader Cult in Communist
Dictatorships: Stalin and the Eastern Bloc / hg. B. Apor et al. Houndmills, 2004. Cyme-
стнует большое количестно литературы об экспорте элементен сталинской куль-
туры. См., напр.: Hodos G. Н. Schauprozesse. Stalinistische Sauberungen in Osteuropa
1948-1954. Frankfurt/Main, 1988; Hunoitz H. Die Stalinisierung der SED. Zum Verlust
von Freiraumen und sozialdemokratischer Identitat in den Vorstanden 1946-1949,
Opladen, 1997; Die SED. Geschichte ihrer Stalinisierung 1946 bis 1953 / hg. A. Malycha.
Schoningh, 2000; Terror. Stalinistische Parteisauberungen 1936-1953 / hg. H. Weber,
U. Mahlert. Paderborn, 1998. Об импорте советской модели в других сферах см., напр.:
Behrends J. С. Besuch aus der Zukun. Sowjetische Stachanov-Arbeiter in der DDR //
Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 2002. Bd. 50. № 2. S. 195-204; Behrends J. C. Die
erfundene Freundschaft. Propaganda fur die Sowjetunion in Polen und in der DDR. Koln,
2006;LoWis5. Sowjetisierungund Literaturpolitik. Vonder Forderungzur Verstiimmelung
sowjetischer Literatur in der friihen DDR // Amerikanisierung und Sowjetisierung
in Deutschland 1945-1970 / hg. К. H. Jarausch, H. Siegrist. Frankfurt/Main, 1997.
S. 361-386.
415
режим импортировал культурное знание и обычаи. Фокусирование
исследований на этом вопросе разрушило сложившуюся картину ста-
линской уникальности в той же мере, в какой подкрепило аргументы
в пользу того, что сталинизм был особой, отдельной цивилизацией.
Такой перенос знаний сквозь границы сталинского диктаторства
и их трансформация под воздействием режима изучался во многих
плоскостях. Исследования показали, что международные сообще-
ства экспертов играли важную роль в формировании сталинского
архитектурного стиля, а профессионалы в области охраны порядка
тщательно изучали, какие методы расследований и сбора данных раз-
работаны полицией других (капиталистических) государств1. Часть
культурных знаний была приобретена в ходе расширения империи
сталинского Советского Союза. Приведем всего один наглядный при-
мер: кажущийся типично сталинским стиль мемориалов, посвящен-
ных солдатам Красной армии, очень похож на многие послевоенные
мемориалы и фактически является довольно точным воспроизведе-
нием военного кладбища в Риге. Довоенный советский стиль мест
поминовения героев революции и Гражданской войны был совсем
другим. Но когда в ходе оккупации балтийских республик в 1940 г.
рижское военное кладбище стало советским, состоялся фундамен-
тальный пересмотр стиля советских военных мемориалов. Латвий-
ское Братское кладбище (Bralu kapi) было создано в 1920-1930-х гг.
и являлось, в свою очередь, интерпретацией немецких кладбищ в сти-
ле volkisch («дубовые ветви»). Интеграция советами символических
стилей и практика оформления монументов на воинских кладбищах
привели к появлению после войны нового смешанного стиля, осно-
ванного на скрещивании старых советских традиций с новыми, при-
шедшими извне (прибалтийскими) видами поминовения1 2.
1 Существует широкий спектр литературы о советской архитектуре. Прямую ссылку
на международное сообщество архитекторов см., напр., в: Stadtebau im Schatten Stalins.
Die internationale Suchenach dersozialistischen Stadt in der Sowjetunion 1929-1935 / hg.
H. Bodenschatz, C. Post. Berlin, 2003; Avantgarde II, 1924-1937; Kopp A. L'architecture de
la periode stalinienne. Grenoble, 1978; Socialist Realism Without Shores / hg. T. Lahusen,
E. Dobrenko. Durham, 1997; Tyrannei des Schonen. Architektur der Stalin-Zeit / hg.
P. Noever. Munchen, 1994; Papemyi V. Architecture in the Age of Stalin: Culture Two. New
York, 2002. [Есть издание нарус.яз.: ПаперныйВ. Культура Два. М., 1996.] О советском
участии во всемирных выставках см.: Swiit A. The Soviet World of Tomorrow at the New
York World's Fair: 1939 // Russian Review. 1998. Bd. 57. № 3. P. 364-379. О межнацио-
нальном обмене знаниями в области охраны правопорядка см.: Hagenloh Р. «Socially
harmful elements» and the Great Terror // Stalinism. New Directions / hg. S. Fitzpatrick.
London, 2000. P. 286-308; см. также продолжение: Hagenloh P. Stalin's Police: Public-
Order and Mass Repression in the USSR, 1926-1941. Washington, 2009.
2 Военное кладбище Bra|u kapi являлось национальным мемориалом и местом за-
хоронения тысяч латвийских солдат, погибших между 1915 и 1920 гг. в Первой миро-
416
Эти процессы отслеживания, адаптирования и переосмысления
западных ритуалов можно обнаружить во многих областях. Совет-
ские организаторы празднеств, к примеру, заимствовали стили и
методы праздничных церемоний, проводимых даже фашистскими
режимами. Но они не ограничивались такими транснациональными
внешними источниками. Знания с тем же успехом могли быть полу-
чены из исторических документов. Так, профессиональные пропаган-
дисты открыто дискутировали на тему изучения дореволюционного
прошлого1. Заимствование культурных предметов и обычаев старого
режима имело место и в других областях. Это касалось не только слу-
чаев, когда бывшие царские офицеры помогали создавать Красную
армию (пока не были «вычищены» во время Большого террора), но и
многих других ситуаций. Вспомним случаи обсуждений националь-
ного вопроса или индустриализации, когда дореволюционные спе-
циалисты, такие как этнографы или инженеры, играли важную роль
в определении курса советской и сталинской политики. Хотя расцвет
этих профессионалов прошлого пришелся в основном на 1920-е гг.,
многие из них пережили чистки и продолжали влиять как эксперты
на обсуждение различных вопросов* 1 2.
Это изучение межвременных или межнациональных потоков
знаний помогло осознать сталинизм в более широком временном и
пространственном контексте. Оно показало, что сталинизм не был
настолько изолирован, как это предполагал стандартный подход к
описанию тоталитарного правления. Однако эти исследования кон-
статировали совершенно определенную природу сталинского прав-
ления. Заимствования знаний ни в коей мере не были простым ко-
пированием, в этом процессе доминировали многоуровневые формы
адаптации и преобразования, переосмысления и тем самым «индиге-
низации» (от англ, indigenous — местный, привычный, прирожден-
ный. — Прим. пер.). Символы, обычаи и стили, импортированные в
процессе такого межрежимного обмена, были кардинальным обра-
зом переоформлены, переинтерпретированы и тем самым встроены
вой войне и в ходе борьбы Латвии за независимость. Оно создавалось в период с 1924
по19361т.по проекту известного латвийского скульптора Карлиса Зале архитектором
Петерисом Федерсом и садовником Андреем Зейдаксом. В 1958 г. советский режим
зажег на кладбище вечный огонь и посвятил мемориал павшим солдатам Красной ар-
мии. В последующие годы Латвийская компартия хоронила на нем своих лидеров. См.:
Апсигпис В. Я. Рижское Братское кладбище (пер. с латыш. Рига, 1990).
1 Rolf М. Das sowjetische Massenfest. S. 70-94.
2 Об этнографах см.: Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and
the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005; об инженерах см.: Schattenberg S. Stalins
hgenieure. Lebenswelten zwischen Technik und Terror in den 1930er Jahren. Munchen,
2002.
417
в контекст сталинской диктатуры. Будучи интегрированы в сталин-
скую систему представлений, эти импортированные культурные эле-
менты оказались сталинизированными. В результате они добавились
к особому характеру сталинского режима правления и общества как
его часть. Это основанное на конфликтах взаимодействие заимство-
вания и трансформации еще ждет своих исследователей. Парадокс
одновременности межнациональных и межвременных адаптацион-
ных процессов и внутреннего изменения импортированных знаний
и обычаев является одним из наиболее интригующих вопросов для
будущих исследователей культурной истории сталинизма.
Центральные и областные архивы, дневники
и фотодокументы: замечания об источниках изучения
культурной истории сталинизма
Появление новых исследований зачастую вызвано созданием
новых методологических подходов или тем, что становятся доступ-
ными новые источники информации. Что касается историографии
сталинизма, то в начале 1990-х гг. обе эти причины вызвали к жизни
большое количество работ, богатых фактами и концептуально зрелы-
ми исследованиями Советского Союза в целом и сталинского режима
в частности. Как заметила в 2000 г. Шейла Фитцпатрик, когорта мо-
лодых ученых, не затронутых влиянием интеллектуальных традиций
холодной войны, начала исследования, применяя новый концепту-
альный инструмент — понятие культурной истории. И они встретили
понимание во многих архивах бывшего Советского Союза1.
Хотя с тех пор прошло много лет, ситуация существенно не из-
менилась. Даже теперь, когда новая политическая элита страны по-
ставила новый монумент Сталина и бюст Феликса Дзержинского,
историки могут продолжать работу по изучению сталинской дикта-
туры1 2. Может быть, сейчас труднее написать историю узкого круга
руководителей НКВД в 1930-х гг., но доступ к документам сталин-
ской эпохи в РГАСПИ3 так и не был ограничен.
Культурная история, которая фокусируется на формах символов,
представляющих режим, и ритуализованных взаимоотношениях в
1 Fitzpatrick S. Introduction. Р. 3-11.
2 В 2005 г. в день рождения Сталина новый памятник ему был воздвигнут в городе
Дигоре на Северном Кавказе. Еще один установлен в Беслане, а в Волгограде устано-
вили скульптурную группу, в которой рядом со Сталиным находятся Рузвельт и Чер-
чилль. Бюст Феликса Дзержинского можно увидеть во внутреннем дворе Лубянки,
главного здания сегодняшней российской секретной службы и, конечно, места, где в
1930-х гг. находился НКВД.
3 Российский государственный архив социально-политической истории.
418
обществе, в любом случае не может чересчур зависеть от документов,
упрятанных в закрытом президентском архиве. Она, скорее, полага-
ется на гораздо более широкий спектр источников, которые можно
отыскать в различных архивах, публикациях СМИ, записях радио- и
телепередач, личных документах и других культурных артефактах.
Не вызывает сомнения, что областные архивы — богатое поле для ис-
следований. Для этого есть веские причины: история трансформации
общества при сталинизме может быть рассказана, только если прини-
мать во внимание мнение и центра, и периферии. Условия жизни со-
ветских граждан в провинции и Советских республиках значительно
отличались от ситуации в Москве или Ленинграде. Историки, вклю-
чая многих сотрудников российских академических институтов, в
последние годы проделали большую работу, чтобы в деталях охарак-
теризовать жизнь этих территорий при Советской власти и во време-
на сталинизма1. Доступ к центральным и местным архивам бывших
республик Советского Союза также играет ключевую роль. К приме-
ру, история сталинизма значительно обогатилась благодаря исследо-
ваниям ускоренной сталинизации прибалтийских республик1 2.
Но это богатство ни в коей мере не ограничивается независимы-
ми государствами и сохраняется применительно к России. С тех пор
как историки открыли, что личные документы и архивы могут быть
источниками первостепенного значения, удалось обнаружить множе-
ство новых следов сталинизма. Изучение дневников, фотодокумен-
тов, устных рассказов сыграло важную роль в понимании того, как
жили люди при Сталине. Эти свидетельства наглядно показали, в
какой степени официальная риторика и символический космос были
1 Baberowski J. Der Feind ist uberall. Stalinismus im Kaukasus. Munchen, 2003;
Bohn T. M. Minsk — Musterstadt des Sozialismus. Stadtplanung und Urbanisierung in der
Sowjetunion nach 1945. Koln, 2008; Boterbloem K. Life and Death under Stalin. Kalinin
Province, 1945-1953. Montreal, 1999; Friedgut T. H. Life and Work in Russia’s Donbass,
1869-1924. luzovka and Revolution. Bd. 2. Princeton, 1994; Harris J. R. The Great Urals:
Regionalism and the Evolution of the Soviet System. Ithaca, 1999; Исаев В. И. Молодежь
Сибири в трансформирующемся обществе: Условия и механизмы социализации
(1920-1930-е гг.) / под ред. С. С. Букина. Новосибирск, 2003; Маргиналы в советском
обществе 1920-1930-х годов; Историография, источники: Сб. науч, трудов / под ред.
С. А. Красильникова. Новосибирск, 2001; Нарский И. Жизнь в катастрофе. Будни насе-
ления Урала в 1917-1922 гг. М.: РОССПЭН, 2001; Payne M.J. Stalin’s Railroad. Turksib
and the Building of Socialism. Pittsburgh, 2001; Provincial Landscapes. Local Dimensions
of Soviet Power 1917-1953 /hg. D. J. Raleigh. Pittsburgh, 2001; Raleigh D. J. Experiencing
Russia’s Civil War. Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917-1922.
Princeton, 2002. Автор и сам выполнил некоторые исследования в областных архивах.
См.: Rolf М. Das sowjetische Massenfest.
2 См., напр.: Feest D. Zwangskollektivierung im Baltikum. Die Sowjetisierung des
estnischen Dorfes 1944-1953. Koln, 2007; Simon G. Instrumente der Sowjetisierung...
419
способны проникнуть в повседневную жизнь советских граждан1.
Много подборок документов опубликовано Государственным архи-
вом Российской Федерации (ГА РФ) и такими издательствами, как
«РОССПЭН». Все увеличивающееся количество каталогов предме-
тов искусства и архитектуры, фотографий сталинских времен также
множит количество значимых источников1 2. Таким образом, изуче-
нию культурной истории сталинизма отнюдь не препятствуют недо-
1 О дневниках см., напр.: Hellbeck J. Revolution on Му Mind; Autobiographical
Practices in Russia — Autobiographische Praktiken in Russland / hg. K. Heller,
J. Hellbeck. Gottingen, 2004; Herzberg J. Von der Vision zum Seelenspiegel. Bauerliche
Traumaufzeichnungen zwischen Zarenreich und Sowjetunion // Vom Wir zum Ich.
Individuum und Autobiographik im Zarenreich / hg. J. Herzberg, C. Schmidt. Koln, 2007.
S. 269-300; Papemo I. Personal Accounts of Soviet Experience // Kritika: Explorations
in Russian and Eurasian History. 2002. Bd. 3. № 4. S. 577-610. Многие дневники были
опубликованы. См., напр.: Чуковский К. Дневник. 1901-1969: в 2 т. Т. 1. Дневник. 1901-
1929. М., 2003 г.; Dimitroff G. Tagebiicher 1933-1943 / hg. В. Н. Bayerlein. Berlin, 2000;
Intimacy and Terror. Soviet Diaries of the 1930s / ed. V Garros et al. New York, 1995;
Tagebuch aus Moskau 1931-1939 / hg. J. Hellbeck. Munchen, 1996; LederM. M. My Life in
Stalinist Russia: An American Woman Looks Back / ed. L. Bernstein. Bloomington, 2001;
Lugovskaya N. S. The Diary of a Soviet Schoolgirl 1932-1937 / ed. J. Turnbull. Chicago,
2003. [Есть издание на рус. яз.: Луговская Н. Хочу жить! Дневник советской школь-
ницы, М., 2010 г.] О фотографиях и визуальных документах см., напр.: Нагорная О.
Позитив и негатив: визуализация образа российских военнопленных Первой мировой
в русской и немецкой пропаганде (1914-1917) // ОЧЕ-видная история. Визуальные
источники по истории России XX века: Сб. статей / под ред. И. В. Нарского и др. Че-
лябинск, 2008. С. 115-128.; Нарский И. В. Фотокарточка на память: семейные истории,
фотографические послания и советское детство. Челябинск, 2008. Об устных воспоми-
наниях см.: In the Shadow of Revolution: Life Stories of Russian Women from 1917 to
the Second World War / ed. S. Fitzpatrick, Y Slezkine. Princeton, 2000; Lourie R. Russia
Speaks. An Oral History from the Revolution to the Present. New York, 1991.
2 Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Письма во власть. 1928—
1939. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским
вождям. М., РОССПЭН, 2002; Институты управления культурой в период становле-
ния, 1917-1930-е гг. Партийное руководство; государственные органы управления. М.:
РОССПЭН, 2004; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939: До-
кументы и материалы: в 4 т. / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН,
2003. Т. 3. С. 190-1931; Цензура в Советском Союзе: 1917-1991 гг.: Док. / под ред.
А. В. Блюма. М.: РОССПЭН, 2004; Трагедия советской деревни. Коллективизация и
раскулачивание. 1927—1939: Док. и матер.: в 5 т. / под ред. В. Данилова, Р Маннинг,
Л. Виолы. М.: РОССПЭН, 1999-2002. О каталогах сталинского искусства, архитек-
туры, фотографии см., напр.: Агитация за счастье. Советское искусство сталинской
эпохи. Каталог выставки в г. Кассель (Германия) / сост. X. Гасснер, Е. Петрова. Дюс-
сельдорф; Бремен, 1994; Москва - Берлин. Берлин - Москва. 1900-1950. Каталог вы-
ставки. Руководители проекта И. Антонова и Й. Меркерт (есть как на русском, так и
немецком языках, различные издания). Берлин, 1996; Kunst und Macht im Europa der
Diktatoren 1930 bis 1945, XXIII. Kunstausstellung des Europarates / hg. D. Ades et al.
London, 1996; Propaganda and Dreams. Photographing the 1930s in the USSR and the
USA / ed. L. Bendavid-Val. New York, 1999; Traumfabrik Kommunismus. Die visuelle
Kunst der Stalinzeit // Dream Factory Communism. The Visual Culture of the Stalin Era /
420
статок документов или ограниченный доступ к ним. Совсем наобо-
рот, широкий спектр новых материалов, открывшихся в последние
два десятилетия, осветил множество новых сторон жизни при стали-
низме. Сложность предметов изучения и их многогранность наводят
на мысль о том, что описать культурную историю сталинского вре-
мени связно и гармонично — невыполнимая задача. Можно с уверен-
ностью сказать, что научные исследования, дискуссии, поиск новых
источников и концепций раскрыли сталинизм как многослойное,
многогранное явление и разрушили старые дихотомические (то есть
основанные на противопоставлениях режим — общество, террор —
сопротивление, палачи — жертвы, пропаганда — реальность и т. п.)
представления о нем. Дальнейшие исследования культурных измере-
ний этого сурового периода, безусловно, добавят еще больше полно-
ты и сложности в наше понимание сталинского режима и общества
того периода.
hg. В. Grays, М. Hollen. Frankfurt/Main, 2003; Rodchenko A. Photography 1924-4954 /
hg. A. Lavrentiev. Koln, 1995«r
Б. Физелер
'I;/' г >
ПРОБЛЕМА МАРГИНАЛИЗАЦИИ
И «НЕНУЖНЫХ» ЛЮДЕЙ '
В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИИ*
Эта работа посвящена маргинализации различных групп совет-
ского народа, произошедшей вследствие государственной политики
и идеологии, особенно в период 1920-1950-х гг. В советском обще-
стве существовало немало отверженных. В разное время это были
различные группы, отторгавшиеся по политическим или социальным
мотивам вплоть до максимальной степени — полного исключения
из советского коллектива. Они рассматривались как «другие» или
«чуждые», но отнюдь не как полноправные советские граждане. Од-
нако всегда имелись отдельные члены таких групп, которые по своей
воле и вполне успешно приспосабливались к советской жизни и на-
ходили свое место в новом обществе. Некоторые получили возмож-
ность «перековаться» на общественно полезных работах, но другие,
кто не мог или не хотел превращаться в «новых» советских мужчин и
женщин, были арестованы, высланы или даже расстреляны.
Еще до того как во второй половине 1930-х гг. волны террора при-
вели к массовым арестам и даже казням предположительных или
потенциальных «врагов», политические руководители Советского
Союза установили, кто имел право считаться полноправным чле-
ном советского коллектива, право голоса и право на определенные
социальные блага, такие как жилище, высшее образование, продо-
вольственные карточки, медицинское обеспечение и т. п. В 1920-х гг.
советское общество организовывалось по классовому принципу, по-
этому социальное происхождение (класс) имело большое значение
для позиции человека в обществе и регулирования его доступа к упо-
мянутым выше ресурсам, которые были в дефиците* 1.
* Перевод с англ. М. И. Лейко.
1 Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia //
Journal of Modern History. 1993. № 65. P. 745-770; Она же. The Bolshevik Invention of
Class // S. Fitzpatrick. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century
422
Хотя концепции, связанные с классами, стали терять смысл после
принятия новой сталинской конституции 1936 г. и еще сильнее — в
послевоенные годы, клеймение и преследование отдельных групп на-
селения продолжалось. Но в раннем советском обществе классово
дискриминационные установления затрагивали в том числе людей
с «неправильным» социальным прошлым. Они были выдавлены на
периферию общества и испытывали как политические, так и матери-
альные затруднения.
Среди основных целей значились «бывшие люди», не эмигриро-
вавшие из страны после Октябрьской революции. Это определение
включало тех, кто имел благородное происхождение, вышел из сосло-
вия священников («слуги религиозного культа»), занимал должности
в царской администрации, и маркировало их как представителей ста-
рого режима. Бывшие дворяне, священнослужители, госслужащие,
военные или профессиональная элита были объединены со старыми
и новыми «буржуазными элементами», например бывшими капита-
листами, нэпманами, кулаками, частными торговцами и так назы-
ваемыми спекулянтами. Все они подозревались в том, что являются
«эксплуататорами» и по этой причине рассматривались как «чуждые
элементы»1. Согласно концепции большевиков, экономическая и фи-
нансовая власть этих людей должна быть повержена, а их политиче-
ское влияние — ослаблено. В результате им надлежало пострадать от
экспроприации собственности и чрезмерного налогообложения. Бо-
лее того, они несли на себе клеймо пораженных в правах — лишенных
права голосовать - - и это привело к появлению социального слоя «ли-
шенцев». Конечно, существовали совпадения между этим понятием
и «бывшими людьми» и «чуждыми элементами». Но в целом слово
«лишенцы» охватывало значительно более обширную (и все увели-
чивающуюся) часть населения, чем две упомянутые выше группы* 1 2.
Быть лишенцем означало гораздо большее, нежели потеря права
голоса. Во многих случаях этих людей ожидала сильная социальная
и материальная дискриминация как результат полной маргинали-
зации в советском обществе3. Тем не менее, как показали последние
исследования, выполненные учеными России, США и Германии, в
Russia. Princeton, 2005. Р. 29-50; ObertreisJ. Tranen des Sozialismus Wohnen in Leningrad
zwischen Alltag und Utopie 1917-1937. Koln; Weimar; Wien, 2004.
1 Ball A. M. Russia's Last Capitalists; The Nepmen, 1921-1929. Berkeley, 1987.
2 Федорова H. А. Лишенцы 1920-х годов: советское сословие отверженных // Жур-
нал исследований социальной политики. 2007. № 5. С. 483-496.
3 Об истории жизни дочери сектанта и кулака, лишенной избирательных прав, см.:
Dubova A. A. Living Someone Else’s Life // ed. В. A. Engel, A. A. Posadskaya-Vanderbeck.
Revolution of Their Own. Voices of Women in Soviet History. Boulder; Oxford, 1998.
P. 17-46.
423
течение 1920-х гг. существовала заметная разница между идеологи-
ческой дискриминацией, пропагандой, вновь принятыми законами о
«бывших» и «лишенцах», с одной стороны, и их реальными преследо-
ваниями — с другой. Критерии и подходы оставались двойственными
(даже в коммунистической партии не было единства по этому вопро-
су). Как следствие, во времена нэпа социальное развитие, основанное
на классовых различиях, привело к некоторым ограничениям в одних
вопросах и к уступкам — в других.
Существует достаточно доказательств, чтобы сделать вывод:
лишь небольшая часть «бывших», особенно из числа принадлежав-
ших к «старой интеллигенции» или образованным слоям, смогла
преодолеть невыгоды своего классового происхождения и жить как
полезные члены нового советского общества, сохраняя в то же вре-
мя основные элементы традиционного уклада жизни. Многие нашли
себе убежище в области искусства, театра и культуры1.
Лишенцы не воспринимали свой статус пассивно, но старались его
улучшить. Чтобы достичь этой цели, можно было с пользой для себя
применить несколько стратегий: подделать документы, скрыть свое
происхождение или создать новую личность и спрятаться под этой
маской1 2. Многие лишенцы посылали письма-просьбы тем партийным
и государственным функционерам, которых они считали достаточно
влиятельными, чтобы воспользоваться их защитой. И большинство
подобных петиций давали успешный результат, оказание покрови-
тельства с целью создать группу лояльных себе людей было неред-
ким явлением3. Более того, местные партийные и советские органы не
всегда выполняли в полном объеме те меры в отношении «бывших»
и лишенцев, которых требовал закон или призывы пропаганды4. Не-
1 Чуйкина С. А. Дворянская память: «бывшие» в советском городе (Ленинград,
1920-30-е годы). СПб., 2006; Смирнова Т. М. «Бывшие». Штрихи социальной по-
литики советской власти // Отечественная история. 2000. № 2. С. 37-48; Смирно-
ва Т. М. «Бывшие люди» Советской России: Стратегии выживания и пути интегра-
ции, 1917-1936 годы. М., 2003; Пыстина Л. И., Голиков Ю. И. «Спецы» // Маргиналы
в социуме: Маргиналы как социум: Сибирь (1920-1930-е годы) / под ред. С. А. Кра-
сильникова. Новосибирск, 2004. С. 165-199; Obertreis J. «Ehemalige», «SpieBbiirger»
und «Aktivisten» - Lebensstile und Konflikte in Leningrader Kommunalwohnungen in
den zwanziger Jahren // Forum fiir osteuropaische Ideen- und Zeitgeschichte 2001. № 5.
S. 167-195; Bayer W. Gerettete Kultur. Private Kunstsammler in der Sowjetunion 1917-
1991. Wien, 2006.
2 Cp.: Fitzpatrick S. Tear Off the Masks!
3 Alexopoulos G. Stalin’s Outcasts. Aliens, Citizens, and the Soviet State, 1926-1936.
Ithaca; London, 2003.
4 Miedlig H.-M. Am Rande der Gesellschaft im Friihstalinismus. Die Verfolgung der
Personen ohne Wahlrecht in den Stadten des Moskauer Gebiets 1928-1934. Stuttgart,
2004.
424
смотря на то, что эти люди по-прежнему могли строить свою жизнь
по собственному усмотрению, существовали некоторые механизмы
интеграции тех, кто, вопреки своему «плохому» социальному проис-
хождению, рассматривался как полезный член общества благодаря
образованию, специальным навыкам или функциям.
Предполагалось, что негативные социальные явления (преступ-
ность, проституция, наркомания, алкоголизм, девиантное поведение
и т. п.) исчезнут при социализме. Тем не менее первая советская кон-
ституция четко выделила тех, кто может быть включен в советский
коллектив и имеет право пользоваться его благами: «кто не работает,
тот не ест». Поэтому именно работа обычно давала гражданам воз-
можность встать или вернуться в ряды полезных членов советского
общества. Труд в советских условиях рассматривался как опыт пре-
образования личности, поскольку был коллективным и проникну-
тым духом благой цели. При социализме это был основной способ
наполнения жизни смыслом. Однако не только «бывшие», но и мил-
лионы других граждан по разным причинам не вписывались в новые
порядки. Это были жертвы Первой мировой войны, революционных
потрясений, голода и Гражданской войны: вдовы, осиротевшие или
брошенные дети, инвалиды, бездомные, престарелые. То есть те, кто в
условиях высокой безработицы и плохо функционирующей системы
социального обеспечения оказались перед необходимостью просить
подаяние, красть или торговать своим телом, чтобы выжить. Они так-
же клеймились как «социально чуждые» и могли быть лишены права
голоса. То же самое относилось к гражданам, которые вели так на-
зываемый паразитический образ жизни и чьи доходы проистекали не
от «социально полезной деятельности»: к проституткам, шулерам и
им подобным1. Они были лишены льгот наравне с уголовниками и
душевнобольными. Но всем им, включая преступников, предлагалась
возможность перековаться и вернуться с советский коллектив.
Пропаганда того времени и весьма популярные «рассказы о пере-
воспитании» (о возвращении к нормальной жизни бывших преступ-
ников, проституток, юных правонарушителей и т. п.) утверждала, что
любой человек независимо от «прошлого» может перековаться через
труд и жизнь в рабочем коллективе. Конечно, существовало неко-
торое количество трудовых коммун и детских республик, подобных
описанной в известной повести Антона Макаренко (но их было явно
1 Бордюгов Г А. Социальный паразитизм или социальные аномалии? (Из исто-
рии борьбы с алкоголизмом, нищенством, проституцией, бродяжничеством в 20-
30-е годы) // История СССР 1989. № 1. С. 60-73.
425
недостаточно для ресоциализации миллионов беспризорников)1.
Тема перековки являлась основной на ранних стадиях существования
концентрационных лагерей (существовала даже лагерная газета «Пе-
рековка»), Она активно пропагандировалась в написанной группой
известных писателей книге «Беломорский канал» — о строительном
проекте, в котором использовался принудительный труд (в основном
раскулаченных крестьян)-.
Однако идея о безусловном перевоспитании людей резко контра-
стировала с реальностью конца 1920-х и 1930-х гг. С 1929 г. (с нача-
лом коллективизации), и особенно с момента введения внутренних
паспортов в 1932 г., атаки режима на членов упомянутых социаль-
ных групп заметно усилились1 2 3. Гонения проводились системати-
чески и несли в себе серьезную угрозу, поскольку стали включать
насильственную массовую депортацию маргинальных элементов в
отдаленные местности4. Категория «социально опасных элементов»
существовала в течение долгого времени и, поскольку была связана
с паспортной системой, фактически стала формальным кодом закон-
но сниженного социального статуса. Преследованиям и депортации
подвергались уже не только отдельные люди, но целые социальные
группы. Многие отправлялись в лагеря ГУЛАГа для принудитель-
ного труда. Те, чья неспособность к тяжелому физическому труду
была очевидной (люди с ампутированными конечностями, слепые,
больные туберкулезом или сердечными заболеваниями), отверга-
1 Makarenko A. S. The Road to Life. 2 Vols. M., 1951 (reprint 1973); Ball A. M. And Now
My Soul Is Hardened. Abandoned Children in Soviet Russia, 1918-1930. Berkeley etc., 1996;
Stevens J. A. Children of the Revolution: Soviet Russia's Homeless Children (Besprizorniki)
in the 1920s // Russian History. 1982 (9). № 2-3. P. 242-264; Stolee M. K. Homeless
Children in the USSR, 1917-1957 // Soviet Studies. 1988. № 40. P. 64-83.
2 Беломорско-балтийский канал имени Сталина. История строительства. 1931 —
1934 гг. / под ред. М. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина. М., 1934 (репринтное изд-е,
1998).
3 Moine N. Passeportisation, statistique des migrations et controle de 1‘identite sociale //
Cahiers du Monde russe. 1997. № 38. P. 587-600; Moine N. Le systeme des passeports a
1‘epoque stalinienne: De la purge des grandes villes au morcellement du territoire, 1932—
1953 // Revue d'histoire moderne et contemporaine. 2003. № 50. P 145-169; Kessler G.
The Passport System and State Control over Population Flows in the Soviet Union, 1932-
1940 //Cahiers du Monde russe. 2001. № 42. P. 477-504; Попов В. П. Паспортная система
в СССР (1932-1976) // Социологические исследования. 1995. № 8. С. 3-14 и № 9.
С. 3-13. Shearer В. Elements Near and Alien: Passportization, Policing, and Identity in the
Stalinist State, 1932-1952 // The Journal of Modern History. 2004. № 76. P. 835-881.
4 Viola L. The Unknown Gulag. The Lost World of Stalin's Special Settlements. New
York, 2007; Werth N. Die Insel der Kannibalen. Stalins vergessener Gulag. Munchen, 2006;
Rimme! L. A. A Microcosm of Terror, or Class Warfare in Leningrad: The March 1935 Exile
of «Alien Elements» / Jahrbiicher fiir Geschichte Osteuropas. 2000. № 48. S. 528-551.
426
лись администрацией ГУЛАГа как «брак» и могли подвергнуться
расстрелу1.
Ликвидация кулака как класса после 1929 г. являлась первой из
массовых репрессий сталинского режима и затронула около двух
миллионов человек. Они лишались имущества, выселялись из своих
деревень и депортировались в так называемые специальные поселе-
ния на Крайнем Севере и востоке страны1 2. Теперь они были причис-
лены к категории населения, на которую накладывались различные
ограничения и которая лишалась части прав, то есть к «специальным
поселенцам». По оценкам специалистов, около 400 тыс. из них смог-
ли бежать из мест ссылки и пытались затеряться в быстро разрастав-
шихся советских городах или на массовых стройках, где ощущалась
нехватка рабочих и можно было легко скрыть свое «неправильное»
социальное происхождение3.
Тем не менее появившаяся у режима «мания чисток» скоро кос-
нулась и больших городов. Вместе с введением в декабре 1932 г. вну-
тренних паспортов, которые идентифицировали их обладателя и его
социальную позицию, появилась система прописки. Теперь в городе
имели право жить только те, кто был в нем зарегистрирован. Тем са-
мым паспортизация дала возможность для чистки городского населе-
ния и лишения многих тысяч людей права жить в городах, что влекло
их высылку4. Помимо бывших кулаков и недавно иммигрировавших
крестьян, а также священников, существовала общая категория «па-
разитов»: проституток, нищих, бродяг, безработных, цыган, торговцев
наркотиками, игроков, владельцев публичных домов, других «дегене-
ративных элементов» и подобных им (согласно принятым в то время
социальным меркам, они относились к группе «социально чуждых
или опасных элементов»). К этой же категории относились обычные
преступники5. Вопрос о том, что происходило в это время с предста-
вителями сексуальных меньшинств, еще, насколько нам известно, не
1 Shearer D. Elements Near and Alien. P. 851; Binner R., Junge M. Wie der Terror
«gross» wurde: Massenmord und Lagerhaft nach Befehl 00447 // Cahiers du Monde russe.
2001. № 42 (2-3-4). S. 590; BaberowskiJ. Der Rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus.
Munchen, 2003. S. 194.
2 Viola L. The Unknown Gulag. P. 2.
3 Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia
in the 1930s. New York; Oxford, 1999. P. 124.
4 Там же. P. 120-122; Бордюгов Г. А. Социальный паразитизм или социальные ано-
малии? С. 60-73; Shearer D. R. Social Disorder, Mass Repression, and the NKVD during
the 1930s // Cahiers du Monde russe. 2001. № 42 (2-3-4). P. 505-534; Hagenloh P. M.
«Socially Harmful Elements» and the Great Terror // Stalinism. New Directions / ed.
S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 286-308; Rinmel L. A. A Microcosm of Terror.
5 Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. P. 125-127.
427
исследовался. Собранные воедино, эти кампании показывают, что
советский (сейчас говорят «сталинский») режим отбирал отдельные
сегменты населения страны и по своему усмотрению перемещал их на
периферию первого социалистического государства. И эти действия,
по существу, довольно сильно отличаются от простого лишения из-
бирательных прав. Кроме того, проводились широкие действия в
целях «социальной очистки», включавшие удаление из городов мар-
гинальной прослойки жителей, чье присутствие расценивалось как
разъедающий, разрушающий фактор, и переселение их в провинцию
или трудовые лагеря. Процесс такого принудительного переселения
начался в конце 1920-х - начале 1930-х гг. и достиг своего пика во
время великих чисток 1937-1938 гг.1
В мае 1934 г. правительственным декретом тем специальным посе-
ленцам, которые доказали свое исправление «общественно полезным
трудом», были возвращены все гражданские права, включая право го-
лоса. С принятием новой конституции 1936 г. устранили категорию
лишенцев и ввели новую классовую политику. Речь уже не шла о
клеймении, преследовании, изгнании отдельных групп населения, но
стало гораздо тяжелее, почти невозможно «перековаться» благодаря
участию в тяжелом физическом труде1 2. Более поздние исследования
дают возможность предположить, что чистки и террор 1930-х гг. слу-
жили не только избавлению советского общества от потенциальных
политических врагов, но не в меньшей степени — созданию социаль-
ной однородности и отсеву чуждых элементов3. Помимо лиц с «пло-
хим» социальным происхождением, которых арестовывали как по-
тенциальных врагов нового порядка, при чистках советских городов
пострадали те, кто жил на периферии общества. Поскольку они не
захотели или не смогли вписаться в возникающую сталинскую систе-
му, их считали не соответствующими требованиям режима к жителям
страны по полезности, продуктивности и «культурности» поведения.
1 Hagenloh Р Stalin's Police: Public Order and Mass Repression in the USSR, 1926
1941, Baltimore, 2009; Werth N. (Introduction): Les «Operations de masse» de la «Grande
Terreur» en URSS (1937-1938) // Bulletin de 1‘Institut d'histoire du temps present. 2006.
№ 86; Werth N. L'ivrogne et la marchande de fleurs. Autopsie d'un meurtre de masse
1937-1938. Paris, 2009; BinnerR., Bonwetsch B., Junge M. Massenmord und Lagerhaft: Die
andere Geschichte des GroBen Terrors. Berlin, 2009.
2 Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. P. 115-116.
3 Binner R., Bonwetsch B., Junge M., Hagenloh P., Kessler G., Moine N., Rimmel L. A.,
Shearer D. R„ Werth N. (см. все указанные в статье сочинения этих авторов); Werth N.
Les deportations des «populations suspectes» dans les espaces russes et sovietiques
1914-1953 — Violences de guerre, ingenierie sociale, excision ethno-historique //
Communisme. 2004. № 78-79. P. 11-43; Werth N. Der Stellenwert des «GroBen Terrors»
innerhalb der stalinistischen Repressionen: Versuch einer Bilanz //Jahrbuch fur Historische
Kommunismusforschung. 2006. S. 245-257.
428
Люди, попавшие в эти категории (а с 1935 г. — и их дети) больше не
имели возможности «перековаться» и влиться в коллектив. Теперь
их ссылали или арестовывали и отправляли в трудовые лагеря, по-
скольку с политической точки зрения расценивали как антисовет-
ские элементы, опасные для власти1.
Однако остается открытым вопрос, были ли кампании по очистке
от маргиналов совершенно новой стратегией взаимодействия с не-
желательными социальными явлениями или же они являлись, со-
гласно определению П. Хагенло, «кульминацией длившейся целое
десятилетие радикализации политических мер против преступников-
рецидивистов, социальных маргиналов и всех прочих лиц, принадле-
жавших к низшим классам, кто не мог или не хотел вписаться в соз-
дававшуюся сталинскую систему»1 2. Нам кажется, что в 1929-1930 гг.
в ходе кампаний по раскулачиванию (чистки деревни) и затем по
чистке городов произошли большие изменения в политике. Таким
образом, высвечивается связь между движением по раскулачиванию
и Большим террором, что делает оба эти явления типичными элемен-
тами сталинской социальной инженерии и подчеркивает каратель-
ную сущность сталинского режима и в еще большей степени — страх,
царивший в среде политических лидеров. Николя Верт в истории про
«Остров каннибалов. Забытый сталинский ГУЛАГ» описал депорта-
цию более 6000 членов маргинальных групп из Москвы и Ленингра-
да в 1933 г. Они были высланы на островок на реке Оби. Многие из
них там и погибли, поскольку отсутствовали еда, жилье и нечем было
укрыться от холода. Этот страх перед социальными беспорядками в
условиях существования внешней угрозы государству способство-
вал появлению грандиозного утопического проекта руководителя
НКВД Генриха Ягоды по созданию в стране однородного социаль-
ного общества. Он собирался максимально очистить важнейшие со-
ветские города от всех «отбросов общества» (около 2 млн человек) и
депортировать их в Сибирь, где они должны были возделывать пу-
стующие земли (внутренний колониализм: разные территории для
разных групп населения)3. Из-за трагедии, произошедшей на острове
реки Оби, подобные неорганизованные депортации приостановили,
и план Ягоды не был доведен до конца. Вместо этого пунктом сбо-
ра для всех тех, кто рассматривался в качестве потенциального врага
или «социально чуждого элемента», стала система ГУЛАГа. Высшей
точкой в деле удаления их из городского социума оказался секрет-
ный приказ № 00 447 от 2 июля 1937 г., в соответствии с которым
1 Shearer D. Elements Near and Alien. P. 859-864,875.
2 Hagenloh P. M. «Socially Harmful Elements» and the «Great Terror». P. 286.
3 Werth N. Cannibal Island.
429
провели массовые депортации и казни (основные целевые группы —
кулаки, служители церкви, контрреволюционеры, уголовники)1.
К этому времени массовые репрессии все чаще проводились против
групп, определяемых уже не по социальным, а по национальным или
этническим критериям. Такую же подоплеку репрессии сохраняли
во время войны и после нее, но социальные критерии по-прежнему
оставались в силе. И хотя в 1930-е и последующие годы характер
политических репрессий несколько изменился, это произошло не в
результате идеологической трансформации, но, как заметил Дэвид
Шерер, «в соответствии с накоплением страхов в среде сталинских
руководителей — страха классовой войны, социальных беспорядков,
снижения безопасности государства»1 2.
Хотя правильно будет утверждать, что политика маргинализации
достигла апогея в 1937-1938 гг., она не прекратила свое существова-
ние с окончанием Большого террора. Последствия войны принесли
советскому обществу огромные потрясения, а различные нежела-
тельные социальные явления (беспризорность, попрошайничество
и нежелание трудиться, черный рынок, алкоголизм, преступность)
стали настоящей напастью для крупных городов3. И снова мы видим
одержимость созидательным трудом и стремление защититься от
всех социальных врагов. Опять полезность и продуктивность стано-
вятся ключевыми критериями для отделения истинных граждан от
«чуждых», определяемых на этот раз как «нетрудовые и паразитиче-
ские или преимущественно эксплуататорские» элементы. К приме-
ру, бывших солдат, демобилизованных из армии по инвалидности,
насчитывалось почти 3 млн человек, многие были физически (или
умственно) неспособны заработать средства к существованию и ока-
1 Binner R., Junge М. Wie der Terror «gross» wurde; Binner R„Junge M. «С этой пу-
бликой церемониться не следует». Die Zielgruppen des Befehls Nr. 00 447 und der
GroBe Terror aus der Sicht des Befehls Nr. 00 447 // Cahiers du Monde russe. 2002.
№ 43 (1). S. 181-228; Binner R., Junge M. Vernichtung der orthodoxen Geistlichen in der
Sowjetunion in den Massenoperationen des GroBen Terrors 1937-1938 //Jahrbiicher fur
Geschichte Osteuropas. 2004. № 52 (4). S. 515-533.
2 Shearer D. Elements Near and Alien. P. 877.
•* Boeckh K. Stalinismus in der Ukraine. Die Rekonstruktion des sowjetischen Systems
anch dem Zweiten Weltkrieg. Wiesbaden, 2007. S. 451-475; Furst J. Between Salvation and
Liquidation: Homeless and Vagrant Children and the Reconstruction of Soviet Society //
Slavonic and East European Review. 2008. № 86 (2). P. 232-258; Зезина M. P. Социальная
защита детей-сирот в послевоенные годы (1945-1955) // Вопросы истории. 1999. № 1.
С. 127-136; Zubkova Е. Die sowjetische Gesellschaft nach dem Krieg. Lage und Stimmung
der Bevolkerung 1945/46 // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 1999. № 47. S. 363-383;
FieselerB. De la «generation perdue» aux beneficiaires de la politique sociale? Les invalides
de guerre en URSS, 1945-1964 // Retour a I'intime au sortir de la guerre. De la Premiere
Guerre mondiale a nos jours / ed. B. Cabanes, G. Piketty. Paris, 2009.
430
зывались уязвимы для обвинений в тунеядстве. Перед людьми с фи-
зическими недостатками в послевоенном советском обществе стояла
задача доказать, что они по-прежнему полезны государству, как это
описано в известной книге Бориса Полевого (1946) «Повесть о на-
стоящем человеке». (В 1948 г. советский режиссер Александр Стол-
пер снял по этому произведению кинофильм, завоевавший большую
популярность.) Если они не хотели или не могли соответствовать
этому требованию, к ним применялись различные меры принужде-
ния от мягких (отказ от предоставления жилья, продовольственных
карточек, медицинского страхования, образования, пенсионного обе-
спечения) до жестких (депортация, арест, принудительный труд)'.
В целом, в послевоенное время преступность и другие маргинальные
проявления расценивались как социальная, а не политическая проб-
лема. Судя по всему, крайне политизированные и репрессивные дей-
ствия против нежелательных социальных явлений были ограничены
во времени 1930-ми гг.1 2 Хотя восприятие проблемы индивидуумом и
обществом могут различаться.
Когда амнистия, объявленная 27 марта 1953 г. Ворошиловым, да-
ровала освобождение более чем 1,2 млн человек (48 % от общей чис-
ленности заключенных ГУЛАГа)3, сочувствие к вернувшимся про-
являлось редко. Преобладающими настроениями (это отражено в
различных жалобах) являлись подозрительность и настороженность,
люди протестовали против включения бывших заключенных в со-
ветский коллектив. Публичные высказывания по поводу амнистии
1953 г. указывают на то, что сталинская концепция настоящего со-
ветского человека уже укоренилась в сознании людей. В глазах мно-
гих освобожденным настолько не хватало положительных качеств,
что их нельзя было считать советскими людьми. И поскольку они
не соответствовали образу «нового советского человека», то должны
были оставаться вне общества, «чужаками». Хрущевская кампания
по борьбе с тунеядством ясно показала: даже после смерти Сталина
мотив исключения звучал громче мотива исправления и перековки.
И снова нежелательные элементы могли быть вытолкнуты из совет-
ской «семьи». Не только государство преследовало «бездельников,
тунеядцев, хулиганов и алкоголиков» (Хрущев), но даже уличные
или домовые комитеты имели право решать, кто может быть изгнан
1 Зубкова Е. С протянутой рукой: нищие и нищенство в послевоенном СССР //
Cahiers du Monde russe. 2008. № 49 (2-3). P. 441-474.
2 Shearer D. Elements Near and Alien. P. 878.
3 Dobson M. «Show the Bandit-Enemies No Mercy!» Amnesty, Criminality and Public
Response in 1953 // The Dilemmas of De-Stalinization. Negotiating Cultural and Social
Change in the Khrushchev Era / ed. Jones P. London, 2006. P. 22; Dobson P. Khrushchev's
Gold Summer: Gulag Returnees, Crime, and the Fate of Reform after Stalin. Ithaca, 2009.
431
на срок до пяти лет1. Становится совершенно ясно: решение о необ-
ходимости выдворения того или иного гражданина было делом не
только государственных органов, но и в значительной степени обще-
ственной прерогативой. Хотя это в основном характерно для пропи-
танной страхом атмосферы 1930-х гг., но частично сохраняется и в
послевоенный и даже в послесталинский период1 2.
-.1
'
•(.г
1 Dobson М. «Show the Bandit-Enemies No Mercy!» P. 36.
2 Zubkova E. The Soviet Regime and Soviet Society in the Postwar Years. Innovations
and Conservativism, 1945-1953 //Journal of Modern History. 2004. № 2 (1). P. 134-152;
Zubkova E. Russia after the War. Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945-1957.
Armonk, London, 1998; Subkowa E. Kaderpolitik und Sauberungen in der KPdSU (1945—
1953) // Terror. Stalinistische Parteisauberungen 1936-1953 / hg. H. Weber, U. Mahlert.
Paderborn u. a., 1998. S. 187-236. Fitzpatrick S. Social Parasites. How Tramps, Idle Youth,
and Busy Entrepreneurs Impeded the Soviet March to Communism // Cahiers du Monde
russe. 2006. № 47 (1-2). P. 377-408.
н*;рв.
U'
Б.Эннкер ч.\,71й
КУЛЬТ ВОЖДЯ КАК социокультурной!
ПРОЕКТ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ*' т
Архивные исследования, выполненные на эту тему в последние
двадцать лет, смогли внести вклад в формирование новых взглядов
на проблему, в том числе и более опосредованно, чем открытие и опу-
бликование документов о культе Сталина. Поскольку культ был фе-
номеном «советского народа», мы, конечно, найдем его выражение во
всех видах советских средств массовой информации. Уже многое о
его исторической эволюции, условиях появления и существования,
культурно-политической роли и значении для советской истории из-
вестно из той массы аналитических работ, которые были написаны
в целях изучения политической, культурной и социальной истории
сталинизма. Этот контекст культа Сталина важен для понимания
его как «социально-культурного проекта». Исследования, важные
с точки зрения предмета данной статьи, включают в себя изучение
личного диктаторства Сталина, отношения внутри Кремля в рамках
так называемого окружения Сталина, взаимодействие и структуру
коммуникаций между Сталиным, другими лидерами и творческой
интеллигенцией, а также официальными представителями рабочих и
колхозников2.
Нет нужды доказывать, что сталинская эпоха была пропитана
культом вождя. При этом режиме одной из основных задач пропа-
* Перевод с англ. М. И. Лейко.
1 Я благодарен фонду «Фольксваген» за финансирование этой статьи как части
проекта Herrschaft als soziale Praxis in der Geschichte der Sowjetunion unter Lenin und
Stalin, 1917-1953.
2 Из длинного списка литературы, посвященной в том числе вопросам культа лич-
ности Сталина, следует упомянуть: Tucker R. С. Stalin in Power. The Revolution From
Above. New York; London, 1990; Волкогонов Д. Триумф и трагедия. Политический пор-
трет И. В. Сталина: в 2 кн. М., 1990; Brooks J. Thank you, Comrade Stalin. Soviet Public
Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000. Stalinism and Nazism. Dictatorships
in Comparison / ed. I. Kershaw, M. Lewin. Cambridge. 1997; Service R. Stalin. A Biography.
Cambridge, 2005.
433
ганды являлось постоянное внушение того, что народные массы на-
ходят свое воплощение в воле лидера. Для исторического анализа
культа Сталина необходимо показать, как управлялись социальные
взаимосвязи между ним и советскими массами, чтобы культ лидера
появился и начал действовать. Это, в свою очередь, требует рассмо-
трения промежуточных форм', установлений, организаций и персо-
налий. И перед нами встает вопрос: как эта прослойка могла рабо-
тать? Чтобы рассматривать культурную историю в таком ракурсе,
следует подобрать подходящие концепции в социологии, новых тео-
риях коммуникации применительно к историческим исследованиям,
теориях деятельности, особенно теориях управления, и концепциях
политико-эстетических постановок* 2. Имея в виду эти теоретические
перспективы, не стоит ожидать, что данный текст обнажит эмпириче-
ский фундамент сталинского культа, но мы попытаемся дать ответы
на специфические вопросы, сосредоточиваясь преимущественно на
одном: как это оказалось возможным?
При каких исторических условиях мог осуществиться
культ Сталина
Поиск ответа на вопросы, касающиеся происхождения сталинско-
го культа личности, должен принимать во внимание его влияние как
лидера большевистской партии и авторитет в партии, которым он на-
слаждался после 1917 г. Политический образ Сталина — теперь мы
могли бы сказать «политический рейтинг» — был непропорциональ-
но завышен относительно его положения или власти среди больше-
вистской политической элиты. Его ни в коей мере нельзя сравнить с
харизматичностью Ленина и других блестящих лидеров революции.
Сталинский политический образ служил социальному различению,
которое сам он, однако, отрицал в течение многих лет, несмотря на
важность функций, выполняемых Иосифом Виссарионовичем как
представителем партии большевиков. Возникавшее из-за этого не-
* О концепции форм см.: Elias N. The Civilizing Process. Sociogenetic and
Psychogenetic Investigations. Oxford. Revised Edition of 1994; The Court Society. Oxford.
Revised Edition of 1983.
2 Weisbrod B. Medien als symbolische Form der Massengesellschaft. Die medialen
Bedingungen von Offentlichkeit im 20. Jahrhundert // Historische Anthropologie. 2001.
№ 2. S. 270-283; Performanz. Zwischen Sprachphilosophie und Kulturwissenschaften /
hg. U. Wirth. Frankfurt/M., 2002, особенно: Tambiah St. J. Eine performative Theorie
des Rituals. S. 210-242; Miinkler H. Die Theatralisierung der Politik // Asthetik der
Inszenierung / hg. J. Friichtl, J. Zimmermann. Frankfurt/M., 2001. S. 144-163; Haas B.
Macht — Performativitat, Performanz und Polittheater seit 1990. Wurzburg, 2005;
Tdnzler D., Soeffner H. G. Figurative Politik. Zur Performanz der Macht in modernen
Gesellschaften. Opladen, 2002.
434
довольство означало, что Сталин стоял над прочими большевист-
скими лидерами, оказывавшимися во «втором ранге». В их кругу он
мог позволить себе подшучивать над самим собой. В течение многих
лет Сталин, в том числе благодаря Ленину, являлся подтверждением
правильности общей линии партии.
В своей «клятве верности» — речи, произнесенной в январе 1924 г.
на похоронах Ленина, — Сталин впервые заявил о себе как о един-
ственном представителе партии большевиков, о своей идентичности
партии (то есть о сохранении верности генеральной линии, единству,
идеологии власти)1. Как хранитель традиций большевистской партии,
ее единства, а позже культа Ленина, Сталин в течение нескольких лет
после смерти последнего занимал позицию его «заместителя». Та-
кую же роль он был готов исполнять и при новом вожде, если такой
появится. После смерти Ленина он создал ситуацию, которую можно
назвать «в ожидании нового лидера». Это до некоторой степени рас-
чистило дорогу культу самого Сталина. Доказательством служит, в
частности, 1929 г., когда Сталин наконец смог взять политическую
власть в свои руки и был провозглашен новым руководителем партии
и наследником Ленина.
Поскольку большевистская партия во второй половине 1920-х гг.
постоянно сталкивалась с внутренней оппозицией, в ней нарастала
потребность в «жесткой руке», или «лидере». Постепенно все боль-
ше надежд в этом смысле возлагалось на Сталина. Благодаря своей
эффективной кадровой политике он мог рассчитывать на поддержку
секретарей обкомов. Многочисленные призывы признать его «ли-
дером» появлялись и до 1929 г.1 2 Военная истерия после 1927 г., на-
чало кампании по изъятию хлеба в Сибири в январе 1928 г., «шах-
тинское дело», «культурная революция» и первый пятилетний план
были частями «атаки социализма на всех фронтах». В эти годы Ста-
лин вышел из тени и стал прежде всего поборником идеологической
и политической радикализации и социальной мобилизации. Такое
усиление противоречивых социальных отношений на фоне провоз-
глашенного «усиления классовой борьбы»3 привело к противобор-
ству точек зрения внутри Центрального Комитета партии. Подобная
1 Ennker В. Die Anfange des Leninkults in der Sowjetunion. Koln, 1997. S. 127—138.
2 Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927: Сб. док. / сост. А. В. Ква-
Шонкин и др. М.: РОССПЭН, 1996. С. 309-312; Письма во власть. 1917-1927. Заяв-
ления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вож-
дям /сост. А. Я. Лифшин, И. Б. Орлов. М.: РОССПЭН, 1998. С. 436-437; Голос народа.
Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918—1932 гг. / под. ред.
А. К. Соколова. М.; РОССПЭН, 1998. С. 197.
3 Сталин И. В. О правой опасности в ВКП(б). Речь на пленуме МК и МКК ВКП(б)
19 октября 1928 г. // И. В. Сталин. Соч. Т. И. М, 1952. С. 222-238.
435
«харизматическая ситуация», ставшая результатом войны, кризиса и
революции, усилила желание многих партийцев провозгласить Ста-
лина лидером1.
Распространение идеи угрозы было подхвачено последовате-
лями режима и в своей крайней форме создало «параноидальную
культуру»1 2 3. Эта культура сама провозглашала себя, например, в пись-
мах к Сталину. В них звучали требования террора против внутрен-
них врагов, репрессий против всех видов оппозиции (объявлявшейся
сотрудницей внешних врагов), а нередко и призывы к жесткой дик-
татуре’. В такой атмосфере большевистское правление оформилось в
харизматическую ситуацию4.
Сталинизм пришел к власти постепенно, в несколько этапов, кото-
рые стали частью более длительного процесса, тянувшегося всю вто-
рую половину 1920-х гг. Провозглашение Сталина новым лидером
в декабре 1929 г. явилось публичным объявлением временной куль-
минации этого процесса. Культ личности, окружавший Генерального
секретаря, был не только идеологической формой. Он специально
создавался с целью обеспечить политическую власть, необходимую
для личного диктаторства, и являлся концентрацией тоталитарной
власти, воплощенной в одном человеке.
Культ Ленина был разработан как особая большевистская тради-
ция5. В то же время этот культ способствовал появлению в советской
политической реальности важного элемента, который позже обеспе-
чил формирование культа вождя вокруг Сталина. Чтобы суметь вну-
шить, что он — первое лицо в большевистской партии и, шире, сре-
ди «советских людей», Сталин сформировал свою фетишизацию из
культа Ленина согласно уже созданному большевистскому обычаю.
По этой причине он должен был выступать в роли «лучшего челове-
ка», «ближайшего товарища и друга», законного наследника и испол-
нителя воли Ленина и т. д. На протяжении всей эпохи культ Сталина
1 EnnkerB. Fuhrerdiktatur — Sozialdynamik und Ideologic. Stalinistische Herrschaft in
vergleichender Perspektive//Terroristische Diktaturen im 20. Jahrhundert / hg. M Vetter.
Cologne, 1996. S. 92-94.
2 См. спорную концепцию в: Hofstadter R. The Paranoid Style in American Politics
and Other Essays. New York, 1967. P 3-40.
3 См. письма советских граждан Сталину и Центральному Комитету в 1927 г. //
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 514. Л. 11, 12,16, 45,93,125, 218. Там же. Д. 85. Л. 22.
4 Концепция «харизматической ситуации» объясняется в: Lepsius R. М. The Model
of Charismatic Leadership and its Applicability to the Rule of Adolf Hitler // Charisma and
Fascism in Interwar Europe / ed. A. Pinto et al. New York, 2007. P. 37-52.
3 EnnkerB. Die Anfange des Leninkults in der Sowjetunion.
436
так и не смог избавиться от зависимости, вторичности по отношению
к культу Ленина.
После 20 декабря 1929 г. вся подготовка была закончена, Полит-
бюро организовало всесоюзное празднование 50-летия Сталина и
провозгласило его новым лидером. В представлении большевиков
такое назначение требовало всенародного одобрения. Поэтому празд-
нование юбилея породило поток в виде примерно тысячи привет-
ствий и поздравлений, направленных Сталину «рабочими»'. Весьма
своевременное появление «голоса народа» было также организовано
партией.
Целью кампании являлось утверждение Сталина в качестве «луч-
шего человека, наследника и продолжателя дела Ленина», создающее
культ личности. Эпитеты нового лидера и их канонизация первона-
чально были указаны в соответствующем манифесте ЦК и различных
опубликованных панегириках Сталину, составленных его ближай-
шими помощниками1 2 3. В официальном протоколе заседания Полит-
бюро, принявшего эту резолюцию, указано, что инициатива исходит
от М. И. Калинина, бывшего вторым после Сталина человеком в
этом органе власти. В действительности проект резолюции написал
Л. М. Каганович, и в ходе заседания его дополнили другие члены По-
литбюро. Молотов в это время отсутствовал1. Те же близкие союзни-
ки были ответственны за публичное именование Сталина «вождем»,
что сравнимо, по характеристике М. Вебера, с понятием «харизмати-
ческий лидер»4. Это публичное признание Сталина лидером со сто-
роны верхушки партии и контролируемая сверху кампания предна-
значались для масс и имели целью создание панегириков Сталину.
Традиционное определение большевизма, даваемое самими боль-
шевиками, с самого начала выражало процесс олицетворения парти-
ей народных масс. В связи с этим первоначально в центре внимания
оказалась персона Ленина. Поэтому при провозглашении новым
лидером Сталина появилась необходимость легитимизировать та-
кое действие. Все было подробно разъяснено в журнале «Партийное
строительство» (предназначенном для функционеров партии) спустя
несколько дней после начала публичной кампании: «Коллективная
воля лидеров партии, ее Центрального Комитета и желание иметь
такого вождя, как товарищ Сталин, являются... неизменным выра-
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 531-535.
2 Сталин И. В. Сб. статей. М., 1930.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 769. Л. 5, 22-24. Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 74.
Л. 210-228.
4 Weber М. Wirtschaft und Gesellschaft: Grundriss der verstehenden Soziologie.
Tubingen, 1980. S. 102-124,140-142.
437
жением воли сотен тысяч и миллионов»'. Позже, в 1937 г. Вячеславу
Молотову, ближайшему соратнику Сталина, стоявшему непосред-
ственно за ним в партийной иерархии, уже не требовалось ничего
усложнять, и он в своей речи провозгласил: «У нас есть имя, которое
стало символом победы социализма. Это имя вместе с тем символ мо-
рального и политического единства советского народа. Вы знаете, что
это имя — Сталин!»1 2
Олицетворение или даже воплощение является решающим по-
нятием для понимания советского культа вождя. Создание культа
Ленина, так же как и культа Сталина, исходило из необходимости
интеграции и коллективной идентичности внутри создававшейся по-
литической культуры советского общества. Но большевизм не был
подготовлен к этому и не мог восполнить такую потребность пред-
ставительным парламентом и конституционными методами. Боль-
шевики, считавшие себя вершителями истории, вместо того чтобы
«представиться» во власти, сделали своих вождей «воплощением»
пролетариата, всех остальных людей, да и самой истории. Воплоще-
ние или «олицетворение» в вожде являлось концепцией, альтерна-
тивной «буржуазному» представительству народа в органах власти3.
Нередко первые упоминания культа Сталина в 1929 г. восприни-
маются как прямое указание на завершение формирования его личной
диктатуры. Фактически же культ находился в парадоксальных отно-
шениях со структурами власти. Конечно, это сигнализировало о пере-
ходе власти к сталинской группировке. Но персональное диктаторство
Сталина усиливалось лишь постепенно. В ходе этого процесса олигар-
хические структуры партийных вождей, формально выражавшиеся в
виде Центрального Комитета и Политбюро, все больше отстранялись
от принятия решений4. Поскольку это никогда не было зафиксировано
в виде формальных правил, и население страны верило в легитимность
большевистского правления, основанного на базисе партийных струк-
тур, культ Сталина стал катализатором или даже инструментом, обе-
1 Попов К. Партия и роль вождя // Партийное строительство. 1930. № 1. С. 5-9,
здесь 7.
2 Молотов В. М. К двадцатилетию Октябрьской революции. М„ 1937. С. 38.
3 Энкер Б. Советский культ вождей: между мифом, харизмой, общественным
мнением. — «Вождь и народ». — Понятие и следствия одного образа политической
культуры в условиях диктатуры // Вестник Московского университета. Серия 12.
Социально-политические исследования. 1994. №. 5. С. 13-24.
4 Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М„
1996. Этот процесс хорошо прослеживается в: Сталинское Политбюро в 30-е годы /
сост. О. В. Хлевнюк и др. М„ 1995. Khlevniuk О. V. Master of the House. Stalin and His
Inner Circle. New Haven and London, 2009. P. 1-100. (Есть издание на рус. яз: Хлев-
нюк О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010. —
Прим, пер.}
438
спечившим усиление личной диктатуры. Таким образом, культ вождя
в момент зарождения парадоксальным образом был легитимизирован
по аналогии с критерием «коллективного лидерства».
Для сталинских соратников провозглашение его в декабре 1929 г.
«вождем» имело дополнительную цель — подтверждение сплоченно-
сти их группы перед лицом надвигающейся войны с крестьянством.
Оно дало им возможность определить самих себя через личность
Сталина1. А сам он воспользовался полученной абсолютной властью,
чтобы начать ликвидацию кулачества. Гражданская война против
крестьянства нашла своего трибуна.
Бесспорно, в то время благоговение народа перед Сталиным еще
необходимо было институционализировать и закрепить в обязываю-
щих формулировках. Публичная риторика ведущих большевиков в
течение первых недель и месяцев 1930 и даже 1931 гг. наглядно это
демонстрирует1 2. Так что первая волна порожденных культом восхва-
лений Сталина как «вождя» представляется значительно более эпи-
зодической, чем считалось ранее3.
Во второй половине 1930-х гг. вместе с процессом перевыборов
значительной части депутатов местных и республиканских, а также
Всесоюзного совета, лидеров профсоюзов произошла частичная сме-
на руководства и в самой партии4. Хотя фактически это была террори-
стическая чистка номенклатуры, она разрушила основные структуры
олигархической партийной власти в пользу личной сталинской дик-
татуры. Как можно заключить из приведенных выше слов Молотова
в 1937 г., само проявление культа прошло через эволюцию к явно вы-
раженной монополии олицетворять «советский народ».
1 EnnkerB., 1998.
2 См., напр., выступление Молотова перед журналистами 21 января 1930 г.
(РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 972. Л. 1-11). Речь Кагановича на съезде комсомола 16 ян-
варя 1931 г. (РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 352. Л. 1-134). Автора некоторых панегириков,
записанных в черновике резолюции в кавычках, скорее всего, установить не удастся.
•' Среди тех, кто переоценил значение празднования в декабре 1929 г., считая его
началом непрерывного, институциализированного культа, см.: Волкогонов Д. Триумф
и трагедия. М., 1990. Кн. 1. С. 7; Hildermeier М. Geschichte der Sowjetunion 1917-1991:
Entstehung und Niedergang des ersten sozialistischen Staates. Munich, 1998. S. 555-557.
Джеймс Хайзер однако считает, что размеры присутствия образа Сталина в печатных
средствах массовой информации между 1929 и 1933 гг. не соответствуют сформиро-
вавшемуся культу вождя: HeizerJ. The Cult of Stalin, 1929-1939 (Ph. D. diss... University
of Kentucky, 1977. P. 99-131). Роберт Такер поддержал эту точку зрения в: Tucker R.
The Rise of Stalin's Personality Cult // American Historical Review, 84.1979. № 2. P. 347-
366. Рейнхард Лохманн, в свою очередь, оспорил этот вывод в: Lohmann R. Der Stalin-
Mythos. S. 304.
4 Easter G. M. Reconstructing the State. Personal Networks and Elite Identity in Soviet
Russia. Cambridge, 2000: Centre-Local Relations in the Stalinist State, 1928-1941 / ed.
E. A. Rees. Basingstoke, 2002.
439
Главный механизм поддержания культа Сталина
Главным механизмом, поддерживавшим культ Сталина, был сам
вождь и его окружение. И культ усилился благодаря террору, органи-
зованному режимом. Сталин обезопасил себя, руководя всеми ини-
циативами по поддержанию культа, поскольку с 1935 г. он руководил
отделом культуры и пропаганды (так у автора! — Прим, пер.) Цен-
трального Комитета1. Связанной с террором радикализации социаль-
ной политике недоверия он противопоставил возможность законо-
дательного закрепления социальных интересов автономий. На этом
пути он погрузил свое окружение в мир гоббсовской анархии, ког-
да они сражались за собственное выживание в процессе борьбы «за
душу Сталина». В обстановке соперничества и междоусобицы этот
процесс приобрел первостепенное значение1 2 3 4. Тем самым для своих
ближайших друзей Сталин «должен» был стать ориентиром и дис-
циплинирующей силой. В таких условиях власть Сталина трудилась
над партийным руководством. «Борьба за душу Сталина» заключа-
лась в предугадывании его желаний1.
Как уже было сказано, связанной с террором радикализации со-
циальной политики недоверия он противопоставил возможность за-
конодательного закрепления социальных интересов автономий. Тем
самым все люди, включая его ближайшее окружение, низводились до
пассивных и лишенных своих корней объектов общей сети"1. Только
Сталин мог управлять ею. Он использовал сетевые принципы в по-
стоянной борьбе с институционализацией социальных интересов.
Опасность положения участников этой сети создавала ситуацию,
когда люди вынуждены были постоянно обеспечивать доверие к себе
со стороны хозяина. Они, в частности, соперничали за такое доверие,
1 Хлевнюк О. В. Политбюро. С. 16.
2 «Борьба за душу Сталина» — выражение, используемое в «Письме старого боль-
шевика» (опубл, в «Социалистическом вестнике» в декабре 1936 г.) для описания
групповой динамики внутри большевистского руководства. Фельштинский Ю. 77. Раз-
говоры с Бухариным. Нью-Йорк, 1991. С. 127.
3 Детальный анализ см. в: Ennker В. «Struggling for Stalin’s Soul»: The Leader Cult
and the Balance of Social Power in Stalin's Inner Circle // Personality Cults in Stalinism
(Personenkulte im Stalinismus). Gottingen / ed. K. Heller, J. Plamper, 2004. S. 161-195.
Подробное описание динамики сталинского окружения за время существования его
режима см. в: Monteflore S. Stalin. The Court of the Red Tsar. London, 2003.
4 Термин «сеть» используется здесь в ином понимании, чем при описании социаль-
ных связей в олигархических или патриархальных структурах. Я использую его для
обозначения «общих, легко изменяемых отношений взаимозависимости», отношений,
которые приобрели легитимное значение при Сталине. Эта сеть управлялась путем
сбалансированности доверия и недоверия между отдельными личностями. См.: Lutz Е.
et al. Kultiviertes MiBtrauen. Bausteine zu einer Soziologie strategischer Netzwerke //
Sociologica internationalis. 2001. № 2. P. 191-234.
440
добиваясь «достижений» или соответствуя ожиданиям Сталина. Но
в свете ограниченных экономических и политических возможностей
им приходилось получать доверие хозяина (или избегать его недове-
рия), постоянно признавая его главенство через восхваления. Круго-
ворот заверений в любви и почитании также означал демонстрацию
подчинения желаниям вождя1. Это была хорошо отлаженная машина
сталинской власти под названием «хозяин и его приверженцы».
Как могли функционировать эти взаимоотношения, если Сталин
даже не всегда присутствовал на встречах членов Политбюро? В своей
недавней лекции Дж. Арч Гетти показал, как работало Политбюро во
время длившихся по месяцу отпусков Сталина в 1931-1936 гг.1 2 Каза-
лось бы, вождь не принимал активного участия в политике, не доку-
чал своими указаниями или прямым вмешательством. Гетти поэтому
преуменьшает силу сталинского влияния на его окружение. Однако
на самом деле стоит говорить, наоборот, о ненормальной, сверхъесте-
ственной власти, которую вождь имел над Политбюро. Переписка
Сталина с членами Политбюро говорит об эффективности его рабо-
ты над условиями их микросоциума и межличностных взаимодей-
ствий. Тем самым мы можем идентифицировать тот род ментально-
сти, который Ян Кершоу назвал «работой для фюрера» в контексте
гитлеровского правления в национал-социалистической Германии3.
В случае Сталина речь идет о его стремлении достичь настолько пол-
ной социализации своих соратников, чтобы они принимали решения
так, будто он присутствовал на всех заседаниях. Более того, он разра-
ботал целый свод неявных правил, которые обеспечивали отличный
контроль отношений социальной власти в его окружении4.
Доступ к вождю, формулирование рекомендаций или советов - -
вот истинная власть. Неудивительно, что признанным методом в
изучении сталинизма для оценки политического влияния стал под-
счет времени, проведенного высшими представителями партии со
Сталиным (согласно записям в книге учета посетителей, которую
вела его канцелярия). Эти люди не могли существовать без платы в
виде постоянных посещений своего вождя5. Но они не оказывали на
него влияния. Наоборот, он управлял ими, поскольку они были вы-
1 Ennker В., 2004.
2 Getty J. A. Stalin as Prime Minister: Power and the Politburo // Stalin: A New
History / ed. D. Sarah, J. Harris. Ithaca, 2005. P. 83-107.
3 Kershaw I. Hitler: 1889-1936. Stuttgart, 1998. Vol. 1. P. 665-749.
4 Давайте вспомним о дисциплинирующей силе отношений социальной власти,
как это описано в модели тюрьмы, за всеми заключенными которой можно наблюдать
Из одной точки. См.: Foucault М. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York,
1977.
5 Хлевнюк О. В. Политбюро. С. 162, 289-291.
441
нуждены разузнавать или предугадывать его волю. Именно от этого
зависело функционирование сталинской власти. Круговорот завере-
ний в любви и почитании также означал демонстрацию подчинения
желаниям вождя. Ежедневная практика политической власти не-
минуемо требовала, чтобы объективные интересы отдельных лич-
ностей, представителей, организаций и т. д. были сбалансированы.
А чтобы обеспечить постоянную и бесперебойную работу этого ме-
ханизма, его рациональность в рамках культа Сталина, необходимо
было следить, чтобы конфликты интересов не затрагивали функцио-
нирование машины власти. Такой вид социальной практики являлся
типичным как для вершины политической пирамиды в «сталинском
окружении», так и для граждан, вставлявших даже в письма-жалобы,
адресованные вождю, слова восхищения и восхваления.
Каким путем обычай восхваления Сталина
передался обществу
Каким же образом обычай восхваления Сталина передался со-
ветским гражданам и обществу? Становление личного сталинского
диктаторства вместе с олигархическим правлением большевистской
партии начиная с 1932 1933 гг. нашли свое выражение в создании
двух областей политической культуры: во-первых, в интеграционных
переменах в кремлевском дворе (в окружении Сталина), которые мо-
гут быть проанализированы по аналогии с существованием дворов
других правителей1. В ситуации всеобъемлющей персонализации
политики конфигурация власти была опутана таким ритуалом взаи-
модействия, как «поведение при прямом общении»1 2. И это создало
тепличные условия для культа Сталина. Его окружение являлось не-
формальным центром, который с еще ббльшими усилиями стремил-
ся распространить культ на все население страны. Во-вторых, такой
способ создания и усиления культа требовал проведения различных
публичных действ. Среди них — публикация «коллективных писем»
трудящихся и проведение официальных приемов в Кремле3.
Практика публикации коллективных писем, адресованных Ста-
лину, была придумана в начале 1933 г. и развивалась с каждой но-
вой кампанией, особенно в газете «Правда», на протяжении всего
периода сталинского режима. После сталинской триумфальной речи
1 Elias №.,1983.
2 GoffmanE. Interaction Ritual: Essays in Face-to-Face Behavior. Chicago, 1967.
3 См., напр., документы о приемах 10 ноября 1935 г. (РГАСПИ. Ф. 558. On. 1.
Д. 3180. Л. 1-9), 4-7 ноября 1935 г. (РГАСПИ. Ф. 588. On. 1. Д. 3166. Л. 1-4) и приема
ведущих стахановцев 29 октября 1937 г. (РГАСПИ. Ф. 588. On. 1. Д. 3215. Л. 1-18).
442
об «успехах» первой пятилетки на пленуме Центрального Комитета
в январе 1933 г. в публичной лести вождю стали участвовать новые
социальные группы1. Только теперь вождь согласился применить к
себе формулировку «вдохновитель всех успехов, достигнутых при
строительстве социализма». Выражение «вдохновил волну нового
энтузиазма» быстро получило широкое распространение1 2. Вся
пропагандистская машина нацелилась на одного Сталина. С этого
момента его ближайшие сподвижники Лазарь Каганович, Сергей Ки-
ров и Климент Ворошилов занялись мобилизацией советского обще-
ственного мнения на увязывание любого успеха с именем Сталина.
Первоначально запущенный в окружении вождя культ приобрел но-
вую «опору в массах»3 4.
Акция происходила в форме коллективных писем, якобы от «тру-
дящихся», которые широко публиковались и отличались некоторым
разнообразием"1. Эти обращения, обычно подписанные рабочими и
колхозниками, преподносились как средство прямого общения меж-
ду «вождем и народом».
Параллельно этим обращениям стахановцы и комсомольцы сфор-
мировали наиболее важный социальный базис сталинизма среди на-
селения. В различных строительных проектах, сопровождавшихся
массовыми публичными кампаниями, подобные социальные движе-
ния являлись настоящими столпами системы. Сталинский призыв к
«энтузиазму масс» нашел широкий отклик у населения, причиной ко-
торого, скорее всего, были советские средства массовой информации.
Коллективные письма с отчетами об успехах экономического строи-
тельства в начале 1933 г. адресовались и Центральному Комитету, и
Сталину. Но вскоре писавшие стали обращаться только к Сталину
1 Сталин И. В. Итоги первой пятилетки: доклад 7 января 1933 г. в: Сталин И. В.
Соч.Т. 13. С. 161-215.
2 Доклад тов. Сталина // Правда. 1933. 14 янв. С. 2. См. также доклад о «реакции
масс» на речь Сталина в: Правда. 1933. 12 янв. С. 3, 14 янв. С. 2,17 янв. С. 3.
3 См. доклад Ворошилова 20 января 1933 г. О результатах пленума Центрального
Комитета (РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 20. Л. 1, 39-40); речь Орджоникидзе 26 июля
1933 г. в Магнитогорске (РГАСПИ. Ф. 558. On. 1. Д. 427. Л. 1); Вперед к новым побе-
дам // Правда. 1933. 19 янв. С. 1; Большевики Ленинграда — тов. Сталину //Там же;
КагановичЛ. М. Об итогах объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) // Правда. 1933.
20 янв. С. 2-3; Московские большевики — тов. Сталину // Правда. 1933. 19 янв. С. 1.
В данном случае Кагановичем был выдвинут новый лозунг: партия непобедима не
только потому, что была основана Лениным, «но и потому, что во главе партии стоит
его величайший соратник товарищ Сталин» (см. ст.: «По поводу смерти Ленина», «По
заветам Ленина» // Правда. 1933. 21 янв. С. 1).
4 См., напр., переписку об издании письма в виде брошюры, 2 февраля 1933 г.
(РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 748. Л. 40-50) или коллективные письма от 17 мая и
26 августа 1933 г. (РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 748. Л. 61-67).
443
и вносили свой вклад в создание образа вождя как главного двига-
теля и вдохновителя всех успехов. И поэтому регулярно звучавшие
обещания дальнейшей борьбы за новые достижения увязывались с
указаниями «любимого вождя»1.
Проведение в Кремле официальных приемов было еще одним
представлением, организованным центром, которое помогало ор-
ганизовать множество проявлений культа в виде восхвалений Ста-
лина. На этих приемах, стартовавших в 1935 г., рядом со Сталиным,
который настаивал на проведении больших собраний, находилось от
полутора до двух тысяч делегатов от Красной армии, экономических
функционеров, руководителей колхозов и других советских народных
хозяйств1 2 3. Для каждого из них участие в приеме было великим собы-
тием и уроком в школе сталинских энтузиастов. Возвращаясь домой,
они не только лично передавали новые «указы», данные вождем, но и
свои впечатления, впитывали опыт хорошо поставленных представ-
лений с многочисленными тостами «за гениального Сталина» и не-
скончаемыми аплодисментами в его честь. Эти сталинские энтузиа-
сты, конечно, хорошо знали, чего от них ожидали. Такой же механизм
по внедрению восхвалений Сталина в общественную жизнь работал
на многочисленных конференциях трудящихся и съездах народ-
ностей. Кроме того, сталинская «харизматичность» имела большое
воздействие на комсомольских и стахановских конференциях1. Если
мы посмотрим на культ вождя как на результат социального взаимо-
действия в треугольнике «вождь, интеллигенция, народ», то легко
заметить постоянное внушение представлений о прямых контактах
между «вождем и народом» во время различных мероприятий.
Что касается интеллигенции, то она взяла на себя функцию обе-
спечения эстетических, интеллектуальных и духовных форм ле-
гитимизации правителя именно таким образом, как это описано в
классическом труде Макиавелли4. Нов особых случаях к этой роли
добавлялись чаяния части интеллигенции о получении признания у
1 О первых годах этих кампаний см.: Правда. 1933. 3 янв., 14 янв., 17 янв., 19 янв.,
29 янв., 16 июня, 3 авг., 7 авг., 3 сент., 14 сент., 29 нояб., 3 дек., 4 дек., 28 дек., 29 дек.;
Правда. 1934.9 янв., 16 янв., 21 янв., 18 фев., 24 фев., 14 марта, 17 марта, 15 апр., 26 апр.,
29 апр., 5 и 16 июня.
2 См. первое всестороннее описание в: Невежин В. А. Застольные речи Сталина:
Док. и матер. М.; СПб., 2003.
3 Davies S. Popular Opinion, 1997; Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935-1938.
Stuttgart, 1990.
4 MunklerH. Die Theatralisierung der Politik.
444
вождя. И ради такой цели внутри этой части шла постоянная борьба
и соревнование за привлечение сталинского «внимания»1.
После смерти Ленина распространение его культа объявили
«наиболее важной задачей литературы». Эта «центральная функция
для общества» в 1930-х гг. была перенесена на Сталина. Так, Павел
Юдин, секретарь подготовительного комитета Союза советских писа-
телей и один из приближенных вождя, провозгласил в начале 1934 г.,
что образ Сталина, как «величайшей, наиболее яркой личности со-
временности», должен наконец найти свое надлежащее выражение
в литературе1 2. В том же году началась волна восхвалений Сталина в
литературе. В период между 1934 и 1939 гг. в таких произведениях,
названных «Сталинианой», открывались новые, доселе неизвестные
измерения в литературе и живописи. Пик литературного культа Ста-
лина пришелся на конец 1930-х гг.3 Канонизация его образа произо-
шла в этот же период. Она включала в себя сложную систему наблю-
дения за разработкой в Советском Союзе приемлемых для общества
норм и выражений.
В советских реалистических рассказах Сталин почти никогда не
появлялся в качестве главного героя. Бесчисленные примеры, одна-
ко, показывают, как герои после короткой встречи с «ним» достигают
такого состояния, что «их глаза открываются». Тем самым Сталин
оказывается вдохновителем этих людей. Трансформация советской
культуры в эпическую поэму с элементами волшебной сказки соот-
ветствует возвеличиванию образа Сталина, при этом вождь стано-
вился чем-то вроде «закона истории» или гегелевского «мирового
духа». Встреча со Сталиным была величайшей степенью «счастья», и
герой мог надеяться на возможность такого события.
Символический архетип, который стал популярен в литературе
подобного рода, — семья, отношения между учителем и учеником,
героизм и мученичество — создал культурное окружение для куль-
та вождя. Сталин появляется или как отец советской семьи, или как
герой и спаситель. Культ личности имел исключительную важность
1 Об этих аспектах проявления культа личности в литературе, театре и других ви-
дах искусства см.: Громов Е. С. Сталин: власть и искусство. М., 1998; Добренко Е. Мета-
фора власти. Литература сталинской эпохи в историческом освещении. Мюнхен, 1993;
Сделать бы жизнь с кого? Образ вождя в советской литературе // Вопросы литерату-
ры. 1990. Сентябрь. С. 3-34; Кларк К. Сталинский миф о «великой семье» // Вопросы
литературы. 1993. № 1. С. 72-96; Максименков Л. В. Сумбур вместо музыки: Сталин-
ская культурная революция 1936-1938 гг. М., 1997; PlamperJ. The Stalin Cult in the
Visual Arts, 1929-1953 (Ph D. diss... History. University of California. Berkeley, 2001).
2 Цнт. в: Добренко E. А. Метафора власти. С. 81.
3 Marsh R. Images of Dictatorship: Portraits of Stalin in Literature. London, 1989: Гро-
мов E. С. Сталин: Власть и искусство.
445
для укрепления идеалов советского общества и обеспечивал куль-
турные шаблоны и нормы для его интеграции в общество1. Быть «как
Ленин», а теперь и «как Сталин» стало основной темой выступления
Андрея Жданова в 1938 г.1 2 В советской литературе вплоть до конца
1930-х гг. «пафос живого человека» имел своего двойника в виде эмо-
циализированного образа вождя3. Анри Барбюс дал особенно нагляд-
ное описание этого явления в конце своей книги о культе Сталина:
«Вы не знали его, а он знал вас, он думал о вас. Кто бы вы ни были, вы
нуждаетесь в этом друге. И кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе
находится в руках того другого человека, который тоже бодрствует за
всех и работает»4.
Исследования, концентрирующиеся на проводившемся сталин-
ским режимом терроре, часто оставляют в стороне культ вождя. На
самом деле оба эти явления тесно переплетены. Сталинский террор
пронизывал все советское общество. Всеобъемлющая атмосфера по-
дозрительности, посеянная Сталиным, требовала от каждого челове-
ка «доказательств доверия» в форме восхваления советского вождя.
Культ Сталина ввиду приближающегося большого террора получил
огромный толчок в сторону развития благодаря указаниям руководи-
телей партийной пропаганды, требующим все новых демонстраций
«любви и преданности масс для защиты товарища Сталина и наше-
го социалистического отечества»5. Эти требования были усилены
аналогичными указаниями Коминтерна6. Всепроникающая подо-
зрительность в отношении «врагов народа», «паразитов», «двулич-
ных» и т. п. истерически требовала заверений о вере в Сталина как
единственного персонажа, бывшего выше любых подозрений. В июле
1936 г„ во время начала Большого террора, сталинский принцип не-
1 Clark К. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago, 1981; Сталинский миф о «ве-
ликой семье» // Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 72-96; Добренко Е. А. Метафора
власти. С. 74-137.
2 Выступление А. А. Жданова на дне памяти Ленина в январе 1938 г. В нем пере-
сказывалась речь Сталина, произнесенная несколькими неделями ранее, в которой он
уговаривал избирателей требовать от своих избранных представителей, чтобы те были
«как Ленин», 21 января 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 77. On. 1. Д. 673. Л. 1-35; И. В. Ста-
лин, речь на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа
г. Москвы, 11 декабря 1937 г. // Сталин И. В. Соч. / под. ред. Р. Макнила. Стэнфорд,
1967. Т. 1 (14). С. 256-265.
3 Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов. Критика и обществен-
ное сознание эпохи. СПб., 1997. С. 115.
4 Барбюс А. Сталин: человек, через которого раскрывается новый мир. М., 1935.
С. 111.
3 Цит. в: Davies S. Popular Opinion. Р. 150.
6 Firsov F. Aus dem Tagebuch Dimitroffs. Komintern und stalinistischer Terror //
Mittelweg 36 (Vol. 7). S. 78-90.
446
доверия возвели в статус основного закона большевиков: «В текущей
обстановке основным признаком каждого большевика должно быть
умение распознать и установить врагов партии независимо от того,
насколько умело они скрываются»1. Такая «большевистская бдитель-
ность» стала главной идеей сталинского принципа недоверия. При
практическом применении этого принципа под понятие врага мог по-
пасть кто угодно. В ноябре 1937 г. Сталин, определяя понятие «враг»,
пояснял, что любой, кто делами или мыслями посягает на единство
социалистического государства, будет ликвидирован без пощады1 2 *.
Во время Большого террора вождь обобщил свою «стратегию недо-
верия», расширив ее. Раньше она распространялась на определенные
социально-политические группы, например «оппозиционные» ли-
деры дореволюционного и раннесоветского периодов и так называе-
мые кулаки. В 1937-1938 гг. его недоверие и последующие кампании
террора были направлены против всех институтов и сфер советского
государства, которые отклонялись от линии вождя1. Это были цен-
тральные и местные органы власти, Красная армия, местные партий-
ные органы и даже Центральный Комитет4 ВКП(б)5 6. Подобные меры
полностью разрушили иллюзию членов Политбюро, будто они могут
наслаждаться безопасностью, поскольку находятся на верхушке вла-
сти и являются членами «сталинского кружка». То же самое было
справедливо и для членов двух постоянных комиссий Политбюро11.
Люди, занимавшие ответственные должности, в отношении которых
был сделан вывод «не заслуживают доверия», исключались из партии,
арестовывались и нередко расстреливались7 * *. В ужасном хаосе терро-
1 Секретное письмо секретарям обкомов. Напечатало в: Известия ЦК КПСС 1989.
№ 8. С. 100-115. Письмо отредактировано Сталиным и подписано Ежовым.
2 Цит. по: Ree Е. van. The Political Thought of Joseph Stalin. London; New York.
P. 134. В определении термина «враг» Берия следовал Сталину, он писал: «Враг наро-
да не только тот, кто вредит, но и тот, кто сомневается в правильности линии партии.
А таких среди нас еще много, и мы должны их ликвидировать...». Цит. по: Волкогонов Д.
Сталин. Кн. 2. С. 202.
1 Юнге М., Виннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00 447 и
технология его исполнения. М., 2003; Stalin's Terror. High Politics and Mass Repressions
in the Soviet Union / ed. B. McLoughlin, K. McDermot. Basigstoke, 2003.
4 О репрессиях против членов Центрального Комитета см.: Наумов Л. Сталин и
НКВД. М„ 2007.
5 Tucker R. Stalin in Power. The Revolution from Above, 1928-1941. New York, 1990.
P. 427; Easter G. M. Reconstructing the State. Personal Networks and Elite Identity in
Soviet Russia. Cambridge, 2000. P. 149-160. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и
репрессии 1936-1938 гг. М„ 2009.
6 Сталинское политбюро в 30-е годы. С. 55; Хлевнюк О. В. Политбюро. С. 238.
7 Пленум ЦК в июне 1937 г. выдвинул лозунг о том, что все члены ЦК, «не заслу-
живающие доверия», должны быть исключены. Khlevniuk О. Party and NKVD: Power
Relationships in the Years of the Great Terror // Stalin’s Terror. High Politics and Mass
447
ра был, казалось, лишь один способ действий — заслужить доверие
Сталина выполнением его воли и предугадыванием желаний. Но еще
раз повторим, «работа для фюрера» для этих людей была лишь разно-
видностью социального поведения, установленного культом Сталина
и принятого ими на вооружение. Это давало перспективу прощения,
которую Жданов пообещал 21 января 1938 г., в самый разгар Большо-
го террора, в своей речи «Быть как Сталин», посвященной годовщине
смерти Ленина1. Конечно, это не был клич слепо копировать вождя,
но призыв интернализировать его волю, исполнять ее и тем самым
(согласно Кершоу) «работать для фюрера».
У людей, приближенных к Сталину, существовал непреходящий
мотив, ставший для них императивом: чтобы стать членом его окру-
жения, надо было получить доступ к вождю. Это могло произойти
при встрече со Сталиным, при участии в дискуссиях, в ходе работы
над каким-либо проектом или в редакционной группе комиссии, по
приглашению из его приемной или на банкете для высших руково-
дителей режима. Ради достижения этой цели велась постоянная за-
кулисная работа по привлечению внимания Сталина.
Эта борьба находила свое выражение в журналистике, биогра-
фическом творчестве, изучении истории партии, поэзии и изобрази-
тельном искусстве в виде восхвалений вождя* 1 2 3. Можно утверждать,
что эти восхваления зафиксированы публичными документами о
распределении влияния среди сталинского окружения, документами,
проверенными цензурой и другими органами партийного контроля.
Поскольку канонизация культовых восхвалений слыла необходи-
мой, существовала борьба за «доступ к средствам манипуляции об-
щественным мнением»1. Подобный мотив можно найти в заголовке
книги Анри Барбюса «Человек, через которого раскрывается новый
Repression in the Soviet Union. P. 21-33. В качестве типичного примера туманного об-
винения можно привести предложение Л. 3. Мехлиса, заведующего отделом печати
ЦК КПСС, об исключении из членов Политбюро С. В. Ингулова, руководителя со-
ветской цензуры, как «не заслуживающего политического доверия». Проект постанов-
ления ЦК ВКП(б) о политическом положении в Главлите. (22.11.1937) // История
советской политической цензуры: Док. и коммент. М., 1997. С. 72-75.
1 Цит. по: РГАСПИ. Ф. 77. On. 1. Д. 673. Л. 1-35. Эта речь была опубликована в
газете «Правда» всего через несколько недель после известного выступления Сталина
на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Мо-
сквы 11 декабря 1937 г., где он впервые выдвинул лозунг, которому должны были со-
ответствовать члены Верховного Совета СССР: «Быть как Ленин». Сталин И. В. Соч.
С. 256-265 (здесь 262-263).
2 Биографию культа Сталина см. в: Brandenberger D. Stalinas a Symbol: A Case Study
of the Personality Cult and its Construction /ed. D. Harris. 2005. P. 249-270.
3 Bourdieu P. Das politische Feld: Zur Kritik der politischen Vernunft. Konstanz, 2001.
P. 20.
448
мир». Как типичный пример этой непрерывной схватки за свое поло-
жение через создание исторических и биографических документов,
укрепляющих культ Сталина, можно привести карьеру Емельяна
Ярославского1. Поэтому отчасти эта борьба могла создавать у тех, кто
принимал в ней участие, иллюзию сопричастности к власти Сталина.
Но главенствовало все же сознание небезопасности своего положе-
ния, и люди постоянно находились под давлением необходимости до-
казывать хозяину свою преданность.
Так что же исследование культа личности Сталина может доба-
вить к полной картине сталинизма? Он должен рассматриваться как
неотъемлемая часть политической истории этого периода. Для новой
политической истории1 2 представляется весьма важным, что она долж-
на изучать не только институты власти и механизм репрессий, но в
первую очередь анализировать, как людей подготовили к признанию
легитимности политической власти. Этот второй аспект сталинско-
го диктаторства зачастую игнорируется ради первого. Как «социо-
культурный проект сталинской эпохи» культ Сталина был ответом
на некоторые социокультурные проблемы. «Каждая символическая
форма доминирования требует определенной степени согласия той
части, над которой осуществляется доминирование, и это согласие не
является простым пассивным подчинением внешнему принуждению,
но оно также не является свободным принятием навязываемых усло-
вий» (П. Бурдье). Очевидно, что культ в определенной степени был
связан с историческим и субъективным политическим опытом масс,
для которых он оказался привлекательным. В их жизненном опыте
почти не существовало элементов личной свободы и общественной
независимости. И, следовательно, было невозможно встроить их по-
литический опыт в существующие порядки и систему управления.
Поэтому восприятие власти было чрезвычайно подвержено влиянию
образов, аллегорий, эмоций и предчувствий, что предполагало по-
явление мифа. Чем сильнее тоска по такому существу, тем больше
массы готовы воспринимать свою связь с политикой как миф. И под-
линным искусством советского культа личности являлось использо-
вание этого восприятия.
На какое место в российской истории нам следует поместить культ
вождя как проект сталинской эпохи? Он выражал потребности недо-
1 Dahlke S. Die zwei Leben des Emeljan Jaroslavskij (1878-1943) und die grenzenlose
Liebezu Stalin // Kollektivitat und Individualist im ostlichen Europa/ hg. K. Briiggemann,
T. M. Bohn, K. Maier. Hamburg, 2001. S. 323-340. Кроме того, готовится к публикации
работа: Individuum und Herrschaft im Stalinismus: Emeljan Jaroslavskij (1878-1943)
(Oldenburg, 2010).
2 Fitzpatrick Sh. Politics as Practice: Thoughts on a New Soviet Political History //
Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2004. Vol. 5. № 1. P. 27-54.
449
статочно институционализированного государства, неполноценность
власти и интеграционных возможностей компенсировались персони-
фикацией всех его функций. Мы должны воспринимать этот период
не только как статичный набор, состоящий из личности Сталина и
явления террора, но и как эволюционную перспективу, в которой по-
мимо прочего содержится драматическая история повторяющихся
попыток построения институтов власти и краха этих попыток. Эта
отрицательная история российской и советской государственности
подготовила почву, на которой возрос культ вождя. Слабые попыт-
ки построить государственность путем создания институтов власти
уже в 1920-х гг. потерпели неудачу, и это весьма способствовало раз-
витию культа Сталина. Попытки построить государственность с по-
мощью новой советской Конституции 1936 г. также провалились, по-
скольку документ составлялся в период господства культа Сталина и
оказался тесно связан с кампанией Большого террора. В результате
принятие новой конституции только подняло культ вождя на новую
ступень. Вторая мировая война дала новый толчок «растворению»
государственных институтов власти и увеличила степень политиче-
ского авторитаризма благодаря «военному гению» Сталина. Эта си-
туация сохранилась до конца сталинской эпохи. Учитывая ситуации,
связанные с Гражданской войной, террором, правлением местных
кланов и военных руководителей, Советский Союз был по существу
недостаточно институционализированной системой, в которой поли-
тическая авторитарность предельно сконцентрировалась вокруг лич-
ности одного человека — Сталина. Но без этого существовала реаль-
ная опасность, что СССР станет одной из тех политических единиц,
которые сейчас называются «государствами без государственности».
Мы знаем, что слабость институционализированных систем оказалась
роковой для царизма. Даже сейчас это считается одной из важнейших
проблем Российской Федерации, что признают как часть правящей
политической элиты, так и представители оппозиции. И опять про-
является тенденция возместить недостатки существующей государ-
ственности чрезмерной персонализацией власти. Поэтому изучение
культа вождя при Сталине переносит нас в эпицентр истории «рус-
ской системы» политической власти и тем самым выходит за рамки
реалий сталинской эпохи1.
1 Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России. Конец или новое начало?
М., 2008; Пивоваров Ю. Русская политика в ее историческом и культурном отношени-
ях. М.: РОССПЭН, 2006. О политических и исторических спорах см.: Русская полити-
ческая культура. Взгляд из утопии. Лекция Владислава Суркова. Материалы обсужде-
ния в «Независимой газете». Москва, 2007.
Секция 4
ЙОЙИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ
СТАЛИНИЗМА ' ‘ f
•;.! ULr--'-.HqP^ >fK;l 1АУ
г1к1НЪН’Г 'jl
31. •
otz
.Ut
•x
.rif- ’ •'
Е. Белова, В. Лазарев
ЭКОНОМИКА КПСС И СТАБИЛЬНОСТЬ
СОВЕТСКОГО РЕЖИМА:
МАТЕРИАЛЫ ПАРТИЙНЫХ БЮДЖЕТОВ*
Диктатура любого типа, включая советскую, является достаточно
дорогостоящим и рискованным предприятием, для успеха которого
необходимы как репрессивные механизмы принуждения и подавле-
ния оппозиции, так и механизмы, обеспечивающие режиму сторон-
ников. Репрессивный характер советской власти по праву привлекал
внимание исследователей, как историков, так и политологов и эконо-
мистов. Гораздо менее исследована другая, не менее важная компо-
нента — механизм обеспечения идеологической поддержки режима,
что входило в основные задачи коммунистической партии.
Советская история не отделима от истории коммунистической
партии. Пронизывая государственную вертикаль и хозяйственную
иерархию, партия контролировала практически все стороны жизни
советского общества. Но как ни парадоксально, наше знание о партии
как организации оставалось неполным, несмотря на великолепные
труды российских и западных исследователей, посвященные ее лиде-
рам и центральным учреждениям, таким как Политбюро.
Посредством массовой пропаганды партийная система — огром-
ная и вездесущая организация с филиалами во всех регионах много-
национальной страны — рекрутировала и удерживала в своих рядах
тысячи членов, сторонников советской власти. Но была ли поддержка
партии всегда одинаково надежной? Каковы были источники финан-
* Данная статья базируется на результатах исследований, подробно изложенных
в авторской монографии «Funding Loyalty: Economics of the CPSU», которая гото-
вится к публикации в рамках серии по истории сталинизма и Холодной войны, из-
даваемой совместно Гуверовским институтом и Йельским университетом. Также на
базе финансовых архивов КПСС авторами этой статьи были опубликованы следую-
щие работы: Secret Public Finance: Revenues and Expenditures of the CPSU // Europe-
Asia Studies. 2008. № 60 (3); Why Party and How Much? The Soviet State and the Party
Finance// Public Choice. 2007. 130 (3—4). P. 437-456.
452
сирования партийной системы? Как расходовались средства? На эти
вопросы позволяют ответить ежегодные финансовые отчеты КПСС
(партийные бюджеты), составлявшиеся как для СССР в целом, так
и для каждой партийной организации России и союзных республик.
Все они имели гриф «совершенно секретно» и никогда прежде не пу-
бликовались. Эти документы освещают экономику КПСС и дополня-
ют наше знание об устройстве и деятельности не только центрально-
го аппарата, но и партийной системы в целом, ее взаимоотношениях
с центром, регионами, государственными институтами и рядовыми
членами. Бюджеты КПСС в основном находятся в архивах финан-
сового отдела ЦК КПСС и покрывают период с 1938 до 1965 гг. — от
Большого террора до окончания Хрущевской оттепели1. Дополни-
тельные материалы из специальной архивной коллекции, подготов-
ленной к суду над КПСС, которые относятся к 1974, 1990 и 1991 гг.,
подтверждают тенденции, наблюдаемые в более ранний период1 2.
Партийная организация и финансы
С финансовой точки зрения КПСС занимала промежуточную по-
зицию между бюджетной и хозрасчетной организацией. Партийные
бюджеты раскрывают не только институциональную роль партийной
системы, но и поставляют новую информацию о взаимоотношениях
между лидерами советского режима и партийной системы. По опре-
делению, партбюджеты сводят источники дохода с планами расходов
и, таким образом, выявляют как реальные финансовые возможности
партийной системы, так и ее организационные предпочтения.
Рассматриваемые на протяжении более четверти века (с конца
1930-х до середины 1960-х годов) финансовые ведомости раскры-
вают динамику доходов и расходов партии в целом и распределе-
ние ресурсов между ее центральными и региональными филиалами.
Как следует из документов, средства на пропаганду и любую другую
идеологическую работу поступали в партийный бюджет напрямую
из государственного бюджета СССР. Таким образом, анализ статей
доходов и расходов партийной системы позволяет оценить ее эффек-
тивность как главного производителя идеологии.
Основными источниками партийных доходов были членские
взносы и отчисления от публикации партийных периодических изда-
ний. Затраты партии включали затраты на ее Центральный комитет
1 ASCP (Archives of the Soviet Communist Party and Soviet State), Microfilm
Collection, Hoover Institution Archives. Ф. 17. On. 75. Д. 1-25. Описание коллекций
Доступно через California Digital Library (oac.cdlib.org).
2 ASCP. Ф. 89.
453
и контрольную партийную комиссию, пропаганду, партийные шко-
лы, строительство зданий партии и хозяйственные затраты местных
парторганизаций. Поступления из государственного бюджета СССР
и местных бюджетов имели целевое назначение и потому должны
рассматриваться как субсидии.
Субсидии из государственного бюджета СССР шли преимуще-
ственно на идеологию, покрывая такие расходы партийной пропаган-
ды, как содержание парткабинетов и подписную литературу на го-
сударственных и промышленных предприятиях, партийные школы,
конференции региональных руководителей, музей Ленина, выборы
в Верховный Совет СССР. К 1960 г. эти субсидии уменьшились до
одной категории — «подготовка административных кадров в партий-
ных школах». Субсидии же из местных бюджетов покрывали хозяй-
ственные расходы местных парторганизаций и ее транспортные нуж-
ды (покупку и содержание автотранспорта, лошадей).
До конца 1940-х гг. партийная система работала в условиях «мяг-
кого бюджетного ограничения», когда бюджет СССР субсидировал
большую долю ее затрат. Однако государственное финансирование
никогда не покрывало нужды партийной системы полностью. Таким
образом, партия всегда нуждалась в дополнительных источниках
финансирования, каковыми являлись членские партийные взносы и
поступления от платных лекций и партийных издательств. В 1948 г.
государственные субсидии резко сократились до четверти затрат
партии, связанных в основном с пропагандой. К этому времени, од-
нако, партийная бюрократия уже разрослась до порядка 100 тыс. от-
ветственных работников, привыкших к привилегированному образу
жизни. Вопрос о надежных и независимых источниках дохода приоб-
рел необыкновенную значимость.
Рис. 1. Доля расходов бюджета КПСС, покрываемых государственными
субсидиями, 1938-1991
454
Рис. 2. Удельный вес отчислений из местных бюджетов в субсидиях пар-
тии, 1938-1965
На собрании представителей обкомов в Управлении делами ЦК
КПСС в апреле 1948 г. управляющий делами Дмитрий Крупин зая-
вил1: «...В нынешнем году бюджет у нас будет особенный, если можно
так выразиться. Особенность его заключается в том, что в первую оче-
редь мы будем обязаны рассчитывать на свои собственные средства.
Дотация от государства в этом году будет значительно снижена. Нам
так сказали, поскольку мы сами этого вопроса не поставили. Это тоже
наша ошибка, что мы свою деятельность на этот год, а тем более на
будущий год не направляли за счет, главным образом, своих средств.
В результате такого положения мы помощь получили еще на этот год
не более одной четверти нашего бюджета, а на будущий год она будет
еще уменьшена. Нам предлагают, чтобы мы искали такие источники,
которые покрыли бы то, что раньше получали из государственного
бюджета, то, что нам давало правительство. Примерная ориентиров-
ка — не более 25 % всех ваших расходов и наших в том числе будет
покрываться дотацией. Дальше придется изыскивать средства самим
и на заработную плату, и на партийное просвещение, и на хозяйствен-
ные расходы и т. п.»1 2. «...Дотация по линии правительства... она вы-
дается только на партийное просвещение, и то в значительно умень-
шенном размере, а на хозяйственные мероприятия ни одной копейки
Дотации от правительства не получим. Поэтому хотим или не хотим,
но взаимоотношения придется перестраивать и по части снабжения,
будем отпускать материалы не под честное слово, аванс или вперед
1 Управление делами при ЦК КПСС отвечало за планирование и распределение
партийных средств, а также полное хозяйственное обеспечение ЦК.
2 ACSP. Ф.17. Оп. 75. Д. 1124. Л. 66.
455
на полгода, а в порядке, прямо говоря, торговли. Хотите дорожки
купить — оплатите деньги, тогда дорожки получите. Хотите машину
получать — оплатите деньги, заводу переведем или, может быть, фон-
ды на машину выделим, покупайте, как только деньги от облиспол-
кома получите».1 «Мы привыкли вольно жить... денег вы получали
много, мы также получали много, поэтому мы вам давали много, а вы
райкомам. Мы не заботились о том, чтобы издательства платили нам
прибыли их, которые по бюджету записаны помесячно. Бывали мно-
гие случаи такие, что мы расчеты эти уточняли на следующий год.
Год окончился, они месяца три отчет потянут, вы месяца два будете
штудировать, а в мае 1948 г. за 1947 г. мы прибыли получаем. Это
опять-таки приводит к тому, что надо какой-то кредит или оборотные
средства, чтобы перекрыть ту сумму, которую мы недополучили от
издательств»1 2 3
Несмотря на упоминание об особенности бюджета в начале выше-
приведенной цитаты, участники совещания понимали, что речь шла
не о временных мерах, а о долговременных тенденциях в партийных
финансах. Крупин изложил план реформы схем финансирования
партийных организаций и предложил ряд идей, призванных обеспе-
чить увеличение поступлений собственных средств в партбюджет.
Этот план включал следующие меры:
1) усиление контроля над сбором членских взносов и ликвидацию
запасов материальных ценностей («завалы имущества, которое нам
не нужно») на складах парторганизаций;
2) создание резерва денежных средств, иными словами, бухгалте-
рам было предложено делать сбережения;
3) «захват» издательского дела (Крупин: «стать хозяевами изда-
тельств, такими же какими мы являемся в обкоме»’).
Забегая вперед, отметим, что план реформирования экономики
партийной системы в целом удался. Несмотря на постоянные проб-
лемы со сбором членских взносов (такие как сокрытие полного зара-
ботка в целях понижения ставки партвзносов или задержки со сдачей
собранных сумм в банки секретарями партии) и упорное нежелание
местных партийных чиновников расстаться с «ненужным имуще-
ством» (что было довольно рациональным поведением в условиях
широко распространенного бартера), недоплата членских взносов не
превышала в среднем 1-2 % от ожидаемых сумм4. Хотя изначальная
идея создания денежных резервов обуславливалась, главным обра-
1 ACSP. Ф.17. Оп. 75. Д. 1124. Л. 70.
2 Там же. Л. 67.
3 Там же. Л. 74.
4 Одновременно Управление делами при ЦК КПСС, отвечавшее за планирование
и распределение партийных средств, ввело практику создания партийных резервов,
уделяя огромное внимание финансовой дисциплине в регионах и организуя финансо-
456
зом, недостачей средств на зарплату в начале года, партийные органи-
зации быстро научились делать сбережения, которые вскоре достиг-
ли сумм, значительно превосходящих краткосрочные фискальные
нужды. Но что самое интересное, партийные чиновники показали
себя неожиданно талантливыми предпринимателями и уже в течение
3-4 лет партийные издательства превратились из субсидируемых
убыточных в самоокупаемые и даже прибыльные предприятия. Уже
в начале 1950-х гг. заметен резкий сдвиг в структуре партийных до-
ходов - отчисления партийных издательств и членские взносы раз-
делили первое место среди источников финансирования.
Успешный переход на самофинансирование имел оборотную сто-
рону. Материалы докладных записок партийных ревизионных комис-
сий показывают, что в 1950-х гг. все больше региональных парторга-
низаций не могли израсходовать госсредства, отпущенные на цели
пропаганды. Парторганизации не имели реальных возможностей
перебрасывать госсредства на другие статьи расходов, партийный
аудит был особенно хорошо обучен выявлять подобные бухгалтер-
ские уловки. А деятельность, направленная на получение собствен-
ных доходов, становясь все более прибыльной, отнимала при этом
все больше времени и сил. Это не могло не сказаться на приоритетах
партийных чиновников, которые стали сокращать поездки с лекция-
ми и докладами на места и другие мероприятия, используемые для
повсеместного поддержания пропаганды на должном уровне.
Источники доходов КПСС
Основным источником доходов партии были членские взносы,
за которыми следовали доходы от продажи партийных газет, книг и
журналов. Членские взносы поступали из двух источников: терри-
ториальных (гражданских) парторганизаций и нетерриториальных
организаций, прежде всего армии и КГБ. Удельный вес взносов воен-
ных парторганизаций заслуживает особого внимания. Как нетрудно
предположить, доля взносов от армии была очень высока во время
войны, достигнув 60 % в 1943 г. Однако, несмотря на послевоенную
демобилизацию и последовавшее сокращение доли военнослужащих
в рядах партии, в течение двух послевоенных десятилетий доля ар-
мии в доходах от членских взносов никогда не опускалась ниже 20 %.
Взносы военных организаций были непропорционально высоки: в
конце 1940-х гг. 16 % членов партии, находящихся в рядах вооружен-
ных сил и органах госбезопасности, вносили более 30 % общей суммы
взносов. Это объясняется, с одной стороны, более высокими зарпла-
тами офицеров армии и КГБ, а с другой стороны, большей дисципли-
ной в деле сбора партийных взносов.
вый аудит. Комиссия партийного контроля при ЦК КПСС была еще одним независи-
мым наблюдателем за финансовой дисциплиной в партийной системе.
457
100
Рис. 3. Источники доходов КПСС, в процентах, 1938-1965
Другой характерной чертой партийных финансов является тен-
денция к снижению доли членских взносов в качестве источника до-
ходов, Доходы от членских взносов составляли около 90 % собствен-
ных доходов (не считая субсидий) партии в период с 1938 по 1953 гг.
и снизились до 60 % в 1960-е гг. Одновременно с этим росли доходы
от партийной издательской деятельности.
Расходы КПСС
Партийные расходы подразделяются на две группы: потребление
(текущие административные расходы) и партийные инвестиции
(расходы на пропаганду, подготовку кадров и капитальное строи-
тельство). Партийные расходы превосходили доходы по меньшей
мере до 1965 г., в то время как текущие расходы постоянно превос-
ходили инвестиции.
Рис. 4. Расходы на идеологию (партпросвещение, пропаганда и подготов-
ка партийных кадров), в процентах от общих затрат КПСС, 1938-1965
458
Структура партийных инвестиций претерпела кардинальные
изменения на протяжении периода с конца 1930-х до середины
1960-х гг. В конце 1930-х гг. доминировали затраты на идеологию
(партпросвещение, пропаганда и подготовка партийных кадров).
С конца 1950-х все быстрее росли расходы на капитальное строи-
тельство. Расходы, связанные с идеологией, достигали почти 40 % от
всех расходов партии в 1938 г., но уже к концу 1940-х гг. они упали
до 5 % и, насколько позволяют судить данные партийных бюджетов,
оставались на этом относительно низком уровне. А реальные рас-
ходы на эти цели были еще ниже, поскольку, как показывают данные
аудита, партийные организации не стремились осваивать средства,
ассигнованные на проведение идеологической работы.
Накопления КПСС
По правилам, партийные бюджеты не имели такой статьи, как на-
копление средств. Однако партийные финансисты включали «пере-
ходящие остатки средств» на счетах партоганизаций на начало года
в статью доходов и «остаток средств» на конец года — в расходы пар-
тийного бюджета. Сравнение этих чисел позволяет определить неяв-
ные накопления КПСС, которые составляли до начала 1960-х гг. в
среднем 0,4 % годового бюджета, несмотря на то что бюджет был хро-
нически дефицитным, покрывавшимся субсидиями из госбюджета.
Переходящие остатки средств — или партийные накопления — начи-
нают стремительно расти с начала 1960-х гг. Этот рост не объясняет-
ся одной лишь скрытой инфляцией, характерной для этого времени.
Достаточно сказать, что темпы роста сальдо партийного бюджета
приблизительно в четыре раза превосходили темпы роста доходов го-
сударственного бюджета.
10 000 -|
1000 ♦
X
х
100 ф X
С
♦
х ♦
10
1940 1950 1960 1970 1980 1990
Рис. 5. Накопления средств КПСС в сравнении с ростом доходов госбюд-
жета СССР, 1940-1990
459
Со временем рост переходящих остатков, который в начале пе-
риода выглядит своеобразным бухгалтерским приемом, институ-
ционализируется, превращаясь в «страховой фонд КПСС». Термин
«страховой фонд» открыто упоминается в доступных нам докумен-
тах лишь однажды, в проекте бюджета КПСС на 1991 г. По нашим
оценкам, партийные средства, накопленные в страховом фонде, мог-
ли составлять порядка 2 млрд, рублей1. Однако в начале 1990-х гг. в
прессе упоминались гораздо более впечатляющие суммы, хотя и без
четких документальных обоснований.
Партийные издательства
Наиболее радикальным предложением, высказанным Крупиным
на собрании в Управлении делами в апреле 1948 г., было превраще-
ние партийного издательства в источник чистой прибыли. Партий-
ная система всегда получала долю доходов от своих издательств, но
лишь с конца 1940-х гг. эта доля начинает быстро расти.
Крупин предложил использовать пример газеты «Правда» как ру-
ководство к действию: бухгалтеры «Правды» не сделают ни единого
шага без одобрения ЦК; партийные организации на местах должны
стать такими же хозяевами в местных издательствах и добиться того,
чтобы ни копейки издательских доходов не ушло на сторону без ведома
партии1 2. Более того, издательства должны были стать прибыльными.
40
30
20
10
0
1939 1944 1949 1954
1959 1964
Рис. 6. Доля доходов от партийных издательств в доходах партийного
бюджета, 1938-1965
1 ASCP. Ф.89. Оп. 23. Д. 25.
2 Там же. Ф. 17. Оп. 76. Д. 1124.
460
Эти цели, однако, не могли быть достигнуты автоматически. Во-
первых, местные издательства подчинялись Совету министров СССР,
в отличие от издательства «Правда», подчинявшегося непосредствен-
но ЦК КПСС. Во-вторых, местные издательства субсидировались
местными исполкомами. Соответственно, необходимо было корен-
ным образом изменить структуру затрат и модель хозяйствования.
Чтобы решить проблему ведомственного подчинения, Крупин
предложил использовать положение партии в обществе. «Мне кажет-
ся, что вы недооцениваете роль партийной организации», — ответил
он на возражения скептиков из числа присутствовавших на собра-
нии. Он сравнил издательства с системой образования, где партия, не
будучи хозяином, контролирует все стороны деятельности. Посколь-
ку партийная власть распространялась на всех членов партии, где бы
они ни работали, контролируя бухгалтеров-коммунистов в издатель-
ствах, можно было косвенно влиять на расходование средств изда-
тельствами, независимо от их прямого подчинения. А если местной
власти не нравилось «наше хозяйничание», ее представителя всегда
можно было «вызвать в обком и поговорить по-партийному».
Вторая проблема — увеличение прибыльности — предполагала
как снижение производственных расходов, так и увеличение общих
доходов издательств. Увеличение тиражей и такие проекты, как вы-
пуск открыток и популярной литературы, должны были способство-
вать увеличению доходов. Сокращение расходов производилось в
основном за счет уменьшения зарплат и числа служащих. Начиная
с 1948 г. массовые увольнения были проведены и в центральных га-
зетах, таких как «Правда» и «Комсомольская правда», и в редакциях
местных партийных газет. При том что в советской экономике уволь-
нения, не говоря уже о массовых увольнениях, были редки, редакция
газеты «Правда» потеряла треть сотрудников, а штаты издательства
«Правда» в целом были сокращены на одну пятую. Местные газеты в
основном лишались позиций штатных корреспондентов, а оставшие-
ся должны были освещать большее количество районов. Качество ре-
портажей неизбежно ухудшалось, поскольку вместо поездок на места
корреспонденты стали все чаще ограничиваться телефонными звон-
ками в местные органы власти. Но выгода для партийных финансов
была очевидная: 10-процентное сокращение штатов немедленно при-
вело к увеличению прибылей партийных издательств на 13,5 %’.
В дополнение к потере сотрудников издательства теряли свободу
в установлении норм оплаты труда. Крупин в особенности негодовал
по поводу «необоснованно» высоких авторских гонораров, которые
могли в десять раз превышать базовые зарплаты остальных сотруд-
1 ASCP. Ф. 17. Оп. 75. Д. 5. Л. 8-9; Д. 6.
461
ников издательств, а что самое болезненное — намного превышать
зарплаты партийных чиновников1. Со временем ЦК одобрил поста-
новление, устанавливавшее потолок на гонорары в размере 40 % от
базовой зарплаты1 2.
Снижение производственных затрат в сочетании с особым по-
ложением партийных организаций, позволявшим им «выбивать» в
Госплане как бумагу, так и прочее сырье для своей производственной
деятельности по пониженным ценам, предсказуемо оказало благо-
приятный эффект на финансы партийных издательств. Интереснее
другое — пробуждение своего рода предпринимательских инстин-
ктов среди партийной бюрократии в результате роста потребностей
в источниках собственных средств для компенсации сокращающихся
государственных субсидий. Например, газеты «Московская правда»
и «Московский рабочий» увеличили расценки за публикацию объяв-
лений и рекламы и стали выпускать такие издания массового спроса,
как «Справочник автолюбителя». Коммерческому успеху этих газет
московская партийная организация обязана перевыполнением плана
по увеличению доходной части бюджета.
К началу 1950-х гг. основным источников доходов издательств
становится розничная продажа. Коммерческая реклама давала 5-7 %
доходов. Для сравнения, 15 % всех доходов издательств поступало от
подписных изданий. Что касается увеличения прибыльности, то ее
основным источником, особенно в местных издательствах, было сни-
жение зарплат сотрудников. Например, в 1950 г., смоленская газета
«Рабочий путь» в ответ на требование ЦК увеличить тиражи не толь-
ко не наняла дополнительных работников, но и сократила зарплаты
существующим. Подобные методы увеличения производительности
труда были бы несомненно преподнесены партийной пропагандой
как наглядный пример эксплуатации рабочих, имей они место на За-
паде. Но так или иначе, издательское дело становилось прибыльным,
и с 1949 г. доля отчислений издательств в доходах партии стабиль-
но росла. С конца 1950-х гг. уже около трети собственных доходов
КПСС поступало от издательств. К этому времени партия не только
установила твердый контроль над производственной деятельностью
и доходами издательств, но и начала активно инвестировать в соб-
ственную полиграфическую базу, модернизируя старые и создавая
новые предприятия3.
1 ASCP. Ф. 17. Оп. 76. Д. 1124.
2 Там же. Д. 1236. Л. 1-2.
3 Там же. Оп. 75. Д. 22. Л. 374; Д. 24. Л. 12 (финансовые отчеты за 1962 и 1963 гг.).
462
Заключение
В течение всего советского периода КПСС официально сохраня-
ла за собой роль основного «производителя» идеологии, но качество
ее исполнения было функцией от необходимости выживания пар-
тийной бюрократии, которая, в свою очередь, влияла на приорите-
ты партии как организации. В то время как репрессии имели целью
уничтожение врагов режима, региональная партийная система была
необходимым дополнением к репрессивному аппарату, незаменимым
для обеспечения добровольной поддержки режима. Переход партии
на самофинансирование может быть объяснен различными причина-
ми. Предположительно, финансовая независимость могла улучшить
качество контроля над проведением в жизнь «генеральной линии».
Но не исключено также, что самофинансирование мыслилось лишь
как временная мера в период тяжелой экономической ситуации в
1947-1948 гг. Каковы бы ни были изначальные мотивы высшего ру-
ководства, очевидно, что ведомственные интересы партийной систе-
мы не были учтены. С конца 1940-х гг. они стали превалировать над
государственными. Одна из основных опор режима быстро теряла
прочность, превращаясь в его «глиняную ногу».
Р. У. Дэвис
СТАЛИНИЗМ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ
Экономическая система, утвердившаяся в начале 1930-х гг., не
возникла сразу в окончательном виде. После поворота и жесткого
слома нэпа большинство партийных лидеров и многие рядовые чле-
ны партии верили, что в течение нескольких лет экономика будет
управляться эффективной системой централизованного планирова-
ния. Денежная экономика будет полностью заменена натуральным
хозяйством, в котором и индустрия, и аграрный сектор будут нацио-
нализированы, торговля заменена продуктовым обменом, рабочая
сила и продукция будут распределяться полностью согласно государ-
ственному плану. Вскоре, однако, стало ясно, что это не выполнимо.
Между 1930 и 1935 гг. в систему были инкорпорированы несколько
важных «квазирыночных» элементов.
Прежде всего, каждому крестьянскому хозяйству было позволено
держать личное подсобное хозяйство, которое давало значительную
часть производства продовольствия. И подсобные хозяйства, и колхо-
зы после завершения принудительных поставок продукции государ-
ству получали право продавать свою продукцию на свободном рынке
(«колхозных рынках») по ценам, регулируемым спросом и предло-
жением. Большинство работников в государственном секторе могли
менять места своей работы. Хотя здесь были значительные исключе-
ния, связанные с централизованным регулированием распределения
рабочей силы и ростом принудительного труда. Постоянной чертой
советского социализма была дифференциация в оплате труда соглас-
но квалификации и интенсивности работы. Таким образом, хотя это
официально не признавалось, существовал рынок труда определен-
ного типа, на котором оплата изменялась в соответствии со спросом
и предложением. Ликвидация с 1935 г. (за исключением периода вой-
ны) карточной системы несколько расширяла права потребителей.
Они могли свободно тратить свои средства либо в государственных
магазинах, либо на свободном рынке на доступные товары. Таким
образом, советская экономика превратилась в смесь центрально-
плановых командных начал и денежной экономики. Правительство
464
было вынуждено придерживаться определенной финансовой сбалан-
сированности, действуя через госбюджет, налоги, банковский кредит
и валютный контроль.
При оперировании понятиями «командно-административная» и
«командно-репрессивная» экономики эти аспекты часто игнориру-
ются, но они играли важную роль в функционировании сталинской и
послесталинской систем.
С начала 1930-х гг. до коллапса коммунизма половиной столетия
позже делались многие предложения о реформах, частью публично,
частью закулисно. Эти реформы часто касались совершенствования
ценообразования и финансовой системы с целью внедрения денежных
индикаторов вместо натуральных. Предполагалось, что это активизи-
рует инициативу предприятий и их работников в выполнении целей
планов. Например, независимо мыслящий руководитель Госбанка
Марьясин, занимавший этот пост в 1934-1936 гг., предлагал возвра-
титься к некоторым важным аспектам нэповской системы, в том чис-
ле возродить коммерческий кредит. Благодаря этому предприятия
должны были в большей мере зависеть от покупателей их продукции.
Эти предложения были повторены новым руководителем Госбанка
Булганиным накануне войны. В 1932-1933 гг. некоторые работники
Наркомата тяжелой промышленности СССР предлагали изменить
систему финансирования: вместо невозвращаемых бюджетных суб-
сидий ввести возвращаемые кредиты с выплатой процентов. Это за-
ставило бы экономические организации бороться за большую отдачу
от инвестиций. В этом же русле следовали попытки Орджоникидзе
упразднить централизованное снабжение материалами и другими
средствами производства, то есть ввести порядок, существующий для
потребительских товаров на розничном рынке. Другие предложения
Орджоникидзе касались расширения права директоров предприятий
самостоятельно реализовывать произведенную продукцию.
В 1934 г. колхозные организации выступили с инициативой под-
держать создание колхозных предприятий по производству промыш-
ленной продукции в те многомесячные периоды, когда не проводи-
лись сельскохозяйственные работы. В 1932 г. Совнарком разрешил
ремесленникам производство продукции по рыночным ценам, хотя
это разрешение было обставлено многими ограничениями. После
войны, в 1946 г., работники Наркомата финансов предлагали расши-
рить круг изделий, которые кустари могли самостоятельно произво-
дить по рыночным ценам.
Ни одно из этих предложений, однако, не было проведено в жизнь.
В ряде случаев, как это было с попытками Орджоникидзе изменить
систему снабжения, реформы не были в должной мере продуманы.
Однако обычно они просто отвергались властями, в нескольких слу-
чаях самим Сталиным. Например, советский справочник по торговле,
465
опубликованный после снятия и расстрела Марьясина, резко осуждал
«троцкистских бандитов» в руководстве Госбанка, которые требова-
ли восстановления коммерческого кредита, и отмечал, что партия и
правительство решительно отвергли эти предложения, которые были
осуждены как троцкистские. Когда аналогичные предложения Гос-
банка были выдвинуты в 1941 г., Сталин их категорически отклонил,
заявив: «Так мы скоро дойдем до того, что нам предложат организо-
вать биржи». В 1934 г. Сталин также воспротивился предложениям
о колхозных подсобных предприятиях. На совещании в ЦК ВКП(б)
2 июля 1934 г. Сталин заявил по этому вопросу: «Если поставить во-
прос о подсобных предприятиях, то о животноводстве забудут. Если
вы хотите фабрики, заводы открыть, то это глупость, по-моему. От-
куда же вы рабочих получите в городах? [...] Если колхознику дать
вполне достаточную обеспеченность, то он никуда на завод не пойдет.
[...] Когда вы говорите о подсобных предприятиях, надо иметь в виду
отрасли того же сельского хозяйства: рыболовство, пчеловодство»1.
Другие предложения отвергались на более низких уровнях аппа-
рата. В 1950 г. И. М. Стульников, руководитель планово-финансового
отдела уполномоченного Министерства связи СССР при Совете ми-
нистров Латвийской ССР, предлагал в записке на имя Маленкова ор-
ганизовать на предприятиях, в главках и министерствах хозяйствен-
ные советы. Они должны были включать ведущих специалистов,
формироваться на выборной основе и утверждаться сверху. Свое
предложение Стульников обосновывал тем, что принцип единона-
чалия переставал оправдывать себя, а в ряде случаев приносил вред.
Стульникова пригласили в отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б),
«где ему были даны необходимые разъяснения. Тов. Стульников свое
предложение снял»1 2.
Постоянное отклонение предложений о реформах было симпто-
мом неспособности сталинской системы к самонастройке с учетом
ее хорошо известных дефектов. Некоторые из этих дефектов суще-
ствовали и в 1920-е годы, но резко усилились после завершения нэпа,
часто как следствие активности Сталина. Дискуссии по поводу эко-
номической системы и ее дефектов были ограничены цензурой даже
по самым незначительным вопросам. Предложения о реформах вы-
двигались как разрозненные личные инициативы без обращения к
логике развития системы в целом и крайне редко обнародовались.
Секретность не давала возможности ни рядовым гражданам, ни ра-
1 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и
материалы: в 5 т. Т. 4. 1934-1936 / под ред. В. П. Данилова, Р Маннинг, Л. Виолы. М.,
2002. С. 188.
2 Советская жизнь, 1945-1953 /сост. Е. Ю. Зубкова и др. М., 2003. С. 603-608.
466
ботникам экономических ведомств, кроме тех, кто занимал очень вы-
сокие посты, получать информацию, позволяющую выдвигать кон-
структивные предложения о реформировании системы. Ограничение
круга дозволенных дискуссий и публикуемой информации нараста-
ло на протяжении 1930-х гг. и стало еще намного более жестким по-
сле репрессий 1937-1938 гг. Так, с 1930 г. прекращается публикация
индексов розничных цен, а после 1937 г. почти вся статистическая
экономическая информация становится государственным секретом.
После 1937 г. советская индустрия и ее персонал, за исключением
оборонного сектора, были в основном лишены информации о зару-
бежном опыте. До 1937 г. специализированная пресса публиковала
много данных о технологических достижениях в Западной Евро-
пе и США, а также об организации капиталистической индустрии.
С 1937 г. эта практика фактически прекращается.
По моему мнению, такие ограничения сыграли важную роль в вос-
производстве слабости советской экономической системы и ее окон-
чательного коллапса.
С. А. Есиков
«БУХАРИНСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА»
СТАЛИНСКОМУ АГРАРНОМУ КУРСУ
Под «бухаринской альтернативой», которая проявилась как осо-
бое идейно-политическое направление в 1928-1929 гг., как прави-
ло, понимают несталинский вариант осуществления индустриали-
зации страны и социалистического преобразования крестьянской
экономики1.
Как известно, по всем проблемам социалистического строитель-
ства в руководстве страны шли острые дискуссии. В ходе этих дис-
куссий, главным стало не то, что объединяет, а то, что разъединяет, то
есть различия в подходе к коренным проблемам социалистического
строительства. В этой полемике не всегда соблюдались объектив-
ность, последовательность в отстаивании своей точки зрения, нормы
партийной морали и нравственности. Это относится ко всем участни-
кам внутрипартийной борьбы без исключения.
Кроме того, следует учитывать увлеченность и страстность
Н. И. Бухарина, с которыми он отстаивал свои идеи. Во внутрипар-
тийной борьбе 1920-х гг. он был идеологически острым и неприми-
римым, так же как и его оппоненты. И в этой борьбе, острота которой
все более не соответствовала ее реальной основе, Бухарин позволял
себе, по справедливому замечанию Троцкого, «поворачивать своего
теоретического коня то передом, то задом».
Для анализа «бухаринской альтернативы» необходимо рассмо-
треть некоторые общие взгляды Бухарина, сложившиеся до конца
1920-х гг. и оказавшие несомненное влияние на все его позднейшие
построения. Вплоть до окончания Гражданской войны он выступал
как представитель крайне левого крыла большевистской партии. Его
книга «Экономика переходного периода» может быть расценена как
апология военного коммунизма. Не было его и среди сторонников
1 Данилов В. П. Бухаринская альтернатива // Бухарин: человек, политик, ученый.
М„ 1990. С. 83,88.
468
Ленина на X съезде РКП(б). Однако затем начался пересмотр ком-
мунистических представлений Бухарина о путях строительства со-
циализма.
Разработку и оценку путей к социализму Бухарин всегда соотно-
сил с теми представлениями о социализме, которые у него сложились
еще в дооктябрьский период. Не изменились его взгляды и на место
и роль товарного производства, перспективы его отмирания по мере
приближения к социализму, выводы о госкапитализме.
К осмыслению сути нэпа и его места на пути к социализму Буха-
рин шел постепенно. В 1921-1923 гг. был опубликован ряд статей, в
которых он выяснял причины, смысл и проблемы нэпа. Так, в работе
«Новый курс экономической политики» проблемы нэпа рассматри-
вались «в общей перспективе развития нашего народного хозяйства
к коммунизму»1. В работах этого периода обнаруживаются попытки
увязать новые явления нэпа со своими прежними экономическими
и методологическими взглядами. Бухарин не отказывался от своей
позиции по проблемам госкапитализма, использовал теорию обще-
ственного равновесия для доказательства необходимости товарооб-
мена с крестьянством.
К признанию нэпа как особой и довольно длительной фазы пере-
ходного периода Бухарин пришел не сразу. Первоначально он по-
стоянно заглядывал в то, что будет после восстановления народного
хозяйства, то есть в период, когда нэп будет преодолен. Это и можно
объяснить: сама концепция нэпа постоянно менялась. Первоначаль-
но сущность нэпа сводилась в основном к переходу на продналог;
к середине 1920-х гг. она предполагала развернутую систему производ-
ственных отношений в городе и деревне. А после решений XV съезда
ВКП(б) (1927) нэп как путь к социализму включал уже концепцию
постепенного социалистического преобразования сельского хозяй-
ства и специфические формы и методы индустриализации страны1 2.
В начале июня 1925 г., выступая в Комуниверситете им. Свердло-
ва, Сталин признал, что со времени расширения нэпа в деревне про-
изошел «некий сдвиг в пользу кулака». Он предупреждал коммуни-
стов о том, что «завоевание середняка на сторону пролетариата есть
важнейшая задача партии в деревне», без выполнения которой «но-
вый курс партии может пойти лишь на пользу белогвардейщине»3.
Все это было сказано в связи с выступлением Бухарина 17 апреля
1925 г. с докладом «О новой экономической политике и наших зада-
1 Бухарин Н. И. Избранные произведения. М„ 1988. С. 24.
2 См.: Цакунов С. В. Развитие экономических взглядов Н. И. Бухарина после пере-
хода к нэпу // Бухарин: человек, политик, ученый. С. 313.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 191.
469
чах» на собрании актива Московской организации РКП(б). Бухарин,
как и другие лидеры партии, подчеркнул, что вопрос о темпах эко-
номического развития приобрел исключительное значение, поэто-
му партия должна добиваться возможно более скорого накопления
в государственной промышленности, и поскольку, по его мнению,
социалистическая промышленность зависит от количественных и
качественных изменений в платежеспособном спросе крестьянства,
то без развития сельского хозяйства, без процесса накопления в этой
области экономики, невозможно быстрое развитие промышленности.
Критикуя военно-коммунистические настроения, которые подавля-
ют «заинтересованность» крестьян, Бухарин говорил: «Мы излишне
усердно наступаем на ногу зажиточному крестьянству. Но из-за это-
го середняк боится улучшать свое хозяйство, подвергаться сильному
административному нажиму; а бедняк ворчит на то, что мы мешаем
ему применять рабочую силу у богатого крестьянина и т. д.»1. В связи
со всем этим Бухарин заявил: «В общем и целом, всему крестьянству,
всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, разви-
вайте свое хозяйство. Только идиоты могут говорить, что у нас всегда
должна быть беднота; мы должны теперь вести такую политику, в ре-
зультате которой у нас беднота исчезла бы»1 2.
В конце апреля 1925 г., то есть через несколько дней после высту-
пления Бухарина, состоялась XIV партийная конференция, главной
темой которой стала крестьянская политика. Согласно резолюции
конференции, «стремясь поощрить и обеспечить процесс здорового
накопления в недрах крестьянского хозяйства», партия ставила «пе-
ред государственной властью задачу ограждения и защиты интересов
налогоплательщика и сохранности его хозяйства»3.
Не все делегаты на конференции согласились с этим решением,
но непосредственно против него никто не выступил. Зато выступили
против Бухарина с его лозунгом «Обогащайтесь!». Выступил против
этого лозунга и Сталин. А в июне в письме в редакцию «Комсомоль-
ской правды» он писал: «Лозунг этот не наш... Наш лозунг — социа-
листическое накопление. Мы снимаем административные преграды,
стоящие на пути поднятия благосостояния деревни. Эта операция,
безусловно, облегчает всякое накопление... Но никогда еще партия не
говорила, что она своим лозунгом ставит частное накопление. Мы раз-
вязываем нэп и допускаем частное накопление для того, чтобы облег-
чить проведение нашего лозунга о социалистическом накоплении»4.
1 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 134-135.
2 Там же. С. 136.
3 КПСС в резолюциях... Т. 3. С. 204.
4 Сталин И. В. Указ. соч. С. 153.
470
В таких обстоятельствах Бухарину пришлось признать в печати оши-
бочность его лозунга. В брошюре «Цезаризм под маской революции»
он писал: «Эта формулировка была, несомненно, ошибочной фор-
мулировкой того совершенно правильного положения, что партия
должна держать путь на подъем благосостояния деревни»1.
К 1927 — 1929 гг. Бухарин стал отделять теорию нэпа как учение о
переходе к социализму от конкретной политики в условиях нэпа, он
обратился к идее продолжения нэпа, вместе с тем не изменив свою
прежнюю позицию: дальнейшее развитие нэпа и в 1921, и в 1929 г.
он рассматривал как его собственное преодоление лишь на базе роста
обобществленной экономики.
Обобществленное в масштабах страны сельскохозяйственное про-
изводство должно было сложиться, по мысли Бухарина, как резуль-
тат длительного преобразовательного процесса, решающая роль в
котором принадлежала крестьянской кооперации. «...Если крестьян-
ство хочет добиться всерьез и надолго крупных улучшений в своей
жизни, — писал Бухарин, — оно должно идти по пути к своему объ-
единению». Но нельзя думать, что «можно уговорить или даже буд-
то следует уговаривать крестьянство сразу» перейти к объединению
своих наделов. Переломить старые привычки очень трудно. И тем не
менее исходя из интересов своего хозяйства крестьяне будут стре-
миться к объединению. Но это будет происходить через кооперацию,
утверждал Бухарин, участие в которой «не только не противоречит
интересам частного хозяйства, но непосредственно из этих интересов
вытекает и этими интересами диктуется»1 2 3.
В марте 1925 г. на Всесоюзном совещании колхозов Бухарин спе-
циально коснулся вопроса о соотношении процессов кооперации и
коллективизации: «Мы не можем начать социалистическое строи-
тельство в деревне с массовой организации коллективных произ-
водственных предприятий. Мы начнем с другого. Столбовая дорога
пойдет по кооперативной линии... Коллективные хозяйства — это не
главная магистраль, это один из добавочных, но очень существенных
и важных путей. Когда дело кооперирования крестьянства получит
мощную поддержку со стороны все развивающейся техники, элек-
трификации, когда мы будем иметь больше тракторов, тогда неизме-
римо усилится и темп перехода к коллективному земледелию»1.
О перспективах развития кооперации Бухарин мыслил широко-
масштабно. Рост кооперации, писал он, в которой пролетарское го-
сударство поддерживает и финансирует бедняков и середняков про-
1 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 464.
2 Там же. С. 169.
3 Правда. 1925. 6 марта.
471
тив кулаков, означает непрерывный и систематический рост ячеек
будущего социалистического общества. Весь государственный сек-
тор экономики и слившийся с ним кооперативный сектор, по мысли
Бухарина, должны были составить единое целое, которое и станет
социализмом.
Бухарин выделял два момента. Во-первых, в условиях нэпа коопе-
рирование через рынок включает все более широкие слои крестьян-
ских хозяйств в систему экономических связей с обобществленным
сектором народного хозяйства и этим обеспечивает их «врастание» в
социализм. Во-вторых, в процессе развития кооперации происходит
переход крестьян «от организации торговли... к организации совмест-
ного производства»1.
При этом отметим, что Бухарин признавал ошибочными свои пер-
вые взгляды относительно быстрого уничтожения рынка и введения
планового хозяйства1 2 3. Это вовсе не означало, что он был сторонни-
ком «рыночного социализма». Подобное положение никем из марк-
систов в то время даже не рассматривалось. Все, включая Бухарина,
считали, что социалистическое производство — это планово органи-
зованное безденежное хозяйство. Так, в 1925 г. он писал: «В конце
концов развитие рыночных отношений уничтожит самое себя... и сам
рынок рано или поздно отомрет, ибо все заменится государственно-
кооперативным распределением производимых продуктов» ’. Отсюда
делался вывод, что в переходный период должно происходить посте-
пенное вытеснение стихии рынка плановым началом.
На всех этапах преобразования должны были использоваться, раз-
виваться и взаимодействовать самые разные формы кооперации —
производственные, торговые, кредитные. Однако весьма спорной,
по справедливому утверждению В. П. Данилова, была бухаринская
конструкция «кооперативной лестницы», связывавшая формы коо-
перации с социальными слоями деревни: колхозы с беднотой, сбыто-
снабженческие кооперативы со средним крестьянством, кредитные
с кулачеством. Отсюда вытекало и предположение о возможности
образования «кулацких кооперативных гнезд», которые будут втяги-
ваться в экономическую систему социализма и перерабатываться ею.
Это, конечно, были сугубо теоретические представления4. При удель-
ном весе кулацких хозяйств в 3-4,3 % и кооперировании деревни на
20-30 % образование «кулацких гнезд» в кооперации как массового
явления было нереальным.
1 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 171, 173-175, 184.
2 См.: Там же. С. 196.
3 Там же. С. 197.
4 Данилов В. П. Указ. соч. С. 97.
472
Процесс кооперирования во второй половине 1920-х гг. шел с
большими трудностями, а в конце 1920-х гг. начал сворачиваться.
В предложениях Бухарина относительно путей развития сельского
хозяйства в стране политические соображения нередко превалиро-
вали над экономической необходимостью. Поэтому в своих предло-
жениях он недостаточно учитывал специфические проблемы органи-
зации крестьянских хозяйств, общинные традиции, слабое развитие
рыночных отношений и т. д.
По поводу бухаринского «врастания» кулака в социализм. Опира-
ясь на тезис К. Маркса о том, что российское крестьянство имеет со-
циалистический потенциал, Бухарин сделал вывод, что все крестьян-
ство может мирно врасти в социализм. Надо подчеркнуть, что Сталин
по-своему интерпретировал эту формулу Бухарина, который говорил
не о врастании кулака и уж тем более не о врастании капитализма в
социализм1, а о том, что как кулацкие «кооперативные гнезда» будут
постепенно врастать в социалистическую систему. Бухарин подчер-
кивал, что они будут в известной мере чужеродным телом. «Перера-
ботка» этих кооперативов заранее предопределена строем пролетар-
ского государства.
И теоретически, и практически было совершенно ясно, что неэкс-
проприируемые кулацкие хозяйства вовлекаются в процесс социали-
стического преобразования на основах добровольности и заинтересо-
ванности. Очевидным было и то, что задача становится разрешимой
лишь в общем потоке кооперирования деревни в целом.
Бухарин, как и все коммунисты той поры, был далек от признания
классовой гармонии. Он признавал, что классовая борьба в деревне
отомрет очень не скоро, и дальнейшее расслоение крестьянства счи-
тал неизбежным. Классовая борьба, по мнению Бухарина, будет иметь
место и между различными кооперативными организациями и внутри
кооперативов. Так, столкновения, по его мнению, неминуемы при вы-
боре правлений, при решении вопросов о величине паевых взносов,
при утверждении уставов кооперативов. По всем параметрам могли
развертываться сражения между различными слоями крестьянства,
но, добавлял он, это будут сражения мирного характера1 2.
Отметим, что В. П. Данилов обращал внимание на нравственное и
политическое значение, которое имела бухаринская концепция мир-
ного решения классовых проблем переходного периода, действитель-
ную альтернативность которой можно оценить лишь на фоне широко
1 См.: Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 28-29.
2 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 182-183.
т.
473
распространенных в партии настроении «прямого революционного
действия»1.
Бухарин четко разграничивал отношения государства к коопера-
тивам трудовым и кооперативам кулацкого типа, считая, что первым
из них должна оказываться всемерная поддержка, в чем он видел про-
явление классовой борьбы, классовой помощи пролетариата наибо-
лее близким к нему слоям. Что же касается кулацких кооперативов,
то, по мнению Бухарина, их будущая деятельность должна всецело
зависеть от кредитных и других учреждений пролетарского госу-
дарства. Это позволило бы регламентировать их экономическими
средствами1 2.
К несомненным заслугам Бухарина как экономиста следует от-
нести то, что он в октябре-ноябре 1927 г. обозначил две проблемы,
которые в тот период еще не приобрели угрожающий характер: во-
первых, проблема капиталовложений в тяжелую промышленность и,
во-вторых, проблема хлебозаготовок в условиях товарного голода3.
Однако глубокого анализа этих двух главнейших проблем, вокруг
которых развернулась вся последующая история страны, тогда дано
не было. Основная энергия была направлена на борьбу с «левыми».
Для чего-то потребовалось доказывать, что идея наступления не за-
имствована у «левых» и в принципе отлична от их идеи.
Рассматривая бухаринские выступления накануне XV съезда
ВКП(б) и решения самого съезда, мы не найдем принципиальных
изменений ни в трактовке пути к социализму, ни в направлении и
характере политики. Речь шла о продолжении и развитии осуще-
ствлявшейся политики, в том числе и о кооперировании деревни,
и о регулировании социально-классовых процессов. Объективно
оценивая положение в деревне, Бухарин делал вывод, что в сере-
дине 1920-х гг. «кулак абсолютно вырос», но одновременно вы-
росли и возможности «ограничения эксплуататорских тенденций
со стороны кулака»4. В результате появления этих возможностей
и должно состояться наступление на кулачество. Правда, Бухарин
едва не первым из членов Политбюро ЦК ВКП(б) почти за полтора
месяца до XV съезда партии, выступая на 8-м Московском съезде
профсоюзов, выдвинул лозунги «Усилить нажим на капиталисти-
ческие элементы...» и «Перейти к форсированному наступлению на
1 Данилов В. П. Указ. соч. С. 99.
2 Бухарин Н. И. Указ. соч. С. 184-185.
3 Бухарин Н. И. Очередные задачи партии. Доклад на 16-й Московской губернской
партконференции 20 ноября 1927 г. М.; Л., 1928. С. 37, 45. > 1
4 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 323,324.
474
капиталистические элементы деревни»'. В своих последующих ре-
чах он разъяснил, что имел в виду экономическое наступление на
основы сохранения кулачества, на ту почву, которая его питает, то
есть переход к коллективизации, причем на добровольной основе.
Но условий для такого перехода не было.
На практике местные партийные органы восприняли бухаринский
лозунг как призыв к дальнейшему ужесточению отношения к зажи-
точным крестьянам. В свете начавшегося падения хлебозаготовок он
был, мягко говоря, несвоевременным. Отрицательные последствия
этой политики выявились той же осенью. Крестьяне, лишенные вес-
ной избирательных прав, сократили посевы озимых культур.
В 1928-1929 гг. в аграрной политике государства наступил крутой
поворот от курса на постепенное социалистическое преобразование
сельского хозяйства к проведению массовой коллективизации. Не-
обходимо признать, что к концу 1920-х гг. сельское хозяйство страны
находилось на грани кризиса.
Рост личного потребления сопровождался понижением интен-
сивности производства и его товарности, уровень которой упал
вдвое, резким сокращением количества товарного хлеба (с 213,2 до
103,3 ц). В 1920-е гг. усилились процессы архаизации и натурализа-
ции крестьянских хозяйств. В 1925-1929 гг. в среднем в год собирали
по 4319,8 млн пудов, в то время как в 1909-1913 гг. — по 4737,8 млн,
а повышенный прирост населения привел к сокращению урожая
зерновых на душу населения по сравнению с довоенным временем
на 9-16 %1 2.
Изменения в деревне были неизбежны, вопрос стоял лишь о их
форме. Руководство СССР выбрало колхоз. Кроме того, оценка
внешней угрозы вынудила власти осуществлять ускоренную коллек-
тивизацию. Процесс же социалистического преобразования, по мне-
нию Бухарина, мог занять относительно длительное время. Это соот-
ветствовало его представлениям о медленных темпах строительства
социализма в условиях капиталистического окружения3. Еще в вы-
ступлении на XIV съезде ВКП(б) он говорил: «Из-за классовых раз-
личий внутри нашей страны, из-за нашей технической отсталости мы
не погибнем... мы можем строить социализм даже на той нищенской
технической базе... этот рост будет во много раз медленнее... мы будем
плестись черепашьим шагом, но... все-таки социализм строим, и... мы
1 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 341.
2 Подробнее см.: Рогалипа Н. Л. Характер восстановления аграрного производства
в 1920-е годы // Аграрное и продовольственное развитие России в XVHI-XX веках:
пороги безопасности: Сб. статей. Оренбург, 2008. С. 278-279.
3 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 268,312.
475
его построим»1. Задачу построения социализма приходилось решать
в довольно жестких международных условиях, поэтому вопрос о тем-
пах преобразований приобретал жизненно важный характер для ее
успешного решения. Механическое перенесение Бухариным оценок
Маркса на советскую действительность конца 1920-х гг. привело его
к выводу о допустимости черепашьих темпов развития страны. Мыс-
ли о возможности медленных темпов социалистического строитель-
ства, очевидно, имели в своей основе выводы Бухарина, высказанные
в работе «Экономика переходного периода» (1920), о начале краха
мирового капитализма с наиболее слабых народнохозяйственных
систем с наименее развитой государственно-капиталистической ор-
ганизацией, под которыми он имел в виду, прежде всего, Россию. За
это он был подвергнут критике со стороны В. И. Ленина. Необходи-
мо также подчеркнуть, что Данилов, следуя за Бухариным, писал, что
советская деревня только в 1960-1980-х гг., опираясь на реально со-
зданные возможности комплексной механизации и электрификации,
могла подойти к практическому созданию системы коллективного
земледелия. При таком понимании процесса кооперирования вопрос
о времени его завершения не возникал1 2. Согласимся, что это заключе-
ние стояло довольно далеко от реальной жизни.
В конце 1920-х гг. Бухарин внес коррективы в свою кооператив-
ную концепцию, усилив внимание к колхозным объединениям, при-
зывая шире развернуть борьбу с кулацкими элементами. В статье
«Заметки экономиста» (30 сентября 1928) он отмечал, что партия
опоздала с постановкой целого ряда вопросов, в том числе о проб-
лемах колхозов и совхозов: «...Мы и сами недостаточно осознали еще
всю новизну условий реконструктивного периода. Именно поэтому
мы так “запаздывали”: проблему своих спецов поставили лишь по-
сле шахтинского дела, проблему совхозов и колхозов сдвинули прак-
тически с места после хлебозаготовительного кризиса и связанных
с ним потрясений и т. д., словом, действовали в значительной мере
согласно истинной русской поговорке: “гром не грянет — мужик не
перекрестится"»3. В то же время он продолжал отстаивать свою точку
зрения на постепенное преобразование сельского хозяйства, считая,
что в ближайшее пятилетие основную часть сельскохозяйственной
продукции будет давать единоличный крестьянин-середняк. Излагая
свои взгляды на решение зерновой проблемы в той же статье, Буха-
1 XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). 18-31 дека-
бря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 135.
2 Данилов В. П. Введение. (Истоки и начало трагедии) // Трагедия советской де-
ревни: Сборник документов и материалов. Т. 1. М., 1999. С. 15-16.
1 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 391-392.
476
рин указывал на необходимость подъема индивидуального крестьян-
ского хозяйства, особенно зернового, ограничение кулацкого хозяй-
ства, строительства совхозов и колхозов при правильной политике
цен, при кооперировании крестьянских масс1. В этой рекомендации
путаница — как можно сочетать подъем индивидуального крестьян-
ского хозяйства, особенно зернового, с ограничением кулачества?
В выступлении на апрельском (1929) Объединенном пленуме ЦК
и ЦКК ВКП(б), на котором сталинское большинство травило и гро-
мило Бухарина, последний заявил, что не отрицает необходимости
ни коллективизации, ни новых форм хозяйственной связи между го-
родом и деревней, но рассматривает их в перспективе на долгие годы'1 2.
Сталин же в своей речи заявил: «Нет, товарищи, не нужно нам такого
социализма. Пусть возьмет его себе Бухарин»3.
Бухарин и его сторонники были обвинены в либеральном толко-
вании нэпа, что квалифицировалось тогда как линия на свертывание
социалистического наступления и ослабление позиций пролетариа-
та в борьбе против капиталистических форм хозяйства, расширение
возможностей для кулацких хозяйств.
При всей своей нерешительности и половинчатости в противо-
стоянии сталинскому большинству Бухарин в этот период выступал
против возрождения политики военного коммунизма, ведущей, в ко-
нечном счете, к перерождению слоя администраторов-бюрократов в
особый слой номенклатуры, владеющих огромной собственностью —
всем государством. Альтернативная позиция Бухарина и его сто-
ронников в партийно-государственном руководстве состояла в том,
что они настаивали на преимуществе экономических методов перед
административными в решении главной политической задачи — по-
лучить крестьянский хлеб. В драматической борьбе в партийной вер-
хушке за выбор политического курса Бухарин отстаивал то, во что в
тот момент верил.
В бухаринских построениях нельзя не увидеть известных про-
тиворечий. Данилов справедливо отмечал, что он исследовал пути
перехода крестьянства к социализму прежде всего как теоретик.
Поэтому многие вопросы практического осуществления предлагав-
шихся мер оказывались неразработанными. Так, Бухарин абстра-
гировался от вопросов развития производительных сил, создания
материально-технической базы социализма в сельском хозяйстве.
В этом было уязвимое место его концепции. Продолжая придержи-
ваться в целом курса на эволюционное преобразование сельского
1 Бухарин Н. И. Избранные произведения. С. 409.
2 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 282.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 29.
477
хозяйства, он не учитывал в должной мере назревавшую с конца
1920-х гг. необходимость скачка в социалистическом переустрой-
стве сельского хозяйства.
На проявленную Бухариным непоследовательность указывал и
американский историк С. Коэн. С одной стороны, писал он, Бухарин
выступал за ограничение кулацкого производства, считая недопу-
стимым развитие крупного капиталистического сектора в сельском
хозяйстве, с другой — был против форсирования коллективизации и
в итоге оказывался поборником середняцкого хозяйства, которое не
могло решить продовольственную проблему1.
Нельзя согласиться с утверждением Данилова, что процесс коо-
перирования крестьянских хозяйств, как он характеризовался в про-
изведениях Бухарина, вобрал в себя основные положения концепции
«кооперативной коллективизации», разработанной А. В. Чаяновым1 2.
Чаянов считал естественным, нормальным условием жизни и дея-
тельности кооперации наличие рынка, тогда как Бухарин рынок рас-
сматривал в качестве временного явления, допускавшегося только
на протяжения переходного от капитализма к социализму периода.
Бухарин мыслил социалистическое кооперирование деревни исклю-
чительно в условиях диктатуры пролетариата. Чаянов же подлинные
успехи кооперирования деревни напрямую связывал с демократиче-
скими порядками, которые должны придти на смену диктаторскому
режиму большевиков3.
Могла ли быть осуществлена «бухаринская альтернатива»? По
всей видимости, нет. Из-за серьезных изъянов в самих построени-
ях Бухарина, да и в связи со сложившейся обстановкой в стране и
партии эта альтернатива вряд ли имела шансы на успех. Полностью
согласимся с утверждением Данилова, что принципиально важным
моментом для понимания судьбы альтернатив сталинской политике
являлась практическая невозможность обсуждения любых проблем,
усиливавшаяся по мере концентрации власти в руках генсека. В усло-
виях полного отсутствия внутрипартийной демократии высшее ру-
ководство партии, а точнее, господствовавшая в нем группа Сталина,
легко и успешно могла вести борьбу с любыми оппозиционными вы-
ступлениями. Большой личный вклад в создание подобной ситуации
внес Бухарин. Вспомним, как в 1927 г. он, находясь еще в союзе со
Сталиным против Троцкого, Зиновьева и Каменева и не ведая, что
1 Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М., 1988. С. 250.
2 Данилов В. П. Бухаринская альтернатива. С. 96.
3 См.: Щагин Э. М. Альтернативы «революции сверху» в советской деревне конца
20-х годов: суждения и реальность // Власть и общество России. XX век: Сб. научных
трудов. М.; Тамбов, 1999. С. 282.
478
через год окажется на их месте, заявлял: «Если оппозиция попробу-
ет вызвать “катастрофу”, партия и мокрого места от нее не оставит»1.
Какая уж тут демократия. Поэтому нельзя согласиться с мнением Да-
нилова о том, что вплоть до конца 1927 г. сохранилась возможность
обсуждения политики в руководстве партии и государства. В середи-
не 1920-х гг. такой возможности уже не было.
Кроме того, партия большевиков, заметно выросшая численно в
этот период, более чем наполовину неграмотная, люмпенизирован-
ная, хорошо усвоила только одно свое право — слепо исполнять то,
что спускалось сверху, и крепить железное единство своих рядов.
Относительно кооперации, занимавшей ведущее место в построе-
ниях Бухарина: полностью подчинив себе кооперацию путем ее цен-
трализации, занятия всех руководящих постов в центре и на местах,
власти превратили ее в огромный, не очень умелый, но очень по-
слушный аппарат проведения своей политики в деревне. Кооперация
держалась за счет финансовой поддержки со стороны государства.
Утверждение о высоких возможностях кооперирования крестьян-
ских хозяйств не подтверждается. Не кооперацию приспосабливали
к нэпу или нэп — к кооперации, а то и другое — к плановому началу.
К концу 1920-х гг. кооперация оказалась не способной к выполнению
преобразующих функций, да и своих собственных обязанностей, она
разрушалась1 2.
w.,
юг
• г
1 См.: Павлова И. В. Загадки внутрипартийной борьбы (1923-1929 гг.) // Совет-
ская история: проблемы и урок. Новосибирск, 1992. С. 95.
2 См. также: Кабанов В. В. Кооперация, революция, социализм. М„ 1996. С. 197.
В. В. Кондрашин
ГОЛОД 1932-1933 гг. В СССР -
ТРАГЕДИЯ СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ,
РЕЗУЛЬТАТ АГРАРНОЙ ПОЛИТИКИ СТАЛИНИЗМА
Голод 1932-1933 гг. — одна самых трагических страниц в мировой
истории XX в., красноречивое свидетельство страшного преступле-
ния против человечности утвердившегося в СССР сталинского ре-
жима. Это было преступление против всех граждан бывшего СССР,
ставших заложниками сталинской модели индустриальной модерни-
зации страны, антигуманной природы этого режима.
Тема сталинского голода вышла за рамки чисто научной дискус-
сии и получила общественно-политическое звучание как в государ-
ствах бывшего СССР, в том числе в Российской Федерации1, так и
за их пределами. И это вполне закономерный процесс, поскольку
многомиллионные жертвы «сталинского менеджмента» в аграрной
сфере на рубеже 1920-1930-х гг. не могут быть не замечены и забыты.
Они взывают к совести современников, являются немым укорам тем
политическим силам и обывателям, мечтающим «о сильной руке»,
решении сложных проблем современности с помощью «администра-
тивного ресурса», отказа или извращения норм демократии и прав
человека. Нашими предками уже с лихвой оплачена цена подобного
варианта «модернизации». И трагедия великого голода в СССР на-
чала 1930-х гг. — яркое тому свидетельство.
В то же время, к сожалению, очевидным является факт чрезмерной
политизации этой трагедии некоторыми политиками и исследовате-
лями на Украине и в ряде государств Евросоюза, США, Канаде и др.1 2
В общественном мнении ими насаждается концепция о «голодоморе
1 См. публикации на эту тему: Сабов А. Голодная правда // Российская газета. 2006.
6 декабря; Лория Е. «Люди у нас такие голодные, что даже едят дохлую конину» //
Известия. 2006. 24 ноября; Игнатова Е. «Экспорт на костях» // Новая газета. 2008.
2-4 июня; Кондрашин В. «Не Россия убивала Украину. Вождь — свой народ» // Из-
вестия. 2008. 22 октября.
2 См., напр.: О самом главном //День. 2008. 3 июня.
480
как геноциде народа Украины со стороны сталинского режима»1. Это
доказывается с помощью тезиса об исключительном характере голо-
да в 1932-1933 гг. на территории бывшей УССР, который по своей
интенсивности и количеству жертв якобы во много раз превосходил
голод в других регионах СССР. Получается, что было как бы два го-
лода: один — «голодомор» со всеми присущими массовому голоду
ужасами и страданиями людей на территории Украины, второй —
просто голод за ее пределами.
О неприемлемости подобного подхода было заявлено в офици-
альном послании Президента Российской Федерации Д. А. Медве-
дева Президенту Украины В. А. Ющенко от 18 ноября 2008 г. В нем
констатировалось, что на Украине трагические события начала
1930-х гг. используются «для достижения сиюминутных конъюнктур-
ных политических целей», «чтобы максимально разобщить» народы
России и Украины, «объединенные многовековыми историческими,
культурными и духовными связями, особыми чувствами дружбы и
взаимного доверия». Президент России Д. А. Медведев призвал Пре-
зидента Украины В. А. Ющенко отказаться от «опасного перекоса» в
освещении этого вопроса, потому что он неизбежно ведет к «умале-
нию трагедии других пострадавших народов бывшего СССР».
В настоящее время в исторической литературе и публицистике
утвердились две основные точки зрения относительно голода 1932-
1933 гг. в СССР. Первой точки зрения придерживаются сторонники
концепции о «голодоморе в Украине» как специфически украинском
феномене, как «геноциде народа Украины» со стороны сталинского
режима с целью не допустить выхода из СССР Советской Украины1 2.
Второй точки зрения придерживаются их противники, рассматрива-
ющие этот голод как результат просчетов сталинской политики фор-
сированной коллективизации, неразрывно связанной с более общей
проблемой индустриальной модернизации СССР, осуществлявшей-
ся в конце 1920-х — 1930-е гг. насильственными методами сталин-
ским режимом в силу его природы и личности Сталина3.
Огромный комплекс источников, введенный в научный оборот
российскими и зарубежными исследователями в последние деся-
тилетия4, убедительно свидетельствует, что голод 1932-1933 гг. в
1 См.: Капустин А. Т. Национальная историография голода 1932-1933 гг. в Украи-
не // Уральский исторический вестник. Екатеринбург, 2008. № 2 (19). С. 96-101.
2 Подробнее об этом см.: Кульчицкий С. Почему он нас уничтожал? Киев, 2007.
3 См. об этом подробнее: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: трагедия россий-
ской деревни. М„ 2008. С. 22-35,474-487.
4 См., напр.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачива-
ние. 1927-1939: Документы и материалы: в 5 т. Т. 1-3. М., 1999-2001; Советская де-
481
СССР явился результатом действия комплекса причин объективного
и субъективного характера. Главной из них была аграрная политика
сталинского руководства СССР, проводившаяся им в конце 1920-х —
начале 1930-х гг. Ее целью было превращение сельского хозяйства в
основной источник ресурсов для форсированной индустриализации
страны, которая началась в СССР в конце 1920-х гг. Стране нужны
были средства для закупки за рубежом оборудования для флагманов
первой пятилетки, растущие города нуждались в больших объемах
продовольствия. Они могли быть получены за счет внутренних ре-
сурсов и финансовой помощи СССР со стороны западных стран. Но
западные страны отказали СССР в необходимых кредитах на эти
цели, или они были незначительными с точки зрения его потребно-
стей. Поэтому главным источником индустриализации страны стало
сельское хозяйство.
Была ли альтернатива великой трагедии 1932-1933 гг.? Гипо-
тетически она существовала в предложениях правой оппозиции по
ослаблению создавшегося в стране продовольственного кризиса. Эти
предложения были высказаны на апрельском и ноябрьском плену-
мах ЦК ВКП(б) 1929 г. Н. И. Бухариным и Н. И. Рыковым. Их суть
сводилась к закупке за границей хлеба: Бухарин предлагал импорти-
ровать 50 млн пудов зерна, Рыков — 150 млн пудов* 1. В действитель-
ности речь шла не просто о закупках зерна, а о методах и темпах инду-
стриализации в СССР. Как известно, правые потерпели поражение.
И данный факт имел решающее значение с точки зрения главной
причины голодной трагедии, которая заключалась в аграрной поли-
тике сталинского руководства СССР, осознанно проводившейся им
в 1929-1932 гг.
Именно для обеспечения индустриализации необходимыми ре-
сурсами и начала осуществляться в СССР в конце 1920-х — начале
1930-х гг. эта политика. Ее ошибки привели в конечном итоге к го-
лоду 1932-1933 гг. Основным содержанием сталинской аграрной по-
литики стало насильственное насаждение в зерновых районах СССР
колхозов, строительство крупных государственных хозяйств — сов-
хозов при одновременной ликвидации мелкого крестьянского про-
изводства как неэффективного и низкотоварного, не способного удо-
влетворить потребности строящейся промышленности и растущего
ревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939: Документы и материалы: в 4 т. Т. 3.
1930-1934. Кн. 1. 1930-1931 гг. М„ 2003; Кн. 2. 1932-1934 гг. М„ 2005 и др.
1 См.: Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг.: в 5 т.
Т 4. Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16-23 апреля 1929 г. М„ 2000. С. 207.
248, 254, 328, 335, 345-346, 354, 384-385, 388, 443, 453, 480, 490-494, 667; Как ломали
нэп. Том 5. Пленум ЦК ВКП(б) 10-17 ноября 1929 г. М„ 2000. С. 79-81, 83, 218, 224,
366-367.
482
городского населения в условиях индустриализации1. Эта политика
преследовала цель добиться резкого повышения товарности сельско-
хозяйственного производства за счет изменения его организацион-
ных форм.
Для подобных действий у сталинского руководства имелись и
объективные причины. К концу 1920-х гг. сельское хозяйство СССР
оказалось в состоянии стагнации, в стране возник серьезный продо-
вольственный кризис, была введена карточная система для городско-
го населения. Чрезвычайные меры заготовок продовольствия, осо-
бенно хлеба, в 1927-1929 гг. не дали должных результатов1 2. Выходом
из этой ситуации стал курс на сплошную коллективизацию сельского
хозяйства СССР в 1930 г.
По замыслу сталинского руководства, она должна была обеспе-
чить рост сельскохозяйственного производства, а самое главное - -
увеличить его товарность. Последнее обстоятельство имело чрезвы-
чайно важное значение с точки зрения политики индустриализации:
в 1930 г. был запланирован экспорт в Западную Европу огромного
количества советского зерна (более 5 млн тонн)’. Политика воз-
обновления зернового экспорта была оптимальна с точки зрения
имеющихся у СССР возможностей получения валюты для нужд
индустриализации. В то же время она потребовала форсированного
сбора и своевременного вывоза за границу огромных объемов зерна.
В краткие сроки получить его можно было, лишь используя ресурсы
создаваемого для этой цели колхозно-совхозного строя. В противном
случае СССР ожидало невыполнение экспортных контрактов и, как
следствие, срыв плана индустриализации. Отсюда сплошная коллек-
тивизация в начале 1930 г. и нажим на деревню со всеми вытекающи-
ми последствиями.
В 1930-1932 гг. СССР удалось заключить с западноевропейскими
партнерами контракты на поставку в Западную Европу значительных
объемов советской пшеницы и других зерновых культур. Взамен он
получил оборудование для своих заводов. Основными потребителя-
ми советского зерна были Англия, Италия, Германия, Бельгия3. В на-
чале 1930-х гг. западноевропейские потребители получили из СССР
не менее 10 млн тонн зерна. Это сотрудничество осуществлялось на
1 См. выступление генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина на но-
ябрьском (1928) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) «Об индустриализации
страны и о правом уклоне в ВКП(б)» (Сталин И. В. Соч. Т. И. М., 1949. С. 252 253,
258-259).
2 См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. Май 1927 — ноябрь 1929. М., 1999.
3 Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928- 1929 гг. Т. 5. Пленум
ЦКВКП(б) 10-17 ноября 1929 г. М„ 2000. С. 83.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 11, 122; Д. 10. Л. 106-107, 109,179.
483
фоне голода миллионов советских крестьян, ставших жертвами «го-
лодного экспорта» и сталинской индустриализации. Данный факт
был хорошо известен широкой европейской общественности, несмо-
тря на его замалчивание в СССР’. Но он не повлиял существенным
образом на отношения ведущих европейских стран и США к Совет-
скому Союзу. Более того, эти отношения укреплялись. Документы
свидетельствуют, что СССР готов был отказаться в 1931 г. от «голод-
ного экспорта» при условии получения от западных стран кредитов2.
Но этого не произошло.
Связь зернового экспорта, коллективизации и голода 1932—
1933 гг. очевидна и не вызывает сомнений. В его эпицентрах оказа-
лись главные житницы СССР, традиционно являвшиеся основными
поставщиками зерна на экспорт и для удовлетворения нужд населе-
ния промышленных центров. В 1930-1932 гг. основной вывоз хлеба
пришелся на четыре региона СССР — Украину, Северный Кавказ, По-
волжье и Центральный черноземный район’. В 1932-1933 гг. именно
они станут зонами массового смертного голода. Необходимость обе-
спечения экспортных заданий придала там коллективизации и заго-
товкам хлеба особо репрессивный и разрушительный для сельскохо-
зяйственного производства характер. Таким образом, экономическая
специализация районов самым непосредственным образом повлияла
на масштабы трагедии 1932-1933 гг. в конкретных регионах СССР:
более всего пострадали зерновые районы, основные житницы страны,
ставшие главными поставщиками хлеба на экспорт.
Сталинское руководство СССР не хотело голода, но создало его
своей политикой насильственной коллективизации и принудитель-
ных хлебозаготовок, их ошибками. Прежде всего, явно не продуман-
1 АВП РФ. Ф. 054. Оп. 10. Папка 411. Д. 121. Л. 50 50 об. (приложение: Л. 51);
Оп. 10. Папка 411.Д. 121. Л. 48-47; Оп. 13. Папка 93. Д. 47. Л. 8-9.
2 См. директивы, данные делегации на международную конференцию по зер-
ну, утвержденные Политбюро ЦК ВКП(б) 15 марта 1931 г.: «Делегация в осторож-
ной форме дает понять, что СССР мог бы пойти на соглашение по сокращению тем-
пов роста экспорта хлеба из СССР или по установлению принципа равномерности
по месяцам или кварталам экспорта хлеба из СССР при условии гарантирования
СССР необходимых условий, в частности компенсации в области кредитов и займов»
(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9. Л. 167-168).
3 Доля экспортного зерна в фактических хлебозаготовках 1930 г. составила
в РСФСР 17 % (83,4 млн пудов), в УССР — 105,3 млн пудов (24 %). Аналогичная
ситуация повторилась и в 1931 г. Причем для российских регионов именно районы,
где выращивались экспортные сорта пшеницы, стали впоследствии (в 1932-1933 гг.)
эпицентрами смертного голода (Северо-Кавказский край, Нижне-Волжский край,
Средне-Волжский край). Например, удельный вес пшеницы в хлебозаготовках 1931 г.
составил в Нижне-Волжском крае 59 %, Северо-Кавказском крае — 55,3%, Казахстане —
83 % (РГАЭ. Ф. 8043. On. 1. Д. 30. Л. 157; ГА РФ. Ф. Р-5674. Оп. 3. Д. 18. Л. 304-307).
484
ной с точки зрения негативных последствий была утвердившаяся в
СССР с началом коллективизации система планирования обязатель-
ных поставок государству сельскохозяйственной продукции. Она
была нацелена на максимальное изъятие хлеба без должного учета
реальных возможностей сельской экономики.
Планы хлебозаготовок рассчитывались исходя из поступавших с
мест отчетов о размерах посевных площадей в районах и среднегодо-
вой урожайности в них за несколько лет. При этом контрольные циф-
ры их роста давались сверху. Именно рост посевных площадей яв-
лялся главным критерием величины заданий по хлебосдаче. С начала
1930 г. он обеспечивался исключительно за счет увеличения посевов
колхозно-совхозного сектора. Для региональных руководителей это
были «успехи коллективизации», которыми они отчитывались перед
Центром. Точно так же поступали и центральные органы управле-
ния сельским хозяйством страны (Наркомзем и Наркомснаб). Ис-
ходя из поступавших с мест сведений о росте посевных площадей и
урожайности они устанавливали для регионов контрольные цифры
плана хлебозаготовок, которые затем утверждались Политбюро ЦК
ВКП(б) как обязательные для выполнения. В 1931 г. посевные пло-
щади в СССР увеличились по сравнению с 1930 г. на 12,5 %, и это
увеличение было достигнуто за счет роста посевных площадей кол-
хозов (в 1931 г. они выросли по сравнению с 1930 г. на 225,3 %). При-
чем эти цифры не соответствовали реальным посевным площадям.
Об этом можно судить хотя бы по письму писателя В. П. Ставского в
редакцию газеты «Известия», датированному 28 марта 1931 г., о ходе
посевной кампании на Северном Кавказе. В нем констатировался
вопиющий факт: «По данным крайфинуправления, приписки посев-
ных площадей составили 900 тысяч га. Край “наврал Центру!”». По
мнению автора письма, эти «преувеличенные данные» легли в основу
всех дальнейших расчетов, в частности хлебозаготовительных пла-
нов. И подобная ситуация была характера не только для СКК, но и
ЦЧО и Нижне-Волжского края1.
С началом коллективизации планы хлебозаготовок оказались уве-
личены более чем в 2 раза, составив, например, в 1930 г. гигантскую
цифру — 1,5 мрд. пудов1 2. Такими же значительными они оставались
и в последующие годы. Как уже отмечалось, эти планы устанавли-
вались на основе формального роста посевных площадей в СССР в
1 См.: Трагедия советской деревни. Т 3. С. 101-102.
2 Союзный план заготовок хлеба 1930 г. был увеличен по сравнению с 1929 г. на
47 млн пудов и составил 1,5 мрд пудов (240 тыс. тонн). По сравнению с 1928 г. план
хлебозаготовок по СССР вырос в 2,1 раза (с 674,4 млн пудов до 1 397 млн пудов)
(АП РФ. ф. 3. Оп. 40. Д. 80. Л. 84-85).
485
годы коллективизации. Но этот рост происходил на фоне негативных
ее последствий: разрушения животноводческой отрасли сельского
хозяйства и резкого падения у крестьян интереса к труду в колхозах,
поскольку государство забирало себе в счет заготовок фактически
всю произведенную ими продукцию. В 1930-1932 гг. это привело к
резкому падению урожайности зерновых культур и сокращению по-
головья всех видов скота, особенно рабочего и молочного. За годы
коллективизации животноводство, например, лишилось половины
поголовья скота и примерно столько же готовой продукции’. Кроме
того, из-за насильственной коллективизации в 1930-1932 гг. основ-
ные зерновые регионы СССР покинуло не менее 7 млн самых актив-
ных крестьян, которые ушли в город, пополнив там ряды строителей
индустриальных гигантов первой пятилетки1 2. Все это привело к рез-
кому снижению уровня агротехники в сельском хозяйстве СССР,
особенно в колхозах, ставших к 1931 г. главным его сектором.
Негативные последствия коллективизации не были учтены в
должной мере сталинским руководством СССР при планировании
хлебозаготовок в 1931-1932 гг. Свою роль здесь сыграли издержки
созданной им бюрократической системы управления сельским хозяй-
ством. Региональные руководители и многочисленные центральные
ведомства, созданные для управления новой «колхозно-совхозной
экономикой», безоговорочно выполняли политику Центра по вы-
качиванию из села всех ресурсов. Находясь под его давлением, они
делали для этого все, чтобы было в их силах. В условиях установле-
ния сталинской диктатуры, разгрома правой оппозиции в стране уже
не было политических сил, способных скорректировать ее политику,
свести к минимуму ее ошибки.
Одной из таких непредвиденных ошибок, например, стал факти-
ческий провал к концу 1931 г. активно насаждаемой в зерновых райо-
нах СССР крупных государственных сельскохозяйственных пред-
приятий — совхозов. По замыслу сталинского руководства, совхозы
должны были стать образцовыми хозяйствами для новых колхозов,
помочь им организовать колхозное производство. Но на практике они
превратились в нахлебников государства, сорвали все государствен-
ные планы, оказались в глубоком хозяйственном кризисе. Их доля
в государственных заготовках составляла 10 %. Весь недовыполнен-
1 Только в 1958 г. стране удалось превысить уровень 1928 г. по основным видам
поголовья скота, см.: Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 35.
2 Подсчитано автором на основе анализа механического движения в СССР в 1929-
1932 гг. (см.: РГАЭ. Ф 1562. Оп. 20. Д. 24. Л. 24-27; 40-43; Д. 29. Л. 2).
486
ный совхозами план заготовок сельхозпродукции был переложен на
колхозы, что усугубило их положение1.
Особенно негативно система планирования хлебозаготовок в
1931-1932 гг. отразилась на единоличном секторе аграрной экономи-
ки. Чтобы вынудить единоличников вступать в колхозы, планы им
устанавливались явно завышенные, и они не выполнялись, так как
единоличники всячески противодействовали им. В результате недо-
выполненный план хлебосдачи единоличников опять же переклады-
вался на колхозный сектор1 2.
Бюрократическая неразбериха порождала серьезные проблемы в
контроле над ходом выполнения хлебозаготовок и над уже заготов-
ленным хлебом, поскольку его осуществляли разные ведомства. На-
пример, в докладной записке заместителя председателя ОГПУ СССР
И. А. Акулова секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу от 7 октября
1931 г. констатировалось, что отчетность по хлебозаготовкам у Союз-
хлеба, Хлебживцентра и Тракторцентра «находится в столь хаотич-
ном состоянии», что «возможно повторение прошлогоднего разрыва
между фактическим наличием хлеба и числящимся книжным остат-
ком». По мнению И. А. Акулова, «явно неудовлетворительное состоя-
ние отчетности» в указанных учреждениях ставит центр в ситуацию
«невозможности судить о действительном наличии хлеба» в стране.
В этом же ряду стоит проблема так называемых глубинных пун-
ктов, в которых хранился заготовленный в деревне хлеб. Само их воз-
никновение было обусловлено растущими планами хлебозаготовок:
собранный хлеб просто не было сил и времени вывозить, и он оста-
вался на местах нередко при отсутствии необходимых условий для
хранения. В результате хлеб гнил и терял свои кондиции. Данный
факт был наглядным свидетельством авантюризма сталинской кол-
лективизации. Заготовка огромной массы хлеба не обеспечивалась
элеваторами, сухими складскими помещениями, где можно было
бы сохранить добытый тяжким трудом крестьян урожай. Только в
1931 г., когда нужно было что-то делать с выбитым из деревни хлебом,
сталинисты осознали эту проблему, о чем свидетельствует докладная
записка заместителя наркома снабжения СССР Лобова в СТО СССР
о приравнивании строительства элеваторов к ударным стройкам3.
Попытки региональных руководителей решать проблему вывоза
хлеба из глубинных пунктов с помощью использования мер матери-
ального стимулирования крестьян решительно пресекались центром
и рассматривались как стремление «разбазарить» хлеб. Характерным
1 См/. Отечественные архивы. 2009. № 9. С. 97.
2 Там же.
3 РГАЭ. Ф. 8043. On. 1. Д. 183. Л. 106-106 об.
487
примером на эту тему является переписка первого секретаря Средне-
Волжского крайкома ВКП(б) М. М. Хатаевича с И. В. Сталиным,
состоявшаяся 27-28 марта 1931 г. Вождь решительно пресек ини-
циативу руководителя Средней Волги, предложившего в условиях
начавшейся весенней распутицы простимулировать крестьян зерном
для ускорения его вывоза из глубинных пунктов региона’.
Подобная реакция Сталина была вполне логичной в созданной им
политической системе, где ставка делалась на силовое решение про-
блем с помощью всей мощи государственного аппарата власти. Из-
держки планирования хлебозаготовок и управления сельским хозяй-
ством с лихвой компенсировались административно-репрессивным
ресурсом сталинского режима. Ставка на государственное насилие
над крестьянством стала главным методом решения проблемы изъ-
ятия из деревни продовольственных ресурсов для нужд индустриа-
лизации. Планы хлебозаготовок сокращались центром лишь тогда,
когда выяснялось, что, несмотря на мощное давление сверху, они не
будут выполнены в полном объеме и в установленный срок. Но до
этого момента из Центра и лично от Сталина и его ближайшего окру-
жения шли грозные директивы о необходимости выполнения плана
любой ценой, и все попытки местных властей добиться его уменьше-
ния решительно пресекались1 2. В конечном итоге в ходе хлебозагото-
вительных кампаний 1930-1932 гг. из зерновых районов СССР было
выкачано все, что можно было взять для государственных нужд.
Негативным проявлением сталинской бюрократической системы
в области планирования заготовок сельскохозяйственной продукции
было отсутствие у центра реальной научно-обоснованной оценки
размеров урожая зерновых культур в 1931-1932 гг.3 Органы стати-
стики в угоду желанию центра как можно больше повысить товар-
ность зернового производства явно преувеличили их, что привело к
установлению в 1931-1932 гг. завышенных планов хлебозаготовок.
В решающей степени такая позиция органов статистики и всей бюро-
кратической системы управления сельским хозяйством СССР осно-
вывалась на антикрестьянском настрое Сталина и его ближайшего
окружения, считавших главной причиной трудностей с заготовками
продовольствия в стране «кулацкий саботаж», нежелание крестьян
сдавать государству хлеб по установленным им ценам. Отсюда вы-
текала и вся антикрестьянская аграрная политика сталинизма, имев-
шая своей целю сломить крестьянский «саботаж», заставить крестьян
1 См.: Голод в СССР. 1930-1934 гг. Famine in the USSA. 1930-1934. M., 2009.
С. 85-86.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 31. Л. 173, 222.
3 См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 17-21.
488
работать на государство в колхозах на положении крепостных. В дей-
ствительности же валовые сборы зерновых в СССР в рассматривае-
мый период были значительно ниже биологической урожайности (на
корню) в силу общего снижения уровня агротехники из-за издержек
коллективизации (гибель рабочего скота, отток сельского населения
в города, слабая организация труда в колхозах и совхозах и т. д.). Но
данный факт учитывался сталинским руководством СССР в самую
последнюю очередь.
Следует отметить, что в 1931-1932 гг. фактором объективного ха-
рактера, повлиявшим на снижение урожая зерновых культур и на-
ступление голода, были неблагоприятные природно-климатические
условия, особенно в 1931 г.1 Они придали хлебозаготовкам особую
напряженность, так как сократили количество зерна для внутреннего
потребления, особенно деревни. Львиная его доля ушла в счет выпол-
нения экспортных планов, а также снабжения растущего городского
населения (в 1931-1932 гг. оно увеличилось на 4 млн человек)1 2 *.
Голод в СССР нарастал по мере разрушения сталинской аграрной
политикой (хлебозаготовками, насильственной коллективизацией)
сельского хозяйства страны. Уже в 1929-1930 гг. в сельской местно-
сти крестьяне умирали от голода в результате последствий коллек-
тивизации и хлебозаготовок. В дальнейшем ситуация ухудшилась.
Пика кризис достиг в 1932 г., когда в зерновых районах СССР начал-
ся массовый смертный голод1.
В начале 1932 г. сталинское руководство осознает наличие в стра-
не глубокого кризиса сельского хозяйства и голода и предпринимает
усилия по их ослаблению. Голодающим регионам предоставляются
значительные зерновые и продовольственные ссуды на проведение
весенней посевной кампании, за границей закупается элитное семен-
ное зерно, племенной скот. Весной 1932 г. Советским правительством
объявляется право свободной торговли хлебом для колхозов и едино-
личных хозяйств, выполнивших планы хлебозаготовок, устраняются
административные препятствия для развития в деревне личных под-
собных хозяйств и т. д.4 Но все эти меры так называемого неонэпа не
дают должного результата, потому что являются запоздалыми и не
учитывают до конца всей сложности ситуации.
1 См.: Козельцева В. Ф., Педь Д. А. Данные об атмосферной засушливости по стан-
циям западной части территории СССР (май-август 1900-1979 гг.). М., 1985. С. 3-9,
36-37,49.
2 Подсчитано автором.
’ См.: Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 318-354.
4 См.: Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 94-98, 114.
Три года насильственной коллективизации подорвали доверие
крестьян к власти и колхозам, не оставили у них ресурсов (хлеба) для
«свободной» торговли (все ушло в хлебозаготовки), фактически было
разрушено животноводство. К началу уборочной кампании сельское
хозяйство СССР пребывало в глубочайшем кризисе. Для проведе-
ния качественных сельхозработ не хватало тягла, крестьяне голода-
ли. Подавляющее большинство из них, наученное горьким опытом
прежних лет, когда в счет хлебозаготовок и других госпоставок ушел
заработанный ими на трудодни хлеб, не могло уже добросовестно ра-
ботать на государство. Более того, массовым явлением в советской
деревне летом 1932 г. становятся воровство крестьян колхозного уро-
жая, крайне некачественная его уборка с целью оставить в деревне
как можно больше хлеба. Апатия и нежелание крестьян добросовест-
но работать в колхозах возрастают по мере доведения до села новых
планов хлебозаготовок, которые напоминают предыдущие, обрекшие
их на голод1.
Столкнувшись на практике с фактическим сопротивлением совет-
ского крестьянства государственной аграрной политике, сталинское
руководство берет курс на развертывание против него массовых ре-
прессий. Необходимо было заставить крестьян убрать урожай и сдать
его государству в установленных размерах. Этого требовали и объ-
ективные причины — необходимость продовольственного обеспече-
ния городов, где кризис со снабжением населения хлебом и другими
продуктами из года в год нарастал, а в 1932 г. приобрел форму мас-
совых волнений рабочих на почве голода1 2. Подобная ситуация свиде-
тельствовала о провале сталинской коллективизации. Вместо роста
сельскохозяйственной продукции произошло ее сокращение. Един-
ственным «достижением» стат «голодный экспорт», обеспечивший
основные стройки первой пятилетки необходимым оборудованием.
На выбор руководством СССР во второй половине 1932 г. в
качестве основной меры выхода из кризиса административно-
репрессивного ресурса повлияла и неблагоприятная международная
обстановка: осложнение отношений СССР с Японией на Дальнем
Востоке, приход в Германии к власти нацистов3. В этих условиях ему
необходимо было продемонстрировать «твердость» и «силу», сохра-
нить лицо на международной арене в качестве динамично развиваю-
1 Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 114-117.
2 Государственный архив Ивановской области. Ф. П-327. Оп. 4. Д. 514. Л. 18-27;
Отечественные архивы. 2009. № 1. С. 87-92.
3 См.: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 гг. в России и Украине: трагедия совет-
ской деревни // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. 2007.
№2. С. 94-95.
490
щейся державы, способной противостоять угрозам извне, выполнять
заключенные экономические контракты с западными партнерами.
В результате во второй половине 1932 г. в СССР разворачиваются
беспрецедентные массовые репрессии против крестьянства. Их целью
является обеспечение любой ценой выполнения планов хлебозагото-
вок. В наиболее проблемные и важные с точки зрения зернового про-
изводства страны районы (на Украину, Северный Кавказ, Нижнюю
Волгу) центром направляются специальные чрезвычайные комиссии
по хлебозаготовкам (под руководством В. М. Молотова, Л. М. Кага-
новича, П. П. Постышева)1. В качестве основного инструмента своей
работы они используют массовые аресты «саботажников» из числа
крестьян и местного актива, заслоны и кордоны селений с целью не
допустить вывоза оттуда хлеба, «черные доски» (запрет на торговлю
и натуральные штрафы с селений, не выполнявших планы) и т. д.
Действия регионального руководства и эмиссаров центра вниматель-
но контролируются и корректируются лично Сталиным1 2.
Итогом хлебозаготовительной кампании 1932 г. становится мас-
совый смертный голод в первой половине 1933 г. в основных зерно-
вых регионах СССР (на Украине, Северном Кавказе, в Поволжье,
в Центральном черноземном районе, на Южном Урале, в Западной
Сибири), а также в Казахстане, входящем в состав Российской Феде-
рации на правах автономии. В общей сложности в эпицентре смерт-
ного голода оказалось более 50 млн человек. В 1933 г. в той или иной
степени голодало все население СССР, в том числе городское.
Голод не имел национальной окраски. Его интенсивность опреде-
лялась фактом экономической специализации регионов. Масштабы
жертв голода оказываются пропорциональными удельному весу ре-
гионов в хлебозаготовках. Больше умирали там, где больше произ-
водилось и, соответственно, изымалось хлеба в счет госпоставок. Об
этом убедительно свидетельствуют материалы всесоюзных перепи-
сей населения СССР 1926 и 1937 гг., а также текущей демографиче-
ской статистики государственных органов учета населения СССР.
Так, например, данные всесоюзных переписей населения 1926 и
1937 гг. показывают, что как минимум четыре региона РСФСР — Са-
ратовская область, АССР Немцев Поволжья, Азово-Черноморский
край, Челябинская область - пострадали не меньше Украины. Срав-
нительный анализ материалов переписей фиксирует темпы сокра-
щения сельского населения в районах СССР, пораженных голодом
1 См.: Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 516-610; Кондрашин В. В. Голод 1932—
1933 годов: трагедия российской деревни. С. 141-171.
2 АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 81, Л. 149; Д. 84. Л. 84, 139.
491
в начале 1930-х гг.: в Казахстане — на 30,9 %, в Поволжье - на 23, на
Украине — на 20,5, на Северном Кавказе — на 20,4 %'.
Известная специалистам текущая демографическая статистика
(данные сельскохозяйственного учета и ЗАГСов) также свидетель-
ствуют о сопоставимой убыли сельского населения в основных зер-
новых регионах СССР во время пика голода в 1933 г. Так, например,
за период с 1 января 1933 по 1 января 1935 г. численность сельско-
го населения сократилась в областях УССР: в Харьковской области
на 29 %, Киевской — на 28, Черниговской — на 21,Винницкой — на
18,5, Молдавской АССР (входила на правах автономии в УССР) —
на 18, Одесской — на 17, Днепропетровской — на 16,5, Донецкой — на
10,4 %. Сокращение сельского населения за тот же период в основных
зерновых регионах РСФСР: Саратовский край — 32 %, Оренбургская
область — 30, Свердловская область — 22,4, Азово-Черноморский
край — 22, Сталинградский край — 18, Куйбышевский край — 15,
Курская область — 13, Воронежская область — 11, Северо-Кавказский
край — 10 %2.
В зерновых районах РСФСР (без Казахстана) в период с 1 янва-
ря 1933 и по 1 января 1935 г. сельское население сократилось почти
на 8 млн человек (с 76,6 млн чел. до 68,7 млн чел.). Учитывая, что с
1933 г. действовали жесткие методы по борьбе со стихийной мигра-
цией, можно с полной уверенностью утверждать, что значительная
часть этой убыли приходится на голодную смертность. Ее наиболее
вероятное число уточняется автором и российскими демографами в
настоящее время.
Особая ситуация сложилась в Казахстане, где наряду с голодом от
хлебозаготовок в зерновых районах массовая смертность населения
произошла на почве авантюрной политики коллективизации ското-
водческих хозяйств’.
Жертвами голода 1932-1933 годов стало не менее 7 млн человек.
Подавляющая их часть оказалась сосредоточена в двух регионах
1 Зеленин И. Е. Сталинская «революция сверху» после «великого перелома». 1930-
1939. Политика, осуществление, результаты. М., 2006. С. 120.
2 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 49. Л. 3-4.
3 О голоде в Казахстане, входившем в начале 1930-х гг. в состав РСФСР на пра-
вах автономной республики (КАССР), см.: Абылхожин Ж. Б., Козыбаев М. К., Татпи-
мов М. Б. Казахстанская трагедия. Голод в Казахской степи. (Письма тревоги и боли)
Алма-Ата, 1991; Михайлов В. Ф. Хроника Великого Джута. Документальная повесть.
Алма-Ата, 1990; Хасанаев М. Н. К вопросу о судебных преследованиях трудового кре-
стьянства в годы голода 1931-1933 гг. // Коллективизация сельского хозяйства в рес-
публиках Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1990. С. 192-197; История Казахста-
на XX века: Сборник. Алматы, 2005 и др.
492
СССР — на Украине (3-3,5 млн чел.) и в РСФСР (4 млн вместе с
Казахстаном)1.
Рост голодной смертности в 1933 г. в СССР в значительной мере
стал результатом действий сталинского руководства по борьбе со
стихийной миграцией1 2 3. Их целью было сохранение колхозного строя,
стремление не допустить массового исхода сельского населения из
зон голода в города, где и так уже был голод. Подобные меры практи-
ковались и в других государствах во время голода. Тем не менее они
существенно увеличили гибель от голода крестьян, оказавшихся зоне
блокады (на Украине, Северном Кавказе, Нижней Волге). В этом же
ряду политика замалчивания голода, отказ сталинского руководства
от международной помощи, предлагавшейся СССР европейскими
общественными организациями (стремление «сохранить лицо»), что
также способствовало росту голодной смертности1.
Несмотря на очевидную вину сталинского руководства за случив-
шуюся в СССР в 1932-1933 гг. трагедию, его действия все же нельзя
квалифицировать как геноцид, то есть осознанное стремление уни-
чтожить какую-то часть населения или народ с помощью голода.
На этот счет отсутствуют прямые и достоверные источники, а так-
же этому утверждению противоречат другие факты, характеризую-
щие действия властей в условиях голода. В 1933 г. зерновые регионы
СССР получили зерновые и продовольственные ссуды значитель-
но большие, чем в 1932 г. (РСФСР — 990 тыс. тонн зерна, УССР —
501 тыс.)4. В апреле 1933 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б) был
приостановлен экспорт зерна5. Кроме того, были приняты чрезвычай-
ные меры по организационно-хозяйственному укреплению колхозов
с помощью политотделов МТС, развитию огородничества и личных
подсобных хозяйств колхозников и городских жителей. С 1933 г.
изменилась система планирования хлебозаготовок: сверху устанав-
1 См.: Трагедия советской деревни. Т. 3. CJffiy, Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 го-
дов: трагедия российской деревни. С. 192; Жиромская В. Б. «Голодная правда» // Рос-
сийская газета. 2006, 6 декабря. № 274. С. 9.
2 Речь идет о печально известной директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР о предот-
вращении массового выезда голодающих крестьян от 22 января 1933 г., согласно кото-
рой следовало остановить массовый выезд крестьян «за хлебом» из УССР и Северо-
Кавказского края. 16 февраля она была распространена и на Нижне-Волжский край
(в настоящее время это территория Астраханской, Волгоградской, Саратовской обла-
стей, Республики Калмыкии), см.: Трагедия советской деревни. Т. 3. 634-635,644.
3 См. об этом подробнее: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: трагедия россий-
ской деревни. С. 249-265.
4 Там же. С. 243.
5 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14. Л. 108.
493
ливались фиксированные нормы сдачи зерна1. Эти меры позволили
выйти из голода и успешно провести основные сельскохозяйствен-
ные кампании 1933 г.
Голод 1932-1933 гг. — это общая трагедия народов бывшего СССР,
и память о ней должна объединять, а не разделять их.
• Of, iM
•I .l-’r xr
<: г--.-"- Ч',Ф
e-J' Oil; *3
’,>1
: Ч ОХ
}•»> t
1 См: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов: трагедия российской деревни.
С. 283-303.
X. Окуда
«ОТ СОХИ К ПОРТФЕЛЮ»:
ДЕРЕВЕНСКИЕ КОММУНИСТЫ И КОМСОМОЛЬЦЫ
В ПРОЦЕССЕ РАСКРЕСТЬЯНИВАНИЯ
(1920-е — начало 1930-х гг.)
В 1924 г. советская страна вступила в так называемую кре-
стьянскую фазу, что обычно связывается с октябрьским пленумом
ЦК РКП(б). Причиной изменения партийной политики стала зна-
чительно повысившаяся социально-политическая активность кре-
стьянства. Она выражалась тогда прежде всего в прямом обострении
политических настроений деревни, массовом бойкотировании осен-
них выборов советов и требовании организации крестьянского сою-
за. «Новый курс», сопровождаемый лозунгами «лицом к деревне» и
«оживление советов», стремился направлять эту активность крестьян-
ства в русло советского и кооперативного строительства. Однако по-
добные новации в политике вовсе не предусматривали развертывания
социально-политической активности беспартийного крестьянства в
полном объеме1. Советская однопартийная система не могла принять
такие выдвинутые снизу требования, как крестьянская партия или
крестьянский союз. Примечательно на этот счет более позднее заяв-
ление Л. М. Кагановича о том, что партия противопоставляла лозунг
оживления советов «кулацкому лозунгу» о крестьянском союзе1 2.
Теперь в центре новой политики должен был находиться «трудо-
вой старательный крестьянин», которому придавалось большое зна-
чение. По мере осуществления «нового курса» акцент делался на том,
что основой промышленного роста может служить только развитие
и расширение крестьянского рынка, о чем, в частности, говорилось
в постановлении третьей сессии ЦИК СССР второго созыва (март
1925 г.). Отсюда вытекало требование помочь росту «старательного,
1 Отметим, что в 1920-е годы еще сохранялась непропорциональная норма пред-
ставительства в советах между рабочими и крестьянами (подробнее см.: Ковалев Д. В.
Политическая дискриминация крестьянства в нэповской России // Вопросы исто-
рии. 2007. № 5. С. 139-143).
2 Выборы в советы и наши задачи. М., 1928. С. 15.
495
культурно и хозяйственно крепнущего крестьянства», не отожде-
ствляя его с кулачеством1.
Однако такой игнорирующий классовый подход концепт, как
«старательный крестьянин», не мог долго существовать в условиях
пролетарской диктатуры. Надо сказать, что появление в самой рабо-
чей партии в 1924-1925 гг. декларации, которая так или иначе делала
упор на трудовые крестьянские навыки, вызывало внешне осторож-
ное, но, в принципе, сильное сопротивление. Это практически предо-
пределило кратковременность деревенского нэпа.
Еще через год на октябрьском (1925) пленуме ЦК РКП(б)
В. М. Молотов, выражая намерение наверстать то, что было по-
теряно в результате «оживления» социальной верхушки деревни,
выдвинул иной лозунг: лучше организовать деревенскую бедноту,
повести за собой и среднее крестьянство, изолируя таким образом
кулачество1 2. Судя по постановлению октябрьского (1925) пленума
ЦК ВКП(б) «О работе партии среди деревенской бедноты» и резолю-
ции XIV съезда ВКП(б), власть, хотя и соблюдала принципы «нового
курса», постепенно переносила центр тяжести деревенской политики
на материальную помощь бедноте и организацию групп бедноты3.
Кроме того, в стране, где уровень городской и сельской безрабо-
тицы был высоким, платная должность для безземельных или мало-
земельных деревенских коммунистов и молодежи имела гораздо
большую привлекательность, чем лозунг «старательный крестьянин»
или тем более «расширение крестьянского рынка». Страна еще на-
ходилась на стадии экономики выживания, и рыночные отношения
не играли доминирующей роли. В такой ситуации коммунисты и мо-
лодежь были склонны «повернуться спиной» к деревне, став во главе
процесса раскрестьянивания. В то же время в середине 1920-х гг. у де-
ревенской бедноты ярко выражались «иждивенческие настроения».
Настоящая статья ставит перед собой цель выяснить одну из при-
чин кратковременности нэпа и важнейший контекст становления
сталинизма, прослеживая некрестьянские тенденции в деревне нака-
нуне и в ходе коллективизации.
* * *
Когда власть повернулась «лицом к деревне» сразу оказалось, что
деревенские коммунисты не были в своем большинстве крестьяна-
ми и занимали в деревне, главным образом, ответственные админи-
1 СЗ СССР. 1925. № 17. Ст. 123.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 197. Л. 57 об.
3 См.: КПСС в резолюциях. Т. 3. М„ 1984. С. 415, 432. Подробнее об этом
см. ниже.
496
стративные посты. После чистки партии 1921 г., уменьшившей в ней
долю коммунистов крестьянского происхождения, обновления со-
става сельских ячеек путем притока новых членов из крестьянской
среды почти не происходило вплоть до XIII съезда (1924). В соста-
ве деревенских ячеек преобладали так называемые служилые люди
(от 70 до 90 %), то есть занимавшие платные должности деревни и
волости (выборные и невыборные)'. Подтверждение о преоблада-
нии фактически некрестьянских элементов среди «коммунистов-
крестьян» в начале 1925 г. можно найти в материалах к XIV парт-
конференции, где отмечалось: «Хотя крестьяне в социальном составе
партии составляют более четвертой части (25,3 %), большинство их
полностью или в известной мере порвало с крестьянским хозяйством.
Таких коммунистов-крестьян, которые исключительно живут своим
сельским хозяйством, к началу текущего года учтено только 8 % всего
числа коммунистов»1 2.
Многие деревенские коммунисты, если только они не были горо-
жанами, прежде представляли «то или иное, в большинстве бедняц-
кое, хозяйство в разных районах республики»3 4. Значительная их часть
являлась для данной деревни или волости пришлой, переброшенной
из других волостей или из города. За редким исключением земель-
ные общества не давали надел приезжим коммунистам1. По существу,
для крестьян они были поставленными «сверху» чужаками5.
Переброска коммунистов вышестоящими партийными организа-
циями практиковалась очень часто, чаще чем один раз в год. Провер-
ка деревенских ячеек Борисоглебского уезда Тамбовской губернии
(с декабря 1924 г.) показала, что по некоторым волостям три четверти
всех членов партии перебрасывались с одной работы на другую через
каждые один — шесть месяцев6.
Во-первых, людей перебрасывали в порядке учета и распределе-
ния партийных сил, в бесконечных поисках лучшей деловой комби-
нации наличных коммунистов, имея в виду должности председателя
вол исполкома, народного судьи, начальника волостной милиции, на-
1 Большевик. 1925. № 3-4. С. 74. О возрастании числа представителей сельской
администрации в 1924 г. см.: Селиванов А. М. Социально-политическое развитие со-
ветской деревни после перехода к нэпу. Сельские партийные организации в 1921 —
1925 гг. Ярославль, 1983. С. 48-49.
2 Известия ЦК РКП(б). 1925. № 15-16. С. 6.
3 Яковлев Я. А. Наша деревня. М.; Л., 1925. С. 143.
4 Об исключениях см.: Климов Ю. В. В суровые годы двадцатые. Большеви-
ки Северо-Запада в борьбе за проведение нэпа в 1921-1925 гг. Мурманск, 1968.
С. 181-182.
5 На аграрном фронте. 1925. № 2. С. 110.
6 Правда. 25 февраля 1925 г.
497
лотового инспектора и др. Крестьяне считали их «агентами власти»,
«кастой служилых людей», не выбранных ими самими1.
Во-вторых, вызывала опасения возможность «хозобрастания» и
использования служебного положения в своих личных интересах.
Именно в отношении таких коммунистов парторганизации очень ча-
сто применяли переброску, принуждая их забросить хозяйство и вы-
полнять исключительно порученную работу. Подписанный В. М. Мо-
лотовым циркуляр ЦК РКП(б) от 9 мая 1923 г. устанавливал, что к
коммунистам, у которых наблюдается «хозобрастание», парторгани-
зации должны в необходимых случаях применить меры переброски
и исключения из партии1 2. Нередко переброска была чем-то вроде
«меры испытания», и коммунист оказывался перед дилеммой: или
отказ от ведения хозяйства, или исключение из партии3.
Как отмечалось, до 1924 г. только небольшая часть коммунистов
совмещала административную и общественную работу с работой в
своем сельском хозяйстве. Однако их хозяйства в большинстве слу-
чаев велись плохо, оказывались запущенными, что вызывало непо-
нимание крестьянства4. Многочисленные кампании отвлекали ком-
мунистов от хозяйства, не получали они и никакой помощи из города.
А. М. Большаков на протяжении десяти послереволюционных лет
внимательно присматривался к членам партячейки Горицкой воло-
сти Тверской губернии. Он пришел к выводу, что 20 коммунистов
(из них восемь — коренные жители и 12 — пришлые) не пользуются
каким-либо особым авторитетом среди населения волости: «Комму-
нист всегда имеет какую-либо должность, получает жалованье и но-
ровит уже за плугом не ходить»5. После речи Молотова на октябрь-
ском (1925) пленуме ЦК РКП(б) представитель с Урала говорил, что
мужик на вопрос, как он относится к коммунистам, отвечает: «Что с
них взять, они народ темный»6.
Судя по многим документам 1920-х гг. крестьяне даже не знали
о существовании сельской партийной ячейки. Такое явление, как
«исчезновение ячейки» и «полное поглощение партийной работы со-
ветской», можно расценивать как сращивание партии и государства
в низах и появление бюрократии в деревне7. Обычно крестьяне не
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 197. Л. 59; Колесников Б. Деревня, куда она идет. Очер-
ки. Харьков, 1925. С. 130.
2 Известия ЦК РКП(б). 1923. № 6. С. 81.
1 На аграрном фронте. 1925. № 2. С. 106.
4 Беднота. 6 марта 1925 г.
5 Подробнее см.: Большаков А. М. Деревня 1917-1927. М., 1927. С. 321—331.
6 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 197. Л. 59.
7 РосницкийН. Полгода в деревне. Пенза, 1925. С. 146.
498
жаловались на неправильные действия деревенских парторганиза-
ций и отдельных коммунистов вышестоящим парторганизациям, что
ставило коммунистов в положении кажущегося благополучия. Одна-
ко многочисленные жалобы крестьян по земельным делам, налогам,
лесным делам и т. п., поданные ВИКам, направлялись фактически
именно коммунистам-чиновникам1.
В связи с политикой «нового курса» увеличилась работа по во-
влечению в партию новых членов из числа беспартийных крестьян.
Напомним, что резолюция XIII партконференции (январь 1924 г.)
закрыла доступ в партию непролетарским элементам, и Ленинский
призыв, начавшийся сразу после партконференции, имел целью вер-
бовать в партию исключительно рабочих от станка. После цирку-
ляра ЦК РКП(б) от 6 ноября 1924 г., который хотя еще с большим
ограничением, но допускал прием крестьян в партию1 2, XIV парткон-
ференция (апрель 1925 г.) облегчала условия вступления в партию
крестьян, сокращая количество рекомендующих и продолжитель-
ность необходимого для рекомендации партийного стажа. Статья
Эр. Квиринга, официального выразителя данной политики, дает ти-
пичную для 1925 г. точку зрения. На основе материалов проверки,
проведенной с конца 1924 до весны 1925 г. и показавшей наличие в
партии «разложившихся и оторвавшихся элементов, дискредити-
рующих партию в глазах крестьянства», он настаивал, чтобы первым
слоем, откуда партия должна черпать для себя новые силы, являлась
бедняцко-середняцкая среда, привлеченная к активному участию
в общественной жизни деревни. Причем эти люди, не отрываясь от
своего хозяйства, должны были одновременно стать примерными хо-
зяевами для окружающего населения3.
Таким образом, в составе деревенских ячеек увеличивалось чис-
ло местных молодых коммунистов, теснее связанных с данным селом
и крестьянским хозяйством. В результате нового рекрутирования в
1924-1925 гг. партия пополнялась в деревне молодыми кандидата-
ми, численность которых превышала общее число членов партии4.
По имеющимся данным, в начале 1927 г. из всех деревенских ком-
мунистов 72 % вступили в партию после 1924 г., и более 96 % кан-
дидатов имели партстаж менее трех лет5. Однако тогда же Эр. Кви-
1 Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б) и осуществление ими мето-
дов работы в деревне. М., 1925. С. 84-85.
2 Подробнее см.: Известия ЦК РКП(б). 1924. № 8 (13). С. 7.
3 Деревенский коммунист. 1925. № 11 (май). С. 29.
4 Авангард. Тула, 1925. № 1 (окт.). С. 59; Наша практика в деревне. М.; Л., 1925.
С. 34. В этом отношении интересные данные помещены в кн.: Стопани А. М. Очерки
новой деревни и партработы в ней. М.; Л., 1926. С. 49-54.
5 Всесоюзная партийная перепись 1927 г. Вып. 6. М., 1927. С. 86-87.
499
ринг заявил, что приемом свыше 100 тыс. крестьян уже исчерпан тот
резерв, который вполне был подготовлен к приему в партию. Кро-
ме того, Квиринг высказывал сожаление по поводу существующей
практики отказа в приеме в партию батракам по причине их якобы
меньшей сознательности. Одновременно он даже требовал, чтобы в
партию можно было принять «и малосознательного, еще мало при-
общившегося к общественной работе», поскольку батраки по своему
социальному положению были ближе всего к рабочему классу. В та-
ком вопросе всегда существовала апория между доктриной классовой
точки зрения и повседневно укоренившимся даже в партийных низах
представлением, что батраки - это лодыри, люди, которые не хотят
«иметь хозяина», слушаться его и работать1. Но классовый принцип
все еще преобладал, а общая и хозяйственная грамотность были во-
просами второстепенными1 2. Уже тогда шел процесс снижения обра-
зовательного уровня коммунистов в целом3.
Правда, с 1924 г. численность новых коммунистов из крестьян
выросла. Однако это не меняло серьезно общее положение, потому
что статистические данные о притоке крестьян в партию не отража-
ли действительности. Принятые в партию «крестьяне» были такими
только по анкетам. Среди новых кандидатов-крестьян преобладали
служилые элементы, то есть уже втянутые в общественную и совет-
скую работу, хотя и не порвавшие с хозяйством4. На XIV парткон-
ференции В. М. Молотов говорил, что приток новых членов партии
в деревне «поглощается советским, кооперативным и другим аппа-
ратом деревни». Он приводил данные: из 154 тыс. членов партии в
деревне около 100 тыс. составляли служащие5. Подобное положение
сохранялось в целом на протяжении 1920-х гг.6 При этом вспомога-
тельным техническим сотрудникам в сельских организациях, канце-
лярским работникам и пр., персонально наиболее близко связанным
1 Варейкис И. М. Задачи деревенского коммуниста в колхозном строительстве.
Речь на пленуме Воронежского окружкома ВКП(б) 19 декабря 1928 г. Воронеж, 1929.
С. 16.
2 Деревенский коммунист. 1927. № 1. С. 23, 24. Об аналогичной ситуации в комсо-
моле см.: Молодой большевик. 1928. № 21-22. С. 32-37; 1929. № 1. С. 33-37; Партий-
ное строительство. 1932. № 1-2. С. 3.
3 См. подробнее: Литвак К. Б. К вопросу о партийных переписях и культурном
уровне коммунистов в 20-е годы // Вопросы истории КПСС. 1991. № 2. С. 85-87;
Панов П. В. О некоторых противоречиях нэпа: политика и экономика // Нэп: завер-
шающая стадия. М., 1998. С. 43-44. Проверки деревенских ячеек в Западной Сибири
в 1929 г. выяснили, что даже важнейшие решения партии не были известны основ-
ной массе деревенских коммунистов [На ленинском пути. Новосибирск, 1929. № 18
(сент.). С. 30].
4 Большевик. 1925. № 3-4. С. 75.
5 XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. М.; Л., 1925. С. 21.
6 Известия ЦК ВКП(б). 1927. № 26-27. С. 5.
500
с коммунистами, работающими в советских учреждениях, было лег-
че получить рекомендацию1. Хотя в большинстве своем такие люди
сами являлись выходцами из крестьян, они нередко относились к
крестьянской массе с высокомерием1 2.
Примечательно, что в число новых членов партии включались и
разорившиеся крестьяне3. Последних М. Хатаевич называл «люмпен-
крестьянскими элементами» (курсив мой. — X. О.), или лодырями,
как часто именовали в деревне тех, кто не чувствовал себя крепко
связанным с сельским хозяйством4. Кроме того, нередко отмечалось,
что такие элементы пытались через партию «попасть в город или на
фабрику или на другие заработки», хотели использовать партию, что-
бы «уйти из деревни»5. Один из наблюдателей деревни 1920-х годов
отмечал наличие у бедноты желания, чтобы партия и государство
устроили всю данную группу «на службу», характеризуя такое же-
лание как «иждивенческие настроения среди деревенской бедноты»6.
Проверка ЦКК с мая по август 1925 г. показала живучесть в пар-
тийной среде своеобразных «бедняцких» настроений в отношении
должности7. Именно в этот момент октябрьский пленум ЦК при-
нял резолюцию о материальной помощи бедноте8. И действительно,
на заседании Оргбюро ЦК в мае 1926 г. С. В. Косиор отмечал, что
в целом ряде мест работа среди бедноты вылилась в хозяйственные
лозунги и обещания по сути дела «иждивенческого характера». Он
отмечал существование на местах попыток создания даже специаль-
ного (и оплачиваемого) аппарата для защиты бедноты9.
По мере количественного роста коммунистов последние захваты-
вали одну должность деревни за другой. Опубликованная в костром-
1 Деревенский коммунист. 1925. № 11. С. 31; № 23. С. 28.
2 Там же. 1925. № 23. С. 28.
3 Известия Гомельского губ. комитета РКП(б). 1925. № 6. С. 20; Партийный спут-
ник. Сталинград, 1926. № 7. С. 17.
4 На аграрном фронте. 1925. № 5-6. С. 206.
5 Известия Гомельского губ. комитета РКП(б). 1925. № 6. С. 20.
6 Боговой И. Практика работы среди деревенской бедноты. М.; Л„ 1926. С. 60-61.
7 РозитД. П. Партия и советы в деревне. М., 1925. С. 13-14; он же. Проверка рабо-
ты низового аппарата в деревне. С. 69-70.
8 См. введение к настоящей статье. Зачастую эффекты начатой в 1925 г. работы с
беднотой были прямо противоположными. В одних случаях крестьяне отказывались
«быть в одном списке с лодырями», а в других целые селения «записывались в бедно-
ту», стремясь получить экономическую помощь (Кудюкина М. «Мужик Вам наплюет
на Вашу политику...»: отношение крестьян к власти во второй половине 20-х годов //
Россия XXI. 1997. № 3-4. С. 170).
9 Известия ЦК ВКП(б). 1926. № 23. С. 1-2. См. речь Сталина на XIV партсъезде
(Соч. Т. 7. С. 333) и резолюцию съезда, касающуюся «остатков иждивенческой психо-
логии» (КПСС в резолюциях. 9-е изд. Т. 3. С. 432).
501
ском партийном органе статья характеризировала коммунистов как
«монополистов» во всех общественных организациях. При этом по-
следние расценивались с точки зрения привлекательности той или
иной должности1.
Обычно «крестьяне от сохи» не желали вступать в партию. Среди
деревенского населения было распространенное понятие, что в пар-
тию может быть принята только «голь перекатная»1 2. Документ Орг-
распредотдела от 21 января 1925 г., в котором анализировались заяв-
ления вступающих в партию, содержал следующее заключение: «Из
среды середняцкой массы, занятой исключительно своим хозяйством,
не замечается совершенно почти никакой тяги в партию»3. Особен-
но слабый приток крестьянства в партию наблюдался в ячейках, где
основную массу партийцев составляли служащие4. Крестьяне видели
в действиях обладающих «портфелями» служилых людей проявле-
ние некрестьянского и даже антикрестьянского. Наблюдения одного
крестьянина на этот счет весьма характерны: «Не любит деревня и
теперь увлечения советских служащих револьвером и портфелем»5.
В контексте «нового курса» деревенский коммунист должен был
стать примерным хозяином для окружающих крестьян. Однако та-
кое было вряд ли осуществимо. Напротив, положение деревенского
коммуниста было исходным пунктом раскрестьянивания или рассло-
ения по профессии. Одной из наиболее важных причин нежелания
крестьян вступать в партию была боязнь потерять свое хозяйство:
«Войди в партию, а тебя перебросят, а мы не хотим бросить свое хо-
зяйство», «в партию идти — нужно служить поступать»6. В сознании
деревенского коммуниста нередко сталкивались противоположные
тенденции. И все же многие коммунисты стремились занять платный
пост. Служилые элементы крепче держались за партию вследствие
«преимущества по службе», которое было связано с пребыванием в
партии, как «партии правящей»7.
Итоги смотра волостных и сельских ячеек РКП(б) с ноября
1924 по январь 1925 г. показали «двоякий процесс» среди сельских
1 Октябрь. Кострома, 1925. № 4. С. 20. Автор статьи добавлял, что «на этой основе
зреют ядовитые семена безответственности».
2 Партийный спутник. Сталинград, 1926. № 9. С. 10.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 148. Л. 30.
4 Партийный спутник. Сталинград, 1926. № 9. С. 11.
5 Нелаев П. Как живет наша деревня. Описание Вотложемской волости Северо-
Двинской губернии. М.; Л., 1927. С. 53.
6 Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б). С. 43; Деревенский комму-
нист. 1929. № 1. С. 36-38; № 5-6. С. 55-56 и ряд лр.
7 Известия ЦК ВКП(б). 1927. № 32-33. С. 12; Деревенский коммунист. 1929. № 1.
С. 37.
502
коммунистов: с одной стороны, «механическое выбытие из партии
культурников-крестьян» и «своеобразный процесс — раскрестьянива-
ние коммунистов», с другой1. Партийная перепись 1927 г., проведен-
ная после значительного роста партии в 1924-1925 гг., показала ста-
тистическую разницу между родом занятий коммунистов (в момент
переписи) и их «социальным положением» (основная профессия до
вступления в партию). Этот разрыв был связан с тем, что вступление
в партию в самом деле служило шансом изменить профессию и ста-
тус. Из каждой сотни коммунистов-крестьян по своему социальному
положению только 47,5 человек1 2 занимались непосредственно сель-
ским хозяйством в момент переписи. В учреждениях на различных
должностях, в том числе в качестве младшего обслуживающего пер-
сонала, служили 27,4 человека из сотни3 4, 5,7 являлись учащимися и
5,2 были рабочими (включая сельскохозяйственных рабочих). Самой
устойчивой была группа служилых элементов — 72,7 % их состава не
изменили свою профессию после вступления в партию. У служилых
элементов почти не было стремления работать в какой-либо другой
сфере; только ничтожное число их ушло к станку и менее одного про-
цента занималось сельским хозяйством’.
Лозунг «лицом к деревне» с его требованием выдвижения беспар-
тийных крестьян в советские органы находился в прямом противо-
речии с интересами деревенских коммунистов. Прежде всего, при
огромной безработице в городах служба для коммунистов, как для
пришлых, так и местных, успевших оторваться от сельского хозяй-
ства, имела решающее значение. В начале 1925 г. платный партийный
аппарат составлял 25 тыс. человек. Это довольно большое число, сви-
детельствующее о бюрократизации партии; правда, один такой работ-
ник приходился пока на каждые 40 рядовых коммунистов5. Обычно
1 Лебедев Г. Деревенские ячейки и сельское хозяйство // Правда. 17 февраля 1925 г.
Не случайно появление в июне 1925 г. в органе ЦК РКП(б) статьи, которая называлась
«Нужно положить конец раскрестьяниванию сельских коммунистов» (Деревенский
коммунист. 1925. № 12. С. 39-41).
2 Сюда включались выборные общественные работники, имеющие сельское хозяй-
ство.
3 Сюда вошли и те крестьяне-землепашцы, которые совмещали работу в сельском
хозяйстве с постоянной платной (невыборной) работой.
4 Профессиональная мобильность была высокой и среди рабочих. В целом, из
общего числа коммунистов в 1 144 053 человека в начале 1927 г. служащих по роду за-
нятий (440 501) оказалось значительно больше, чем служащих по социальному поло-
жению (258 125). Иначе говоря, 16 % коммунистов стали служащими (невыборными)
после вступления в партию. См.: Социальный и национальный состав ВКП(б). Итоги
всесоюзной партийной переписи 1927 года. М.; Л„ 1928. С. 42-49.
Ливший А., Орлов И. Власть и общество: диалог в письмах. М., 2002. С. 64.
503
в деревне должность была платной только с уровня секретаря волко-
ма1. Между тем звучало открытое требование поставить всех комму-
нистов на госбюджет1 2. В конце 1920-х гг. считалось возможным, на-
против, укреплять кадры деревенского актива квалифицированными
партийцами главным образом за счет укомплектования низового
платного аппарата (советского, кооперативного и т. д.), так как в шта-
тах парторганизаций не было платных секретарей сельячеек3.
По мере осуществления «нового курса» во всех частях страны у
деревенских коммунистов нарастало негативное отношение к этой
политике, поскольку они видели в беспартийных крестьянах конку-
рентов. Типично, например, такое высказывание: в ячейках «совер-
шенно не практикуется выдвижение беспартийных крестьян от сохи
на советскую и хозяйственную работу», «недостаточное внимание
ячеек к вопросу вовлечения беспартийного крестьянского актива в
работу секций сельсоветов», «наблюдается стремление к выделению
на платные места в общественных организациях исключительно ком-
мунистов и служащих»4. Среди деревенских коммунистов, наоборот,
сплошь и рядом были слышны мнения: «наша песенка спета», «не для
того мы все завоевали, чтобы сдавать беспартийным», «бросай работу
в деревне и беги в город» и т. п.5 После довольно продолжительной
поездки в Сибирь, на Урал и другие регионы в конце 1924 г. А. А. Ан-
дреев отмечал в своем докладе в ЦК и ЦКК о распространении недо-
верия новому курсу со стороны деревенских коммунистов и даже со-
противление ему. Выступления Андреева в Сибири встречали целый
ряд возражений деревенских коммунистов, которые «серьезно дума-
ют, что им больше не доверяют, что берут курс на замену коммуниста
беспартийными, и искренно думают, что советы захватят кулаки»6.
1 Наша практика в деревне. Из опыта практической работы студентов политико-
просветительного института в Москве. М., 1925. С. 36. См. также: Молодой больше-
вик. 1928. № 16. С. 42.
2 РозитД. П. Проверка работы низового аппарата. С. 70.
3 Известия ЦК РКП(б). 1925. № 19-20. С. 5: 1929. № 13. С. 5.
4 Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б). С. 81; он же. Выдвижение
рабочих и крестьян по материалам местных КК РКП(б). М., 1926. С. 23-25.
J На аграрном фронте. 1925. № 5-6. С. 198; Партийный спутник. Сталинград, 1925.
№ 6-7. С. 18.
6 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 870. Л. 5-6. См. также принципиальное обвинение ЦК
со стороны низового партийца в «отречении от диктатуры пролетариата» (Из исто-
рии земли Томской. 1925-1929: Сб. док. Томск, 2000. С. 34). О «партийном кризисе»
в 1924-1925 гг. см.: XIV конференция РКП(б). Стенографический отчет. М., 1925.
С. 189 (из речи Н. И. Бухарина), и о «растерянности, распылении (в деревенских ор-
ганизациях. — X. О'), которое наблюдалось в 1924/25 году, после того как мы дали ло-
зунг оживления советов», см.: XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.; Л., 1928.
С. 95 (из речи С. В. Косиора).
504
Разговоры деревенских коммунистов во время выборов советов
вращались вокруг темы «куда же мы денемся, если нас не выберут»,
«как быть, если наши ребята провалятся на выборах»1. У крестьян
поэтому и создавалось впечатление, что «партия существует для про-
лезания на должности, особенно когда видят на выборах, что эти то-
варищи стараются пролезть, голосуя сами за себя»1 2.
В действительности, как случилось на перевыборах советов в на-
чале 1925 г., многие из кандидатов, выставленных партийными ячей-
ками, провалились. Таким коммунистам представлялось, что, кроме
как в советах, им в деревне и работы не было, хотя во многих случа-
ях они возвращались в сельское хозяйство. По Земельному кодексу
1922 г., тот, кто состоял на выборной государственной службе, сохра-
нял свою долю в общем хозяйстве земельного общества и также имел
право требовать раздела3. Однако даже когда коммунист имел хутор-
ское хозяйство, он при потере платной должности считал себя не кре-
стьянином, а безработным. В 1925 г. в Мосальском уезде Калужской
губернии всех крестьян-коммунистов без должности вообще считали
безработными4. Аналогичные выводы делаются современным иссле-
дователем на основе анализа партийной переписи 1927 г.5
На самом деле во все организации неизменно выдвигались и вся-
чески проводились члены партии. Одной из удобных в этом плане
сфер деятельности была кооперация. Отмечались случаи, когда в
кооперативной лавке снимали приказчика и назначали на его место
безработного коммуниста-приезжего, человека, с этим делом совер-
шенно не знакомого. Кооператив служил таким коммунистам «собе-
сом». Обратной стороной медали являлось отсутствие выборности в
правлении кооперативов. Так, секретарь одной из местных партор-
ганизаций неоднократно снимал с работы члена правления, чтобы
«в порядке партийной дисциплины» назначить другого члена6.
1 Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б). С. 81; Партийный спутник.
Сталинград, 1925. № 6-7. С. 18.
2 Деревенский коммунист. 1925. № 8. С. 24.
3 ДембоЛ. И. Семейные раздел в крестьянском хозяйстве. Л., 1925. С. 7-8.
4 РозитД. П. Проверка работы низового аппарата. С. 70-71.
5 Кузнецов И. В. Социальный портрет партийцев Центрально-промышленного рай-
она в 20-е годы // Социальная история: Ежегодник. М., 1998. С. 149.
6 Правда. 31 января, 25 февраля 1925 г. Кроме того, почти все члены партии и
ответственные работники оказывались должниками кооперации, причем суммы за-
долженностей были значительными. Фактически это означало присвоение коопе-
ративных средств, что в некоторых случаях доводило до преступлений. См., напр.,
ситуацию, сложившуюся в 1925 г. в кооперации Рыльского уезда Курской губернии
(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 16. Д. 524. Л. 192). Об этом В. М. Молотов присылал Л. М. Кага-
новичу докладную от 9 марта 1925 г. (Там же. Оп. 84. Д. 870. Л. 36).
505
На заседании Политбюро ЦК 3 января 1925 г. целый ряд руково-
дителей партии, в том числе И. В. Сталин, В. М. Молотов, Н. И. Бу-
харин и другие, отмечали подобные явления. Г. Н. Каминский резко
критиковал вмешательство парторганизаций в работу кооперативов:
«Мы имеем сплошное назначенство»1. Эти факты вполне соотноси-
лись с тем обстоятельством, что коммунисты не любили выборные
должности, потому что не пользовались авторитетом у крестьян.
Для деревенских коммунистов пребывание в партии служило свое-
образной гарантией от безработицы, предоставляло возможность
быстрее продвинуться по службе и оказаться в наименее уязви-
мом положении. Коммунист желал, чтобы он, значительно более,
чем беспартийный, обеспечивался «избранием» и назначением на
всякую должность, неся при этом меньшую ответственность перед
избирателями-крестьянами1 2.
1 ‘ i ,г * * * Ь ' 'И
„1М " *5!
Перейдем к проблеме взаимоотношений между партией и кре-
стьянством. В связи с проверкой ЦК и ЦКК РКП(б) зимой 1924 —
весной 1925 г. довольно часто встречались разные (обычно отрица-
тельные) оценки ситуации в деревенских ячейках. М. М. Хатаевич
признавал, что из всех проверенных деревенских организаций мож-
но было назвать работающими удовлетворительно не более 7-8 %3.
Только у этой незначительной части имелись сильные руководители
и были установлены хорошие связи с крестьянской средой, где ячей-
ки пользовались авторитетом.
В те годы студентами Московского политико-просветительного
института была предпринята попытка самостоятельного изучения
данного вопроса. В 11 разных губерниях, преимущественно сельско-
хозяйственных, не слишком удаленных от Москвы, в селах с нали-
чием избы-читальни ими были установлены 15 пунктов для обсле-
дования. В итоге данные, собранные по 13 волостям из 15, показали,
что 10 % из обследованных ячеек пользовались авторитетом среди
крестьянства, к 30 % отмечалось враждебное отношение, доходящее
до того, что населением поддерживался лозунг «советы без коммуни-
1 Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). 1923-1938 гг. Т. 1.М.,
2007. С. 274-318.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 148. Л. 30.
3 Хатаевич М. М. Партийные ячейки в деревне. Л., 1925. С. 13; Юминова Н. И. Дея-
тельность деревенских комиссий (совещаний) в конце восстановительного периода
(1924-1925 гг.)//Труды МГИАИ. Т. 28. М„ 1970. С. 70.
506
стов». К 50 % ячеек отношение было безразличным, как будто ячейки
и не существовало («ячейка сама себе, а мы сами себе»)1.
На протяжении 1920-х гг. деревенские парторганизации занима-
лись главным образом организационными вопросами, проведением
разных кампаний, интересовало их и международное положение.
Но вот вопросам собственно сельского или сельскохозяйственного
значения — «хозяйственным пустякам», по выражению коммуни-
стов, — внимания почти не уделялось1 2 3. Коммунисты, как пришлые,
так и местные, составлявшие очень тонкий слой в деревне (только
0,5 % всего взрослого сельского населения в 1927 г.), не говоря уже
о комсомольцах, обычно не принимали участия в сходах и оказыва-
ли совершенно ничтожное влияние на крестьянскую общину'. По-
всюду отмечалось «наличие полного непонимания нашего нового
курса» у деревенских коммунистов4. Только такие коммунисты, как
члены ВИКа, присутствовали на сходе и то, главным образом, в во-
лостном селе5.
Собрания сельячеек были закрытыми, и только с середины 1924 г.
начали практиковаться открытые собрания. Однако в случаях, когда
партячейки все же ставили на открытом собрании вопросы хозяй-
ственного порядка, они не открывали по ним прений. Это свидетель-
ствует, что в ячейках нередко существовала боязнь критики со сто-
роны беспартийных6. На уездной партконференции в Архангельской
губернии (сентябрь 1925 г.), отмечалось, что некоторые беспартий-
ные крестьяне, проявляющие себя на собраниях, попадают под подо-
зрение партийных7. В других местах у беспартийных, которые гово-
1 Наша практика в деревне. С. 38. Что касается враждебного отношения крестьян
к сельским ячейкам и коммунистам, отметим случай, когда, присутствуя на сходе в
одном из сел Кирсановского уезда Тамбовской губернии в феврале 1925 г., В. М. Мо-
лотов получил записку: «Долой коммунистов, которые являются эксплуататорами
крестьян. Вам хорошо петь, вам за это деньги платят» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 870.
Л. 42).
2 Подробнее см.: Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б). Приложе-
ние; Партийный спутник. Сталинград, 1926. № 9. С. И; Известия ЦК ВКП(б). 1927.
№ 41. С. 17; 1927. № 47-48. С. 3; 1928. № 9-10. С. 20; Деревенский коммунист. 1928.
№4. С. 19.
3 Росницкий Н. Полгода в деревне. Пенза, 1925. С. 150; «Совершенно секретно»:
Лубянка — Сталину о положении в стране. Т. 3. Ч. 1. М., 2002. С. 365 и др.
4 Подробнее см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 16. Д. 524. Л. 194 об., 195; Известия Курского
губкома РКП(б). 1925. № 8-9, С. 5-10; Никонов Д., Симонов Н. Две волости. М.; Л.,
1926. С. 84 и др.
3 Деревенский коммунист. 1925. № 15. С. 23.
6 Деревенский коммунист. 1928. № 3. С. 38; Спутник коммуниста. Тверь, 1925.
№21-22. С. 4.
7 Большевистская мысль. Архангельск, 1925. № 2 (дек.). С. 110.
507
рили на собрании «не ладное», записывали фамилии. Они попадали в
«контр-революционеры», а собрания закрывались1.
Пренебрежительное отношение деревенских коммунистов к кре-
стьянским трудовым ценностям было оборотной стороной представ-
лений, что их якобы отстраняют от преобразования деревни. Кроме
того, большинство деревенских коммунистов были политически
неграмотными. Они не умели выступать на заседаниях ячейки с до-
кладами о текущей партийной политике, часто не знали центральных
и местных партийных постановлений, не читали прессу, тогда как
беспартийные крестьяне-активисты выписывали «Крестьянскую га-
зету», «Бедноту» и даже «Правду»1 2. Обследование костромской де-
ревни показало, что в большинстве случаев деревенские коммунисты
по своему уровню стояли не выше, а иногда и ниже беспартийного
крестьянства3.
У многих деревенских коммунистов наблюдалась «крестьяно-
боязнь». Коммунист, выступавший с докладом об улучшении сель-
ского хозяйства в присутствии беспартийных на сельском сходе, мог
стать объектом насмешек со стороны односельчан: «Скажешь еще
какую-нибудь глупость, а потом смех по селу идет»4. Даже резолюция
XIV съезда ВКП(б) упоминала о «боязни середняка»5.
Эта «боязнь» проявлялась в разных формах. В одних случаях она
выражалась в подлаживании под настроения беспартийных с целью
поддержать свой авторитет (например, выпивкой с ними)6. В других
случаях перед желающими вступить в партию крестьянами фактиче-
ски «закрывалась дверь». Помещенное в «Правде» от 5 марта 1925 г.
письмо одного крестьянина отмечало, что у многих партийных орга-
низаций «установился» взгляд, согласно которому нельзя принимать
в партию середняка, образцово ведущего свое хозяйство, выполняю-
щего советы агронома, выписывающего с.-х. литературу и т. д.
1 Ленинградские рабочие о деревне. Итоги летних рабочих отпусков в 1925 году.
Л„ 1925. С. 36.
2 Подробнее см.: Яковлев Я. Наша деревня. М.; Л., 1925. С. 127; Наша практика в де-
ревне. С. 35;Хатаевич М. М. Указ. соч. С. 13-14; Авангард. Тула, 1925. № 1 (окт.). С. 59;
Журнал крестьянской молодежи. 1926. № 18. С. 15 (М. И. Калинин); Кузнецов И. С.
На пути к «великому перелому». Люди и нравы сибирской деревни 1920-х гг. Ново-
сибирск, 2001. С. 219 и др.
3 Октябрь. Кострома. 1925. № 4. С. 20.
4Деревня и наши недостатки. Гомель, 1925. С. 167; Митрофанов А. X. Деревенские
организации РКП(б). С. 47-48.
5 КПСС в резолюциях. 9-е изд. Т. 3. С. 430.
6 Известия Сибирского краевого комитета ВКП(б). Новосибирск, 1926. № 6.
С. 24.
508
Наконец, «боязнь» проявлялась в форме властного отношения к
крестьянству. Деревенские коммунисты опасались роста крестьян-
ской активности и в результате говорили о необходимости «нажи-
ма» и «дубинки» как мер против «несознательности» крестьянства:
«Дубинку за пазухой для беспартийного надо еще иметь», «без ду-
бинки к нему не подойдешь»1. Иначе говоря, существование власт-
ного отношения к крестьянству было не столько наследием военного
коммунизма, как часто отмечала литература того времени, сколько
результатом значительной социально-политической активности кре-
стьянства. Кроме того, и оторванность, изолированность от крестьян-
ской массы многих партячеек выявлялись с особой рельефностью
именно на этом фоне1 2. Деревенские коммунисты нередко смотрели
на беспартийных активистов как на враждебный к советской власти
элемент, навешивая ярлыки «контрреволюционера» и «кулака»3 4. Не
случайно обследование деревенских коммунистов в одной из воло-
стей Воронежской губернии в январе-феврале 1925 г. показало на-
личие у них глубоко укоренившегося убеждения, что всякий стара-
тельный хозяин — «враг советской власти»'1. «Крестьянобоязнь» и
неприятие таких крестьянских ценностей, как трудолюбие и усердие,
формировали у деревенских коммунистов психологическую готов-
ность к будущему раскулачиванию.
«Некрестьянский характер» деревенских коммунистов обострял
проблемы сельской местности, где в относительно благоприятных
для крестьянских хозяйств нэповских условиях действительно укре-
плялось политическое сознание крестьянства. Культурные хозяй-
ственные начинания отдельных передовых крестьян деревенские
коммунисты рассматривали как «кулацкие стремления». В ситуации
значительного разрыва между партией и крестьянством на сцену, как
отмечалось в «Правде», выходили «деловые мужички», беспартий-
ные активисты, «входящие в нужды деревни»5.
Такой беспартийный актив нередко выступал не от своего име-
ни, а предпочитал «говорить за все село», «деревня в этих случаях
1 Митрофанов А. X. Деревенские организации РКП(б). С. 85; Хатаевич М. М. Пар-
тийные ячейки в деревне. С. 24-25.
2 Хатаевич М. М. Указ. соч. С. 28.
3 Беднота. 1 марта 1925 г.; Большевистская мысль. 1925. № 2 (дек.). С. 110; Буров Я.
Деревня на переломе. М.;Л., 1925. С. 68-69.
4 Никулин В. В. «Новый курс» в деревне: замысел и реальность // Крестьяне и
власть. М.; Тамбов, 1996. С. 161.
5 Лебедев Г. Деревенские ячейки и сельское хозяйство // Правда. 17 февраля
1925 г.
509
представлялась как бы единой»1. Поэтому, как говорил на заседании
Оргбюро ЦК ВКП(б) от 24 мая 1926 г. С. В. Косиор, к проведению
постановления октябрьского (1925 г.) Пленума о бедноте приступи-
ли «необычайно осторожно»1 2. В. М. Молотов тоже отмечал, что на
местах чересчур боятся групп бедноты и создают из них в своем вооб-
ражении прямо какое-то «страшилище»3. Здесь открыто говорилось
об опасности внесении раскола в относительно социально монопо-
литное крестьянское общество. По мнению одного работника Там-
бовского ВИКа, организация отдельной работы среди бедноты могла
внести только разлад в деревне, нарушить «единство» крестьян4.
Таким образом, в деревне существовало два актива — актив «хо-
зяйственников» и актив «бесхозяйственников». Среди крестьянства
был распространен взгляд, что «активы имеются при сельсовете, коо-
перации, это их, т. е. советской власти, актив, а вот при земельном
обществе — это уже подлинный наш, крестьянский, актив» (курсив
мой. — X. О.)5. В одном из документов РКИ в 1928 г. содержался сле-
дующий вывод: «В деревне имеются две группы актива, и очень часто
актив земельных обществ пользуется большим влиянием и состоит
из более деловых людей, чем группа советского актива. Этот актив,
легально существующий и воспитавшийся на разрешении типичных
крестьянских вопросов и на защите интересов деревни, выполня-
ет функции крестьянского союза и несомненно служит зародышем
его»6. Исходя из этого документ требовал ликвидации самой общи-
ны. В 1928 г. политика вовлечения беспартийного актива в советское
русло была уже прошлым делом. Беспартийный актив, несомненно,
разделил судьбу и самой общины.
* * *
Еще один ракурс рассмотрения проблемы заключается в том, что
в деревне существовал противостоявший активу «хозяйственников»
широкий слой молодого поколения, которому также были присущи
некрестьянские настроения. Именно сельскую молодежь прежде все-
го затронуло раскрестьянивание.
1 Деревня и наши недостатки. С. 155; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 197. Л. 55. [Из речи
В. М. Молотова на октябрьском (1925 г.) пленуме ЦК РКП(б)].
2 Известия ЦК ВКП(б). 1926. № 23. С. 1.
3 Там же. 1926. № 29-30. С. 2.
4 Заметки о деревне. М., 1927. С. 35.
3 Партийный спутник. Сталинград, 1926. № 9. С. 17-18.
6 ГА РФ. Ф. Р-374. Оп. 6. Д. 281. Л. 13.
510
Сельское население доколхозной деревни было очень молодым
по своему возрасту, поскольку старшее поколение понесло большие
потери в условиях военной разрухи, голода и эпидемий. По данным
Всесоюзной переписи населения 1926 г., возрастная группа до 25 лет
составляла около 60 % всех сельских жителей. Можно полагать, что
через несколько лет, к моменту сплошной коллективизации, эта груп-
па сельского населения составила бы не менее двух третей1.
По Земельному кодексу, лица, достигшие 18-летнего возраста,
были вправе требовать раздела двора. В большинстве случаев недав-
но выделившаяся из своих хозяйств молодежь являлась малосемей-
ной беднотой. При безлошадных хозяйствах, даже при наличии же-
лания поднять хозяйство, невозможно было обойтись без сторонних
заработков.
Если в селении или дворе была установлена «норма недробимо-
сти» во избежание измельчания хозяйства, то молодой крестьянин,
желающий выйти из хозяйства, имел право потребовать выплаты
деньгами или натурой за причитающуюся ему долю имущества, но
земля не подлежала разделу. В таком случае, если не удавалось по-
лучить землю из свободного фонда земельного общества, молодой
хозяин оставался без земли.
Представитель Уральской области на октябрьской (1925) конфе-
ренции ЦК ВКП(б) высказывал опасения по поводу низкой по срав-
нению с батрачеством активности бедноты, живущей своим мелким
хозяйством, и «никудышней» работы профсоюзов. Он обращал вни-
мание на преобладание крестьянской молодежи среди батраков и
настаивал на необходимости организации ее культурного воспита-
ния, организации в профсоюзы1 2. Партийные верхи тоже признавали
наличие подобной ситуации. Например, Л. М. Каганович говорил
на октябрьском пленуме ЦК ВЛКСМ в 1928 г., что «большинство
или, во всяком случае, значительная часть всего батрачества — это
именно молодежь»3. Хотя в таких высказываниях имелось преуве-
личение, но так или иначе они касались разных аспектов расслоения
деревни. На самом деле, по данным на сентябрь 1927 г., около 24 %
обследованных батраков, работавших в качестве наемных рабочих
в крестьянских хозяйствах или сельских обществах, были «одиноч-
ками», точнее, не имели других трудоспособных в семье, еще 24 %
были «главами семей». Первые две категории имели вполне про-
1 Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хо-
зяйство. М„ 1977. С. 25. См. также: Исторический опыт ВЛКСМ: Сб. научных трудов.
М„ 1988. С. 57.
2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 197. Л. 59.
3 Каганович Л. О задачах комсомола. М.; Л., 1929. С. 5.
511
летарский облик, хотя не исключена и возможность непролетар-
ских занятий у членов семьи во второй категории. Что же касается
остальных 52 % «зарабатывающих членов семьи», то среди послед-
ней категории преобладали молодые люди (причем более 60 % из
них — подростки), батрацкие занятия которых служили вспомога-
тельным доходом в бюджете семьи1.
Такие батраки в качестве сроковых рабочих были еще связаны с
землей через свою семью, главным образом бедняцкую, но иногда и
середняцкую. Хозяйство родителей при слабом его развитии впол-
не обслуживалось стариками, женщинами и детьми. Таким образом,
будучи в лучшем случае сезонными рабочими, молодежь часто пред-
ставляла собой «лишние рты», усиливая аграрное перенаселение1 2.
В такой несельскохозяйственной губернии, как Московская, где
побочный заработок давал основную часть средств к существованию
населения, крестьянская молодежь уже к двадцати годам ощущала
себя лишней в своем деревенском хозяйстве. Молодежь всеми мера-
ми стремилась уйти в город, на фабрику, на учебу, лишь бы не оста-
ваться в семье, где ее зачастую попрекали куском хлеба, называли
«котом», «лодырем»3.
Однако в городе безработица продолжала расти, на бирже кре-
стьян не регистрировали, а без регистрации не принимали на работу.
По данным середины 1920-х гг., только не более ’/9 части пришедших
из деревни в город нашли себе там какую-либо работу, временную
или поденную. Многие возвращались потом в деревню, остальные
оседали в городе, усугубляя там и без того большую безработицу4.
У деревенской молодежи появилось праздное, ничем не занятое вре-
мя, и это создавало нервозную обстановку. Во многих местах стало
распространенным выражение «нечего делать». На самом деле часть
деревенской молодежи хулиганствовала, воровала, а нередко примы-
кала к бандам.
Как и в дореволюционные годы, деревенские сходы в 1920-е гг.
были собраниями домохозяев. Многие документы свидетельствовали
об отсутствии большинства молодежи на сходах. По поводу исклю-
чительной роли домохозяев на сходе зафиксировано решение общего
собрания с. Уварово Борисоглебского уезда Тамбовской губернии:
1 ЦСУ СССР. Батрачество и пастушество в СССР. М., 1929. С. 34-37. См. также:
Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные от-
ношения. М., 1979. С. 129-130.
2 Молодой коммунист. 1925. № 21. С. 36; Волости Московской губернии. М., 1925.
С. 192; Очерки быта деревенской молодежи. М., 1924. С. 132.
3 Очерки быта деревенской молодежи. С. 14; Крестьянин в XX веке. М., 1925.
С. 181; Молодой большевик. 1925. № 21. С. 36.
4 Молодой большевик. 1927. № 7-8. С. 62.
512
«Горячо обсуждали, кого считать законно присутствующим — пред-
ставителей от дворов или едоков. Решили, что по едокам можно толь-
ко землю равнять, а для собрания это не применимо»1.
Имелись случаи, когда к участию в сходе не допускали не только
молодежь, но и даже молодых домохозяев. По слободе Ровеньки Во-
ронежской губернии в результате увеличения после разделов числа
дворов и вследствие того, что закон позволял каждому достигшему
18-летнего возраста пользоваться правом голоса на сходе, число тех,
кто пользовался этим правом в 1925 г., увеличилось в семь раз по
сравнению с 1892 г. Еще в конце XIX в. большое число являвших-
ся на сход вызывало жалобы со стороны «благоразумных крестьян».
Тогда воронежское губернское присутствие разослало по уездам цир-
куляр, согласно которому домохозяева, самовольно разделившиеся
без согласия волости, женщины и не достигшая 21 года молодежь не
допускались к участию в сельских сходах. Однако и в 1920-е гг. к рас-
ширению этого права в отношении молодых домохозяев крестьяне
еще не могли привыкнуть. Им тоже не было понятно то, что каждый
достигший 18-летнего возраста пользовался этим правом1 2.
Зато в социально-политической сфере антагонизм между поколе-
ниями проявлялся как конфликт между комсомолом и крестьянами
во время выборов сельских советов. В перевыборную кампанию сове-
тов 1925 г. всякое давление со стороны избирательной комиссии или
ячейки комсомола (например, выставление комсомольцев кандида-
тами путем разверстки и др.) раздражало избирателей-крестьян, ко-
торые настойчиво упоминали о молодости кандидатов и отсутствии
у тех хозяйственных навыков. Острая борьба вокруг выборов велась
в развитых в сельскохозяйственном отношении районах, а также в гу-
берниях центрально-черноземной полосы. Здесь чаще, чем в других
регионах, после выборов происходили наиболее значительные изме-
нения в составе сельсоветов и ВИКов, в смысле уменьшения в них
числа коммунистов и бедняков3.
В Самарской губернии конфликты доходили до стрельбы изби-
рателей в коммунистов и комсомольцев; в селе Ново-Спасском Бу-
гурусланского уезда группа крестьян пыталась избить комсомольцев
и провела в совет «стариков по 60-70 лет»4. В воронежской дерев-
1 Яковлев Я. А. Наша деревня. М.; Л., 1925. С. 125; Беднота. 26 марта 1925 г.; Резу-
нов М. Сельские советы и земельные общества. М„ 1928. С. 41-42; и ряд др. Обычно в
сходе не участвовали женщины, сельские учителя и др.
2 Воронежская деревня. Вып. 1. Тарадин И. Слобода Ровеньки. Воронеж, 1926.
С. 144.
3 Подробнее см.; На аграрном фронте. 1925. № 5-6. С. 71.
4 Комсомол в деревне: Сборник по основным вопросам работы РЛКСМ в деревне.
М.; Л., 1925. С. 32. Однако это событие можно отнести к крайнему случаю конфликтов
513
не «контратака» со стороны старшего поколения выражалась в под-
держании определенного возрастного состава сельсовета. Так, число
членов сельсовета в возрасте до 30 лет составляло в слободе Ровеньки
61 % всего состава осенью 1924 г., 36 % в январе 1925 г. и только 25 %
осенью 1925 г. Обратное соотношение наблюдалось в отношении воз-
растной группы старше 40 лет: их было соответственно 3 %, 36 и 40.
Крестьяне говорили: «Молодых людей выдвигают, а им про обще-
ственные дела мало дела, мало заботы, и они в хозяйстве не понима-
ют, они гоняют ногами мячи... а хлеб комитетский на поле неубран-
ным стоит»1. Не случайно время исследования воронежской деревни
приходится на 1924 1925 гг. — время проведения в жизнь «нового
курса», когда делался упор на «старательного крестьянина».
Тогдашняя ставка на «старательного крестьянина» возрождала
традиционный образ трудовой, устойчивой крестьянской семьи. Сто-
ит привести относящееся к 1925 г. высказывание М. И. Калинина:
«Большая семья — это маленькая коммуна-артель, где каждый работа-
ет, где каждый получает по возможностям». Калинин был решительно
против разделов, вызывавших неустойчивость и бедность хозяйства:
«Мы должны стать решительными сторонниками большой семьи,
высказаться против разделов за исключением самых редких случаев,
когда старики в семье тормозят развитие сельского хозяйства»* 1 2. Была
зафиксирована и уверенность самых крестьян 1920-х гг. в преимуще-
ствах большой семьи3. Однако движение истории, тенденцию к нукле-
аризации семьи невозможно было приостановить.
На основе проведенного в Волоколамском уезде анкетирования
молодых крестьян и крестьянок (от 18 до 22 лет) отмечалось абсо-
лютно несознательное отношение к хозяйству родителей со стороны
молодежи: «Старики — дураки»; «Бросить хозяйство. Оно невыгод-
но, не оправдывает затраченный труд» — вот мысль «авангарда» де-
ревни. Городская культура быстро прививалась в быту крестьянской
молодежи. Если взрослые хвалили трудолюбивого крестьянского
парня в деревне, то девушки называли его «дураком каким-то», а его
знакомые ровесники между собою отзывались о нем так: «Что за че-
ловек! Разве это человек?». Результаты анкетирования позволили
резюмировать «заветную мечту» молодежи: «Бежать, бежать скорее.
Куда-нибудь, только бы бежать: на завод ли, в армию ли, на курсы
между поколениями. В то время одновременно было сильно стремление со стороны
крестьян среднего возраста определить «предельный возраст» (например, 55 лет) для
участия на сходе и в общественной жизни (Воронежская деревня. Вып. 1. С. 167).
1 Воронежская деревня. Вып. 1. С. 143.
2 Журнал крестьянской молодежи. 1925. № 12 (июль). С. 12.
’ Конюков И. А. Трудовые земледельческие артели и коммуны. М., 1923. С. 10.
514
ли Комсостава — все равно. Пожить бы вольной птицей!»1. Один со-
временный российский исследователь уместно охарактеризовал эту
«мечту» как «миграционные настроения»1 2.
Сельские комсомольцы концентрировали в себе черты устремле-
ний молодежи. Идеал комсомольцев находился далеко от крестьян-
ского хозяйства. По этой причине крестьяне обычно не пускали в
комсомол своих детей. В общем, крестьянский труд был для них тя-
желой повинностью3. Например, в Ровеньской волости Воронежской
губернии в 1925 г. хотели заниматься сельским хозяйством только
3 % комсомольцев, хотя всего занимались им 59,4 %. Все остальные
хотели быть общественными работниками (43 %), агрономами и зем-
лемерами (16), рабочими-металлистами на фабрике и заводе (7,3),
ремесленниками (16,1 %), лицами интеллигентного труда и др.4 Та-
ким образом, среди них было весьма характерно стремление стать
«общественными работниками», или, по выражению того времени,
желание иметь у себя «портфель».
Многие комсомольцы желали учиться в городе, особенно на раб-
факе и др. Показательно письмо деревенского комсомольца из Вят-
ской губернии (1928), описывающее личный состав местной органи-
зации. К первой категории (и самой многочисленной) можно было
отнести служилый элемент. Ко второй — желающих где-нибудь по-
служить. К третьей — стремящихся через комсомол «пробраться» в
какое-либо учебное заведение. И лишь четвертую категорию состав-
ляли дети крестьян. При этом в письме отмечалось, что комсомол в
деревне еще далеко не совсем понятен5.
Однако именно в этом некрестьянском характере комсомола виде-
ли его возможность быть резервом для пополнения партийных рядов.
Опубликованная в конце 1924 г. в органе ЦК РКП(б) статья опреде-
ляла молодежь как «лучшую часть деревни», потому что этот слой
«еще не связан с интересами “своего” хозяйства»6. Подобная партий-
ная позиция фактически противоречила цели «нового курса», кото-
рый предполагал, что «коммунист должен быть примерным хозяином
в деревне». На IV Всесоюзной конференции РЛКСМ в июне 1925 г.
член ЦК РЛКСМ И. Варламов откровенно отметил несовместимость
1 Очерки быта деревенской молодежи. С. 10-12. См. также Потапов И. Село Тару-
тино (смотр деревеской ячейки). М.; Л., 1928. С. 34-36.
2 Кузнецов И. С. На пути к «великому перелому». Новосибирск, 2001. С. 123.
3 Деревенский коммунист. 1927. № 3. С. 27.
4 Воронежская деревня. Вып. 1. С. 102-104.
3 Журнал крестьянской молодежи. 1928. № 4. С. 5. См. конкретные биографии й
социальные стремления отдельных комсомольских активистов и активисток в одном
крестьянском уезде Московской губернии (Зиман Ф. Указ. соч. С. 77-83).
6 Деревенский коммунист. 1924. № 2 (30 дек.). С. 17.
515
между «старательными крестьянами» и комсомольцами, потому что
почти на 3Л состав деревенских ячеек был батрацко-бедняцким, и им
было чрезвычайно трудно подняться в хозяйственном отношении1.
Что касается девушек-крестьянок в комсомоле, то их было очень
мало. На протяжении десятилетий крестьянская семья делилась на
мужскую, «городскую», часть и женскую — деревенскую1 2 3 4 5 6. Однако
проблема состояла, скорее, в отсталости девушек и их большой за-
висимости от хозяйства и семьи. Например, в развернутой в органе
ЦК и МК ВЛКСМ в 1926-1929 гг. дискуссии вокруг работы и образа
жизни сельских комсомольцев одна сельская комсомолка очень под-
робно объясняла свое страстное желание узнать городскую жизнь и
учиться не только сельскому хозяйству, но и прочим наукам3. В се-
редине 1920-х гг. на сотню комсомольцев приходилось около восьми
девушек, и то это были большей частью не крестьянки, а служащие,
состоящие в сельских организациях комсомола4.
У деревенских комсомольцев «миграционные настроения» были
особенно сильны. В те годы в комсомольской прессе велся диспут
между стремящимися в город комсомольцами и руководством ком-
сомола, критически относившимся к подобным настроениям. Вплоть
до середины 1929 г. ЦК комсомола призывал таких молодых не ухо-
дить в город, ссылаясь периодически на городскую безработицу и
постоянно — на роль комсомола в социалистической реконструкции
деревни5. На них во многих случаях был наклеен ярлык «дезертиров»
или «беглецов». В середине 1920-х гг. основная задача деревенско-
го комсомола состояла в том, чтобы увязать общественную работу с
сельским хозяйством. Однако цифры говорили красноречиво: с 1925
по сентябрь 1927 г. из деревенских ячеек комсомола выбыло в общей
сложности 590 тыс. членов (на последнюю дату общее число членов
деревенских ячеек комсомола — около 1 млн), 70 % которых переш-
ли в городские организации (остальные 30 выбыли добровольно или
были исключены)6.
1 IV Всесоюзная конференция РЛ КСМ. 16-23 июня 1925 г. Стенографический от-
чет. М.; Л., 1925. С. 179.
2 Зиман Ф. По ячейкам Можайского уезда. М., 1925. С. 71. Известно, что в
1920-е гг. был еще живуч пережиток социального предубеждения: «курица не птица, а
баба не человек».
3 Журнал крестьянской молодежи. 1927. № 1. С.12.
4 Комсомол в деревне: Сборник по основным вопросам работы РЛКСМ в деревне.
С. 123. См.: ПочиновскийД. Молодежь в сельском хозяйстве. М.; Л., 1927. С. 32.
5 См., напр.: Журнал крестьянской молодежи. 1926. № 11. С. 17; № 24. С. 13-14;
1927. № 1. С. 1; № 2. Передовая; 1929. № 5. С. 14; № 12. С. 16-17 и др.
6 Деревенский коммунист. 1928. № 14. С. 25,27.
516
Опубликованные в органе ЦК ВЛКСМ в 1926 г. письма деревен-
ских комсомольцев выражали разные, но по существу закономерные
переживания и недовольства, накопившиеся среди них1. Если су-
дить по этим письмам, увязать интересы общественного работника
и примерного хозяина в реальной жизни практически невозможно.
Выполняя разные поручения, связанные с членством в организации,
комсомолец отрывался от своего хозяйства и из него формировался
«человек с портфелем». Однако в середине 1920-х гг. из всей массы
деревенских комсомольцев ту или иную общественную работу вы-
полняли около одной трети (35 %)1 2 3. Те из комсомольцев, кто не был
уверен в своем будущем, писали: комсомол превращается в «биржу
труда», а «о стремлении к социализму и помину нет»; «руки тянутся
к портфелям», «не дадите портфеля — брошу билет» ’.
По словам одного наблюдателя деревни в 1920-е гг., «в этих требо-
ваниях слышатся отголоски старого, деревенского “мирского” пред-
ставления о том, что “ходок” по общественным делам должен быть
так или иначе награжден»4. Сельская молодежь знала, что обществен-
ные должности были платными. В отличие от беспартийной моло-
дежи, у которой стремление заработать принимало обычную форму
сезонных работ и отхожих промыслов, комсомольцы, чувствующие
себя близкими к власти, предъявляли «требования на должность»:
«подавай работу», «обеспечивай»5. Здесь звучал намек на возмож-
ность появления в деревне бюрократии снизу, источником которой в
условиях неразвитой рыночной экономики были бедняки с их слабы-
ми хозяйствами или далекие от деревенского труда служащие.
Однако на фоне безработицы в 1920-е гг. комсомол не мог дать
нормального выхода активности сельской молодежи. Отсюда выте-
кали неуверенность в необходимости подобной организации, боль-
шая текучесть, идейные колебания и попытки организации молоде-
жью альтернативных (включая религиозные) групп6. На наш взгляд,
именно в отношение сельской молодежи, как находящейся под силь-
1 См. также исследование, основанное на обширных архивных материалах: Tirado I.
Peasants into Soviets: Reconstructing Komsomol Identity in the Russian Countryside of
the 1920s // Acta Slavica laponica. Vol. 18. Sapporo, 2001. P. 54-57.
2 Молодой большевик. 1927. № 1. С. 32; Известия ЦК ВЛКСМ. 1927. № 1. С. 2.
3 Журнал крестьянской молодежи. 1926. № 16. С. 7; 1928. № 4. С. 4. См. также:
Большаков А. М. Деревня 1917-1927. С. 333.
4 Сталъский Л. Портфель и плуг// Юный коммунист. 1926. № 17-18. С. 41.
5 Там же.
6 Известия ЦК ВЛКСМ. 1927. № 3. С. 3-4; Шкотов С., Цвибак М. О росте, теку-
чести и качестве работы комсомола. М., 1926. С. 36, 42; Варламов И. Очередные во-
просы работы комсомола в деревне. М.; Л., 1926. С. 12-13; V Всероссийский съезд
РКСМ. 11-19 октября 1922 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1927. С. 167; Советская
деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. М., 2000. С. 425; «Совершенно секретно».
Т. 2. М., 2001. С. 351 и ряд др.
517
ным влиянием раскрестьянивания, аграрного перенаселения и безра-
ботицы, более всего применимо выражение «аномия», характеризи-
рующее советский переходный период1.
Хотя представления комсомольцев отличались разнообразием, в
одном они совпадали, и их общей чертой были некрестьянские или
даже антикрестьянские настроения1 2 3 4. У комсомольцев существовало
стремление делать все не так, как окружающая масса. Они быстро
привыкли к командному методу и милицейскому подходу. Ячейки
брали на себя работу, свойственную административным органам (от-
бор оружия, самогона, обыски, облавы и т. д.), что подчас превраща-
ло их в орган помощи милиции1. На этой почве часто происходили
конфликты с крестьянами, иногда очень серьезные. Секретарь ЦК
РЛКСМ Н. П. Чаплин писал в 1925 г., что, чувствуя себя защищен-
ными властью («я — комсомолец, за меня власть»), комсомольцы
становятся чванливыми, зазнаются и стремятся «в начальство». Он
цитировал полученное им из Томской губернии письмо, в котором
приводились следующие факты: «комсомольцы считали, что... им ни-
кто не имеет права перечить, даже когда они выпивают и дерутся»'1.
А. М. Большаков утверждал даже, что они ведут себя хуже «озорных»
беспартийных5. В тоже время надо сказать, что небрежное отношение
к сельскому хозяйству защищенной властью молодежи могло при
определенных условиях превратиться в готовность к коренному пре-
образованию сельской жизни.
Общим явлением был «молодежный нигилизм» в отношении
религии6, часто сопровождаемый дебоширством и хулиганством.
1 Кознова И. Е. Историческая память российского крестьянства в XX веке //
History of the Russian Peasantry in the 20th Century. Tokyo, 2006. P 70.
2 При этом не следует сбрасывать со счета и попытки организации самостоятель-
ного молодежного движения. Очевидно, под влиянием лозунга крестьянского союза,
в середине 1920-х гг. отмечались случаи создания молодежных групп. Так, осенью
1924 г. сначала В. М. Молотов и потом К. Я. Бауман обращали внимание на создан-
ную в июле в Самарской губернии деревенскими комсомольцами новую (хотя еще
совсем маленькую) партию под названием «рабоче-крестьянская коммунистическая
партия большевиков-равноправцев», которая считала необходимым изменить пара-
граф конституции о норме представительства при выборах на Всероссийские съезды
(подробнее см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 154. Л. 22; Работа комсомола в деревне. Сте-
нографический отчет совещания секретарей деревенских ячеек Московской органи-
зации РЛКСМ. 20-24 [ноября] 1924 г. М., 1925. С. 65. См. также прим. 1 настоящей
статьи).
3 Октябрь. Кострома. 1925. № 1. С. 57.
4 Комсомол в деревне: Сборник по основным вопросам работы РЛКСМ в деревне.
С. 33.
3 Большаков А. М. Указ. соч. С. 334. См. также: Варламов И. Указ. соч. С. 29.
6 Очерки быта деревенской молодежи. С. 34; VI съезд РЛКСМ. 12-18 июля
1924 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1924. С. 141-142, 263.
518
Современные исследования показывают, что самые разные виды
антирелигиозного поведения комсомольцев вызывали раздражение
у крестьян в 1920-е гг.1 На VI съезде РЛКСМ (июль 1924 г.) предста-
витель Украины настаивал, что подобное легкомысленное, «дикое»
поведение комсомола может принести вреда больше, чем контррево-
люция1 2. Когда в конце 1929 — начале 1930 г. развязанные «сверху»
антирелигиозные настроения привели в самый короткий срок к за-
крытию молитвенных зданий, изъятию икон, снятию колоколов
(в целях предотвращения набатного звона) и т. п., комсомольская
молодежь играла в этих событиях активную роль3 *. 25 марта 1930 г.,
то есть после опубликования статьи Сталина «Головокружение от
успехов», ЦК ВЛКСМ обязал низовые организации «развернуть мас-
совую антирелигиозную работу и не ослаблять борьбы с имеющим
место примиренческим отношением к религии», хотя при этом тре-
бовал «прекратить перегибы» в методах'1. Таким образом, фактически
ситуация, возникшая в начале сплошной коллективизации, осталась
прежней.
* * * *
Кануну сплошной коллективизации предшествовало слабое уча-
стие самих сельских коммунистов в коллективных объединениях де-
ревни. Еще в 1922 г. XI съезд партии установил обязательное для ком-
муниста вхождение в сельскохозяйственный кооператив и коллектив,
которые находились в том же земельном обществе, где он жил5. Что
касается кооперирования деревенских коммунистов, то весьма при-
мечательно, что даже после XV партсъезда процент коммунистов,
охваченных производственными кооперативами, был чрезвычайно
низок, в то время как около 90 % коммунистов являлись пайщика-
ми потребительской кооперации6. Хотя, возможно, причиной была
переброска коммунистов, но все это в целом говорит о характерной
1 Безгин В. Б. Старый и новый быт в традиционной крестьянской культуре // Там-
бовское крестьянство: от капитализма к социализму. Вып. 2. Тамбов, 1998. С. 139 -142;
Слезин А. А. Восприятие и пропаганда комсомольцами Центрального Черноземья эко-
номической политики партии (1921-1927 гг.) // Тамбовское крестьянство: от капита-
лизма к социализму. Вып. 4. Тамбов, 2002. С. 115; он же. Массовая работа комсомола в
Центрально-черноземной деревне в годы нэпа // Крестьяне и власть. Материалы кон-
ференции. М.; Тамбов, 1996. С. 177-179.
2 VI съезд РЛКСМ. С. 263.
1 Подробнее см.: Okuda Н. Revolution on the Volga — Soviet Countryside under the
Stalinist Rule, 1929-1934. Tokyo. 1996. P. 168-173.
1 РГАСПИ. Ф. 17. On. 87. Д. 391. Л. 287.
5 КПСС в резолюциях. 9-е изд. Т. 2. С. 499.
6 Известия ЦК ВКП(б). 1927. № 47-48. С. 5.
519
для коммунистов тенденции отрываться от непосредственного про-
изводства и занимать те или иные руководящие посты. Еще в 1922 г.
в губернских органах потребительской кооперации 50 % работников
являлись коммунистами1.
Некрестьянский, внеобщинный характер коммунистов сильно ме-
шал их вступлению в коллектив, в чем они сами признавались еще
накануне коллективизации. На этом вопросе подробно останавли-
вался в конце 1928 г. — начале 1929 г. И. М. Варейкис1 2. Например,
на ноябрьском (1928) пленуме ЦК ВКП(б) он отмечал «странное
отношение к колхозам со стороны некоторых коммунистов», то есть
слабое участие коммунистов в колхозах. О том же говорил и Моло-
тов. Варейкис осуждал не только члена сельячейки, но и районного
земельного работника: «Он говорит в своем выступлении в оправда-
ние незначительного участия коммунистов и комсомольцев в колхоз-
ном строительстве, пытаясь подвести этому основание следующей
ссылкой на Ленина: “Тов. Ленин учил, что грош цена тому комму-
нисту и комсомольцу, который будет стремиться работать своими
собственными руками” (Сл/ех.)» (у Ленина речь идет о механизации
сельского хозяйства. — О. X.)3. Резолюция ноябрьского пленума ЦК
упоминала, что в составе деревенских организаций «прямо ничтож-
ны» кадры колхозников4.
Разрыв между словом и делом у коммунистов объяснялся по су-
ществу их характером носителя тенденции раскрестьянивания. Ма-
териалы орграспредотдела ЦК (400 писем коммунистов-крестьян об
их роли в колхозном строительстве) в начале 1928 г. показали, что не-
маловажную роль в слабой коллективизации хозяйств деревенских
коммунистов играет «не изжитый местами у отдельных коммунистов
взгляд на сельское хозяйство как на временное и случайное заня-
тие». В одном из писем выражалось мнение, что если не прекратить
самотека, то все коммунисты из деревни разбегутся. Мало того, при
проведении Витебским окружкомом партии анкетного обследования
коммунистов-крестьян на вопрос, желают ли они продолжать веде-
ние сельского хозяйства, 60 % опрошенных ответили отрицательно,
одновременно обращаясь с просьбой использовать их на службе в де-
1 История КПСС. Т. 4. Кн. 1. М„ 1970. С. 267.
2 Известия ЦК ВКП(б). 1929. № 1. С. 5-6. См. также: Варейкис И. М. Задачи де-
ревенского коммуниста в колхозном строительстве. Речь на пленуме Воронежского
окружкома ВКП(б) 19 декабря 1928 г. Воронеж, 1929. С. 9-11.
3 Как ломали нэп. Т. 3. Ноябрьский (1928 г.) пленум ЦК ВКП(б). М., 2000. С. 483,
486.
4 КПСС в резолюциях. Изд. 9-е. Т. 4. С. 393. См. также: Известия ЦК ВКП(б). 1928.
№ 16-17. С. 5.
520
ревне или на фабрике в городе '. На самом деле проверка деревенских
ячеек, завершившаяся в сентябре 1929 г., обнаружила «необычно
слабое местами, а иногда полное отсутствие участия коммунистов в
строительстве колхозов». Их аргументами были: «Сам сдаю в арен-
ду, в колхозе не состою», «Буду ожидать подготовки индустриальной
базы, когда коммуны разбогатеют, тогда и я пойду туда, а пока что
буду наживаться сам» и т. п.1 2 3
Аналогичная тенденция характерна и для сельских комсомоль-
цев. Ненависть сельской молодежи к колхозному труду была обще-
известна еще в середине 1920-х гг.1 Резолюция VIII съезда ВЛКСМ
(май 1928 г.) обязывала каждого комсомольца — самостоятельного
домохозяина — войти в колхоз4. Однако случаи сопротивления офи-
циальному курсу были нередки5. Так, в 1929 г. в Шаховском районе
Московской области были исключены из комсомола три секретаря
ячеек, которые, охотно щеголяя революционными фразами о колхо-
зах, уклонились от вступления в них. Осенью в одной из деревень
того же района организовался колхоз. Из 13 членов комсомольской
ячейки в него вступил лишь один комсомолец. Когда другая ячейка
категорически поставила перед не вступившими в колхоз вопрос о
немедленном их вступлении, многие из комсомольцев снявшись с
учета, ушли на льнозавод и лесопильню, став «рабочими»6.
Даже на этапе сплошной коллективизации проявилась «ориги-
нальность» положения: например, в феврале 1930 г. по Средней Волге
80 % крестьянских хозяйств было коллективизировано, а комсомоль-
цев колхозами было охвачено только 20 %7. Поскольку большинство
комсомольцев находилось на иждивении отца или родственников, а
1 Деревенский коммунист. 1928. № 8. С. 21.
2 Бюллетень ЦКК и НКРКИ СССР и РСФСР 1929. № 4-5 (авт. - сент.). С. 7-8.
И на начальном этапе сплошной коллективизации всерьез ставился вопрос о том, что
коммунисты отказываются вступать в колхозы (Евдокимов А. Колхозы в классовых
боях. Л., 1930. С. 74-75).
3 См.: Полянский М. Л. Культура и быт в колхозах. М.; Л., 1928. С. 98-100, 105-106
и ряд др.
4 ВЛКСМ в резолюциях его съездов и конференций. 1918-1928. М.; Л., 1929.
С. 333.
3 Подробнее см.: Молодой большевик. 1929. № 11. С. 47-48. Кстати, об отношении
городской молодежи к «великому перелому», см.: Yasuhiro М. Youth Attitudes towards
Stalin's Revolution and the Stalinist Regime 1929-1941 // Acta Slavica laponica. Sapporo,
2001. Vol. 18. P. 65-72.
6 Молодой большевик. 1929. № 20 (окт.). С. 40.
Комсомольская правда. 15 февраля 1930 г. Кроме того, орган ЦК ВЛКСМ со-
общал, что колхозные ячейки занимались всем, чем угодно, только не вопросами хо-
зяйства колхозов (Известия ЦК ВЛКСМ. 1930. № 7-8 (апр.). С. 3). См. также: Евдоки-
мов А. Комсомол на стройке колхозов. 3-е изд. Л., 1930. С. 34.
521
некоторые являлись молодыми домохозяевами (их удельный вес был
низким по отношению к остальным деревенским членам комсомо-
ла1), постольку они неизбежно попадали под влияние общей волны
сопротивления коллективизации со стороны крестьянства. Однако
этот «правооппортунистический уклон» нередко находился в слож-
ном переплетении с нацеленностью на раскрестьянивание, которая
сохранялась и даже усиливалась в момент резкой перемены.
Заседание Нижне-Волжского краевого комитета ВЛКСМ
(18-19 января 1930 г.) категорически потребовало немедленного
вступления комсомольцев в колхозы, считая несоместимым пребы-
вание в союзе с нахождением вне колхоза1 2. Постановление Западного
областного комитета ВЛКСМ от 3 марта 1930 г. отмечало большую
распространенность случаев отказа комсомольцев вступить в кол-
хозы, говоривших: «Нас колхозное строительство не касается, пусть
идут в колхозы другие, кому надо». Западный областной комитет кон-
статировал по области на 20 февраля массовое исключение 664 ком-
сомольцев, роспуск 13 ячеек, 21 бюро ячеек и десятков секретарей
ячеек за «антиколхозное движение и отказ от вступления в колхоз»3.
Во главе коллективизации стояли некрестьянски ориентирован-
ные люди, и отсюда следовало стремление разрушить крестьянские
ценности. Обращая внимание на существовавший по Средней Волге
разрыв между процентами коллективизации крестьянских хозяйств
и комсомольцев, секретарь ЦК ВЛКСМ С. А. Салтанов подчеркивал,
что «сравнительно легко организовать колхоз», но гораздо труднее
наладить работу колхоза. Он говорил об увлечении комсомольцев
административными мерами — раскулачиванием («с часу ночи до
шести утра»), формальной организацией колхоза с решением общего
собрания и т. д.4 По словам А. В. Косарева, коммунист, комсомолец
«уподобился слону, которого пустили в посудный магазин, и он, уви-
дя тарелки, чашки, блюдца, не знает как ему быть, ну и давай топтать
их ногами»5. о
1 Хозяевами были 7,6 % всех деревенских членов комсомола, по данным выбороч-
ного обследования статподотдела ЦК ВЛКСМ в 1925 г., 82,2 % были членами семьи и
остальные 10,2 % — «одиночками» (Молодой большевик. 1926. № 17-18. С. 74).
2 РГАСПИ. Ф. М-1.Оп. 23. Д. 976. Л. 18.
3 Там же. Л. 80.
4 Комсомольская правда. 15 февраля 1930 г.; Салтанов С. А. Поворот в политике
партии в деревне и задачи комсомола. М.; Л., 1930. С. 22.
5 Комсомольская правда. 16 апреля 1930 г. В воспоминаниях одной украинки о рас-
кулачивании и голоде в самые важные моменты появляются сельские молодые акти-
висты как носители насилия (Степанова Д. Горе горькое // Сельская молодежь. 1989.
№2. С. 16-20).
522
Сплошь и рядом возникала старая проблема «отцов и детей», при-
обретавшая новый оттенок. Нажим на комсомольцев со стороны от-
ветственных лиц совпарторганизаций приводил к тому, что даже по
отношению к близким людям комсомольцы совершали аморальные
поступки. Они нередко отрекались от отцов, раскулачивали соседей,
доносили на противников коллективизации. Для многих крестьян
старших поколений коллективизация несла угрозу нарушения всех
морально-нравственных ориентиров1.
Во внутренней жизни колхоза, ни в правлении, ни в других выбор-
ных органах, ни в числе многочисленных низших должностных лиц
колхоза (уполномоченных, бригадиров и т. п.), совсем или почти со-
всем не было середняков1 2. В таком «антисередняцком уклоне» заклю-
чалось одно из типичных появлений пренебрежительного отношения
к крестьянским ценностям — труду и хозяйственному опыту.
Известное замечание Сталина из его статьи «Головокружение от
успехов», появившейся в начале марта, относительно «духа самомне-
ния и зазнайства» («мы все можем!», «нам все нипочем!») у низовых
работников можно отнести в первую очередь именно к поведению
комсомольцев и молодых коммунистов3. В кампанию борьбы с пере-
гибами они больше ничего не могли сделать или не знали, что делать,
при отсутствии надлежащего руководства «сверху». Более неустой-
чивые («незакаленные») молодые комсомольцы после «победы» кол-
лективизации быстро впали в апатию, а в ряде случаев скатывались
к «прямому дезертирству»: выход комсомольцев из колхозов прини-
мал нередко значительные размеры4.
Отмечая нежелание комсомольцев вступить в колхоз, С. А. Сал-
танов предупреждал на оргсовещании при ЦК ВЛКСМ в февра-
ле 1930 г.: «Тот, кто не вступает в колхоз, тот выбирает себе другой
путь», «Если ты не хочешь идти в колхоз, то тебе не место в комсомо-
ле». Позже, 10-го мая, ЦК ВЛКСМ по докладам Средне-Волжского
и Сибирского крайкомов ВЛКСМ обращал особое внимание край-
комов на многочисленные случаи огульного исключения комсомоль-
цев, выходящих из колхозов. ЦК ВЛКСМ признавал, что хотя надо
иметь в виду конкретные условия, в которых находится тот или иной
комсомолец, но опять объявил общий принцип, согласно которому в
1 СлезинА.А. Фарс борьбы с «перегибами» коллективизации в комсомоле/'/ Исто-
рия крестьянства в России. Материалы 16-й Всероссийской заочной научной конфе-
ренции. СПб., 2000. С. 136. О всевозможных фактах «искривления партийной линии»
вооруженными комсомольцами в процессе раскулачивания, см.: РГАСПИ. Ф. М-1.
Оп. 23. Д. 967, Л. 2-5; Д. 975. Л. 25,32,54-55, 84-88; Д. 976. Л. 1 -12.
2 Деревенский коммунист. 1930. № 9-10. С. 5.
3 Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 192.
4 Молодой большевик. 1930. № 8 (аир ). С. 13.
523
РСК комсомольцы; не состоящие в колхозах, безусловно должны ис-
ключаться из комсомола1.
* * *
Отметим важное обстоятельство: колхозы предлагали новые по-
сты коммунистам. Можно сказать, должности в деревне буквально
множились уже с момента организации колхозного строя. Как пра-
вило, большинство коммунистов, состоя в колхозных ячейках, непо-
средственно не были заняты в колхозном производственном процес-
се. В середине 1932 г. отмечались, что в деревне 70-80 % коммунистов
еще не на производстве* 2 3. Числясь формально в колхозных ячейках,
они на деле в своей подавляющей массе находились вне производства,
ходили «с папками», очень часто выполняли различные второстепен-
ные работы или оставались в «резерве», чтобы их использовали по
мере надобности. Даже были случаи отказа со стороны коммунистов
от бригадирства’. Кроме того, в ходе коллективизации обнаружилась
еще одна тенденция — создание при деревенских ячейках (в крупных
колхозах, МТС и совхозах) нескольких секторов, введения должно-
сти специального платного секретаря комитета и т. п.4 А. А. Андре-
ев докладывал на VI пленуме ЦК ВЛКСМ (ноябрь 1932 г.), что со-
вершенно аналогично обстояло дело с секретарями колхозных ячеек
комсомола: большинство из них находилось вне производства, хоте-
ли иметь платный аппарат, платного освобожденного человека, ра-
ботающего по совместительству (зав. избой-читальней, учителями,
секретарями сельсоветов, почтальонами, продавцами и т. д.)5.
Теперь из колхозов еще активнее вербовали новые кадры комму-
нистов. Но тут же проявилась характерная тенденция. Прием в пар-
тию передовых колхозников очень часто совпадал с немедленным
переводом их с производства на работу вне колхоза. Одновременно
среди них появлялась профессиональная иерархия и значительная
дифференциация. Многие ударники-колхозники после приема в
партию переходили (буквально «ровно через два дня») работать про-
давцом в кооперацию, сторожем в сельсовет, санитаркой в медпункт,
разносчиком писем, буфетчиком и т. д. Перевод новых коммунистов
из колхозного производства на второстепенные и третьестепенные
посты считался «выдвижением»6.
’ РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 87. Д. 392. Л. 71.
2 Спутник коммуниста в деревне. 1932. № 12. С. 17ч
3 Там же. 1932. № 8. С. 29.
“Там же. 1931. № 17-18. С. 3.
5 Известия ЦК ВЛКСМ. 1932. № 23-24. С. 14.
6 Партийное строительство. 1932. № 7-8. С. 36-37; № 13. С. 25.
524
В колхозах руководители ячеек «почему-то» считали, что все не-
сельскохозяйственные работы в колхозах, совхозах и на селе обя-
зательно должны замещаться в первую очередь партийцами. Ком-
мунистов без должности считали «безработными». Характерная
информация была прислана из Западной Сибири, в которой сообща-
лось, что при расстановке партийных сил многие колхозные ячейки
исходили из правила: «все платные должности предоставить ком-
мунистам». Презрительное отношение деревенских коммунистов к
крестьянскому труду можно видеть и в их реакции на передвижку
коммунистов на производственную работу в колхозах: «коммунисту
и комсомольцу непристойно ходить за плугом»1.
Все это означает, что, во-первых, советский коммунизм не смог ни
изменить презрительного отношения к физическому крестьянскому
труду, ни внести ничего нового в этой области. Наоборот, власть те-
перь видела в нем лишь росток капитализма. Один крестьянин из Ак-
тюбинской губернии, прочитав доклад Сталина на XV съезде, в сво-
ем письме, направленном в «Крестьянскую газету», задавал вопрос,
почему теперь «трудолюбивые крестьяне должны быть осуждены за
свою старательность», «ему, труженику, теперь ничего не мило»1 2.
Во-вторых, именно с переходом к сплошной коллективизации рас-
крестьянивание значительно усилилось. Орган ЦК ВКП(б) отмечал,
что в ряде ячеек можно встретить явное стремление к специфической
расстановке партийных сил. Она выражалась в том, что большинство
партийцев было занято на руководящей работе по линии различных
организаций, и, вместо того чтобы прикрепить их к производствен-
ным колхозным бригадам, «ячейка по существу распределяла между
ними “портфели ”общественнъ1Х организаций» (курсив мой. — О. X.)3.
Факт широкого распространения такой практики вынудил ЦК
ВКП(б) принять 15 мая 1932 г. постановление, которое запрещало
всем парторганизациям «выдвижение» партийцев и комсомольцев
на непроизводственные работы4. Но, как показал дальнейший ход со-
бытий, такое положение, тесно связанное с ломкой традиционного
крестьянского уклада, укоренилось в колхозной практике.
До 1933 г., пока выход из колхоза не ограничивался, перебро-
ска коммунистов на работы вне колхоза сопровождалась их уходом
в город. Так, например, в Славянском районе на Северном Кавказе
1 Партийное строительство. 1932. № 10. С. 37; № 13. С. 25, 27; № 14. С. 28.
2 Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918—
1932 гг. М„ 1998. С. 259.
3 Спутник коммуниста в деревне. 1931. № 21. С. 38.
4 Крестьянская газета. 19 мая 1932 г. Однако в данном случае ЦК партии упомянул
«выдвижение» их только «в сторожа, курьеры, обслуживающий персонал и др.».
525
из 356 коммунистов, вступивших в партию за четвертый квартал
1931 г., к весеннему севу 1932 г. остался в колхозах только 121, осталь-
ные работали в кооперативных организациях, по заготовке, по снаб-
жению, и значительная часть выехала в города. В отдельных колхозах
Апшеронского района из 42 человек состава колхозных ячеек к севу
осталось только четыре-пять человек, остальные работали в учрежде-
ниях и часть выехала в города (21 человек)'.
Характерной чертой коммуниста с портфелем стало так называе-
мое разбазаривание трудодней. Вновь организованный колхоз, осо-
бенно крупный, был сложным организмом, а его управленческий
аппарат — нередко громоздким. Он включал помимо правления
(председатель, заместитель, и члены) завхоза, счетовода, табельщи-
ка, бригадиров, нарядчика, бухгалтера, сторожей, ветеринара, фель-
дшера и т. д. Кроме бригадиров, большинство из них не участвовало
непосредственно в производстве. На низовом уровне колхозы стано-
вились воплощением административно-централизованной государ-
ственной системы.
В феврале 1932 г. Колхозцентр РСФСР и СССР вынужден был
принять постановление об оценке работы в трудоднях. Постанов-
лением было установлено, что обслуживающий персонал (сторожа,
уборщики, разъездные при правлении) не могли получать больше,
чем три четверти трудодней, получаемых добросовестными колхоз-
никами, участвующими в производстве. Для обслуживающего и ад-
министративного персонала количество трудодней и общая сумма
причитающихся по трудодням доходов не должны были превышать
1,5-2 % валового дохода в крупных колхозах и 2-3 % — в мелких1 2.
Однако обычная картина, например, в Среднем Поволжье была та-
кова, что на долю управленческих расходов приходилось 20-30 %
всех трудодней колхоза3. В начале 1933 г. Я. А. Яковлев отмечал,
что колхоз — сложная система, и там, где его функционирование
поставлено на самотек, возникает явная тенденция «наслаивать
одну должность на другую». Руководители колхоза считали, что
«если будет счетовод, то кроме счетовода будут еще помощники
счетовода»4. Характерным явлением в колхозах было увеличение
1 Спутник коммуниста в деревне. 1932. № 8. С. 32.
2 Бюллетень НКЗ РСФСР. 1932. № 7. С. 29-30.
3 Андреев В. Г. Большевистскому колхозу — четкое руководство. М.; Самара, 1933.
С. 49.
4 Яковлев Я. А. Вопросы организации социалистического сельского хозяйства.
2-е изд. М, 1935. С. 250-251.
526
штата освобожденных работников, что служило прямым проявле-
нием колхозного бюрократизма1.
* * *
Накануне XIV партконференции (апрель 1925 г.) В. М. Молотов
писал в «Правде»: «Лозунг “лицом к деревне”, в общем правильный в
настоящих условиях, неизбежно в ходе развития пролетарской рево-
люции будет видоизменяться и заменяться другими лозунгами. Впол-
не возможно, что уже через 5-10 лет партия будет подчеркивать...
например, такие лозунги, как “деревня, вперед к крупному производ-
ству”, “смелей с электрификацией деревни” и т. п.»1 2. Лозунг «лицом к
деревне» 1924 г., на самом деле, в начале сплошной коллективизации
был заменен лозунгом «лицом к производству» (хотя первый давно
уже утратил практическое значение). Однако оба лозунга имели об-
щее в том смысле, что деревенские коммунисты и комсомольцы (или
вообще деревенская молодежь) не разделяли крестьянских ценно-
стей. Этот исторический фон уже с 1920-х гг. давал возможность вла-
сти проявлять антикрестьянский характер, который стал наиболее
заметным в период сталинизма3. Одновременно увеличение числа
деревенских коммунистов как монополистов должности имело «пол-
зучий» характер, отражая углубление антикрестьянского характера
процесса — сначала в форме денатурализации деревни, а затем (и все
более решительно) изменения социально-экономических отношений
в деревне и бюрократизации колхозной деревни.
'И1
, .1
>!-.»’ Л. If- .1,
:=|->
Л v
I
1 См.: СРСХ. 1932. № 5. С. 37-38. Среди колхозов, из которых в 1932 г. в значи-
тельном количестве выходили колхозники, нередко имелись такие, где искусственно
начислялись необычно большие трудодни иа управленческий аппарат (подробнее см.:
Okuda Н. Op. cit. Р. 645-646).
2 Правда. 24 марта 1925 г.
3 Об этом см. прежде всего: Кондрашин В. В. Голод 1932-33 годов: трагедия россий-
ской деревни и др. его труды иа эту тему.
Н. С. Тархова i
КРАСНАЯ АРМИЯ В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИКИ
КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ И РАСКУЛАЧИВАНИЯ
СОВЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ
Изученность проблемы. Проблема места и роли Красной армии в
годы проведения сталинской политики коллективизации и раскула-
чивания в деревне до последнего времени оставалась мало изученной.
Этому способствовала, прежде всего, закрытость соответствующих
документов военного ведомства, которые только в конце 1990-х го-
дов стали доступны исследователям. Вторая причина недостаточного
внимания к столь важной проблеме исходит, как нам представляется,
из ее междисциплинарности.
С одной стороны, исследователи военной истории, изучая раз-
личные стороны жизнедеятельности Красной армии, в меныпей
степени рассматривали ее в контексте политических событий, про-
исходящих в деревне на рубеже 1920-х и 1930-х годов. С другой
стороны, аналогичная ситуация присутствовала в исследованиях
по истории советского крестьянства. Тем не менее одна из сторон
общей проблемы армии и крестьянства, в частности участие армии
в подготовке кадров для советской деревни, нашла отражение в со-
ветской историографии.
Источники. Политические изменения, происшедшие в России
на рубеже XX и XXI веков, рассекречивание архивов и расширение
доступа к ним широких кругов общественности, способствовали
введению в научный оборот многочисленного репрезентативного
корпуса архивных материалов всех уровней власти. В настоящее
время документы военного ведомства не только рассекречены, но и
опубликованы, что позволяет исследовать обозначенную пробле-
му. Среди наиболее значимых следующие системные документаль-
ные издания: «Красная армия и коллективизация деревни в СССР
(1928-1933)»1, «Трагедия советской деревни. Коллективизация и
1 Красная армия и коллективизация деревни в СССР (1928-1933): Сб. документов
из фондов Российского государственного военного архива / сост. А. Романо и Н. Тар-
528
раскулачивание. 1927-1939»' и «Советская деревня глазами ВЧК-
ОГПУ-НКВД. 1918-1939»* 2.
На сегодняшний день наши новые знания в отношении указанной
проблемы характеризуются следующими аспектами.
Политико-моральное состояние армии
К середине 1920-х годов Красная армия представляла собой до-
статочно стабильную в политико-моральном отношении общность
людей. Проведенное реформирование армии способствовало повы-
шению статуса ее в обществе, особенно среди крестьянской части.
Окончательный переход к смешанной системе войск, предусматри-
вающий сочетание элементов устройства постоянных кадровых ча-
стей с территориальными, усилило связь между армией и крестьян-
ством. В 1926-1928 гг. основной костяк Красной армии составила
молодежь 1903 года рождения. Придя в армию осенью 1925 г., эта
часть армейской молодежи была одной из первых, кто отреагиро-
вал на изменения политики партии в деревне, однако на начальном
этапе ее службы эта реакция была преимущественно положитель-
ной. В справке-докладе с характеристикой призывников начальника
информационно-статистического отдела ПУ РККА В. Н. Черневско-
го, направленной в феврале 1926 г. наркому К. Е. Ворошилову, ука-
зывалось: «По сравнению с пополнениями предыдущих лет призыв-
ники этого года рождения имели ряд существенных преимуществ»3.
хова. Napoli, 1996. (Публикация документов на русском и итальянском языках. Да-
лее — КА и КД.)
' Трагедия советской деревни. Коллективвизация и раскулачивание. 1927-1939:
Документы и материалы: в 5 т. / под ред. В. П. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. Т. 1.
Май 1927 г. — ноябрь 1929 г. / отв. составители В. Данилов, М. Кудюкина. М., 1999. Т. 2.
Ноябрь 1929 — декабрь 1930 г. / отв. составители Н. Ивницкий, М. Кудюкина, Е. Хан-
дурина. М„ 2000. Т. 3. Конец 1930-1933 гг. / отв. составители В. Данилов, И. Зеленин,
В. Кондрашин, Н. Сидоров. М., 2001. Т. 4. 1934-1936 гг. / отв. составители В. Данилов,
Ю. Мошков, М. Кудюкина, Т. Царевская. М., 2002. Т. 5. 1937-1939 гг. Кн. 1. 1937 /
отв. составители: В. Данилов, Р. Маннинг, Н. Охотин, Н. Перемышленникова, Г. Се-
лезнева, Н. Сидоров, Т. Сорокина, Т. Царевская. М., 2004. Ки. 2. 1938-1939. М., 2006.
(Далее - ТСД.)
2 Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939: Документы и ма-
териалы: в 4 т. / под ред. А. Береловича, Н. Верта, В. Данилова. Т. 1. 1918-1922 гг. /
отв. составители: В. Данилов, Л. Борисова, Н. Ивницкий, В. Кондрашин. М., 1998.
Т. 2.1923-1929 гг. / отв. составители В. Данилов, Л. Борисова, Н. Перемышленникова.
М., 2000. Т. 3. Кн.1.1930-1931 гг. / отв. составители Л. Борисова, В. Данилов, Н. Пере-
мышленникова, Т. Сорокина, Н.Тархова. М., 2003. Т. 3. Кн. 2. 1932-1935 гг. / отв. со-
ставители Л. Борисова, В. Данилов, Н. Перемышленникова, Т. Сорокина, Н. Тархова.
М„ 2005.
3 РГВА. Ф. 33 987. On. 1. Д. 609. Л. 90-92. Подлинник.
529
Их отличали, прежде всего, политическая активность и практицизм.
В докладе говорилось: «Политическая активность пополнения, по
данным всех округов, очень велика и значительно превышает актив-
ность 1902 года [рождения] в первые дни его пребывания в армии.
Настроение молодняка характеризуется большим желанием полу-
чить в армии известный круг знаний, и притом таких, которые могли
бы принести пользу после выслуги положенного срока. <...> Росту
активности молодняка способствует в значительной степени наличие
среди него большого числа активистов, проявивших себя как таковые
еще до призыва в Красную армию»1. Среди таковых были передови-
ки, председатели сельсоветов, члены ВИКов, избачи, руководители
кружков, селькоры и пр.
Переход к насильственным методам в аграрной сфере — хлебоза-
готовкам — отразился на настроениях личного состава Красной ар-
мии и привел к резкому усилению «крестьянских настроений». Так
именовали политорганы повышенное внимание армейской массы к
происходящему в деревне и проявление недовольства в связи с этим.
В течение 1927-1929 годов армию захлестнула волна «крестьянских
настроений», особенно среди рядового и младшего командного соста-
ва. Обеспокоенные красноармейцы могли перейти к более серьезным
формам проявления своего недовольства политикой власти. Это ста-
ло серьезной угрозой, т. к. армия представляла собой взрывоопасный
объект и любой мелкий повод мог стать спичкой, зажигающей под-
готовленный для костра хворост. Вспомним, для примера, события
на броненосце «Потемкин», когда тарелка супа с гнилым мясом стала
поводом для восстания, переросшего в революционные события.
Носителем «крестьянских настроений» являлся, прежде всего,
крестьянин-красноармеец в целом, который либо поддерживал, либо
не поддерживал мероприятия власти в отношении деревни. Сущность
«крестьянских настроений» составляли вопросы, являющиеся основ-
ными для жизнедеятельности деревни — проведение и размеры хле-
бозаготовок; изменения товарных отношений на рынке, в частности
по продаже хлеба; повышение цен на хлеб; трудности со снабжением
деревни промышленными товарами; порядок и размер сельскохозяй-
ственного налога и самообложения. С началом осуществления курса
на сплошную коллективизацию и массовое раскулачивание добави-
лись вопросы «перегибов» при осуществлении этих мероприятий.
По мере развертывания борьбы с кулачеством на смену «крестьян-
ским» пришли «кулацкие» настроения. Изменение названия имело
искусственный характер, примененный политорганами в угоду по-
литической ситуации в стране. Несмотря на всплески и колебания,
1 РГВА. Ф. 33 987. On. 1. Д. 609. Л. 90-92. Подлинник.
530
наблюдавшиеся в течение 1928-1931 гг., настроения красноармей-
ских масс были нейтрализованы совместными усилиями и конкрет-
ными мероприятиями различных органов власти, в том числе поли-
тических и особых.
Контроль над армией
Власть постоянно контролировала ситуацию внутри армии.
Основными источниками информирования власти были Политиче-
ское управление РККА и Особый отдел ОГПУ. В январе 1928 г. на
совещании начальников политуправлений военных округов была
принята закрытая резолюция, первый пункт которой гласил: «Хле-
бозаготовительная кампания дала уже свое отражение в армии, но
не в одинаковой степени в отношении различных округов (наиболее
резко в СКВО, затем в УВО, в меньшей степени в ПриВО; “крестьян-
ские настроения” пока еще не совсем затонули флоты)»1. В этой же
резолюции было зафиксировано принципиально важное решение о
систематическом изучении настроений красноармейцев и освещении
их в текущих информационных донесениях (пункт 7). Дальнейшее
развитие этого решения повлекло за собой появление целого ряда ин-
формационных источников, важнейшими из которых стали сводки-
обзоры ПУ РККА о «крестьянских настроениях» в армии. Только за
один 1928 г. было составлено 9 подобных сводок, что свидетельство-
вало о размахе зафиксированных явлений. Сводки имели не только
общий заголовок — «крестьянские настроения в РККА», но и общую
нумерацию. В феврале 1928 г. была составлена первая сводка (пред-
варительная от 14-го ), в марте — вторая ([№ 1] от 10-го). С июля по
декабрь 1928 г. было подготовлено семь сводок (№2-8), причем три
из них были составлены в июле (2-го, 14-го, 28-го), одна — в сентябре
(3-го), две — в октябре (3-го, 22-го), одна — в декабре (19-го)* 2. Важно
отметить, что список рассылки сводок составлял 26 адресатов, среди
которых были руководящие лица государства — Сталин, Орджони-
кидзе, Ягода и др. Форма и принципы составления сводок оставались
неизменными. Между собой они отличались внутренним наполнени-
ем и тематической группировкой информации. В центре внимания
политорганов были вопросы, так или иначе связанные с «крестьян-
скими настроениями» в армии. В последующий период работа по
' КА и КД. С. 76-80 (док. № 1).
2 Частично данные сводки-обзоры (предварительная, № 1, 2, 3, 5, 8) были опубли-
кованы в указанных ранее сборниках — сб. КА и КД. С. 82-110 (док. № 2-3); 132-139
(док. № 8-9); 144-145 (док. № 11); Сб. ТСД. Т. 1. С. 373-378 (док. № 123); 467-473
(док. № 141).
531
составлению подобных сводок-обзоров продолжалась, но с меньшей
интенсивностью, чем на начальном этапе.
Важно отметить, что с введением «нового курса» в деревне и уси-
лением «крестьянских настроений» начинается систематическое
изучение социально-демографического состава армии. Если раньше
эта работа проводилась на основании анализа общих информацион-
ных материалов, то с начала 1930-х гг. стали активно разрабатывать-
ся статистические формы и методы анализа. Особое внимание было
уделено призывному контингенту, благодаря чему в архивах отложи-
лись интереснейшие информационные и статистические материалы,
показывающие ситуацию в армии. К сожалению, эти материалы на
сегодняшний день недостаточно активно использованы в научных
исследованиях.
Чистка армии '>' '»
Наряду с устными методами воздействия на красноармейцев, ка-
ковыми являлись пропаганда и агитация, активно используемые по-
литорганами, стабилизация армейских рядов осуществлялась при
помощи карательных мероприятий. Одной из форм таковых стала
массовая «чистка» армии, именовавшаяся как «изъятие социально-
чуждых элементов». Эта мало известная страница истории Красной
армии началась летом 1928 г.1, в период наибольшего подъема «кре-
стьянских настроений», как разовая секретная акция. Однако со вре-
менем она превратилась в постоянную кампанию, проводившуюся и
в последующие годы. По сути своей она сравнима с «раскулачивани-
ем», так как из армейских рядов подлежали изъятию лица, имеющие
«социально-чуждое» происхождение (дети попов, бывших жандар-
мов и полицейских), а также из числа кулаков и «зажиточных» кре-
стьян. При борьбе с «искривлениями» весной 1930 г. было отмечено
наибольшее число такого рода нарушений.
Первые итоги армейской «чистки» были подведены в январе
1929 г. В подготовленном Военной прокуратурой обзоре указыва-
лось: всего на 15 января 1929 г. изъято 4029 чел., среди которых кре-
стьянство составляло только часть подверженных чистке групп. Так,
например, по ЛВО среди «изъятых» крестьяне составляли 59,6 %, по
1 Секретная директива РВС СССР от 16 июля 1928 г. (№ 065 652/сс) предписы-
вала произвести изъятие из армии классово-чуждых и социально-опасных элемен-
тов, приурочив это изъятие ко времени общего призыва и увольнения. См.: КА и КД.
С. 128-130 (док. №7).
532
У ВО — 91,2 %, по СибВО — 63,5 %, по Морским силам Балтийского
моря — 29,3 %, по Морским силам Черного моря — 53,3 %'.
В 1930 г., в период проведения широкомасштабных «операций»
по кулачеству, «чистка» армии продолжилась. Обращает на себя
внимание наличие тесной взаимосвязи между двумя кампаниями —
внутриармейской и общесоюзной. Известно, что согласно постанов-
лению от 30 января 1930 г. семьи красноармейцев не подлежали рас-
кулачиванию. В соответствии с директивой ОГПУ от 5 марта 1930 г.
раскулачивание и высылка семей красноармейцев не должны были
проводиться до «вычистки» последних из армии. Существующий ме-
ханизм взаимосвязи обязывал местные органы власти сообщать осо-
бым органам заблаговременно сведения о сыновьях кулаков, служа-
щих в армии. В свою очередь, особые органы должны были сообщать
на места информацию об «изъятых» из армии «социально-чуждых»
лицах. После получения соответствующей информации местные
органы имели полное право на карательные мероприятия в отноше-
нии красноармейских семей. Таким образом, тесное взаимодействие
между особыми и гражданскими органами позволяло обоим действо-
вать в общем направлении, не нарушая общепартийные директивы.
В связи с этим правомерно сделать вывод о том, что красноармейцы,
будучи частью крестьянского социума, стали также объектом поли-
тического насилия.
,;iiC
Роль армии при проведении сталинского
«нового курса» в аграрной сфере
Публикация архивных документов дала возможность по-новому
увидеть место и роль Красной армии в контексте проводимой ста-
линской политики. Доступность документов позволила также начать
бороться с мифами, которые возникли от незнания. В рамках статьи
остановимся на некоторых из них, которые сегодня опровергнуты
благодаря введенным в оборот новым документам.
Участие Красной армии в раскулачивании крестьян
Известно, что официальное начало политики ликвидации кула-
ка как класса было провозглашено постановлением Политбюро ЦК
ВКП(б) от 30 января 1930 г? Власть учла уроки армейских «кре-
стьянских настроений» 1928 г. В пункте 4 (раздел I) постановления,
определяющем количество ликвидируемых по каждой из трех кате-
1 Сб. ТСД. Т. 1. С. 520 — обзор Военной прокуратуры от 29 января 1930 г. См.:
ТСД. Т. 1. С. 518-525 (док. № 155).
2 ТСД. Т. 2. С. 126-130 (док. № 47).
533
горий кулацких хозяйств, говорилось: «Выселению и конфискации
имущества не подлежат семьи красноармейцев и командного состава
РККА». Отметим, что еще до принятия постановления Политбюро
руководство ОГПУ в своих распорядительных документах указыва-
ло и напоминало своим местным органам — ПП ОГПУ: «Обязатель-
но строго проверять, чтобы [в] число выселяемых кулацких семейств
не попали семьи, которых дети служат в Красной Армии»1.
В том же постановлении (пункт 1 раздела IV «Особые постанов-
ления») были определены исполнители планируемых мероприятий.
Проведение оперативных действий по конфискации имущества и
выселению кулаков с их семьями было возложено на местные орга-
ны власти и ОГПУ При этом из промышленных областей в помощь
местным парторганизациям подлежало мобилизации на 4 месяца
2500 партийцев (пункт 1 раздела «Особые постановления»). Эти пар-
тийцы должны были уже к 20 февраля прибыть на места.
Опубликованный приказ ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г.,
определяющий порядок руководства операциями и проведение на
местах, показывает, что организация оперативных действий по рас-
кулачиванию и выселению кулаков возлагалась, прежде всего, на
ПП ОГПУ Этим местным органам ОГПУ предписывалось «на
случай возможных осложнений» организовывать при ПП ОГПУ
«чекистско-военный резерв», а в «районах, наиболее угрожаемых», - -
маневренные группы из частей ОГПУ, которые должны были нахо-
диться в распоряжении окружных отделов ОГПУ1 2.
Отметим, что в этом же приказе имелся самостоятельный пункт,
подчеркивающий степень участия Красной армии: «Части Красной
армии к операции ни в коем случае не привлекать. Использование их
допускать только в крайних случаях, при возникновении_восстания,
по согласованию с краевыми организациями и РВС»3. Таким обра-
зом, силовой опорой власти в реализации антикрестьянской полити-
ки стали войска ОГПУ и милиция.
Привлечение частей Красной армии при подавлении
крестьянского сопротивления
Изучение архивных документов, в том числе и опубликованных,
показало, что армия как регулярная вооруженная сила не была ис-
пользована против крестьянских выступлений. Поиск в архивах со-
1 ТСД. Т. 2. С. 142, (док. № 58 - пункт 3) — директива ОГПУ от 25 января 1930 г. о
принятии мер по организованному раскулачиванию и выселению кулаков. Директива
была вызвана необходимостью упорядочить начавшееся на местах стихийное выселе-
ние кулаков и изъятие их имущества.
2 Приказ ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г. См.: ТСД. Т. 2. С. 166 (док. № 69).
3 Там же.
534
ответствующих материалов, подтверждающих привлечение армей-
ских частей «в скрытом виде» — «войсковых групп из надежных,
профильтрованных особорганами ОГПУ частей Красной армии», как
указывалось в цитируемом ранее приказе ОГПУ, не дал положитель-
ных результатов.
Порядок привлечения армейских частей внутри страны регламен-
тировался совместным приказом РВС СССР и ОГПУ, отданным в
1926 г.1 Согласно приказу борьба с бандитизмом повсеместно воз-
лагалась на органы ОГПУ, за исключением Средне-Азиатского во-
енного округа (пункт 1); на территории Средне-Азиатского военного
округа (САВО) борьба с бандитизмом (басмачеством) возлагалась на
части Красной армии при соответствующем содействии со стороны
органов ОГПУ (пункт 2). Приказ определял условия, при которых
допускалось привлечение частей РККА органами ОГПУ (пункт 3),
особые в приграничных районах (подпункт а) и во внутренних райо-
нах (подпункт б). В приграничных районах привлечение частей РККА
допускалось, «когда на том или ином участке границы ожидаются
попытки проникновения из-за рубежа значительных вооруженных
групп бандитов или намечаются попытки выступления местного бан-
дитского элемента в угрожающем масштабе и когда сил пограничной
охраны для борьбы с этими явлениями недостаточно». В указанном
случае вопрос о привлечении частей Красной армии органами ОГПУ
разрешался командованием соответствующих военных округов. Во
внутренних районах привлечение частей РККА допускалось «ког-
да, по мнению органов ОГПУ, содействие частей РККА для борьбы
с бандитизмом является необходимым». В соответствующем случае
привлечение частей Красной армии должно было производиться
«каждый раз только с особого разрешения РВС СССР». Указанный
приказ определял также условия руководства операциями при ликви-
дации бандитизма (пункт 4): «При возникновении бандитского дви-
жения в широких размерах на какой-либо части территории СССР,
ликвидируемого с помощью частей РККА, руководство операциями
возлагается на лицо, назначаемое по соглашению Уполномоченного
ОГПУ и Командующего войсками округа».
Приказ РВС СССР от 10 июля 1926 г. № 365/59 действовал на
протяжении всего периода проведения операций «по кулачеству».
Более того, в феврале 1930 г. во все военные округа была послана
директива наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета СССР,
которая уточняла пункт «б» — «Порядок вызова войск» — соответ-
ствующего приказа. В тексте приказа 1926 г. пункт «б» не был раз-
1 Приказ РВС СССР № 365/59 от 10 июля 1926 г. См.: РГВА. Сборник приказов
РВС СССР за 1926 г.
535
делен на подпункты и предусматривал общий порядок привлечения
армейских частей для всех внутренних районов страны, при этом
основным критерием являлось «мнение органов ОГПУ», но «толь-
ко с особого разрешения РВС СССР». В тексте директивы 1930 г.
пункт «б» был разделен на подпункты, которые уточняли условия
привлечения частей: «а) при введении чрезвычайных мер охраны ре-
волюционного порядка в форме исключительного или военного по-
ложения» и б) «при обычном положении». В первом случае требова-
лось только разрешение соответствующего РВС военного округа, во
втором — разрешение РВС СССР. Как видим, уточнение коснулось
разграничения ответственности между центральным (РВС СССР)
и окружными (РВС округа) органами военно-политической власти.
Определялись также условия, при которых органы местной власти
могли оперативно принимать соответствующие решения, превы-
шающие их полномочия. Кроме того, в текст директивы 1930 г. был
включен дополнительный пункт, обязывающий о всех случаях вызо-
ва частей РККА «немедленно доносить». Таким образом, текст новой
директивы конкретизировал порядок привлечения армейских частей
на «внутреннем фронте»1.
Военное руководство следило за соблюдением установленного
порядка и подвергало строгой критике любые попытки использо-
вать армию на местах при проведении раскулачивания и выселения.
Однако, отметим, что примеры несанкционированного привлечения
военнослужащих имелись по всем военным округам, особенно в пер-
вые месяцы 1930 г. Наиболее широкий резонанс получили события
в г. Медынь (МВО), где личный состав дислоцирующегося в горо-
де полка был привлечен для раскулачивания городского элемента1 2.
Решение произвести раскулачивание торговцев и лишенцев города и
использовать 243-й полк как реальную силу было принято на заседа-
нии бюро районного комитета ВКП(б). Эти события имели широкий
резонанс и были осуждены не только военным, но и политическим
руководством страны, сам И. В. Сталин потребовал от К. Е. Вороши-
лова объяснений по этому поводу. После этих событий контроль над
привлечением армейских частей к оперативным мероприятиям по
раскулачиванию и подавлению крестьянских волнений был крайне
строгим.
ь
1 РГВА. Ф. 7. Оп. 10. Д. 1131. Л. 1.
2 Более подробно о медынских событиях см.: Михалева В. М., Тархова Н. С. «Ме-
дынское дело» в Красной армии, или рассказ о том, как проводилось раскулачивание
в провинциальном городке Медынь в январе 1930 г. // The Stalin-Era Research and
archives Project. Centre for Russian and East European Studies University of Toronto.
Working Paper № 6. 2000.
536
В 1933 г. в связи с массовым голодом и проявлением в округах
тенденций привлекать армию для сельскохозяйственных работ нар-
комом Ворошиловым был вновь отдан приказ, подтверждавший
основные положения использования армейских частей на «внутрен-
нем фронте».
Таким образом, Красная армия не только не привлекалась, но и
не рассматривалась властью как регулярная военная сила для осу-
ществления политических решений в отношении крестьянства, хотя
за годы Гражданской войны ею был накоплен немалый боевой и ор-
ганизационный опыт, позволявший достаточно быстро справиться с
массовым бандитизмом, как политическим, так и уголовным.
На сегодняшний день нам известно о том, что в рассматривае-
мый период регулярные армейские части были задействованы в
двух округах — Среднеазиатском военном округе (САВО) и Северо-
Кавказском (СКВО). В обоих случаях привлечение армейских частей
не нарушало положения приказа РВС СССР 1926 г. Если привлече-
ние армейских частей на территории САВО соответствовало пункту 1,
то участие частей Красной армии в чекистско-войсковых операциях
на территории СКВО не противоречило пункту 2 и было санкциони-
ровано высшим военно-политическим руководством. Активизация
вооруженных формирований на территории СКВО создавало угрозу
безопасности страны. В остальных же внутренних регионах страны
привлечение частей Красной армии для восстановления порядка на
местах и подавления крестьянских волнений имело несанкциониро-
ванный характер. В настоящее время примеры санкционированного
привлечения армейских частей на «внутреннем фронте» нам не из-
вестны. Однако это не означает, что таких примеров нет. Поиск не-
обходим и возможен с учетом местных условий и архивов.
Отметим, что во всех директивных документах как ПБ ЦК ВКП(б),
так и ОГПУ, определяющих вопросы организационно-оперативного
характера, части Красной армии рассматривались только как резерв в
«крайних случаях». При проявлении таких «крайних случаев» пред-
усматривалось использование не регулярных частей РККА, а только
«войсковых групп». Причем эти «войсковые группы» разрешалось
организовывать при ПП ОГПУ только там, «где недостаточно было
частей войск ОГПУ». К тому же «войсковые группы» должны были
быть «из надежных, профильтрованных особыми органами ОГПУ
частей Красной Армии»1. Имеющиеся в РГВА документы свидетель-
ствуют о том, что в состав таких групп планировалось привлекать
курсантов военных школ.
1 ТСД. Т. 2. С. 166 (док. № 69).
537
Интересный факт
В 1930 г. на X конференции Бауманского РК ВКП(б) г. Москвы
Н. В. Куйбышев в своем заключительном выступлении обратил вни-
мание присутствующих на слухи, которые «гуляли» среди комму-
нистов: «Кстати о разговорчиках и о шушукании. Одним из ярких
примеров подобного рода может служить заданный мне письменно
такой вопрос: “Правда ли, что Сталин ранил Ворошилова?” На мно-
гих собраниях задавали обратный вопрос: “Правда ли, что Вороши-
лов ранил Сталина?”»1. Назвав «все это» «сплошной и гнусной анти-
партийной клеветой, которая распространяется заведомыми врагами
партии», Куйбышев вынужден был признать, что «подобного рода
слухи» «усиленно муссируются», и не где-нибудь, а в Промакаде-
мии. При этом он задал в зал вопрос: «Вы от меня, конечно, не будете
ждать опровержения этих “фактов”?». Дальнейший его ответ показал,
что слух этот имел длинные корни и достаточно большую аудиторию:
«И когда взялись проверить, откуда идут эти слухи, кто их пускает,
то оказалось, что эти слухи пущены и гуляют довольно давно, что не
один коммунист знал об этом слушке, но только одному из них при-
шла правильная мысль сообщить об этом в ЦК и ЦКК». В заключе-
ние Куйбышев сказал: «Я остановился на этом вопросе потому, что он
из простой уголовщины становится политическим явлением»1 2.
Политическая составляющая этого слуха заключалась в том, что
не только коммунисты передавали его друг другу. Этот слух был за-
фиксирован в сводках и донесениях армейских политорганов. Так,
например, в донесении ПУ МВО о событиях в Глушковском районе
в марте 1930 г., где переменный состав принял «самое активное» уча-
стие в крестьянских волнениях, сообщалось о «бешеной агитации»
кулаков. Среди приведенных «кулацких провокаций» был и слух о
том, что «Ворошилов убил Сталина»3.
Известно, что слухи в рассматриваемый нами период зачастую
имели не только конкретного автора, но и целенаправленный ха-
рактер. Не имея ответа на вопрос, кто автор этого слуха, мы можем
констатировать, что циркулирование его говорит о том, что образ Во-
рошилова, «стреляющего в Сталина», ассоциировался с защитником,
борющимся со злой силой. Возможно, что этот слух, разлетевший-
ся по всей стране, стал отражением не только сложных отношений
1 О выступлении тов. Крупской на Х-й Бауманской партконференции. М., 1930.
С. 25 (Заключительное слово Н. В. Куйбышева.)
2 Там же.
3 Из политдонесения ПУ МВО от 8/9 апреля 1930 г. (№ 28/с) о выступлени-
ях кулаков в районах комплектования частей округа (РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 1454.
Л. 47-49 об. Заверенная копия. См. также: КА и КД. С. 302-304 (док. № 39).
538
между руководителями страны, но и надежд простого народа на из-
бавление от зла.
Роль армии в осуществлении политики сплошной
коллективизации
►и
Постановление РВС СССР от 30 января 1930 г.
При проведении «нового курса» в деревне армии была отведена
роль политической силы, способной привлечь на сторону власти зна-
чительные массы крестьянства. Учитывая тесную связь, существовав-
шую между армией и деревней, власть решила использовать возмож-
ности армии для упрочения своих позиций в деревне. Программным
документом, определяющим это направление работы стало, поста-
новление РВС СССР «Об участии Красной армии в колхозном стро-
ительстве», принятое в один день с постановлением о ликвидации
кулачества как класса — 30 января 1930 г.1 По всей видимости, сов-
падение дат не случайное. Оно говорит о едином указующем центре,
каковым являлось Политбюро.
Постановление РВС СССР поставило перед армией задачу под-
готовить 100 тыс. человек «массовых работников» для деревни. Из
них 75 тыс. должны были составить кадры «для колхозной системы,
способные руководить колхозами, отдельными отраслями работы в
них, обслуживать тракторы, комбайны, сложные с/х машины и быть
передовыми борцами за превращение простейших колхозов в высшие
формы» (пункт 2). Более того, РВС СССР поставил перед Полити-
ческим управлением РККА задачу добиться в текущем 1930 г., чтобы
«все 100 % красноармейцев и младших командиров [из числа] кре-
стьян, увольняемых из РККА, были вовлечены в колхозы» (пункт 1).
Таким образом, на Красную армию была возложена важнейшая по-
литическая задача — обеспечить новое коллективное сельское хозяй-
ство низовыми специалистами.
Курсы
Первые курсы по подготовке «массовых колхозных кадров» на-
чали организовываться в армии еще в 1927 г. Всего в течение этого
года было подготовлено 31 756 человек. Из них только 133 челове-
ка предназначались для работы трактористами и 8000 человек для
' КА и КД. С. 236-240 (док. № 24).
539
торгово-кооперативной работы1. Остальные имели более широкий
профиль подготовки — для административно-советской, торгово-
кооперативной, профсоюзной, общественной, культурной и просве-
тительской работы.
В 1928 г. плановые показатели по подготовке будущих «сельских
низовых кадров» были увеличены в два раза. Однако итоги работы
за 1928 г. были для села малоутешительными. Из запланированно-
го числа (68 000 чел.) через курсы было подготовлено — 3 687 чел.
«колхозников» и 3 758 чел. трактористов, в то время как «совработ-
ников» — 17 304 чел. и «торговых кооперативных работников» —
14 247 чел.1 2
В апреле 1929 г. ЦК ВКП(б) принял постановление, в котором со-
держался ряд предложений по улучшению подготовки отпускников
РККА для использования их в деле социалистического переустрой-
ства деревни. Итоговые показатели 1929 г. были выше предыдущих
лет. Из общего запланированного числа (70 986 чел.) было подготов-
лено «колхозников» — 16 223 чел., «трактористов» — 8 517, «совра-
ботников» - 4 546, «торговых кооперативных работников» — 14 8143.
Вместе с тем руководство ПУ РККА отмечало наличие существен-
ных недочетов в деле организации подготовки кадров для деревни и,
прежде всего, «второстепенное место», отводившееся этому направ-
лению работы. Основной недостаток «курсовой» работы заключался
в том, что подготовка кадров для деревни велась без согласования их
будущего использования с потребностями конкретных районов.
1930 г„ ставший годом сплошной коллективизации, в свою оче-
редь потребовал от армейского руководства усиления внимания к
подготовке кадров для деревни. Естественно, что при столь высоких
плановых показателях особое внимание было обращено на работу
всей сети специальных курсов. В отданной в развитие постановления
РВС СССР директиве ПУ РККА от 8 февраля 1930 г. (№ 2046) опре-
делялся порядок функционирования сети курсов2. Они подлежали
комплектованию в первую очередь из числа батрацко-бедняцкой ча-
сти красноармейцев. Через них должны были проходить красноар-
мейцы и младший начсостав последнего года службы за 6-8 месяцев
до их увольнения. Подготовка кадров (как в количественных, так и
1 КА и КД. С. 222 (док. № 23) — из докладной записки ПУ РККА о колхозном
строительстве от 11 января 1930 г.
2 Партийно-политическая работа в Красной армии: Документы. 1921-1929 гг. М.,
1981. С. 502 (док. № 148) — из директивы ПУ РККА № П4/5451 от 3/8 мая 1929 г.
3 КА и КД. С. 222 (док. № 23) — из докладной записки ПУ РККА о колхозном
строительстве от 11 января 1930 г.
1 Партийно-политическая работа в Красной армии: Документы. Июль 1929 г. —
май 1941 г. М„ 1985. С. 47-49 (док. № 13).
540
качественных показателях) должна была согласовываться с планами
Наркомзема СССР и увязываться по военным округам с соответству-
ющими гражданскими организациями. При проведении кампании
1930 г. учитывались весь имеющийся опыт. Планом предусматри-
валось подготовить: руководителей колхозов — 10 500 чел., тракто-
ристов — 10 225, животноводов — 10 925, полеводов — 8 300, садо-
водов и огородников — 5 750, счетоводов — 5 250 и т. д.1 Кампания
1930 г. имела особый статус. Напомним, что согласно постановления
ЦК ВКП(б) от 5 января планировалось завершить коллективиза-
цию большинства крестьянских хозяйств к осени 1930 г., причем в
таких важнейших районах, как Нижняя и Средняя Волга и Северный
Кавказ. Осенью 1930 г. Наркомзем подвел итоги кампании. Показа-
тели по основным направлениям были следующими: трактористы —
26 030 подготовленных специалистов, руководители колхозов и по-
селковых товариществ — 19 278, полеводы — 13 847, животноводы
разных специальностей — 13 4921 2 3. Красная армия продолжала оста-
ваться кузницей технических, руководящих и колхозных кадров для
деревни и в последующие годы, хотя и не в таких размерах.
Колхозы
По мере проведения «нового курса» в деревне на первый план вы-
ходила задача создания колхозов как основной опоры власти в дерев-
не. Определенное место в этой важнейшей работе было отведено и
Красной армии, в части организации колхозов в приграничных реги-
онах. Основу этих колхозов составляли демобилизованные красно-
армейцы, которые приезжали на новые места с членами своих семей.
В целом военные колхозные поселения выполняли одновременно две
важнейших задачи — охраняли территорию и пропагандировали но-
вые формы работы на селе.
Начало планомерной работы по организации на переселенческих
землях красноармейских колхозов было положено постановлени-
ем ЦК ВКП(б) от 12 апреля 1929 г. и соответствующей директивой
ПУ РККА № П4/5451 от 3/8 мая 1929 г? Эта работа проводилась как
часть общей работы по подготовке отпускников Красной армии для
переустройства деревни. К 1930 г. из числа демобилизованных (1904
и 1905 гг. рождения) было организовано более 150 крупных красно-
1 Партийно-политическая работа в Красной армии: Документы. Июль 1929 г. —
май 1941 г. С. 492 (комментарий).
2 РГВА. Ф. 9. Оп. 18. Д. 330. Л. 141142. Заверенная копия.
3 Партийно-политическая работа в Красной армии: Документы. 1921-1929 гг. М.,
1981. С. 502-507 (док. № 148).
541
армейских колхозов. Однако, как и в случае с курсами, организация
красноармейских колхозных групп и колхозов не была «увязана»
ни с планами Переселенческого комитета, действующего при ЦИК
СССР, ни с «материальными и техническими ресурсами, необходи-
мыми для организации хозяйства, в особенности на переселенческих
землях»1.
С началом «массового развертывания сплошной коллективиза-
ции» был положен новый виток работы по организации красноар-
мейских колхозов. К лету 1930 г. число красноармейских колхозов
в стране достигло 176. Из них на Дальнем Востоке было только 11.
В августе 1930 г. ПУ РККА была принята директива об усилении
внимания и активизации работы по вовлечению красноармейцев-
отпускников в колхозы Дальнего Востока1 2. Согласно заданию Нар-
комзема СССР в 1930 г. подлежало к переселению и размещению по
колхозам и МТС Дальнего Востока 26 500 чел. едоков3 4 из числа демо-
билизованных красноармейцев и членов их семей. Однако результа-
ты этой кампании оказались таковыми, что разбором их вынуждены
были заниматься судебные органы. На место прибыло всего 7 391 чел.
(27 %) переселенцев, из них ушло обратно 1 941 чел. (25 %)1.
План вербовки в колхозы на 1931 г. с привлечением бывших крас-
ноармейцев предусматривал создание красноармейских колхозов по
следующим регионам: в Ленинградской области — 20, с количеством
1000 чел.; в Западной обл. — 10, с количеством 500 чел; в Карель-
ской АССР — 5, с количеством 250 чел.; в Дальне-Восточном крае —
8700 красноармейских семей5. Общий план вербовки красноармейцев
на Дальний Восток был определен в 10 000 чел., что в два раза меньше
по сравнению с 1930 г.6 На 1 января 1932 г. эти плановые показатели
были перевыполнены и составили 13 482 чел. Однако из числа за-
вербованных выбыло обратно 1 125 чел. (8,3 %)7. Условия работы и
быта в подобных колхозах были крайне неудовлетворительными, что
1 Партийно-политическая работа в Красной армии: Документы. 1921-1929 гг. М„
1981. С. 502-507 (док. № 148).
2 КА и КД, С. 382-384 (док. № 51) — директива ПУ РККА от 20/22 августа 1930 г.
(№ П2/8581).
3 КА и КД. С. 386 (док. № 52) — из письма Военной прокуратуры Верховного Суда
СССР от 27 марта 1931 г. «О бюрократическо-формальном отношении к переселению
бывших красноармейцев на Дальний Восток».
4 Там же.
3 Постановление СНК РСФСР «Об организации красноармейских колхозов» от
17 мая 1931 г. См.: ТСД. Т. 3. С. 123-124 (док. № 38).
6 КА и КД. С. 392 (док. № 53) — из доклада НК РКП СССР о положении дел с
красноармейским переселением в ДВКрай от 13 сентября 1931 г.
7 Из справки СПО ОГПУ от 28 февраля 1932 г. См.: КА и КД. С. 402 (док. № 55).
542
заставляло многих красноармейцев-переселенцев уезжать обратно.
В 1932 г. с учетом опыта на Дальнем Востоке был создан Особый кол-
хозный корпус, части которого совмещали сельскую работу с боевой
подготовкой.
Участие армии по переселению в кубанские станицы
Известно, что 1932 г. для Кубани стал годом массовой депорта-
ции местного населения из казачьих станиц. Первой в этом списке
стала станица Полтавская (постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР
от 14 декабря 1932 г.)1. События в станице Полтавской повторились
и в других станицах Кубани. Всего на «черную доску» было занесе-
но 15 казачьих станиц. Так, например, из трех станиц — Полтавской,
Медведовской и Урюпинской, где проживали в общей сложности
47,5 тыс. человек, было выслано 45,6 тыс.1 2 * 4
За 1931 и 1932 гг. Красная армия накопили немалый опыт по пере-
селению значительных красноармейских масс и их семей на Дальний
Восток, что, видимо, и было учтено. Директива о порядке вербовки,
отбора и отправки красноармейцев в станицу Полтавскую была от-
дана РВС СССР 20 декабря 1932 г? Отметим, что к этому времени
из 313 тыс. чел., подлежащих демобилизации в 1932 г., в рядах армии
осталось только 63 тыс. человек"1. Такая поспешность в проведении
акции свидетельствует о том, что военное ведомство не было заранее
проинформировано о намечаемых Центром действиях.
Согласно директиве вербовка и перевозка красноармейцев должна
была быть завершена к 10 января 1933 г. Право выполнения прави-
тельственного задания, которое в документах проходило под грифом
«особое», было предоставлено пяти округам и войскам ОГП У. Наряды
по округам распределялись следующим образом: МВО — 350, ЛВО —
1 Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 14 декабря 1932 г. (п. 7, «а») См.:
ТСД. Т. 3. С. 577 (док. № 226). Более подробно о причинах и ходе принятия этого по-
становления говорится в работах кубанских историков И. И. Алексеенко и С. Кро-
пачева. См.: Алексеенко И. И. Репрессии на Кубани и Северном Кавказе в 30-е годы
XX века. Краснодар, 1993; Кропачев С. Большой террор на Кубани. Краснодар, 1993.
О заселении станицы Полтавской красноармейцами см.: Тархова Н. С. Участие Крас-
ной армии в заселении станицы Полтавской зимой 1932-1933 гг. (по материалам
РГВА) // Голос минувшего. Кубанский исторический журнал. 1997. № 1. С. 38-42.
2 Зеленин И. Е. Введение. (Кульминация крестьянской трагедии.) См.: ТСД. Т. 3.
М., 2001. С. 29.
* КА и КД. С. 468-470 (док. № 67) — директива РВС СССР от 20 декабря 1932 г.
(№ 97 299). В этом же сборнике частично опубликованы и др. документы по этой ак-
ции. Все материалы по проведению этой акции отложились в фонде Политического
управления РККА (РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 613).
4 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 613. Л. 229.
543
350, БВО - 350, УВО - 250, ПриВО - 200, войска ОГПУ - 1050 че-
ловек1. Отправка семей завербованных красноармейцев поручалась
райвоенкоматам совместно с органами ОГПУ Важно отметить, что
армейские части не участвовали в выселении местного населения, эту
роль выполняли войска ОГПУ совместно с местным органами вла-
сти. Красная армия получила право занять место депортированого
населения. К весне 1933 г. в станице имелось уже 2300 красноармей-
ских хозяйств. Однако проблема «обратничества» — возвращения в
родные края — не была решена. Среди возвращенщев были как «пря-
мые», так и «косвенные дезертиры»; к последним относились те, кто
написал своим семьям, чтобы те не приезжали, в надежде, что «раз не
приедет семья, значит, меня осенью отпустят»* 2.
Интересный факт
Среди материалов политорганов сохранилось письмо одного из
«дезертиров», оставленное им товарищам. Приведем его почти пол-
ностью с сохранением стиля. Видимо, при перепечатке, а письмо со-
хранилось в копии, или из-за волнения автора ключевое слово «не
смогу» оказалось без приставки «не». Обращаясь к своим товарищам
красноармейцам, «дезертир» писал: «Я решил вас покинуть из-за
своей паскудной семьи, которая отказалась приехать ко мне в кол-
хоз... на новую форму жизни. Но, дорогие товарищи, в виду ихних
престарелых годах я [не] смогу их бросить на произвол судьбы, т. к.
они меня вырастили до совершенствующих годов. А самое главное, я
не намерен бросить жену и малого ребенка, который еще нуждается в
отцовском воспитании. Я решил вас покинуть, т. е. сделаться врагом
социализма на сегодняшний день, еще раз повторяю, что только на
сегодняшний день. А в дальнейшем, т. е. по приезду в свой колхоз, я
тоже буду строителем социализма, так же, как и вы»3. Эта записка-
письмо — своеобразное свидетельство протеста простого красноар-
мейца против стремления властей превратить его в «винтик» своей
политики. Использование им грубого слова можно рассматривать
как попытку прикрыть свою незащищенность от насилия.
Сохранились и другие свидетельства — письма красноармейцев,
написавших о своих впечатлениях домой или в свою часть, противо-
положные по настроению. Автор одного письма пишет: «...Я попал
туда, куда мечтал давно. Вот тут и есть, как мне кажется, самая на-
стоящая жизнь... Если пожелаете работать и пить виноградное вино,
' РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 613. Л. 17.
2 Там же. Л. 64.
3 Там же. Л. 53.
544
то просим, пожалуйста»1. В другом письме автор в восторге не толь-
ко от полученной земли, но и от полученного хозяйства, о котором
он не мог и мечтать в своем городишке: «Квартира хорошая, огород
большой, очень хорошие сады. В избе у нас есть русская печь, топим
дубовыми дровами... В нашем доме было оставлено 3 стола, койка де-
ревянная, комод для белья, шкафчик для посуды... хорошая собака,
кошка, скамеек 4 штуки — не такие, как у нас, а лучше много раз, а
богов и икон так много, что печки топим»1 2. На копии этого письма
имеется резолюция зам. начальника ПУ РККА: «Сохранить как ма-
териал для отчета в ЦК». Видимо, благодаря столь явным востор-
гам, это свидетельство из прошлого дошло не только до ЦК, но и до
потомков.
Общий вывод *
В период проведения «нового курса» в деревне власти удалось не
только удержать под контролем настроения в армии, особенно в ее
крестьянской части, но и правильно провести расстановку сил, по-
зволившую нейтрализовать крестьянскую по составу армию и не дать
разгореться пожару, как это было в 1921 г.
Одержанная победа в армейской среде по праву сравнима со стра-
тегическим сражением, определяющим исход войны. Иначе трудно
объяснить тот факт, что ни «крестьянские настроения», ни каратель-
ные меры как внутри армии, так и в деревне, ни массовые выступле-
ния крестьян, ни даже голод 1932-1933 гг. не привели к взрыву, спо-
собному изменить устои власти.
1 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 613. Л. 46.
2 Там же. Л. 47.
'.I li"-‘
.1"
i:.. ши
.!• C . ‘ ’!' :<. I i "rf
M. Харрисон
СТАЛИНИЗМ И ЭКОНОМИКА
ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ** 1 1
Сталинская административно-командная система была разрабо-
тана для преодоления недостатков, разрушивших экономику Россий-
ской империи времен Первой мировой войны. Речь идет о нехватке
индустриальных мощностей, а также уходе крестьянства с городского
и сельского рынков и возвращении его к замкнутому натуральному
хозяйству. К началу Второй мировой войны благодаря индустриали-
зации появились крупные предприятия, гарантировавшие Красной
армии поставки оружия. Только две промышленно развитые страны
справились с налаживанием массового производства в военное вре-
мя, одна из них — Советский Союз. Оставляя крестьянству удел по-
лучать продовольствие по остаточному принципу, коллективизиро-
ванное сельское хозяйство гарантировало тем самым, что солдаты и
рабочие оборонных заводов будут снабжаться продуктами в первую
очередь. Таким образом, сталинская командная система являлась
своего рода интеллектуальным проектом, но не все было продумано
до конца. Подготовка к войне, которую целеустремленно проводил
Сталин, повлекла за собой серьезные финансовые затраты. Коллекти-
визация — бедствие мирного времени — разрушила жизнь советской
деревни и привела к обеднению и отчуждению большинства населе-
ния. Массовое перевооружение конца 1930-х гг., в том числе и произ-
водство оружия, оказалось чересчур затратным мероприятием и тем
не менее не помогло сдержать наступление противника. Сталинские
политики не сумели оценить значение новых информационных тех-
нологий и коммуникационных возможностей как для военного, так и
для гражданского использования. Сталин не заметил, что пропаган-
дистская война идет полным ходом. Развязанный диктатором террор
* Перевод с англ. А. Симоновой.
1 Я выражаю благодарность всем ее участникам, в особенности П. Грегори и С. Эрт-
цу за комментарии.
546
явился попыткой устранить потенциальных изменников еще до на-
чала войны. Несмотря на гибель миллионов людей, он оказался не
в состоянии достичь поставленной цели. Возможно, такая политика
создала большее количество предателей, чем погубила.
С 1914 по 1945 г. развитие мировой экономики замедлилось из-за
двух мировых войн, характеризовавшихся жестокими сражениями,
истреблением населения, перемещением большого количества лю-
дей, изменением границ. Наиболее ярко это проявлялось на террито-
рии Российской империи, а затем Советского Союза.
Две войны оказались единым историческим процессом: противо-
стоянием равных по силе противников, ненадолго прерванным меж-
военной передышкой. В Первой мировой войне соперники успели
познакомиться с современными методами ведения боевых действий.
Они также узнали все о противнике, его сильных и слабых сторонах.
Враждующие стороны использовали новое знание для возобновле-
ния конфликта. Вторая мировая выявила, насколько хорошо участ-
ники противостояния усвоили уроки истории.
Отличительный признак войн XX в. массовая мобилизация.
В Первой мировой войне Россия из-за неудачной мобилизации по-
терпела поражение и оказалась в огне революции. Полностью отда-
вая себе в этом отчет и полагая новую войну неизбежной, большеви-
ки решили создать более успешную систему. В первой части статьи
обрисовываются результаты развития военной экономики, которую
создала Советская Россия, в особенности в 1942 г. Затем рассматри-
вается, в какой степени военные результаты обусловлены довоенны-
ми приготовлениями. Наконец, проанализированы преимущества и
недостатки сталинской экономики, которые выявила война.
Советская экономика в 1942 г.
Основные размеры советских военных усилий в 1942, наиболее
тяжелом за всю войну году, могут быть оценены всего по нескольким
критериям. Диаграмма на рис. 1 показывает численное соотношение
советских и немецких вооруженных сил.
На диаграмме видно, что в этом критическом году, несмотря на
сокрушительные неудачи, Советский Союз все еще был в состоянии
снабжать более крупную армию, чем его противник. Кроме того, го-
сударству удавалось в достаточной мере обеспечивать свои войска не
только боеприпасами и вооружением, но и провизией. Об этом сви-
детельствует тот факт, что относительное советское преимущество
заключалось не в живой силе, а в единицах боевой техники. «Если
и было истинное “военное чудо” в 1942 г., — делает вывод историк
547
Адам Туз, — то оно произошло не в Германии, а на военных заводах
Урала»1.
Рис. 1. Баланс поставок на восточном фронте, 1942 г.: СССР и Германия
Источник'. Harrison М. The Economics of World War II: Six Great Powers in
International Comparison. 1998. P. 14-16.
Фактически, если бы нам ничего не было известно об этой вой-
не, кроме данных, приведенных в диаграмме, нас бы удивляло не то,
что Советы выиграли войну. Мы, скорее, поразились бы известию,
что они ее почти проиграли. Широко разрекламированные причины
близкого поражения Союза начинались с убежденности в преимуще-
ствах Германии: внезапность нападения, военный опыт, самоуверен-
ность, созданная предыдущими победами, и превосходящая военная
организация. Все это накладывалось на ошибки и недостатки совет-
ской стороны: ослабленный чистками командный состав, только что
призванные на службу и едва обученные рядовые, планы сражений,
основанные на ложных оперативных данных, и просчет Сталина в
оценке истинных намерений Гитлера.
Этих факторов оказалось достаточно, чтобы преодолеть числен-
ный перевес советской армии. То, что Германии это так и не удалось,
1 Tooze A. The Wages of Destruction: the Making and Breaking of the Nazi
Economy. 2006. P. 588-589.
548
можно объяснить единственным образом: Гитлер совершил более се-
рьезную ошибку. Как пишет военный историк Крис Беллами: «Нем-
цы катастрофически недооценили своего противника» в 1941 г.1
Успеху советского военного производства сначала помогли, а
затем препятствовали сопровождавшие его жертвы. Диаграмма на
рис. 2 показывает тенденции развития основных отраслей промыш-
ленности и обслуживающих секторов экономики на территории, на-
ходившейся под советским контролем (размеры которой непрерывно
менялись), основные числа — результат радикальной реконструкции
сведений, приведенных в бюджетах СССР (с учетом опубликован-
ных и архивных данных).
800 ----------------------------------
Объем производства в процентах по сравнению с 1940 г.
Оборонная
промышленность
Расходы на военные
нужды*
Транспорт**
Расходы
на гражданские
нужды***
Сельское хозяйство
Гражданская
п ромышленность
Торговля****
Строительство
Рис. 2. Чистый национальный продукт Советского Союза по отраслям,
1940-1945 гг. (в процентах к 1940 г. по уровню цен 1937 г.)
* Военные службы армии, флота и войск НКВД.
* * Включая коммуникации.
* ** Жилищное строительство, здравоохранение, образование, финансы,
госаппарат и др.
* *** Включая поставки.
Источник: Harrison М. Accounting for War: Soviet Production, Employment,
and the Defence Burden, 1940-1945. 1996. P 92.
1 Bellamy Ch. Absolute War: Soviet Russia in the Second World War. 2007. P. 61.
549
Экономически войну можно разделить на два периода. В первый
период, с июня 1941 по 1942 г., быстрый рост вооруженных сил и
военных поставок достигался за счет гражданской экономики. В то
время как производство оборудования и вооружения увеличивалось,
все остальное, включая поставки металла, топлива, энергии, транс-
портные услуги, поставки продовольствия, на которых основывалась
устойчивость перевода экономики на военные рельсы, сократилось.
Короче говоря, независимо от происходящего на полях сражений со-
ветская экономика скатывалась в пропасть.
Во второй период войны экономика отступила от края пропа-
сти. 1943 и 1944 гг. были временем стабилизации, проводилась не-
значительная мобилизация, а все отрасли экономики развивались
равномерно. Трудности послевоенного восстановления хозяйства в
1945 г. наглядно демонстрирует следующий факт: возрождение граж-
данского сектора шло невероятно медленно, хотя военное производ-
ство резко снизилось.
Диаграмма на рис. 2 показывает только собственное производство
страны и не проливает свет на поступление ресурсов из других источ-
ников. Из диаграммы на рис. 3 видно, что к 1942 г. Советский Союз
мобилизовал больше 60 % ВВП на военные нужды, однако сам этот
показатель снизился на одну треть. В результате количество граж-
данской продукции уменьшалось за счет общего снижения производ-
ства и роста доли оборонной промышленности. Ситуацию несколько
разрядила иностранная помощь, которая составила приблизительно
5 % (в 1943 и 1944 гг. повысилась до 10 %) от общего количества ре-
сурсов, доступных советской экономике в 1942 г. Однако инвестиций
не было, и совокупное потребление по сравнению с 1940 г. снизилось
почти на 60 %. Не совсем ясно, сколько людей находилось в 1942 г. на
территории, не захваченной противником. Но в 1943 г. потребление
на душу населения на советской территории, вероятно, составляло в
среднем около 60 % от довоенного уровня (который, в свою очередь,
был снижен процессом перевооружения)1.
Эквивалентный демографический баланс подвести трудно.
В 1942 г. советские войска теряли ежедневно убитыми или пленны-
ми до 9000 человек1 2. Хотя количество смертей среди гражданского
населения никогда не подсчитывалось так же скрупулезно, как воен-
ные потери, но не менее 2000 советских граждан ежедневно гибли в
1 Harrison М. Accounting for War: Soviet Production, Employment, and the Defense
Burden, 1940-1945. 1996. P. 104.
2 Кривошеев Г Ф. Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил СССР в вой-
нах, боевых действиях и военных конфликтах: Стат, исследование. 1993. С. 143.
550
прифронтовой полосе и советском тылу (и еще 9000 — на оккупиро-
ванной территории)1.
К середине войны ситуация сложилась следующим образом. Мас-
са ресурсов была мобилизована на военные нужды, и это само по
себе явилось огромным достижением. Несмотря на это, Красная ар-
мия проигрывала. За линией фронта экономика оказалась на грани
коллапса. Фиксированные инвестиции в 1942 г. не покрывали обес-
ценивание капитала, материальные запасы истощались. Не хватало
продуктов и топлива для всех. Короче говоря, как человеческие, так
и материальные ресурсы неуклонно таяли, потому что пе могли вос-
производиться имеющимися в наличии средствами. При прочих рав-
ных условиях, в следующий период производство сократилось бы, а
военные усилия сошли бы на нет.
280 --------------------------------------
240
Й 200
аг
Й 160
ж
» 120
со
5 80
I 40
о
1940 1942 1943 1944
I’ I’.'..-.1.'; ю
Инвестиции
Потребление
Необоронные
правительстве Иные
нужды I
Оборона
Импорт ’
Рис 3. Валовой национальный продукт Советского Союза р 1940 и 1942-
1944 гг. (млрд руб. в ценах 1937 г.)
Примечание: Инвестиции -- валовое накопление капитала, включая не
только материальные запасы, но и амортизацию. Это означает, что, когда ва-
ловые капиталовложения были нулевыми (как в 1942 г.), чистые инвестиции
1 Дж. Барбер и М. Харрисон (2005. С. 225-226) предлагают больше подробностей.
В то время как люди умирали от голода на всей территории, находившейся под кон-
тролем Советов, небоевые потери в 1942 г. рассматривались лишь по двум категориям:
заключенные в трудовых лагерях и жители блокадного Ленинграда, Позже предста-
вители народностей, депортированных с Кавказа по подозрению в сотрудничестве с
Германией, сформировали третью категорию.
551
оказались отрицательными. Потребление — сумма издержек на домашнее
потребление и коммунальные услуги. Государственные расходы разделены
иа оборонные и необоронные. Советский валовой национальный продукт —
сумма пунктов, показанных выше горизонтальной оси, в то время как сумма
всех пунктов и выше, и ниже линии равняется общему количеству ресурсов,
доступных Советскому Союзу по каждому году. Избыток общих доступных
средств по валовому национальному продукту был составлен чистым импор-
том (сюда вошли британская помощь и договор ленд-лиза с Соединенными
Штатами). Таким образом, область ниже горизонтальной оси показывает
вклад в общие советские ресурсы иностранной программы экономической
помощи; в диаграмме иностранная помощь указывается напротив внутрен-
них издержек на оборону, но это сделано произвольно, поскольку ресурсы
могли быть перераспределены на разные нужды.
Источник. Harrison М. 1996. Accounting for War: Soviet Production,
Employment, and the Defence Burden, 1940-1945, P. 104.
Такая ситуация не могла сохраняться достаточно долго. Без сни-
жения нагрузки экономика бы разрушилась. Разрядка наступила по-
сле побед под Сталинградом зимой 1942 г., на Курской дуге и в Орле
летом 1943 г. и благодаря увеличению иностранной помощи. В ре-
зультате экономика стабилизировалась.
Прошло несколько лет, прежде чем советский потребитель ис-
пытал облегчение. В 1944 и 1945 гг. экономика начала восстанавли-
ваться, но тут же столкнулась с новыми трудностями, явившимися
результатом присоединения территорий, опустошенных грабежами,
порабощением и истреблением населения. Оккупированные терри-
тории требовали не только экономического восстановления, но и
повторного заселения, так как более 13 млн человек, проживавших
здесь до войны, погибли. Уже в 1946 г. страна столкнулась с новы-
ми проблемами, от голода умерло от 1 до 1,5 млн человек'. На осно-
вании вышеизложенного можно сделать следующий вывод: 1942 г.
имеет две особенности. Во-первых, советская экономика была почти
разрушена. Во-вторых, она не рухнула, несмотря на широкомасштаб-
ное наступление немецкой армии, приведшее к вторжению вглубь
страны. В этом отношении советский опыт Второй мировой войны
уникален. В процессе двух мировых войн относительно бедные стра-
ны, подвергшиеся массированному нападению, сдавались сразу или
' Ellman М. The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines. 2000.
552
после того, как их экономические системы распадались'. Советский
Союз — единственное исключение из этого правила.
Подготовка к войне
Ожидание войны играло существенную роль в «сталинской рево-
люции». Это недавно выяснили историки. Во время холодной войны
экономисты обеих сторон описывали советскую стратегию и модель
экономического развития как мотивированную социальными целями
или вопросами благосостояния, возможно, искаженную неоправдан-
ными надеждами и готовностью принести себя в жертву ради блага
будущих поколений1 2. Из-за отсутствия информации ученые, за ред-
ким исключением3, не придавали большого значения военным при-
готовлениям или анализировали их поверхностно.
Напротив, недавние исследования советской политики 1920-х гг.
наводят на мысль о том, что вопросы внутренней и внешней безопас-
ности играли ключевую роль в решении Сталина ускорить индустри-
ализацию, коллективизацию и снизить потребление ради накопления
ресурсов и повышения обороноспособности4.
Как большевики представляли себе будущую войну? Историки
придают большое значение опыту Гражданской войны. Некоторые
считают, что именно она сформировала такие порождения сталиниз-
ма, как чрезвычайная централизация, распределение по карточкам и
террор3. Другие полагают, будто Гражданская война дала болыпеви-
1 Broadberry S„ Harrison М. Economics of the World Wars. In The New Palgrave
Dictionary of Economics, / ed. S. Durlauf, L. Blume. 2008.
2 Dobb M. H. Soviet Economic Development since 1917. 1948; Spulber N. Soviet
Strategy for Economic Growth, 1964; Foundations of Soviet Strategy for Economic Growth.
Selected Soviet Essays, 1924-1930 /ed. N. Spulber. 1964; Wilber Ch. K. The Soviet Model
and Underdeveloped Countries. 1969; Nove A. An Economic History of the USSR. 1969;
Hunter H., Janusz M. S. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928-1940. 1992;
Allen R. C. Farm to Factory: a Reinterpretation of the Soviet Industrial Revolution. 2003.
3 Carr E. H„ Davies R. W. Foundations of a Planned Economy, 1926-1929. Vol. 1.
1969.
4 СимоновH. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950-е годы: темпы
экономического роста, структура, организация производства. 1996; Samuelson L. Plans
for Stalin’s War Machine: Tukhachevskii and Military-Economic Planning, 1925-41.2000;
Stone D. R. Hammer and Rifle, The Militarization of the Soviet Union, 1926-1933. 2000;
Кен О. H. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920 — се-
редина 1930-х годов). 2002; Sokolov A. Before Stalinism. The Early 1920s. In Guns and
Rubles: the Defense Industry in the Stalinist State. 2008.
Nove A. An Economic History of the USSR. 1969; Cohen S. Bukharin and the
Bolshevik Revolution. A Political Biography, 1888-1938. 1973; Szamuely L. First Models
of the Socialist Economic Systems. Principles and Theories. 1974; Malle S. The Economic
Organization of War Communism, 1918-1921. 1985.
553
кам возможность опробовать свои замыслы, так что в последующем
они воплощались в жизнь с новой силой'.
Независимо от того, так это или нет, Первая мировая оказалась
решающей с иной точки зрения: она продемонстрировала, чего сле-
дует избегать. В ходе этой войны российскую экономику разрушила
мобилизация* 2. Правительство забрало в армию основную массу мо-
лодых мужчин, и у городских, и у сельских жителей отбирали лоша-
дей. Российская промышленность была реорганизована для нужд во-
енного производства, сокращая выпуск текстиля и металлоизделий,
на которые крестьяне соглашались менять избыточный продукт.
Если у крестьян и оставались излишки, у них практически не было
стимулов их продавать, так как в обмен они больше не могли купить
нужные товары. Производство пищевых продуктов постепенно со-
кращалось, в основном они съедались самими сельскими жителями,
их все меньше оставлялось на продажу. Городские потребители ока-
зались между молотом и наковальней: все произведенное оставалось
у крестьян или отдавалось армии. Голод в городах привел Россию к
экономическому и военному краху и, как результат, к революции.
Россия в этом отношении не была исключением. Те же самые
процессы происходили во время войны во всех странах, сохранив-
ших существенный сектор аграрной экономики: в Оттоманской им-
перии, империи Габсбургов и даже в Германии. Верно и то, что пра-
вительственные инициативы введение нормирования продуктов
и закупки по фиксированным ценам - только ухудшали дело, по-
тому что основная проблема таилась в структуре экономики3. Пока
сельское хозяйство находилось в руках крестьян, правительство и
промышленные рабочие получали продовольствие по остаточному
принципу. Во время войны, разрушившей городской и сельский
рынки, селяне сами решали, какую часть продукции присвоить, а
правительство и город получали то, что осталось. Если этого оказы-
валось недостаточно для ведения войны, она проигрывалась, а пра-
вительство свергалось.
Сталин и его сторонники хорошо усвоили этот урок. Сталин спро-
ектировал свою «революцию сверху» для преодоления недостатков
в экономике. С 1929 г. командная система распределяла ресурсы
из центра. Одно из ее важнейших требований — надежные постав-
ки продовольствия на городской и сельский рынки. Как мог центр
' Roberts Р. С. Alienation and the Soviet Economy. 1971; Boettke P.J. The Political
Economy of Soviet Socialism the Formative Years, 1918-1928. 1990.
2 Gatrell P. Poor Russia, Poor Show. Mobilising a Backward Economy for War, 1914-
1917 //The Economics of World War I. 2005.
3 Broadberry S., Harrison M. Economics of the World Wars.
554
регулировать рынок, состоящий из более чем 20 млн мелких кре-
стьянских хозяйств? Вначале помогали силовые методы, но в конце
1920-х гг. крестьяне, имеющие значительные запасы продовольствия,
почувствовали на себе всю мощь правительственной репрессивной
машины. Масштабы конфискаций все увеличивались. Эти меры
систематизировались в виде массовой коллективизации начала
1930 г. Крестьянские хозяйства объединяли в крупные единицы, и
через них правительство установило централизованное управление
распределением урожая1.
Процесс коллективизации сопровождался огромными людскими
потерями. Сначала в ходе кампании у крестьянства успешно отбира-
лись миллионы тонн зерна. Объем отобранного превышал тот уро-
вень, что мог бы дать рынок для городов и экспорта, чтобы обменять
зерно на иностранное оборудование. Из-за недостатка продуктов ста-
ло нечем кормить домашний скот, и крестьяне вынуждены были его
забивать.
Систему сельскохозяйственного производства подорвал также не-
достаток лошадей. Это пагубно сказалось на последующих урожаях.
Свой вклад внесла и плохая погода. В конечном счете, возрастающие
требования и падающий сбор зерновых оставили деревне слишком
мало возможностей для поддержания жизни.
Когда власти осознали весь масштаб трагедии, было уже поздно.
Спасти миллионы людей от голода не удалось1 2 3. Еще несколько мил-
лионов были сосланы или попали в тюрьмы и трудовые лагеря. Такие
потери лишили правительство возможности продолжать извлечение
ресурсов из сельского хозяйства в ожидаемых масштабах. В этом
смысле индустриализация 1930-х гг. осуществлялась не благодаря
коллективизации, а вопреки ей1.
В то же время коллективизация говорит и о другом. Она показыва-
ет цену, которую Сталин был готов заплатить, чтобы показать: с этого
момента правительство, а не крестьянин является хозяином положе-
ния. Государство само определит количество излишков в сельском
1 Davies R. W The Industrialization of Soviet Russia. 1980. Vol. 1. The Socialist
Offensive: the Collectivization of Soviet Agriculture, 1929-1930; Vol. 2. The Soviet
Collective Farm, 1929-1930.
2 Davies R. W., Wheatcroft S. G. The Industrialization of Soviet Russia. Vol. 5. The
Years of Hunger. Soviet Agriculture. 2003; Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 Годов. Тра-
гедия российской деревни. М., 2008.
3 Millar J. R. Mass Collectivization and the Contribution of Soviet Agriculture to the
First Five-Year Plan. A Review Article. 1974: Ellman M. Did the Agricultural Surplus
Provide the Resources for the Increase in Investment in the USSR During the First Five
Year Plan? 1975.
555
хозяйстве и заберет их. Теперь уже крестьянин стал претендентом на
получение продовольствия по остаточному принципу.
Есть различные представления о темпах милитаризации довоен-
ной советской экономики. Указывая на весомое влияние милитари-
зации и приобретающее все большие масштабы «военизирование»
различных организаций, Дэвид Стоун1 утверждал: к концу первой
пятилетки (1932 г.) советская экономика была в значительной мере
переориентирована на обеспечение обороноспособности. Однако
удельный вес военной промышленности в экономике и издержек
на оборону в национальных расходах оставались на низком уровне.
Поэтому П. Б. Дэвис1 2 считает, что полномасштабная милитаризация
не была очевидной до конца 1930-х гг. (когда стало ясно, что война
неизбежна).
Тысячи
Рис. 4. Советское перевооружение в период с 1926-1927 до 1940 г.: войска
и поставки боеприпасов
Источник'. Davies R. W., Harrison М. The Soviet Military-Economic Effort
under the Second Five-Year Plan 1933-1937. 1997. P. 373, 374.
1 Stone D. R. Hammer and Rifle. The Militarization of the Soviet Union. 2000.
2 Davies R. IV. Planning for Mobilization: the 1930s, In Guns and Rubles: the Defense
Industry in the Stalinist State. 2008.
556
Допустимы обе точки зрения. В ходе первого пятилетнего плана
Сталин стремился создать не столько оборонные мощности, сколько
потенциал для быстрой мобилизации.
В начале 1930-х гг. расходы на вооружение и инвестиции в оборон-
ные заводы быстро увеличивались, но относительно общего прогресса
экономики оставались на скромном уровне. Наблюдался устойчивый
рост безопасности Советского Союза как на Дальнем Востоке, так и
на западных границах. Эти события инициировали перевооружение.
На диаграмме (рис. 4) видно, что кривые численности войск и произ-
водства вооружений резко пошли вверх начиная с 1938 г. В результате
стратегия создания запасных мощностей, в любой момент доступных
для нужд мобилизации, уступила место другой стратегии. Запасные
мощности начали активно использовать для массового производства
военного оборудования — с 1930 до 1940 г. было выпущено почти
30 тыс. танков и более 40 тыс. единиц военной авиации'. Это изме-
нение сопровождалось важным техническим прорывом: большинство
советских оборонных заводов переводилось на массовое изготовление
стандартизованных взаимозаменяемых запчастей.
Новые системы производства внедрялись в военную промыш-
ленность, несмотря на сопротивление старой инженерной культуры.
У традиции постоянно вносить небольшие усовершенствования в
проекты, одобренные в центре, было два нежелательных последствия:
непрерывные остановки производства и рост затрат. Вдобавок воен-
ные инженеры не гарантировали, что подшипник или втулка, произ-
веденные на одной фабрике, будут соответствовать гнезду в детали,
выпущенной на другой. В середине 1930-х гг. в этой сфере происхо-
дила настоящая борьба между правительством и промышленностью,
которую первое выиграло как раз накануне войны1 2.
Проверка войной
Когда началась война, выяснилось, что у дорогостоящей поли-
тики коллективизации и перевооружения были некоторые преиму-
щества. Продовольственное обеспечение и массовое промышленное
производство оказались решающими в успехе экономики военного
времени. В поставках продовольствия важным можно считать то, что
крестьянин оказался в положении, ранее присущем городскому рабо-
чему, — получал продовольствие по остаточном принципу. Урожаи
падали3, но доля закупок, установленная правительством в 1940 г., —
1 Davies R. W., Harrison М. The Soviet Military-Economic Effort under the Second
Five-Year Plan 1933-1937. 2000.
2 Harrison M. Industrial Mobilization for World War II: a German Comparison. In The
Soviet Defense Industry Complex from Stalin to Khrushchev // Ibid.
3 Harrison M. Soviet Industrialization and the Test of War. 1990. P. 84.
557
38 % полученного зерна и 43 %мяса — повысилась в 1942 г. до 47 и
68 % соответственно1. Такое решение противоречило опыту Первой
мировой войны, но обеспечивалось проведенной коллективизацией.
В результате во время Второй мировой войны в городах голода не
было, за исключением Ленинграда, оказавшегося в кольце блокады.
Нехватка продовольствия в стране была неизбежной, но продпостав-
ки в армию, на предприятия военной промышленности и городскому
населению гарантировались.
Может ли это оправдать многочисленные страдания и жертвы
коллективизации? С позиции военного опыта мы можем сказать сле-
дующее. Без коллективизации 1930-х гг. сельское хозяйство стало
бы преуспевающей отраслью, и к началу войны в стране имелось бы
больше продовольственных запасов. В то же время, коллективизация
способствовала перераспределению продуктов между селом, городом
и армией. Безусловно, крестьяне захотели бы вернуться к натураль-
ному хозяйству перед лицом вызванного войной нарушения рыноч-
ных отношений между городом и селом. С этой точки зрения коллек-
тивизация оказалась выгодной.
Коллективизация повлекла за собой глубокое нарушение соци-
альной справедливости, и это важно, поскольку союзники вели войну
именно во имя этой справедливости. Коллективизация была достиг-
нута ценой гибели миллионов людей, по существу ставших жертва-
ми. Но советское государство не только не чтило память о них, оно
пыталось ее стереть. Хотя большевики утверждали, что построили
общество, основанное на принципах справедливости, они никогда не
проявляли особого интереса к равенству. И непонятно, почему совре-
менники считались хуже своих потомков.
Еще одна группа вопросов касается политической ответственно-
сти и индивидуального выбора. Последний имеет место, когда люди
добровольно приносят себя в жертву, потому что заботятся о своих
детях больше, чем о себе. Тех, кто погиб за время коллективизации,
не просили выбирать, их лишили пищи или просто убили (часто вме-
сте с детьми).
Мера политической ответственности Сталина отчетливо видна
на фоне того, что в лидирующих демократических государствах тоже
меняли жизнь на победу. В Великобритании и Северной Америке ли-
деры, которые призывали к жертвам, должны были сначала бороться
за право занять место вождя нации, а впоследствии отчитаться перед
электоратом. В Великобритании, например, на фоне неудач в ходе
войны в 1940 г. парламент сместил премьер-министра, а избиратели
1 Объем закупок измерялся в живом весе, а не в убойном; это увеличило их размер,
но не изменило направление роста квот с 1940 по 1942 г,
558
сменили его в 1945 г., когда война была выиграна. Это может пока-
заться неблагодарностью, но Черчилль подчинился желанию народа.
Сталин прошел испытание войной, но он не подвергался проверке
свободными и справедливыми выборами.
Теперь обратимся к эффективности довоенной промышленной
политики. Когда вспыхнула война, оказалось, что преимущества
этой политики меньше ожидаемых. Перевооружение потребовало
больших жертв со стороны потребительского рынка. На диаграмме
(рис. 3) показано, что к 1940 г. на оборону тратилось приблизитель-
но 17 % союзного ВВП. Фактически довоенная индустриализация
не принесла пользы советскому потребителю, потому что весь при-
рост ВВП ушел на инвестиции и нужды обороны. Оборонный сек-
тор извлек из этого выгоду, но меньшую, чем хотелось бы. Действи-
тельно, в течение 1930-х гг. были построены десятки тысяч танков
и самолетов, но к 1941 г. эта техника в большинстве своем морально
устарела (или была утрачена в самом начале войны). Увеличение
инвестиций, как оказалось, имело и оборотную сторону: многие
оборонные заводы, построенные в мирное время, располагались в
областях, подвергшихся нападению, и были утрачены или переведе-
ны в отдаленный тыл. Процесс перемещения производств оказался
очень дорогостоящим, к тому же пока оборудование находилось в
пути, терялось драгоценное время.
Напротив, рыночная экономика, которая сталкивается с необхо-
димостью защитить себя от агрессии, считает приоритетным постро-
ение гибкой индустриальной системы. Она способна в мирное время
производить товары народного потребления, но может быстро пере-
строиться на военные рельсы, когда это необходимо. В результате
Великобритания и Америка сумели избежать накапливания больших
запасов оборудования, успевшего устареть к моменту его использо-
вания. Можно возразить, что эта стратегия недостаточно ответствен-
ная, так как эти страны оказались не в состоянии отразить агрессию
держав оси. Но подобная критика опровергается советским опытом.
Хотя приготовления в Советском Союзе были масштабными, они
также не имели предупредительного значения. Иначе, возможно,
война просто не началась бы.
И в военное, и в мирное время в сталинском образце индустриа-
лизации как подготовки к войне выявились существенные пробелы.
Целью пятилетних планов был выпуск изделий из стали и цемента,
а также производство необходимой для этого электроэнергии. По-
скольку конкурирующие державы имели мощное производство та-
ких материалов, Сталин и его соратники, возможно, предположили,
что в этом был определенный смысл. Дескать, сделаем много стали
и цемента и станем богатыми, как Запад. Но, как казалось, сталь и
цемент были не столь значимы. Другие процессы играли более значи-
559
тельную роль как «причины» экономического развития. В частности,
затраты на копирование и передачу информации быстро снижались
по мере развития полиграфической техники, кабельных и беспровод-
ных средств связи. Производительность информации повышалась,
поскольку росли прибыли. Благодаря рыночной экономике, в сере-
дине 1930-х гг. доходы от потребления газетной бумаги и доступа к
телефонным сетям соотносились с доходами от выпуска стали или
выработанных киловатт электоэнергии1.
В этом отношении большевистская модель развития отставала
и недооценивала возрастающую ценностью информации и падение
стоимости ее распространения. Традиции большевиков держать все
в тайне и монополизировать информацию вынудили их намеренно
ограничивать возможности, связанные с наступлением новой ком-
муникационной эры. В мирное время информация просачивалась,
претерпевая искажения, или вовсе отсутствовала. В ходе войны
Советская армия дорого заплатила за плохую связь между боевы-
ми соединениями и командованием. Для улучшения положения из
Соединенных Штатов было импортировано большое количество
радиостанций и полевых телефонов, а также 1,6 млн км телефонно-
го кабеля.
Таким образом, Советское довоенное перевооружение оказалось
очень дорогостоящим потому, что сопровождалось накоплением
больших запасов оружия и производственных мощностей, оказав-
шихся на деле не столь нужными. Имело место также пренебрежение
средствами связи и обработкой информации. Но необходимо отме-
тить и два неоспоримых преимущества.
Первое — привыкание советских трудящихся к мысли о неиз-
бежности войны. Составлялись различные планы мобилизации про-
мышленности. По большей части мероприятия, предусматривавшие-
ся этими планами, являлись поверхностными и сложными1 2. Однако
именно благодаря им все знали, что предстоит воевать. Предполага-
лось, что с началом войны никто не будет сидеть сложа руки, все нач-
нут действовать, даже не получив четких указаний.
Второе преимущество - выигранное до начала войны сражение за
организацию массового промышленного производства. Весьма доро-
гостоящее, оно должно было выпустить в мирное время десятки ты-
сяч самолетов и танков, в конечном счете бесполезных. Однако труд-
но найти другой способ накопления опыта. Этот опыт был необходим
1 Harrison М. GDPs of the USSR and Eastern Europe // Towards an Interwar
Comparison. 1994.
2 Davies R. W. Planning for Mobilization: the 1930s. // Guns and Rubles: the Defense
Industry in the Stalinist State. 2008.
560
для совершения советской промышленностью военного «чуда». Ис-
пользуя методы массового производства и стандартизации, внедрен-
ные перед войной, к 1943 г. советская промышленность поставляла
Красной армии оружие с меньшей реальной себестоимостью едини-
цы продукции, чем в 1940 г.' Именно благодаря этому в решающий
момент СССР удалось выпустить больше танков и самолетов, чем
противнику. И хотя ассортимент советской военной продукции был
не так уж велик, срок ее службы оказался продолжительнее1 2.
Можно сказать, что успехи командной системы в военное время
были результатом довоенной политики Сталина. Сюда относятся
коллективизация и создание современной военной промышленности,
основанной на массовом производстве и стандартизации. Причем
удача не была случайной: запланированность успеха прослеживается
и в официальных документах, и в воспоминаниях современников.
Но «проектировщик» не отличался здравомыслием. Военные
приготовления Сталина можно назвать чрезвычайно расточитель-
ными. Коллективизация стала бедствием мирного времени. Она
опустошала ресурсы советской деревни и привела к обеднению
большинства ее населения. Зная, что его политика воспринимается с
негодованием и скрытой горечью, Сталин начал профилактическую
войну. И не в 1941 г. против Германии, как иногда предполагается, а
в 1937 против «внутреннего врага»3.Через показательные процессы
и секретные массовые операции Сталин пытался заранее устранить
потенциальных изменников. Несмотря на гибель миллионов людей,
ему не удалось достичь цели: война выявила огромное количество
предателей. Возможно, сталинский террор создал их даже больше,
чем уничтожил.
Заключение
Советская экономика, в конечном счете, рухнула в 1991 г. в ходе
развития процесса международной разрядки, когда бремя военных
издержек снизилось, а единственная угроза границам страны при-
шла изнутри. Однако эта экономика не разрушилась в 1941 г., ког-
да на территорию СССР вторглась самая могущественная военная
машина в мире, стремившаяся к полному уничтожению советского
государства.
1 Voznesensky N. A. The War Economy of the USSR in the Period of the Patriotic War.
1948. P. 92; Harrison M. Accounting for War. P. 221-228.
2 Harrison M. Industrial Mobilization... 2000.
3 Khlevniuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937-38 // Soviet History, 1917-
1953: Essays in Honor of R. W. Davies. 1995.
561
Причины этого феномена — в приготовлениях к войне, успешной
эксплуатации национального чувства и репрессиях, обеспечивших
мобилизованность общества, а также эффективное использование
союзнической помощи. Сталин объявил впоследствии1, что война
была «великой школой испытания всех сил народа... испытания на-
шей Советской власти, нашего государства, нашего правительства,
нашей коммунистической партии». Если Вторая мировая война была
проверкой, то советская военная экономика ее выдержала.
Сталин утверждал, что советская экономика доказала свою боль-
шую эффективность в сравнении с капиталистической как в мирное,
так и в военное время. Он был отчасти прав: несмотря на высокие
затраты и недостатки, которые мы рассмотрели, советская экономика
оказалась в состоянии эффективно мобилизовать свои ресурсы под
колоссальным давлением широкомасштабного наступления про-
тивника. Она сумела доставить на поле битвы такую же долю сво-
их ресурсов, что и представители намного более развитой рыночной
экономики. Тот факт, что этому способствовала значительная союз-
ническая помощь, является существенным, однако не умаляет пора-
зительную стойкость, которая очевидна всем.
Тем не менее военные достижения еще не мера и не гарантия
успешного общества. Вторая мировая война оценивается лишь кри-
териями безжалостной дисциплины, развития технологий и государ-
ственных возможностей. Среди других обществ, прошедших через
подобные испытания в тот или иной момент истории, можно назвать
империи Александра Македонского, Юлия Цезаря, Чингисхана и
Великих Моголов. Мы не ищем в них образцы для подражания. Так
же мы не должны оглядываться и на Сталина. Если бы гитлеровская
Германия выиграла войну, разве стала бы она для нас примером?
По меркам мирного времени методы, использовавшиеся Стали-
ным для подготовки советской экономики к войне, кровавы и ужасны.
Сталинские утверждения о преимуществах советского государства в
использовании ресурсов в мирных целях оказались ложными. С точ-
ки зрения военных приготовлений советское преимущество ограни-
чилось способностью резко поднять долю ресурсов, расходуемых на
национальные приоритеты за счет личного благосостояния граждан.
Воюющие общества сравнивают друг с другом, и сталинская Россия
оценивается в сопоставлении с гитлеровской Германией. Сталину
повезло в том смысле, что он был не единственным кровожадным ти-
раном своего времени. Утверждение о том, что он был лучше Гитлера,
является спорным, но говорит само за себя.
1 Правда. 1946. Юфевр.
562
Список использованной литературы
Allen R. С. Farm to Factory: a Reinterpretation of the Soviet Industrial
Revolution. Princeton, 2003.
Barber J., Harrison M. Patriotic War, 1941 to 1945 //The Cambridge
History of Russia / ed. R. G. Suny. Vol. 3. The Twentieth Century.
Cambridge, 2006. P. 217-242.
Bellamy C. Absolute War: Soviet Russia in the Second World War.
Basingstoke, 2007.
Boettke P. J. The Political Economy of Soviet Socialism the Formative
Years, 1918-1928. Boston, 1990.
Broadberry S., Harrison M. Economics of the World Wars // The New
Palgrave Dictionary of Economics, 2-nd ed. / ed. S. Durlauf, L. Blume.
Basingstoke, 2008.
Carr E. H., Davies R. W Foundations of a Planned Economy, 1926-
1929. Vol. 1. London, 1969.
Cohen S. F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. A Political
Biography, 1888-1938. Oxford, 1973.
Davies R. W Planning for Mobilization: the 1930s // Guns and
Rubles: the Defense Industry in the Stalinist State / ed. M. Harrison. New
Haven, 2008. P. 118-155.
Davies R. W. The Industrialization of Soviet Russia. Vol. 1. The
Socialist Offensive: the Collectivization of Soviet Agriculture, 1929—
1930. Basingstoke, 1980a.
Davies R. W. The Industrialization of Soviet Russia. Vol. 2. The
Soviet Collective Farm, 1929-1930. Basingstoke, 1980b.
Davies R. W., Harrison M. The Soviet Military-Economic Effort under
the Second Five-Year Plan 1933-1937 // Europe-Asia Studies. 1997.
№ 49 (3). P. 369-406.
Davies R. W Wheatcroft S. G. The Industrialization of Soviet Russia.
Vol. 5. The Years of Hunger. Soviet Agriculture, 1931-1933. Basingstoke,
2003.
Dobb M. H. Soviet Economic Development since 1917. London,
1948.
Ellman M. Did the Agricultural Surplus Provide the Resources for the
Increase in Investment in the USSR During the First Five Year Plan? //
Economic Journal. 1975. № 85 (340). P. 844-863.
Ellman M. The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach
to Famines // Cambridge Journal of Economics. 2000. № 24 (5).
P. 603-630.
Gatrell P. Poor Russia, Poor Show. Mobilizing a Backward Economy
for War, 1914-1917 //The Economics of World War I /ed. S. Broadberry,
M. Harrison. Cambridge, 2005. P. 235-275.
563
Harrison M. GDPs of the USSR and Eastern Europe. Towards
an Interwar Comparison // Europe-Asia Studies. 1994. № 46 (2).
P. 243-59.
Harrison M. The Economics of World War II. An Overview //
The Economics of World War II. Six Great Powers in International
Comparison / ed. M. Harrison. Cambridge. 1998. P. 1-42.
Harrison M. Soviet Industrialization and the Test of War // History
Workshop Journal. 1990. № 29. P. 65-84.
Harrison M. Industrial Mobilization for World War II: a German
Comparison // The Soviet Defense Industry Complex from Stalin to
Khrushchev / ed. J. Barber, M. Harrison. Basingstoke, London, 2000.
P. 99-117.
Harrison M. Accounting for War: Soviet Production, Employment,
and the Defense Burden, 1940-1945. Cambridge, 1996.
Hunter H., Szyrmer J. M. Faulty Foundations. Soviet Economic
Policies, 1928-1940. Princeton, 1992.
Khlevniuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937-38 // Soviet
History, 1917-1953. Essays in Honour of R. W. Davies/ed. J. M. Cooper,
M. Perrie, E. A. Rees. N. Y., 1995. P. 158-176.
Malle S. The Economic Organization of War Communism, 1918—
1921. Cambridge, 1985.
Millar J. R. Mass Collectivization and the Contribution of Soviet
Agriculture to the First Five-Year Plan // Slavic Review. 1974. № 33 (4).
P. 750-766.
Nove A. An Economic History of the USSR. L., 1969;
Roberts P. C. Alienation and the Soviet Economy. Albuquerque, 1971.
Samuelson L. Plans for Stalin’s War Machine. Tukhachevskii and
Military-Economic Planning, 1925-41. L., Basingstoke, 2000.
Sokolov A. Before Stalinism: The Early 1920s // Guns and Rubles: the
Defense Industry in the Stalinist State / ed. M. Harrison. New Haven,
2008. P. 31-49.
Spulber N. Soviet Strategy for Economic Growth. Bloomington,
1964.
Foundations of Soviet Strategy for Economic Growth. Selected Soviet
Essays, 1924-1930 /ed.N. Spulber. Bloomington, 1964.
Stone D. R. Hammer and Rifle. The Militarization of the Soviet Union,
1926-1933. Lawrence, 2000.
Szamuely L. First Models of the Socialist Economic Systems. Principles
and Theories. Budapest, 1974.
Tooze A. The Wages of Destruction: the Making and Breaking of the
Nazi Economy. L., 2006.
Voznesensky N. A. The War Economy of the USSR in the Period of
the Patriotic War. Moscow, 1948.
564
Wilber Ch. К. The Soviet Model and Underdeveloped Countries.
Chapel Hill, 1969.
Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 годов. Трагедия российской де-
ревни. М., 2008.
Кривошеев Г. Ф. Гриф секретности снят. Потери Вооруженных
сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Стат,
исследование. М., 1993.
Мобилизационное планирование и политические решения. Конец
1920-х — середина 1930-х гг. СПб., 2002.
Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-
1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация
производства и управление. М., 1996.
В.А.Юрченков н>-
АГРАРНАЯ ПОЛИТИКА СТАЛИНИЗМА л и ,
В НАЦИОНАЛЬНЫХ РЕСПУБЛИКАХ ПОВОЛЖЬЯ:
ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ ' ’ ...
30-е гг. XX в. вошли в историю России как годы ускоренной мо-
дернизации страны, в ходе которой помимо чисто экономических
критериев огромную роль играли политические реалии, при этом
факторы внешнего «раздражения» - доминирующую роль. Не слу-
чайно И. В. Сталин отмечал: «Нельзя не подгонять страну, которая
отстала на сто лет и которой угрожает из-за ее отсталости смертель-
ная опасность. Только таким образом можно было дать стране воз-
можность наскоро перевооружиться на базе новой техники и выйти,
наконец, на широкую дорогу»1. Однако правящая элита понимала
модернизацию как «средство умножения дефицитных ресурсов», а
не как глубинный процесс, охватывающий все сферы жизнедеятель-
ности общества.
Составной частью форсированной реконструкции советского об-
щества явилась аграрная политика существующего в стране режима,
который условно может быть определен как сталинизм. Стоит под-
черкнуть, что именно условно, поскольку сталинизм не только поли-
тика, но и, по выражению Ш. Фицпатрик, «целый комплекс институ-
тов, структур, ритуалов, образующих в совокупности среду обитания
homo sovieticus»1 2. Кроме того, политика эпохи сталинизма вобрала в
себя многие черты периода Гражданской войны и «военного комму-
низма», что во многом определяло ее мобилизационный и репрессив-
ный характер.
Существенными факторами, повлиявшими на модернизацию в
Советском Союзе, были его территориальная неоднородность, есте-
ственные для подобных территорий диспропорции развития и образа
жизни различных его частей. Процессы модернизации приобрета-
1 Сталин И. В. Сон. Т. 13. М„ 1951. С. 183.
2 Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской Рос-
сии в 30-е годы: город. М., 2001. С. 10.
566
ли своеобразие, неповторимость в зависимости от времени и места:
геополитического положения региона, его исторического наследия,
уровня социально-экономического, политического и культурного
развития, национального менталитета и т. д.
Определенным своеобразием отличались национальные рес-
публики Поволжья, которое представляло собой сравнительно са-
мостоятельную экономическую, политическую и территориально-
поселенческую структуру с определенными административными
границами, социально-профессиональным и этническим составом
населения. При его характеристике следует выделить целый ряд
весьма важных историко-политических и социально-экономических
факторов общего характера:
• Поволжье — геополитическая дуга, разделяющая территорию
центральной России и ее восточные земли на разные части;
• существование естественной тяги поволжских территорий к
усилению межрегиональных связей за счет естественного водного
сообщения;
• сходство в приоритетах и направлениях социально-экономи-
ческого развития, прежде всего в аграрном секторе;
• историческая и национально-культурная доминанты;
• специфическое место в миграционных процессах с юга на север
и с востока на запад.
Существенной особенностью Поволжья являлся многонациональ-
ный состав населения, оказывающий определенное воздействие на
миграционные процессы, социокультурную сферу и трудовые ресур-
сы. Регион на протяжении веков был территорией взаимодействия
трех цивилизационных миров — славянского, тюркского и финно-
угорского. На протяжении длительного сосуществования народы
выработали принципы толерантности, что оказало воздействие на
хозяйственную этику, функционирование культуры. В регионе, как
в гигантском тигле, в течение многих столетий плавилась масса из
этносов, государственных порядков, религиозных верований разного
свойства, чтобы к началу XX в. возникла картина этнологического и
социального развития, близкая к современной. Причем в ряде случа-
ев численность представителей этносов, проживающих за пределами
своих национально-государственных образований, была выше, чем
живущих на их территориях. Так, по переписи 1937 г., за пределами
Мордовской АССР проживало 65,54 % мордвы. В основном они про-
живали в сельских районах Пензенской, Ульяновской, Самарской,
Оренбургской, Нижегородской областей.
Именно своеобразие привело к трансформации аграрной поли-
тики, которая стала утрачивать черты унификации. При этом следу-
ет учитывать то, что всегда существует некий зазор между тем, чего
хочет добиться государство, и тем, что происходит на самом деле.
567
Определенное воздействие на аграрную политику оказали факторы
частного характера.
1. Неравномерность процессов национально-государственного
строительства народов Поволжья. Несколько веков государственно-
образующий этнос казанских татар сосуществовал в одном политико-
географическом ареале с народами, не имеющими государственных
образований. Потребовались потрясения XX в., чтобы исторически
сложившиеся различия были преодолены. В 1920 г. были созданы Та-
тарская АССР, Чувашская и Марийская АО. Однако только в июле
1928 г. появился Мордовский округ в составе Средне-Волжского
края. Причем следует учесть то, что он не был еще национальным
округом в полном смысле этого слова.
В ходе национально-государственного строительства ускоренно
шел процесс коренизации органов государственной власти и управ-
ления, широкого использования местных национальных языков,
применения общегосударственных законов в соответствии с особен-
ностями традиций, жизненных устоев и быта нерусских народов. Ши-
рокое распространение получили русофобия, боязнь русского нацио-
нального фактора, что привело к массовому охлаждению к русскому
языку, к приверженности материальным и духовным ценностям не-
русских этносов. До начала 1930-х гг. официальная идеология исхо-
дила из лозунга «борьбы с великодержавным русским шовинизмом»,
из негативной оценки дореволюционной истории русского народа.
2. Слабое развитие промышленности и абсолютное преобладание
сельского хозяйства. В этом плане показательна докладная запи-
ска заместителя народного комиссара РКП РСФСР Трилиссера от
26 сентября 1931 г., которая была составлена по результатам провер-
ки выполнения постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 10 февраля
1931 г. по хозяйственному и культурному обслуживанию нацмень-
шинств. В ней отмечалось: «При отсутствии в нацменрайонах цен-
зовой промышленности значительно развита кустарная промышлен-
ность. Основными видами кустарной промышленности являются:
текстильно-трикотажная, дерево-отделочная, кожевенно-обувная,
металлообрабатывающая, пищевая промышленность и производство
стройматериалов»1. Татарское, мордовское, марийское и чувашское
население традиционно продолжало заниматься низкодоходным
сельским хозяйством и работать в кустарно-промышленных артелях,
являющихся наименее механизированной и малорентабельной от-
раслью экономики. В районах, не выделенных в автономии, работа по
развитию цензовой промышленности не велась вовсе, о чем было под-
черкнуто в докладной записке членов комиссии по обследованию.
1 ГА РФ. Ф. А-296. On. 1. Д. 285. Л. 71.
568
3. Неравномерность обеспечения различных национальностей
региона землей, скотом, орудиями сельскохозяйственного производ-
ства и т. п. Так, накануне коллективизации в Кочкуровском районе
Средне-Волжского края русские имели 1,22 га на едока, татары —
0,44 га. По Кузнецкому округу русские — 1,5 га, татары — 1,4 га. На-
циональные районы отставали как по обеспеченности скотом, так и
по машиноснабжению и кредитованию. На 100 едоков в Кочкуров-
ском районе у русских приходилось 14,5 лошадей, мордвы — 10,4, та-
тар — 9,5; на то же количество населения русские имели 16,2 коровы,
мордва — 11,1, татары — 11,4'. Обеспеченность сельскохозяйствен-
ными машинами выглядела следующим образом. Кочкуровский
район: на 100 га земли приходилось 2,7 плуга у мордвы, 4,1 - у рус-
ских, 3 — у татар; соответственно, веялок — 0,1, 0,5, 0,2; сортировок —
0,2, 0,7, 0. Те же показатели по Инсарскому району: плугов — 3,07,3,3,
1,4; сортировок — 0,2, 0,44, 0,31 2. Соха и деревянная борона продолжа-
ли оставаться в национальных районах наиболее распространенными
почвообрабатывающими орудиями. В связи с этим весьма показатель-
ными являются высказывания одного из идеологов коллективизации
в мордовском крае Т. В. Васильева: «Чудовищная техническая отста-
лость, которой характеризуется мордовское земледелие, может быть
преодолена только путем создания крупных коллективных хозяйств.
Требуется технически перевооружить мордовское земледелие и, в
первую очередь, выбросить из хозяйственного обихода деревянную
соху, требуется произвести значительные мелиорационные работы,
дающие возможность расширения земельных угодий, требуется на-
питать почву соответствующими удобрениями и т. д. и т. п. Такая ра-
бота посильна лишь крупному коллективному хозяйству, а не чахло-
му единоличнику с его варварскими орудиями производства. Отсюда
не трудно понять все возрастающую тягу мордовского крестьянства
к коллективизации»3.
4. Отставание национальных районов в сфере социально-
экономического развития и образования. Достаточно показательны
данные по кредитованию «нацменрайонов» за 1929 г., которые от-
ставали от аналогичных данных в русских и смешанных районах.
По Мелекеевскому району удельный вес национальных меньшинств
составлял 25-28 %, а их доля в кредите -- 3,7 %. Подобные показа-
тели по Кошкинскому району выглядели как 40,4 и 29,3 % соответ-
ственно. Бедняцкий кредит на землеустройство был распределен в
Мордовском округе между русским населением — 68,9 %, мордвой —
1 ГА РФ. Ф. А-296. On. 1. Д. 285. Л. 69.
2 Там же. Л. 70.
3 Васильев Т. В. Мордовия. Саранск, 2007. С. 110.
569
42 и татарами — 4,1'. Не лучше были количественные показатели
агрокультурной и ветеринарной помощи населению в национальных
районах, а по качеству вообще неудовлетворительной. К примеру, на
весь Кочкуровский район имелся только 1 агроном со средним обра-
зованием и 3 - с низшим. В Кулаткинском районе Кузнецкого окру-
га и Мордовском округе данных специалистов не было совсем. Из
32 ветеринарных участков Мордовского округа 9 были расположены
в национальных районах. Ветеринарная сеть приходилась на наци-
ональные районы лишь в размере 0,3 %. Там же было всего 10 вет-
фельдшерских участков, из которых лишь один — в национальном
районе. Неукомплектованность ветеринарными врачами составляла
28 %. В Кузнецком округе в районах с проживанием национальных
меньшинств работали 4 ветеринарно-врачебных пункта и столько же
ветфельдшерских пунктов. В русских и смешанных районах ветери-
нарная сеть состояла из 12 врачебных и 10 фельдшерских пунктов.
5. Особенности формирования и развития национальной совет-
ской политической элиты. Первые годы советской власти породили
слой людей, которые рассматривали положения национальной по-
литики большевиков как реальность. По этому поводу еще в 1922 г.
И. В. Сталин писал В. И. Ленину: «За четыре года Гражданской вой-
ны, когда мы, ввиду интервенции, вынуждены были демонстрировать
либерализм Москвы в национальном вопросе, мы успели воспитать
среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последователь-
ных социал-независимцев, требующих настоящей независимости во
всех смыслах и расценивающих вмешательство ЦК РКП как обман и
лицемерие со стороны Москвы». Мы переживали полосу развития,
когда «молодое поколение коммунистов на окраинах игру в незави-
симость отказывалось понимать как игру, упорно признавая слова о
независимости за чистую монету»1 2. В Татарстане к ним можно отне-
сти М. Вахитова, М. Султан-Галиева и их последователей, в Мордо-
вии - Т. В. Васильева и т. п.
Государство попыталось учесть специфику региона путем регули-
рования сроков проведения коллективизации как основы-ядра аграр-
ной политики. Так, в соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) от
5 января 1930 г. Мордовия была отнесена к зерновым районам, где
планировалось закончить коллективизацию осенью 1930 или весной
1931 г., а Чувашия и Марийская АО — к районам, где сроки отодвига-
лись до осени 1931 или весны 1932 г. На практике местные элиты по-
пытались ускорить темпы коллективизации методами, характерны-
ми для существующего режима. Так, уже к концу 1930 г. Республика
1 ГА РФ. Ф. А-296. On. 1. Д. 285. Л. 71.
2 Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 199.
570
немцев Поволжья первой в СССР завершила в основном сплошную
коллективизацию. Примером форсирования коллективизации мо-
жет служить Мордовия. Осенью 1929 г. коллективизированных хо-
зяйств в области насчитывалось 3,2 %, на 5 февраля 1930 г. — 30,2, на
1 марта — 49,1. При этом за период с 1 октября 1929 по 7 мая 1930 г.,
по сведениям ОГПУ, из более чем 1000 колхозов Мордовии самими
крестьянами был организован лишь 21 % колхозов. Причем на со-
браниях по коллективизации обычно присутствовало от 5 до 25 %
жителей села". Официальную позицию относительно темпов кол-
лективизации в национальных районах Мордовии выразил Т. В. Ва-
сильев: «Высказанные в начале колхозной кампании предположения
об особых трудностях проведения коллективизации в отсталых на-
циональных районах оказались несколько преувеличенными. По
Мордовии, например, в темпах коллективизации идут впереди всех
именно мордовские районы. Так, на 1 февраля 1931 г. по темпам
коллективизации передовыми районами являются районы: Кочку-
ровский — 28 % (среднеобластной процент коллективизации — 12),
Ичалковский — 20,1 %, Чамзинский - 20 %, Игнатовский — 17,8 %,
Дубенский — 14,2 %. Преобладающим населением в этих районах яв-
ляется мордва»2.
Нажим привел к массовым крестьянским выступлениям. Причем
численность участвовавших в них и число самих выступлений росло.
Если в 1929 г. в Мордовии имело место 42 выступления и 208 тер-
рористических актов, то в первой трети 1930 г. было подавлено 178
массовых волнений и 104 террористических акта. По отчету ОГПУ,
«по далеко не полному подсчету, во всех массовых выступлениях
участвовало из всех социальных групп населения свыше 35 тысяч
человек»1. В национальной деревне возникло в целом негативное от-
ношение к коллективизации. Доведенные до отчаяния мужики шли
на крайние меры. 16 ноября 1933 г. в спецсообщении ОГПУ отмеча-
лось: «Кочкуровский район. 31 октября с. г. в с. Малый Пермис ранен
член сельсовета Качкайкин Павел Александрович. Преступник Дара-
гайкин скрылся в лес. Приняты меры к розыску... 30 октября с. г. в с.
Судосеве совершен поджог дома активиста-избача Зоткина П. И. Од-
новременно в другом конце села был подожжен дом колхозника Сам-
зайкина Николая. Расследование ведется»11. В спецсообщении ОГПУ 1 2 3
1 От ВЧК до ФСБ. История и современность Управления ФСБ РФ по Республике
Мордовия. Саранск, 2003. С. 112.
2 Васильев Т. В. Указ. соч. С. 116.
3 От ВЧК до ФСБ. С. 112.
1 См.: Юрченков В. А. Материалы ОГПУ об общественно-политической ситуации
в Мордовии: 1922-1934 гг. // IV Державинские чтения в Республике Мордовия. Са-
ранск, 2008. С. 9.
571
от 25 января 1934 г. говорилось: «В Торбеевской МТС вскрыта кон-
трреволюционная группировка в 7 чел. Члены группировки расхища-
ли баббит и запасные части от тракторов, вредительски провели ре-
монт тракторов, в результате чего выпущенные из ремонта трактора
вновь поступали на ремонт, умышленно выводили из строя трактора
путем поломок, порчи частей и т. д. В результате этой вредительской
деятельности 22 трактора пришлось выбраковать и сдать в лом для
литья, у оставшихся тракторов не хватает 32 карбюраторов, расхище-
но 9 комплектов шарикоподшипников и муфт сцепления, похищено
7 баббитных коробок... В колхозах им. Ленина и “Пролетарский путь”
Кочкуровского района ликвидированы контрреволюционные кулац-
кие группировки, деятельность которых в основном была направлена
на выведение из строя живого тягла. Член группировки - конюх Аве-
рьянов — выбил у одной лошади глаза, а другую лошадь загнал...»1.
Приведенная цитата достаточно типична для документов той
эпохи, которые емко охарактеризованы академиком Г. Н. Севостья-
новым: «В целом характерной особенностью информации является
констатация реальных фактов и иногда скупая их оценка. От ее со-
ставителей руководство требовало достоверности и объективности,
учитывая высокую ответственность за представляемые сведения.
Аналитики это учитывали и понимали, фиксируя все, что они зна-
ли и могли, постоянно помня о назначении подготовляемых ими
документов»1 2.
Провал форсированной коллективизации на рубеже 1920-
1930-х гг. привел к ее растягиванию по времени до середины 1930-х гг.
и внесению в аграрную политику элементов усиления государствен-
ного давления на национальное крестьянство в виде роста налогов,
высоких государственных закупок сельскохозяйственной продукции
и т. п. В целом же процессы коллективизации в национальных рес-
публиках Поволжья не выходили за рамки общесоюзной динамики.
Специфика проявлялась в более сильных «отливах» из колхозов в
моменты ослабления государственного давления на деревню.
Аграрная политика в национальных республиках Поволжья име-
ла кратковременные и долговременные последствия. Кратковремен-
ные последствия связаны с голодом 1932-1933 гг., трагедиями сотен
крестьянских семей. Р. Конквест заявил даже об организованном го-
лоде, причем, по его мнению, голодом больше всего были поражены в
1 См.: Юрченков В. А. Материалы ОГПУ об общественно-политической ситуации
в Мордовии: 1922-1934 гг. // IV Державинские чтения в Республике Мордовия. Са-
ранск, 2008. С. 9.
2 «Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране. М„ 2000.
Т. 1.1922-1923 гг.Ч.2. С. 18.
572
Поволжье немецкие поселения, «главной мишенью террора голодом»
стала Республика немцев Поволжья'. Не вдаваясь в суть вопроса и не
входя в полемику, отметим взвешенную позицию Ш. Фицпатрик, ко-
торая, говоря об ответственности сталинского руководства, отмечает,
что голод 1932-1933 гг. является, «скорее, нормой, чем исключением
в современной истории голода»1 2. Стоит отметить и вывод участни-
ков семинара «Современные концепции аграрного развития» при об-
суждении доклада Стивена Уиткрофта и Роберта Дэвиса «Кризис в
советском сельском хозяйстве (1931-1933 гг.)» о том, что причины
голода следует рассматривать в комплексе политических, социально-
экономических и природно-климатических факторов3. Однако в этом
комплексе явно преобладают политические факторы.
Долговременные последствия привели к кардинальному из-
менению социального облика национального крестьянства, суще-
ственной трансформации марийской, мордовской, чувашской и
татарской деревни. Традиционное крестьянское хозяйство было
разрушено. Обратного пути к господству мелкого, единоличного,
натурально-потребительского хозяйства уже не было. Фактически
с 1933 г. шел поиск путей организационно-хозяйственного укре-
пления созданной колхозно-совхозной системы через расширение
сети МТС и насыщение их разнообразной техникой, внедрение со-
временных способов производства, подготовку сельскохозяйствен-
ных кадров; осуществляются попытки налаживания внутриколхоз-
ной жизни (разрешение личного подсобного хозяйства, колхозная
торговля и т. п.); принимаются меры по повышению культурно-
образовательного уровня села.
В целом аграрная политика начала положительно сказываться
на социально-экономическом развитии национального поволжско-
го села, и положение в национальных районах, в которых ускорен-
но шла коллективизация, было не хуже, чем в русских. Например,
в Кузнецком округе в 1930 г. насчитывалось 195 колхозов, из них
90 «нацменовских», или 50,8 %. «Нацменовские» колхозы имели
57,9 % всей земли. И в части обеспечения сельхозмашинами и кре-
дитами национальные колхозы находились в хорошем положении.
Так, из 49 тракторов, имеющихся в колхозах Кузнецкого округа,
20, т. е. 40,8 %, были в колхозах с этническими меньшинствами.
Из 2190 сложных машин в распоряжении национальных колхозов
1 Конквест Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. Лон-
дон, 1988. С. 409-410.
2 Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в
30-е годы: деревня. М„ 2001. С. 84.
•’ Отечественная история. 1998. № 6. С. 95-109.
573
было 198, т. е. 90 %. Кредитов, выданных в уборочную кампанию в
этом же округе, было отпущено 21 тыс. рублей, из которых 11,5 тыс.
(64 %) - для национальных колхозов. Из 120 лошадей, закуплен-
ных для колхозов, 48 (40 %) было выдано нацменколхозам1. В наци-
ональных республиках Поволжья предпринимались шаги по укре-
плению связей коллективных хозяйств с МТС, хотя цифры здесь
были различными. В 1931 г. в Мордовской АО с МТС были связаны
33,2 % колхозов, Татарской АССР — 21,4, Чувашской АО — 5,9* 2. Не
меньший интерес в этом отношении представляет и доля пашни, об-
работанной тракторами. В Мордовии она равнялась 28,2 %, Татар-
стане — 22,9 %, Чувашии — 6,7 %э.
Однако методы реализации аграрной политики не позволили
добиться серьезных изменений в ведении сельскохозяйственного
производства. Социально-экономическое положение крестьян по-
волжских народов продолжало оставаться тяжелым. Причем име-
ла место и определенная неравномерность ситуации. Так, в конце
1930-х гг. средняя урожайность зерновых в Мордовии была ниже
более чем в 1,5 раза по сравнению с Чувашией и Мари Эл, а госпо-
ставки — выше почти в 2 раза4. Коллективизация сопровождалась
общим ухудшением экономической ситуации, связанной со многи-
ми проблемами — слабой агрокультурой, разорением середняцкого
и зажиточного слоя и др.
Таким образом, аграрная политика сталинизма в национальных
республиках Поволжья — явление сложное и многоплановое, доста-
точно противоречивое. В ее изучении существует больше вопросов,
чем ответов, что создает весьма благоприятную ситуацию в деле ее
изучения.
’ ГА РФ. Ф. А-296. On. 1. Д. 285. Л. 72.
2 Богданов А. Колхозное строительство в нафкЖальных республиках // Револю-
ция и национальности. 1931. № 10-11. С. 79.
J Там же. С. 80.
4 Надькин Т. Д. Аграрная политика советского государства и крестьянство в конце
1920-х — начале 1950-х гг. (на материалах Мордовии). АДД. Саранск, 2007. С. 31-32.
Секция 5
,.U
СТАЛИНИЗМ
И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
т
Г
А. Эдгар
ЖЕНЩИНЫ, НАЦИОНАЛЬНОСТЬ
И СОВРЕМЕННОСТЬ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ДЗИИ
ПРИ СТАЛИНИЗМЕ
В конце 1920-х — в 1930-е гг. сталинское государство развернуло
мощную кампанию с целью изменить положение женщины в Цен-
тральной Азии. Коммунистическое руководство стремилось к тому,
чтобы вовлечь женщин в общественную жизнь и покончить с унижа-
ющими их, как тогда считалось, обычаями — прежде всего с чадрой, а
также с предписаниями обычного права и законов ислама, относящи-
мися к семейной жизни и супружеским обязанностям. В советской
историографии эта кампания рассматривалась как достаточно оче-
видный пример эмансипации, в то время как на Западе в годы холод-
ной войны исследователи видели в ней лишь средство установления
контроля над мусульманскими обществами1. Позднее некоторые за-
падные историки стали характеризовать наступление советской вла-
сти на центрально-азиатские обычаи как политику колониального
господства1 2. В недавно опубликованной статье я постарался показать,
что стремление сталинского режима изменить жизнь мусульманских
женщин больше всего напоминает попытки реформ в сфере отноше-
ний между полами, которые предпринимались в процессе модерни-
зации в таких национальных государствах, исповедующих ислам, как
Турция и Иран3.
На всем пространстве Советского Союза сталинский режим был
движущей силой радикальной трансформации общества. В Централь-
1 Massell G. The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies
in Soviet Central Asia, 1919-1929. Princeton: Princeton University Press, 1974.
2 Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca:
Cornell University Press, 2004; Michaels P. Curative Powers: Medicine and Empire in
Stalin’s Central Asia. Pittsburg: University of Pittsburg Press, 2003.
3 Edgar A. Bolshevism, Patriarchy, and the Nation: The Soviet «Emancipation» of
Muslim Women in Pan-Islamic Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. №. 2. P. 252-
272.
576
ной Азии преобразования заключались, в первую очередь, в том, что-
бы превратить этот «отсталый» регион в современный, поднять его
на более высокий уровень, достигнутый другими, более «развитыми»
частями страны. Основной тезис данного доклада состоит в том, что
два ключевых направления сталинской «модернизации» Централь-
ной Азии — кампания по привлечению женщин к общественной жиз-
ни и попытки национального строительства по языковому и террито-
риальному признаку — вступали в противоречие друг с другом, что
затрудняло эмансипацию женщин в межвоенный период. Кампания
против исламских традиций в сфере семьи и брака, направленная
на то, чтобы построить здесь современное социалистическое обще-
ство — такое же, как и в других регионах страны, — была развернута
как раз в то время, когда советская власть всячески содействовала
появлению на свет самостоятельных наций, национального самосо-
знания, создавая для новых наций территорию и язык, формируя на-
циональные элиты1. Так же как и борьба за освобождение женщины
от подчинения законам ислама и племенным обычаям, национальное
строительство и создание национальных территорий были направле-
ны на то, чтобы сделать Центральную Азию современной. Коммуни-
стическая теория в сфере национальных отношений утверждала, что
каждая человеческая общность должна пройти в своем историческом
развитии национальную стадию, прежде чем она достигнет высше-
го уровня — коммунистического интернационализма1 2. Точно так же
большевики полагали, что современное социалистическое общество
не может быть построено без привлечения женщин к общественной
жизни и их освобождения от гнета обычаев. Как выяснилось, однако,
в Центральной Азии при Сталине процессы эмансипации женщин и
возникновения национального самосознания не дополняли друг дру-
га, как две разных грани наступающей современности, а, напротив,
вступали в противоречие. Так же как и в британских колониях в Юж-
ной Азии, коренное население стремилось защитить свою домашнюю
жизнь от вмешательства извне: традиции, связанные с семьей и бра-
ком, оберегали как основу «национального» самосознания3.
Большевики не были первыми, кто задумал провести в жизнь
эти два противоречащих друг другу замысла преобразований в Цен-
тральной Азии. Еще до революции 1917 г. реформаторы-джадиды в
1 Simy R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the
Soviet Union. Stanford: Stanford University Press, 1993.
2 Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet
Union, 1923-1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001. Гл. 1.
3 Chatterjee P. The Nation and its Fragments: Colonial and Postcolonial Histories.
Princeton: Princeton University Press, 1993. P 116-117, 120-121.
Центральной Азии много писали о нации и положении женщины.
Представление джадидов о нации, хорошо изученное в работах исто-
рика Адиба Халида, не вполне совпадало с советской трактовкой
этого вопроса, однако оно в некоторой степени уже предвосхищало
национально-территориальное размежевание этого региона при со-
ветской власти. Мусульмане-реформаторы из Центральной Азии
писали о том, что в будущем здесь должна появиться исламская
туркестанская нация, определяемая в основном по религиозному и
территориальному признаку, в состав которой войдет большинство
регионов Центральной Азии с оседлым населением. (Халид называ-
ет эту нацию «просто-узбекской».)’ Кочевые и полукочевые народы
Центральной Азии — такие как туркмены и казахи — не включались
в ее состав, поскольку их идентичность основывалась на совершен-
но ином, генеалогическом принципе2. Советские теоретики по на-
циональному вопросу разделяли представление, свойственное самим
кочевникам, о том, что они представляют собой особые нации. По
сравнению с джадидами, советский подход также придавал бблыпее
значение языку как критерию для выделения самостоятельных на-
ций. Поэтому в ходе «национально-территориального размежева-
ния» 1924-1925 гг. узбеков, говорящих на языке тюркской группы,
отделили от таджиков, говорящих на персидском3.
Представление о том, что отношения между полами в мусульман-
ских областях Российской империи необходимо реформировать, так
же было связано своими корнями с существовавшими здесь традиция-
ми и развитием общественной мысли в регионе. В начале XX в. во всем
исламском мире реформаторы и интеллигенция были обеспокоены
«женским вопросом»1. С точки зрения реформаторов-джадидов Цен-
тральной Азии, осуждавших полигамию и выступавших в поддерж-
ку женского образования, эмансипация женщины не противоречила
исламу. В эмансипации они видели путь к укреплению нации перед 1 2 3 4
1 Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley:
University of California, 1999. P. 209-215.
2 Edgar A. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton: Princeton
University Press, 2004; Esenova S. Soviet Nationality, Identity, and Ethnicity in Central
Asia: Historic Narratives and Kazakh Ethnic Identity // Journal of Muslim Minority
Affairs. 2002. Vol. 22. №. 1. P. 11-38.
3 О национальном разграничении см.: Edgar. Т. Nation... Гл. 2.
4 Ahmed L. Women and Gender in Islam: Historical Roots of a Modern Debate. New
Haven: Yale University Press, 1992. P. 130-140; Badran M. Feminists, Islam, and Nation:
Gender and the Making of Modern Egypt. Princeton; NJ: Princeton University Press, 1995;
Thompson E. Colonial Citizens: Republican Rights, Paternal Privilege, and Gender in French
Syria and Lebanon. New York: Columbia University Press, 2000. Гл. 5-7.
578
лицом европейской угрозы1. В глазах центрально-азиатских рефор-
маторов эти две стороны современности - национальное строитель-
ство и эмансипация женщины — шли рука об руку до 1917 г. Однако
когда большевики взяли дело освобождения женщин-мусульманок в
свои руки, их программа оказалась гораздо более радикальной, чем
самые смелые проекты туземных сторонников реформ. Более того,
вмешательство внешней власти изменило в регионе само представ-
ление о том, как соотносятся между собой положение женщины и
национальное строительство. Изменения в отношениях между пола-
ми внезапно стали восприниматься как навязывание чужих правил,
как угроза молодым центрально-азиатским нациям. Многие жители
этого региона приветствовали политику советской власти, направ-
ленную на формирование самостоятельной узбекской, туркменской
и других национальностей. Однако кампания, направленная на то,
чтобы изменить положение женщины, вызывала гораздо более не-
однозначную реакцию. Действительно, политическое руководство
и видные деятели культуры Центральной Азии, как правило, горячо
поддерживали советскую политику национального строительства в
каждой республике, приветствовали «национальное размежевание»,
добивались того, чтобы местные кадры и язык коренного населения
играли здесь большую роль1 2. В то же самое время эти же лидеры при-
зывали к большей осторожности в «женском вопросе». Теоретически
реформирование отношений между полами и национальное строи-
тельство решали сходные задачи: они разрушали традиционную при-
верженность местного населения своему родственному клану, своей
религии, своему родному краю, способствуя возникновению ново-
го самосознания — отождествления с более широкой политической
общностью. На практике же единство этих двух процессов в Цен-
тральной Азии при сталинизме оказалось нарушено. «Социалисти-
ческая современность» в домашней жизни казалась не совместимой с
развитием у человека национального самосознания.
Полезно сравнить ситуацию в Центральной Азии с Турцией и
Ираном, также находившимися в процессе модернизации. В этих
двух странах политическое руководство, взявшее в 1920-1930-е гг.
курс на национальное строительство, смогло убедить своих граж-
дан в том, что радикальные реформы — в том числе и вызывавшая
крайне неоднозначную реакцию эмансипация женщин - укрепят на-
циональное государство и повысят его способность сопротивляться
1 Khalid. Politics of Muslim Cultural Reform. P. 218-228.
2 О поддержке политики «коренизации» на местном уровне см.: Edgar. Tribal
Nation. Гл. 3.
европейскому господству1. В Центральной Азии, однако, к отказу от
обычаев, связанных с семьей и браком, призывали преимуществен-
но русские и другие европейцы — коммунистическое руководство
из Москвы и Ташкента, представительницы женотделов, сами не ис-
поведовавшие ислам. Таким образом, многие жители Центральной
Азии воспринимали советский режим как «чужой» или «русский», а
в пропаганде женской эмансипации видели попытку «европеизации»
семейной жизни мусульман. Казалось, что современность и социа-
лизм требовали отречения человека от дорогих для него традиций и
обычаев по призыву чужаков. Такое представление тем более укре-
плялось, поскольку процесс «коренизации», характерный для всех
республик Центральной Азии в 1920-1930-е гг., протекал достаточно
медленно. Вопреки постоянным официальным призывам привлечь к
работе как можно больше местных кадров, использовать языки ко-
ренного населения в официальном делопроизводстве, русские и дру-
гие европейцы по-прежнему доминировали в партийных и советских
органах, а русский язык оставался lingua franca для всех учреждений
на советском пространстве1 2.
Таким образом, коммунисты из числа коренных народов регио-
на — хотя публично они и поддерживали снятие чадры и другие ра-
дикальные шаги в преобразовании общества — закулисно настаивали
на том, чтобы с большей осторожностью пытаться реформировать
отношения между полами. Ведущие коммунисты Центральной Азии
доказывали, что лучше всего привлечению женщин к участию в об-
щественной жизни будет способствовать расширение женского обра-
зования, а не принудительные запреты традиционных практик пове-
дения. Эти руководители опасались того, что радикальные попытки
советской власти изменить семейную жизнь и отношения между су-
пругами могут стоить ей потери поддержки со стороны простого на-
селения Центральной Азии, особенно со стороны мужчин из числа
сельской бедноты, которых они надеялись привлечь на свою сторо-
ну3. Ирония заключалась в том, что критика угнетенного положения
1 О реформах в Турции см.: Abadan-Unat N. The Impact of Legal and Educational
Reforms on Turkish Women // Women in Middle Eastern History: Shifting Boundaries
in Sex and Gender / ed. By Nikki Keddie, Beth Baron. New Haven: Yale University Press,
1991. P. 179-181. О рефомах в Иране см.: Houchang Е. Chehabi. Staging the Emperor's
New Clothes: Dress Codes and Nation-Building Under Reza Shah // Iranian Studies. 1993.
Vol. 26. №. 3-4. P. 214-219.
2 О трудностях, с которыми сталкивалась политика «коренизаии», и о конфликтах
из-за предпочтения, оказываемого тем или другим этническим группам в Туркмени-
стане, см.: ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 156. Л. 40-41; РГАСПИ. Ф. 61. Оп. 2. Д. 2587;
о Казахстане см.: Payne М. Stalin’s Railroad: Turksib and the Building of Socialism.
Pittsburgh: Pittsburgh University Press, 2001. P 138-139.
3 ГА РФ. Ф. 3316. On. 21. Д. 100. Л. 78-79; Там же On. 19. Д. 855. Л. 103-104.
580
женщины в Центральной Азии, звучавшая со стороны внешних по
отношению к этому региону сил, дискредитировала уже давно разда-
вавшиеся здесь призывы к женской эмансипации. В такой обстанов-
ке местным традициям, связанным с семьей и поведением женщины,
стали придавать особое значение — в них видели не просто предпи-
сания религии, но и символ национальной идентичности. Так, напри-
мер, Дуглас Нортроп в своей работе отмечает: в межвоенный период
среди узбечек стала чаще встречаться чадра, превратившаяся в знак
принадлежности к узбекской нации. Как показывает мое исследо-
вание, у туркмен нормы семейной жизни, восходящие в основном к
«адату» — т. е. к племенным обычаям, — стали восприниматься как
одно из самых главных проявлений зарождающегося национально-
го самосознания1. Верность традиционному укладу домашней жизни
служила теперь главным доказательством принадлежности человека
к своему народу даже в глазах мусульманских элит, которые в иных
обстоятельствах охотно отказались бы от подобных практик, как про-
явлений «отсталости».
Более того, опасения мусульманских элит, что такая политика со-
ветской власти вызовет отторжение среди мужского населения регио-
на, оказались не напрасными. Простые люди часто отвечали на эман-
сипацию женщины вспышками насилия. В сводках тайной полиции
отмечалось недовольство жителей Центральной Азии тем, что «рус-
ские» пытаются разрушить мусульманскую семью. Когда здесь были
введены более либеральные законы, определяющие порядок растор-
жения брака, и некоторые женщины-мусульманки воспользовались
новыми правами, в сельских районах Туркменистана начались вол-
нения, поднятые мужчинами1 2. В 1920-1930-гг. в Центральной Азии
женщины, снявшие чадру или вступившие в партию, подвергались
нападениям, порой за предательство «национальных» идеалов их
ждала смерть. В одном только Узбекистане между 1927 и 1929 г. в от-
вет на кампанию по снятию чадры — известную как «худжум» — было
убито более 2 тыс. женщин3. Угроза насилия была достаточно велика,
чтобы запугать многих женщин, возможно, желавших воспользовать-
ся теми благами, которые предлагала им советская власть.
Однако в долговременной перспективе можно считать, что преоб-
разования, осуществить которые стремился сталинский режим, были
1 О «национализации» традиций в Узбекистане см.: Northrop. Veiled Empire...
Р 13-14; об аналогичных процессах в Туркменистане см.: Edgar. Tribal Nation...
Р 132-149.
2 РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2.Д. 1811. Л. 193-194; Northrop. Veiled Empire... Р. 204-208;
РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 440. Л. 93-94, 109-110.
3 Kamp М. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under
Communism. Seattle: University of Washington Press, 2006. Гл. 8; Northrop. Veiled
Empire... P. 170-172,193-195.
581
успешно проедены в жизнь. В послевоенные годы достаточно много
женщин в Центральной Азии воспользовались возможностями полу-
чить образование и работу, которые дала им советская власть. Тог-
да стало стираться противоречие между процессами национального
строительства и модернизации общества. В некоторых случаях тради-
ционные практики постепенно исчезали по мере того, как все больше
женщин получали образование и устраивались на работу. В других
случаях женщинам и их семьям как-то удавалось примирить требова-
ния традиции с современным советским образом жизни. Например, в
Туркменистане в последние годы существования Советского Союза
множество женщин получили образование и занимались профессио-
нальной деятельностью, продолжая при этом соблюдать в семейной
жизни и супружеских отношениях обычаи, считавшиеся символом
туркменского народа. Некоторые специалисты, изучающие ислам-
ские общества Среднего Востока и Индии, утверждают, что модер-
низация не обязательно требует полной европеизации повседневной
жизни и семейного уклада. Это утверждение, кажется, справедливо
и для Центральной Азии1. Такое постепенное примирение требова-
ний национального самосознания и семейной жизни продолжилось
здесь и после того, как в 1991 г. государства этого региона обрели не-
зависимость. Политика национального строительства, которую стали
проводить независимые государства Центральной Азии, в некоторых
случаях привела к тому, что традиционные практики, ранее находив-
шиеся под запретом или осуждаемые советским режимом, обрели но-
вое значение.
В сталинскую эпоху Центральная Азия прошла через те же испы-
тания, что и весь Советский Союз, — через коллективизацию, лик-
видацию кулачества, репрессии и террор. Главная цель политики
сталинского режима состояла в том, чтобы стереть различия между
Центральной Азией и европейскими республиками СССР, сделать
ее неотъемлемой составной частью современного социалистическо-
го общества. Однако в этом докладе я остановилась на тех сторонах
политики сталинизма, которые были характерны именно для этого
региона. В силу отсталости Центральной Азии проблемы взаимоот-
ношений между полами и национального самосознания привлека-
ли здесь особое внимание. Считалось, что в Центральной Азии для
преодоления отсталости нужно было более решительно бороться за
преобразование семьи и брака. В этом регионе, где население про-
1 Об устойчивости обычаев в Туркменистане см.. Blackwell С. Tradition and Society
in Turkmenistan: Gender, Oral Culture, and Song. Richmond, Surrey, UK: Curzon, 2001.
Гл. 5-6. О других регионах см.: Ahmed L. Women and Gender in Islam... P. 129; Chatterjee.
Nation and Its Fragments... P. 128-133.
582
должало отождествлять себя со своим краем, своим племенем, сво-
ей религией, нужна была также более целенаправленная политика в
сфере национального строительства. Как я попыталась показать, эти
две стороны советской современности — национальное строитель-
ство и изменение положения женщины, преобразования в семейной
сфере — оказались не совместимы. В этом я усматриваю проявление
более общего противоречия, характерного для сталинизма, — между
национальной политикой, направленной на развитие особого нацио-
нального самосознания у каждого народа СССР, и преобразования-
ми, направленными на то, чтобы построить современное социалисти-
ческое общество и создать единый советский народ1.
Ski i. t
m ГЛТ.
Ь EOT .1
I/ 1 ’J V I с1'.
(ЛЩ W.-iJt.S.’
i'< <?!;. 't
J ' V
* н л
1 Развитие тезиса о том, что социо-экономические преобразования были не срвме^
стимы с национальной политикой, см.: Suny. Revenge of the Past... P. 106-110.
П. Блитстайн г
БЫЛ ЛИ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ »
КОЛОНИАЛЬНОЙ ИМПЕРИЕЙ? '
СТАЛИНСКИЕ АНТИСЕМИТИЗМ
И ПОЛОНОФОБИЯ В СРАВНИТЕЛЬНОЙ
ПЕРСПЕКТИВЕ*
В последние годы ученые спорят о том, был ли Советский Союз
своего рода империей1. В другой своей работе я приводил доводы о
том, что наше внимание должно быть сосредоточено не на вопросе,
являлся ли СССР, говоря объективно, своего рода империей, а, ско-
рее, на внедренных советским режимом политических и культурных
технологиях; мой собственный интерес заключался в изучении управ-
ления значительным культурным разнообразием на евразийском
пространстве* 1 2. Внимание к тому, что именно государства и режимы
делают, помогает выйти за рамки избитого противопоставления объ-
* Перевод с кем. Д. Гуляева.
1 Для начала знакомства с огромной литературой по теме: Beissinger М. R. The
Persisting Ambiguity of Empire // Post-Soviet Affairs. 1995. Vol. 11. № 2; Edgar A.
Bolshevism, Patriarchy, and the Nation: The Soviet ‘Emancipation’ of Muslim Women in
Pan-Islamic Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65, № 2; Hirsch F. Empire of Nations:
Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca; New York, 2005;
Khalid A. Backwardness and the Quest for Civilization: Early Soviet Centra] Asia in
Comparative Perspective // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2; Martin T. An Affirmative
Action Empire: The Soviet Union as the Highest Form of Imperialism. In: A State of Nations:
Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / ed. Ronald G. Suny and Terry
Martin. New York: Oxford University Press, 2001; The Soviet Union as Empire: Salvaging
a Dubious Analytical Category // Ab Imperio. 2002. № 2; Michaels P. Curative Powers:
Medicine and Empire in Stalin’s Central Asia. Pittsburgh, 2003; Northrop D. Veiled Empire:
Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca, 2004; Suny R. G. The Empire Strikes
Out: Imperial Russia, «National» Identity, and Theories of Empire. In: A State of Nations:
Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / ed. Ronald Grigor Suny and
Terry Martin. New York: Oxford University Press, 2001.
2 Blitstein P A. Nation and Empire in Soviet History, 1917-1953 // Ab Imperio. 2006.
№. 1; Cultural Diversity and the Interwar Conjuncture: Soviet Nationality Policy in its
Comparative Context // Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2.
584
ективных структур (т. е. является ли данное государство империей
или чем-то еще) субъективному восприятию (например, с точки зре-
ния кого государство может выглядеть как империя). Традиционные
многонациональные империи, колониальные империи и националь-
ные государства — как идеальные типы — противостоят культурно-
му разнообразию и управляются разными способами. Традиционные
империи разработали методы дифференциации, признающие исто-
рические, правовые и культурные традиции в группах, сделав парти-
куляризм универсальным свойством; колониальные империи ввели
расовую дифференциацию на периферии при сохранении граждан-
ства и культурной стандартизации в метрополии; национальными
государствами осуществляется деятельность по культурной стандар-
тизации на всем национальном пространстве в сочетании с полити-
кой социальной изоляции и дискриминации целевых аутсайдеров и
меньшинств. Сравнение Советского Союза с империей Романовых,
колониальными империями Великобритании и Франции, а также с
национальными государствами Восточной и Центральной Европы
в межвоенный период свидетельствует о том, что деятельность ста-
линского Советского Союза может рассматриваться как уникальный
гибрид традиционной имперской дифференциации и национальной
стандартизации, т. е. режим стремится одновременно и привести на-
селение к единому стандарту, делая его советским, и установить раз-
личия между отдельными этническими группами страны в соответ-
ствии с универсальными особенностями. Для доказательства моего
утверждения о советской отличительности я исследовал советское
отношение к еврейству и полячеству в послевоенный период; евреи и
поляки, или, скорее, те, кто называл себя таковыми или были иденти-
фицированы режимом как таковые, являлись вместе с немцами пред-
ставителями наиболее значительных диаспор в Российской империи
и Советском Союзе. Традиционные империи терпимо относились к
диаспорам, а иногда и поддерживали их, в то время как национальные
государства относились к ним с недоверием, вплоть до применения
насилия. Если действия советского государства были и в самом деле
гибридом традиционных имперского и национального подходов, мы
сможем увидеть свидетельства этого в его отношении к еврейской и
польской общинам.
Действия властей по отношению к полякам и польской общине
в начале советского периода, так же как и по отношению к другим
национальным меньшинствам, соответствовали ранним принципам
советского государственного строительства, рассчитанным на ком-
пактное проживание этнических меньшинств1. Однако польское
1 Hirsch. Empire of Nations; Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and
Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939 (Ithaca; New York, 2001); Slezkine Y. The USSR
585
национальное меньшинство, проживающее в Советском Союзе, по-
пало начиная с периода коллективизации с ускорением в середине
1930-х гг. под все более усиливающиеся подозрения со стороны вла-
стей и подверглось избирательной депортации. Польские школы,
учреждения культуры и местные советы были упразднены так же,
как и аналогичные учреждения большинства других меньшинств в
1938 г.; поляки стали объектом жестокого террора в 1937-1938 гг.1
Когда Западная Украина и Белоруссия были присоединены в 1939 г.
к СССР, польские учреждения также были закрыты, и поляки под-
верглись чрезмерным гонениям и преследованиям* 1 2. Собственные
заявления Сталина демонстрируют неоднозначное отношение к
возможной лояльности поляков, являясь, однако, некоторым дока-
зательством того, что даже в разгар антипольской истерии в конце
1930-х гг. центр стремился сдерживать местные органы власти. На-
пример, в ответ на просьбу Н. С. Хрущева закрыть газету на польском
языке, издававшуюся в Киеве в апреле 1938 г., Сталин ответил: «Если
найдется у вас хоть один поляк, настоящий большевик, способный
писать по-польски, советую сделать его редактором и газету не за-
крывать. Если же нет у вас такого поляка, что невероятно, можете
пока что закрыть газету»3. Кроме этого, после оккупации восточной
Польши в 1940 г. Сталин подготовил телеграмму в львовский обком
с призывом к умеренности в обращении с польским населением: «До
ЦК ВКП(б) дошли сведения, что органы власти во Львове допускают
перегибы в отношении польского населения, не оказывают помощи
польским беженцам, стесняют польский язык, не принимают поля-
ков на работу, ввиду чего поляки вынуждены выдавать себя за укра-
инцев и тому подобное... ЦК ВКП(б) предлагает вам за вашей личной
ответственностью незамедлительно ликвидировать эти и подобные
им перегибы и принять меры к установлению братских отношении
между украинскими и польскими трудящимися»4. Эта неоднознач-
ность действий Сталина будет важным прецедентом после войны.
as a Communal Apartment, or How A Socialist State Promoted Ethnic Particularism //
Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2.
1 Петров H. В., Рогинский А. Б. Польская операция НКВД 1937-1938 rr. // Исто-
рические сборники «Мемориала». Вып. 1: Репрессии против поляков и польских граж-
дан / под ред. Гурьянова А. Е. Звенья. 1997 (Москва); Хаустов В. Н. Из предыстории
массовых репрессий против поляков. Середина 1930-х гг. // Там же; Martin Т. The
Origins of Soviet Ethnic Cleansing // Journal of Modern History. 1998. Vol. 70. №. 4.
2 Jan T. Gross, Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland's Western
Ukraine and Western Belorussia. Princeton, 1988.
3 РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 58. Л. 25.
4 Там же. Д. 59. Л. 2 (3 июля 1940 г).
586
В противоположность другим диаспорам, советские еврейские
организации не были уничтожены в 1937-1938 гг., несмотря на то
что сами евреи зачастую относились скептически к преподаванию в
школах на идише1. И хотя сионизм рассматривался властями как не-
что враждебное, отсутствие еврейского государства, а также значение
ассимилированных евреев в советской культурной и политической
жизни, без сомнения, сыграли свою роль. Однако, как хорошо извест-
но, отношение к этим двум меньшинствам после появления офици-
ального антисемитизма переменилось практически на противополож-
ное. В некоторых регионах для поляков были ограниченно созданы
учреждения культуры, в то время как еврейские — уничтожены; было
начато несколько антисемитских кампаний, завершившихся «Делом
врачей». Изучение послевоенного антисемитизма в СССР свидетель-
ствует об уникальности положения советских евреев, возникшего под
влиянием таких факторов, как собственный антисемитизм Сталина,
воздействие холокоста на самоидентификацию евреев и создание го-
сударства Израиль1 2. Мы можем, однако, учесть эти факторы в срав-
нительных и системных терминах, в отличие от специфических, если
сопоставим еврейский случай с польским.
Говоря коротко, поляки, польская культура и польское простран-
ство в послевоенные годы были стерты при помощи сомнений — по-
ляки ли они, в то время как евреи были подвергнуты репрессиям при
помощи сомнений — советские ли они. Республиканские власти в
Белоруссии и Литве пытались убедить Москву, что местные поляки
в действительности — литовцы и белорусы, или что их самоиденти-
фикация еще не вполне определена и могла бы в таком случае быть
трансформирована. В соответствии с этим аргументом и с советской
практикой различения родного языка и национальности некто мог го-
ворить по-польски, но не быть поляком3. Следующие два примера при-
ведены для иллюстрации этого довода. Во время и после войны вла-
сти Белоруссии были настроены враждебно по отношению к школам
с преподаванием на польском языке, расценивая запросы родителей
на открытие таких школ как антибелорусские и антисоветские. По их
мнению, «чужеродные элементы» и «польско-германские национали-
1 Shtemsis A. Soviet and Kosher: Jewish Popular Culture in the Soviet Union, 1923—
1939. Bloomington, 2006; Gitelman Z. A Century of Ambivalence: The Jews of Russia and
the Soviet Union. 1881 to the Present / 2 d ed. Bloomington, 2001. S. 92-93.
2 Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. 2001. 784 с.;
Медведев Ж. А. Сталин и еврейская проблема. Новый анализ. М.: «Права человека»,
2003. 288 с.; Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the
Bolshevik Revolution. Princeton, 2001.
3 Об этом процессе см.. Кадио Ж. Как упорядочивали разнообразие: списки и
классификации национальностей в Российской империи и в Советском Союзе (1897—
1939 гг.) // Ab Imperio. 2002. № 4 (Казань).
587
сты» боролись за включение западной части Белоруссии в Польшу и
таким образом пытались официально зарегистрироваться как поляки,
чтобы в будущем повлиять на расположение советско-польской гра-
ницы. Москва согласилась с этим диагнозом. Секретариат Централь-
ного Комитета одобрил белорусскую политику в своем решении от
19 февраля 1944 г.1 Вскоре в Белоруссии не стало ни одной школы с
преподаванием на польском языке вплоть до развала СССР1 2.
И хотя литовские коммунистические власти представили та-
кой же аргумент, через несколько лет Москва по-другому подошла
к решению польского вопроса в тех местах, где значительная часть
польского меньшинства осталась в Вильнюсском регионе в результа-
те послевоенного принудительного переселения. Летом 1949 г. роди-
тели учеников вильнюсской гимназии с преподаванием на польском
языке обратились к секретарю Центрального Комитета Г. М. Мален-
кову с просьбой о том, чтобы преподавание в этой школе не было
переведено на русский или литовский языки. Все остальные школы
с преподаванием на польском языке в этой местности годом ранее
были переведены на преподавание на русском3. Язык обращения был
необычно дерзким: «Мы думаем, что сталинская национальная поли-
тика не имеет исключений и будет впредь стоять на страже немалой
национальной группы польского населения на территории Литвы
и в особенности Вильнюса и Вильнюсского уезда»4. Маненков, по-
видимому, согласился с ними, и годом позже, после обширных иссле-
дований, Секретариат Центрального Комитета поручил литовским
властям заново открыть школы с обучением на польском языке, а так-
же газеты и другие учреждения культуры5. По мнению официальных
лиц Центрального Комитета, предпринятые литовскими властями
антипольские меры «отрицательно влияют на политические настрое-
ния польского населения, задерживают колхозное строительство и
осложняют осуществление других хозяйственно-политических ме-
роприятий, проводимых в республике»6.
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 126. Д. 16. Л. 35.
2 В 1946/47 учебном году в Белоруссии в 23 школах с преподаванием только на
польском языке было почти 3500 учащихся. В 1948/49 учебном году в республике уже
не было ни одной польской школы. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 17. Д. 1415 Л. 33 (1946-1947);
Ф. 1562. Оп. 17. Д. 1702. Л. 12, 14(1948-1949).
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 119. Д. 111. Л. 220-221. Ср. также: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 17.
Д. 1702. Л. 25, 29 (1948-1949); в списке нет ни одной польской школы в Литве.
4 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 199. Л. 25.
5 «О мерах улучшения работы среди польского населения в Литовской ССР».
Протокол Секретариата 534/354 с. 16 июля 1950 г. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 545.
Л. 73-74. См. также: Зубкова Е. Прибалтика и Кремль. 1940-1953. М.: РОССПЭН,
2008. С. 159-162.
6 РГАСПИ. Ф. 17. On. 119. Д. 111. Л. 220-221.
588
Чем можно объяснить это различие в отношении советских вла-
стей к польскому меньшинству? В 1944-1945 гг. проводилось при-
нудительное переселение польского населения из западных областей
Советского Союза, и оно было встречено сопротивлением1. Белорус-
ские власти были заинтересованы в том, чтобы сельское население
западных районов, чья национальная идентичность не была закре-
плена, стало бы думать о себе как о белорусах1 2. У центральной со-
ветской власти был такой же интерес, так как трансформация поля-
ков в белорусов значила бы, по сути, трансформацию их в советских
граждан, а не польских. Литовское партийное руководство, очевид-
но, считало так же по поводу поляков, оставшихся в Вильнюсе и его
окрестностях. Как написал член республиканского политбюро, про-
тестуя против решения Маленкова: «[Я] считаю, что еще не все ясно
в определении национальности живущего в районах Вильнюсской
области населения, что не нужно торопиться с этим определением,
что, по моему мнению, в районах Вильнюсской области так же, как
и в смешанных районах Западной Белоруссии, в значительном боль-
шинстве проживают белорусы и литовцы, так называемые “тутейши”,
за последние 30-50 лет ополяченные католическими ксендзами и по-
литикой польского империализма. Кое-кто ошибочно называет их
поляками только потому, что они исповедывают католическое веро-
исповедание, считают себя людьми “польской веры”, называют друг
друга панами и разговаривают на смешанном польско-белорусско-
литовском диалекте... Их нужно убеждать, что они сегодня являются
гражданами советской страны, советской Литвы, хотя их разговор-
ный язык и является польским языком»3.
Тем не менее центральные власти относились к этому аргументу
только как к разновидности литовского «буржуазного национализ-
ма», несмотря на то что, похоже, между литовскими коммунистами
и Москвой был modus vivendi [соглашение, временное соглашение
(лат.) — Примеч. пер.] об общих принципах преобразования Виль-
нюса в литовское пространство4.
В противоположность полякам в послевоенный период, которых
можно было «советизировать» либо как поляков, либо как белорусов,
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 647. Л. 130-132. Здесь говорится, что многие бело-
русские католики были ошибочно приняты за поляков и насильно репатриированы.
О похожей проблеме на западе Украины см.: Там же. С. 143-144; также см.: РГАСПИ.
Ф. 17. Оп. 88. Д. 451. Л. 33-35. По Литве см.: Burant S. R. Belarus and the «Belarusian
Irredenta» in Lithuania //Nationalities Papers. 1997. Vol. 25. №. 4. P. 651.
2 По вопросу об идентификации этих народов см.: Gross. Revolution from Abroad.
3 РГАСПИ. Ф. 17. On. 119. Д. 111. Л. 222-223.
4 Snyder Т. The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569—
1999. New Haven, 2003. P. 90-98.
589
евреи, в существенной своей части — современный (и, стало быть,
советский) народ, были исключены из советской общности и выде-
лены именно как евреи, особенно благодаря своим именам, данным
при рождении, вместо русифицированных псевдонимов1. Как заме-
тил Амир Винер (Amir Weiner), «Основной сигнал борьбы с космо-
политами состоял в том, что еврей остается евреем, вечный чужак по
отношению к национальной основе, несмотря на обстоятельства».
Он также утверждает, что возникающий официальный миф о вой-
не устранил «исключительное еврейское пространство»1 2. Этот миф
должен был быть объединяющим. Евреи представляли собой угрозу
для советского национального порядка. Тем не менее их усилия стать
только советскими были резко отклонены властями в послевоенный
период. Как написал Сталину один еврей-инженер, жалуясь на анти-
семитизм: «Я еврей, но могу сказать — еврей только потому, что при
рождении был таковым записан в документы». И хотя это могло не
совпадать с официальной точкой зрения, для него советское граж-
данство было ключевым в самоидентификации: «На вопрос о моей
национальности мне всегда хочется ответить — я СОВЕТСКОЙ
НАЦИОНАЛЬНОСТИ»3. Разумеется, советской национальности
не существовало, и еврей не мог стать русским. И даже собственный
комментарий Сталина говорит об отсутствии двойственности в этом
вопросе. Как было записано В. А. Малышевым в разгар «Дела вра-
чей», Сталин настаивал на том, что: «Любой еврей — националист,
это агент американской] разведки. Евреи-нац[ионали]сты считают,
что их нацию спасали США (там можно стать богачом, буржуем и
т. д.). Они считают себя обязанными американцам». Это означает, что
евреи и еврейская самоидентификация стали теперь наиболее суще-
ственной угрозой со стороны нацменьшинств, преданные американ-
цам и, возможно, Израилю, но точно не СССР4.
Изучение отношения советской власти к евреям и полякам в
сталинский период открывает важные различия в отношении к на-
циональным меньшинствам между Советским Союзом и поздним
периодом Империи Романовых. Поэднеимперскую национальную
политику можно рассматривать как «макросистему» соседних терри-
ториальных империй, завершившуюся Первой мировой войной, так
1 О доводах в пользу того, что евреи — квинтэссенция советского народа, см.:
Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton, 2004.
2 Weiner A. Nature, Nurture, and Memory in a Socialist Utopia: Delineating the Soviet
Socio-Ethnic Body in the Age of Socialism // American Historical Review. 1999. Vol. 104.
№4. P. 1143,50. ’
3 РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 865. Л. 74 (April 1946).
4 Малышев В. А. Дневник наркома // Источник. Вестник архива Президента
РФ. 1997. №5. С. 140-141.
590
как каждая империя пыталась эксплуатировать антиимперский на-
ционализм своих соседей1. Эта система исчезла после 1918 г. и была
заменена другой макросистемой — национальных государств. Перво-
начально Советский Союз увидел многообещающие возможности в
развитии трансграничных диаспор, но в середине 30-х, как было об-
наружено Терри Мартином (Terry Martin), принцип Пьемонта был
заменен на ксенофобию — признак национального государства1 2. Та-
ким образом, в послевоенный период отношения советской власти с
Польшей и в конечном итоге с Израилем помогли определить отно-
шение к полякам и евреям в Советском Союзе. Польша стала верным,
но нестабильным другом, в то время как отношения между Советами
и Израилем испортились после 1948 г. Действительно, создание го-
сударства Израиль спровоцировало целый поток вопросов в автори-
тетной газете «Большевик», как то: могут ли теперь евреи считаться
нацией (в противоположность сталинскому утверждению в его ра-
боте 1913 г. «Марксизм и национальный вопрос») и какие послед-
ствия может иметь этот факт для советской национальной политики.
Один еврей-коммунист из Палестины написал Сталину еще в 1943 г.,
чтобы выяснить, должно ли их в-скором-будущем-образованное ев-
рейское государство принимать иммигрантов из всех государств
(нет сведений об ответе)3 4. Ответы идеологов были неоднозначны и
противоречивы: некоторые считали, что Израиль - буржуазная на-
ция, которая может стать социалистической; другие отрицали, что
евреи когда-либо смогут стать нацией1. В противоположность этому
не было никаких сомнений, что поляки — нация, хотя оставались не-
которые сомнения, были ли вообще поляки поляками.
Отношение в тот период к полякам и евреям, к польской и еврей-
ской самоидентификации проливает некоторый свет на то, каким
образом нам следует оценивать советские способы управления куль-
турным многообразием в сталинскую эпоху. Отношение к евреям в
позднесталинскую эпоху совпадает с идеальной/типичной линией
поведения национального или становящегося национальным госу-
дарства, в то время как отношение к полякам — линией поведения
традиционной империи. То, где именно поляки жили в Советском
Союзе, в огромной степени определяло, насколько они могли быть
1 Miller A. I. Between Local and Inter-Imperial: Russian Imperial History in Search of
Scope and Paradigm // Kritika. 2004. Vol. 5. № Г, Миллер А. И. Империя Романовых и
национализм. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 248 с.
2 Martin Т. The Origins of Soviet Ethnic Cleansing // The Journal of Modern History.
December 1998. Vol. 70. P. 813-861.
3 РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 876. Л. 20-21.
4 См.: РГАСПИ. Ф. 599. On. 1. Д. 19. Л. 1-2, 6-7, 9, 47-53; Ф. 599. On. 1. Д. 46.
Л.50.
поляками, но не ставило под вопрос, могли ли они быть советскими.
В противоположность этому у евреев не было иного выбора, кроме как
быть евреями, но усиливались сомнения, могли ли они вообще быть
советскими. В этой ситуации было несколько уровней иронии. Евреи
одновременно и обвинялись в «отсутствии корней», и были насильно
укореняемы в официальном дискурсе; это может быть расценено как
навязывание «искусственного примордиализма»1. Аналогично, как
было замечено Кейт Браун (Kate Brown), в 1930-х гг. режим репрес-
сировал как поляков тех, кого он убеждал в их польской идентифика-
ции десятилетием раньше, только лишь для того, чтобы произвести
частичную деполонизацию своих соседей в 1940-х гг.1 2 [31)1. Советские
способы управления культурным многообразием в сталинскую эпоху
были двойственны и противоречивы, может быть, даже сбивчивы, по-
тому что режим пытался одновременно и стандартизировать, и диф-
ференцировать свое население.
п
П
Ч'А '• И
о mV.-v Ч
н
, 11м
-х.. !>
• •КС и .f*!
Pt
I.
1 Suny R. G. Constructing Primordialism: Old Histories for New Nations // The Journal
of Modern History. 2001. Vol. 73. № 4.
2 Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland.
Cambridge; Mass., 2004. P. 42-43, 131.
to
ft
>4
ii
Л. Гатагова . ,Ф
СОВЕТСКАЯ ЭТНОПОЛИТИКА КАК ОТРАЖЕНИЕ
СТАЛИНСКОЙ «ИМПЕРИОМАНИИ»:
НОВЫЕ ИСТОЧНИКИ, НОВЫЕ ПРОЧТЕНИЯ
(1930-1940 гг.)
К середине 1930-х гг. процесс перехода от национально-
дифференцированной политики в отношении многочисленных эт-
нических сообществ к курсу на нивелирование этнонационального
многообразия и тотальную унификацию принял форсированный ха-
рактер. Все это происходило на фоне резкого крена режима в сторону
тоталитарных форм правления и ужесточения репрессивной маши-
ны. Радикальная смена политического курса не могла не сказаться
на столь принципиально важной (для страны с мультикультурным
населением) сферы, как этнополитика. Дальнейшая разработка ее
концептуальных основ осуществлялась уже в рамках сложившей-
ся диктатуры, что, безусловно, повлияло на характер и содержание
практических действий верховной власти.
Во второй половине 1930-х гг. начался процесс ликвидации
многочисленных национальных органов власти на всех уровнях, от
национальных сельсоветов до национальных районов, свидетель-
ствовавший о прекращении большевистского эксперимента с тира-
жированием этнического многообразия. Эта крупномасштабная ак-
ция сопровождалась репрессиями против партийных руководителей
и многих активистов национальных органов власти на местах. В до-
кладной записке «О национальных районах» Отдела руководящих
партийных органов ЦК ВКП(б), адресованной Оргбюро ЦК, говори-
лось: «Сейчас полностью установлено, что в ряде случаев националь-
ные районы были созданы по инициативе врагов народа для того,
чтобы облегчить успешное развертывание своей контрреволюцион-
ной, шпионско-вредительской работы». Завершение кампании по
ликвидации национальных районов и сельсоветов в конце 1930-х гг.
зафиксировало своего рода статус-кво, обозначивший пределы этно-
национального самоопределения советских нацменьшинств.
593
Знаковым событием второй половины 1930-х гг. стала грандиоз-
ная реформа в сфере языковой политики: помимо разработки пись-
менности для прежде бесписьменных малочисленных этнических
групп был осуществлен массовый переход от латинской графики
к кириллице для всех (за несколькими исключениями) нацмень-
шинств. Для идеологов этнополитики стал очевидным тот факт, что
развитие национальных культур на основе латинской графики все
дальше уводит их от русского языка, с фактом массового незнания
которого постоянно сталкивались руководители всех рангов. Коми-
тет нового алфавита занялся подготовкой, а затем и осуществлением
поставленной задачи. О том, насколько серьезно относились члены
Политбюро к этой проблеме, свидетельствует содержание докладной
записки секретаря ЦК ВКП(б) Н. И. Ежова в мае 1936 г.: «Устано-
вить такой порядок, чтобы впредь все алфавиты, орфографические
справочники, терминологические словари и грамматики, а также
всякие изменения в них принимались и вводились в употребление
не иначе, как только по особым постановлениям Президиума Совета
Национальностей ЦИК Союза ССР по представлению Всесоюзного
Центрального Комитета Нового Алфавита (ВЦКНА)»1. В октябре
1937 г. Сталин выступил на пленуме ЦК ВКП(б) с программной ре-
чью, в которой объявил о безусловном приоритете русского языка
в программах учебных заведений национальных республик. В ходе
разгоравшихся репрессий массовое незнание нацменьшинствами
русского языка послужило поводом для обвинения сотен учителей
во вредительстве.
В январе 1938 г. последовало еще одно принципиальное для пони-
мания вектора развития советской этнополитки постановление Орг-
бюро ЦК ВКП(б) «О ликвидации национальных школ и националь-
ных отделений в школах». В конце 1930 — начале 1940-х гг. советское
руководство инициировало десятки документов, посвященных рас-
пространению русского языка. Одновременно с массированным
внедрением русского языка закрывались национальные школы, пед-
училища и институты, реорганизовывались учебные заведения на
включенных в состав СССР территориях.
Со второй половины 1930-х гг. в этнополитике, как интегральной
части сталинского внутриполитического курса, происходила весьма
символичная переориентация ключевых политико-идеологических
установок. К середине 1940-х гг. централизация, унификация и ру-
сификация в сфере управления национальными меньшинствами до-
стигли предельной степени, задав вектор развития советской этнопо-
литики на многие десятилетия вперед.
_________________ • ।
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 751. Л. 38-47.
594
Признаки «империомании» Сталина явственно просматриваются
в сфере этнополитики. В ряду этих признаков — и интенция к нивели-
рованию этнического многообразия страны, в частности организация
массовых чисток внутри национальных партийных элит для замены
их кадрами нового поколения, боле лояльными и менее националь-
но ориентированными. В развязанном в середине 1930-х гг. терроре
с самого начала присутствовала отчетливая «национальная» состав-
ляющая, выразившаяся в репрессиях против так называемых буржу-
азных националистов, в разряд которых в ходе чисток зачислялись и
партийные функционеры всех рангов, и рядовые коммунисты, и бес-
партийные жители национальных регионов страны. В 1937-1938 гг.
на основании этнического принципа проводились «операции против
национальных контрреволюционных контингентов».
К числу наиболее репрезентативных и в то же время информа-
тивных документов, позволяющих полноценно проиллюстрировать
этнический или так называемый национальный аспект государствен-
ного террора, принадлежат шифровки с мест. Шифровки, до недав-
них пор хранившиеся в архивах под грифом «совершенно секретно»,
лишь в прошлом году стали достоянием широкой публики, когда одна
за другой вышли посвященные им публикации (в журнале «Огонек»
и газете «Московский комсомолец»). Их без преувеличения мож-
но назвать одним из важнейших исторических свидетельств эпохи
сталинского террора. Шифровки — особая разновидность докумен-
тов сталинской эпохи, относящихся к периоду «большого террора»,
развернувшегося в июле-августе 1937 г. и навсегда запечатленного
в массовом сознании под эвфемизмом «тридцать седьмой год». Это
зашифрованные телеграммы, поступавшие в Кремль из столиц союз-
ных и автономных республик, краев и областей. Шифровки — поис-
тине бесценный документ для исследователей репрессий. В коротких
сообщениях содержатся уникальные сведения о характере и размахе
чисток в национальных регионах — названы имена, указаны ведом-
ства, топонимы, цифры...
Можно надеяться, что в скором будущем историки полностью
выявят весь корпус шифровок и детально проанализируют их (нача-
ло этому процессу положил сотрудник Принстонского университета
Л. Максименков своей статьей в журнале «Огонек»). Поскольку ра-
бота по полномасштабному исследованию шифровок и введению их
в научный оборот еще только предстоит, ограничимся общим анали-
зом этой редкой и уникальной разновидности документов.
Как известно, 5 августа 1937 г. нарком внутренних дел Ежов издал
приказ № 00 447, ознаменовавший начало так называемой операции
по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских эле-
ментов и уголовников. Действие приказа длилось до середины 1938 г.
В этом временном промежутке в Кремль регулярно поступали шиф-
595
ровки из областей и национальных автономий. В них содержались
ответы местных партийных руководителей на шифровку № 863, разо-
сланную в регионы за месяц до приказа Ежова. Партруководителям
давалось указание определить ориентировочную численность буду-
щих жертв. Основываясь на информации, почерпнутой из шифровок,
инициаторы приказа № 00 447 устанавливали лимиты на первую и
вторую категории (расстрел и высылка)1.
Чтобы детально реконструировать общую картину разгоравше-
гося террора, шифровки следует анализировать вкупе с другими
документами, приоткрывающими многослойную завесу политиче-
ской и социальной атмосферы советского общества. Характерной
иллюстрацией того, каким образом раскручивался механизм репрес-
сивной машины в национальных республиках, может послужить за-
писка «Об оживлении буржуазных националистов и неудовлетвори-
тельной борьбе с ними» от 9 апреля 1937 г., адресованная Сталину
уполномоченным Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б)
по Северокавказскому краю М. И. Кахиани. Автор записки инфор-
мирует вождя о «сильном оживлении буржуазных националистов»,
о «контрреволюционном подполье», к которому он причисляет «пе-
стрый блок троцкистов, буржуазных националистов, правых отще-
пенцев и прочих контрреволюционных элементов», связанных, по
его утверждению, с агентами иностранных разведок и горской эми-
грацией. Записка нашла понимание, потому что ее пафос целиком
и полностью корреспондировался с поворотом вектора генеральной
линии партии. В то же время она продемонстрировала, что почва для
разгрома неугодных или казавшихся таковыми подготовлена, оста-
лось только получить команду из Кремля1 2 3.
Документы свидетельствуют, как по мере раскручивания махо-
вика террора в национальных республиках настала атмосфера все-
общей подозрительности и тотального страха. Это хорошо видно из
письма, направленного Сталину из Киргизии 22 декабря 1937 г.: «Ре-
шительная борьба против всех остатков буржуазного национализма
и законная настороженность по отношению к врагам народа приняла
во Фрунзе характер огульного заподозревания в национализме всех
руководящих киргизских работников» ’.
Что собой представляет шифровка с визуальной точки зрения?
Это весьма компактный документ, в верхнем левом углу которо-
го помещен гриф «Строго секретно». Ниже указан адрес рассылки:
Н. И. Ежов. В отдельных случаях рассылка адресуется Вышинско-
1 Террор по первой категории // Московский комсомолец. 6 авт. 2007 г.
2 РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 153. Л. 76-83.
3 Там же. Ф. 17. Оп. 120. Д. 270. Л. 106-111. ь
596
му (к примеру, в шифровке из Белоруссии), Молотову, Чернухе,
Фриновскому (в шифровке из Алма-Аты). На телеграммах отмече-
но время отправления и поступления «на расшифрование». В центре
документа обозначено имя главного получателя — Сталина — в не-
названном качестве одного из секретарей ЦК: «Москва, ЦК ВКП(б),
Сталину».
Помимо собственного содержания, каждая шифровка несет в
себе информацию о круге лиц, с ней ознакомившихся и принимав-
ших по ней решение. Поверх текста документа по диагонали синим
либо красным карандашом вписано: «За». Ниже следуют автографы
И. В. Сталина, В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова или Л. М. Кагано-
вича. Что касается остальных: Н. Ежова, А. И. Микояна, В. Я. Чубаря,
М. И. Калинина, А. А. Андреева, С. В. Косиора, — их согласие, также
фиксировавшееся на документе, носило исключительно формальный
характер. Как правило, протокольная запись фамилий членов Полит-
бюро и ЦК делалась секретарями в ходе заочного или телефонного
опроса (фамилии вписывались чернилами). Такое документирован-
ное голосование могло придавать документу статус решения Полит-
бюро, хотя в протоколах его нередко зашифровывали под заголовком
«Вопросы НКВД». Многие подобные телеграммы, хранящиеся в Рос-
сийском государственном архиве социально-политической истории в
Особых папках, группировались вместе. По автографам на шифров-
ках и вписанным поверх документов фамилиям можно заключить, что
действие механизма карательной машины и полная картина террора
были известны лишь узкому кругу лиц и держались в секрете даже
от высокопоставленной партийно-государственной номенклатуры.
Каждый отдельный сегмент номенклатурной системы был осведом-
лен лишь о своих непосредственных задачах и занимался исключи-
тельно ими. Всей полнотой информации обладали только несколь-
ко членов Политбюро — в первую очередь, неизменные подписанты
этих документов (Сталин, Ворошилов, Каганович, Молотов). Анализ
шифровок в полной мере подтверждает тезис О. В. Хлевнюка о вы-
сокоцентрализованном характере карательного аппарата. Шифровки
также прекрасно иллюстрируют другой его тезис — об отсутствии
какой-либо стихийности в осуществлении репрессий.
Шифровки дают сведения о составе троек в национальных регио-
нах: это секретари местных обкомов партии (чаще представители ко-
ренной национальности), начальники управления НКВД (фактически
наместники госбезопасности на местах), региональные прокуроры.
Авторство каждого документа известно: все они подписаны партий-
ными руководителями национальных образований (Лепа, Батыр-
Атаев, Маурер, Быкин, Берия, Нурпиисов, Фролов, Самурский,
Волков, Мирзоян, Муругов, Филиппов, Малышев и т. д.). География
исходных пунктов весьма широка: Казань, Ашхабад, Орджоникидзе
597
(Владикавказ), Уфа, Тбилиси, Алма-Ата, Сталинабад (Душанбе),
Махачкала, Минск и т. д. Самые ранние шифровки, адресованные
членам Политбюро, датируются летними месяцами 1937 г. Послед-
ние были посланы весной-летом 1938 г.
В первой части шифровок (отправленных в основном 7-10 июля
1937 г.) главной темой является вопрос о формировании так называе-
мых троек. Вместе с тем в отдельных документах уже звучат фразы о
расстрельных списках. Так, казанские функционеры просят дать им
отсрочку для определения квот на расстрел (органы НКВД респуб-
лики оказались неподготовленными — не вели учета «кулаков»). Для
выявления «кулацких элементов» Казани потребовался месяц вме-
сто предписанных пяти дней. Туркменские товарищи докладывают
об установленной ориентировочной численности «враждебных эле-
ментов» — около 5000 человек. Примерно такую же цифру дали гру-
зинские руководители. В Казахстане насчитали около 7000 человек,
попросив у вождя разрешения заняться также «кулаками, проживаю-
щими в спецпоселках». В результате цифра возросла почти до 11 000
человек. У таджикских коммунистов было выявлено менее 2000 че-
ловек. Из Дагестана поступила шифровка, автор которой, глава мест-
ного обкома партии Н. Самурский, счел необходимым указать на-
циональный состав «контрреволюционных лиц»: русские, пришлые
немцы-колонисты и местные жители, возвратившиеся из ссылки1.
Биография Н. Самурского или, к примеру, кабардинского пар-
тийного лидера Б. Калмыкова, как, впрочем, судьбы многих других
национальных руководителей, весьма типичны для того време-
ни: сначала они сажали и посылали на расстрел, а потом посади-
ли и расстреляли их самих. После ареста Самурского в протоколе
№ 16-В заседания бюро Дагобкома от 1938 г. о нем и его соратниках
было сказано: «...идеологи и руководители контрреволюционной
буржуазно-идеологической группы, ведшие, маскируясь и подло
двурушничая, на протяжении долгого ряда лет подрывную, враже-
скую работу, направленную против интересов советской страны и
народов Дагестана».
Вторая часть шифровок относится к концу 1937 г. (октябрь-
декабрь). В них преобладают рапорты о проделанной работе, а также
просьбы о принятии дополнительных мер. Это свидетельство начала
подготовки второго этапа террора. Так, исполняющий обязанности
секретаря белорусского ЦК Волков, отчитавшись по завершенным
процессам, обращается к вождю: «Теперь прошу Вас, тов. Сталин,
разрешить нам провести 1-2 ноября 1937 г. открытый процесс в го-
।
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 575. Л. 116.
598
роде Гомеле над злейшими врагами народа, проводившими помимо
общих преступлений по линии вредительства и диверсии массовое
заражение детей инфекционными болезнями и даже сифилисом»1.
Казахстанский партийный руководитель Мирзоян просит о до-
полнительном лимите «по антисоветскому элементу в количестве
5000 человек, из коих по первой категории 2000 человек и по второй
категории 3000 человек»1 2 3.
Спустя месяц из Алма-Аты в Кремль летит новая депеша с прось-
бой об очередном превышении лимита1. Грузинские партбонзы ис-
правно выполняют распоряжение об организации гласных процес-
сов, докладывая о суде «над контрреволюционными вредителями в
области животноводства по линии ветеринарного Управления Нар-
комзема Грузинской ССР»4.
Третья часть шифровок пришлась на весну-лето 1938 г. В них со-
держатся все те же просьбы о дополнительных лимитах на расстрел
и высылку. В отдельных случаях в шифровках обсуждается вопрос о
замене состава троек (в связи с фактом ликвидации бывших их чле-
нов — как, в частности, это случилось в Казахстане с секретарем Ак-
тюбинского обкома Мусиным). Грузия запрашивает разрешение осу-
дить (по первой и второй категориям) еще 1500 человек. Речь идет
о меньшевиках, эсерах, социалистах-федералистах, национальных
демократах, возвращенцах из ссылки5.
Местные партийные руководители стремятся закрепить до-
стигнутый «успех». Теперь их взоры обращаются на «недобитых
врагов». 13 апреля 1938 г. глава читинского обкома Муругов про-
сит продлить работу особой тройки до 1 июня6. Этого срока, оказы-
вается, недостаточно, и в августе в Кремль направляется очередная
шифровка с просьбой о продлении сроков до начала ноября: попут-
но испрашивается разрешение на превышение лимита — не успели
разобраться с «право-троцкистскими, пан-монгольскими и кулацко-
белогвардейскими элементами»7. Невозможно не обратить внимание
на увязку сугубо партийной маркировки жертв террора (троцкист-
ские) с идеологической (правые), национально-религиозной с уче-
том геополитики (пан-монголисты), социальной (кулаки) и истори-
ческой (белая гвардия). Это своеобразный melting pot сталинского
1 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 582. Л. 23.
2 Там же. Д. 583. Л. 29.
3 Там же. Л. 117.
4 Там же. Л. 142.
5 Там же. Л. 142.
6 Там же. Л. 112.
7 Там же. Л. 95.
599
образца, рецепт которого повторится и во время депортаций в период
Второй мировой войны, и в ходе массовых высылок из Прибалтики,
и в годы борьбы с космополитизмом, и в латентных антисемитских
кампаниях времен застоя.
Для полноты картины к общей массе шифровок можно добавить
документ от 31 января 1938 г., раскрывающий еще одну из чудовищ-
ных издержек государственного террора в сфере этнополитики, а
именно практику ранжирования национальных меньшинств по сте-
пени их благонадежности. Речь идет о постановлении Политбюро
ЦК ВКП(б) «Вопрос НКВД» (под этим зашифрованным названием
документы хранятся в Особых папках). Оно гласило: «1. Разрешить
Наркомвнуделу продолжить до 15 апреля 1938 года операцию по раз-
грому шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей,
немцев, эстонцев, финн, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и ру-
мын, как иностранных подданных, так и советских граждан, соглас-
но существующих приказов НКВД СССР». 2. Оставить до 15 апреля
1938 года существующий внесудебный порядок рассмотрения дел
арестованных по этим операциям людей, вне зависимости от их под-
данства. 3. Предложить НКВД СССР провести до 15 апреля анало-
гичную операцию и погромить кадры болгар и македонцев, как ино-
странных граждан, так и граждан СССР1. Этот документ выявляет
военно-стратегический аспект «большого террора»: этнические чист-
ки и ликвидация выходцев из стран — потенциальных противников
были осуществлены по всему периметру Советского Союза.
При сквозном просмотре бросается в глаза однотипный характер
шифровок. Текст одних документов пространнее, чем других, — в
этом, собственно, и заключается вся разница между ними. Если рас-
суждать о шифровках с позиций контент-анализа, то легко вычленить
из них три ключевые смысловые единицы: «тройка», «категории»,
«лимит». За этими абстрактными понятиями — десятки и сотни ты-
сяч загубленных душ. Ни одна депеша не удостоилась не только го-
лоса «против», никто из подписантов даже ни разу не воздержался.
Поразительное единодушие! Столь же поразительна степень согла-
сованности помыслов и действий членов Политбюро и местных парт-
начальников. Как горизонталь, так и вертикаль сталинского режима
работали слаженно и безотказно. Что до масштабов цинизма и бес-
человечности, проглядывающих сквозь текст каждой шифровки, то
здесь, что называется, без комментариев. Вот красноречивый пример
с известными персонажами: «Тов. Микоян просит в целях очистки
Армении от антисоветских элементов разрешить дополнительно рас-
стрелять 700 человек из дашнаков и прочих антисоветских элемен-
' РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 585. Л. 21.
600
тов. Предлагаю расстрелять дополнительно 1500 человек, а всего с
ранее утвержденной цифрой 2000 человек. Народный комиссар вну-
тренних дел СССР, генеральный комиссар государственной безопас-
ности Ежов»1.
Если сравнивать характер и масштаб спланированных партией и
согласованных с коммунистами на местах репрессивных акций в на-
циональных и во внутренних гомогенных областях, краях и округах
СССР, то различий практически не обнаружится. Поэтому нельзя
не признать факт отсутствия какой-либо формы «дискриминации»
в среде жертв: «Террор прошел без различия национальных, расовых,
сословных, религиозных, территориальных границ и барьеров. То-
тальный интернационал»1 2.
В 1937-1938 гг. Развернулась завершающая стадия «подчище-
ния» политического и социального пространства национальных
республик для реализации грандиозного сталинского плана по со-
зданию великой неоимперии большевиков — империи «нерушимого
блока партийных и беспартийных», которая с незначительными иде-
ологическими и политическими корректировками просуществовала
вплоть до развала СССР в 1991 г.
Шифровки с мест убедительно подтверждают тот факт, что об
истинных масштабах происходящего в стране знало только высшее
руководство. Их содержательная часть дает информацию, расши-
ряющую представления исследователей о картине государственного
террора в национальных образованиях. Комплексный анализ этой
категории документов способствует выявлению механизма иниции-
рования, согласования и принятия решений на самой верхушке ста-
линской пирамиды власти. В порядке иллюстрации ниже помещено
несколько шифровок, достаточно типичных для каждой из трех волн
массовых репрессий.
№ 1
ШИФРОВКА
СТРОГО СЕКРЕТНО
Кому послана: Т. Сталину, Ежову, Чернухе
Из Ашхабада отправлена 28-11 7/VII 1937 г. Поступила в ЦК
ВКП(б)
на расшифрование 8/VII 1937 г. ч. 10 м. Вх. № 1149/Ш
Москва ЦК ВКП(б) тов. Сталину.
1 МаксименковЛ. Шифровки с мест // Огонек. 2007. № 30. С. 30.
2 Там же.
601
На Ваш № 868/111. На территории Туркмении осевших кулаков
и уголовников насчитывается ориентировочно 1900 человек, из них
подлежащих расстрелу кулаков 400 и уголовников 100, высылке ку-
лаков 1200 и уголовников 275. Сюда не вошли: не вернувшиеся из
ссылки и высылки и отбывшие тюремное заключение, ранее осуж-
денные за активную националистическую, контрреволюционную де-
ятельность члены нацконтрреволюционной организации «Туркмен-
Азатлыги», вернувшиеся из ссылки и высылки отбывшие репрессии
других республик Средней Азии мусдуховники, занимающиеся ан-
тисоветской контрреволюционной деятельностью, реэмигрировав-
шие из Ирана и Афганистана бывшие банд главари, банд пособники,
рядовые активные басмачи, активные контрабандисты, связанные
с белой эмиграцией, служащие проводниками, переправщиками и
связистами с контрреволюционными элементами Туркмении. ЦК
ВКП(б) Туркмении считает необходимым включение этих контин-
гентов для репрессии и высылки. Их насчитывается ориентировочно
около 3-х тысяч человек.
Состав тройки: первый секретарь ЦК КП(б) Туркменистана
Анна-Мухамедов, НКВД Туркмении Зверев, Прокуратура республи-
ки Ташли-Анна-Мурадов.
За секретаря ЦК КП(б) Туркменистана Батыр-Атаев
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 576. Л. 86.
Ниже текста документа красным карандашом написано: «За» и
подпись А. Андреева, далее следуют подписи В. Молотова, К. Воро-
шилова.
Там же ручкой написано:
т. Чубарь - за
т. Калинин — за
т. Микоян — за.
№ 2 Ti'- >,
ШИФРОВКА
СТРОГО СЕКРЕТНО ,о
Кому послана: Т. Ежову
Из Уфы отправлена 18-50 7/VII 1937 г. Поступила в ЦК ВКЩб)
на расшифрование 7/VII 1937 г. ч. 21 м. 10 Вх. № 1141/ПГ
Москва ЦК ВКП(б) тов. Сталину.
В состав тройки по рассмотрению дел кулаков и уголовников вы-
двигаем Исанчурина (секретарь Башобкома), Бак (НКВД Башкир-
ской АССР) и Цыпнятова (зав. Сельхозотделом обкома). Количество
602
кулаков и уголовников, подлежащих расстрелу и отдельно высылке,
Бак сообщит Н КВД т. Ежову. : ч • t
Секретарь Башобкома Быкин
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 576. Л. 80.
Поверх текста документа красным карандашом написано «Утвер-
дить». Ниже следуют подписи И. Сталина.Л. Кагановича, В. Мо-
лотова, К. Ворошилова.
Там же ручкой написано:
т. Чубарь — за
т. Калинин — за
. и т. Микоян — за. I.
№3
ШИФРОВКА i
Г Ч'ГЧ С
Строго секретно Подлежит возврату в 48 час. 7;
Кому послана: Ежову И1 j
Из Тбилиси отправлена 14-55 8/VII 1937 г. Поступила в ЦК
ВКП
на расшифрование 8/VII 1837 г. ч. 21 55 м.
МОСКВА ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ
На № 868/д тройка по разбору дел в административном порядке
на учтенный НКВД Грузии враждебный антисоветский элемент ор-
ганизована в составе зам. НКВД Грузии Рапава, прокурора респуб-
лики Грузия Талахадзе и начальника Управления республиканской
милиции Церетели.
По первой категории взято на учет 1419 человек, по второй кате-
гории - 1562 человека. Сюда не входят члены антисоветских партий,
ведущие на сегодня активную контрреволюционную работу, как вер-
нувшиеся из ссылки, так и те, которые раньше не были высланы. Та-
ких наберется до 2000 человек.
Секретарь ЦК КП(б) ГРУЗИИ
БЕРИЯ
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 575. Л. 107.
Поверх документа - резолюция: «Утв.» и далее следуют подписи
Сталина, Молотова, Кагановича.
Ниже синими чернилами вписано:
Ворошилов — за
Чубарь — за
Микоян — за.
603
№ 4
ШИФРОВКА
СТРОГО СЕКРЕТНО
Кому послана: Т. Ежову
Из Алма-Ата отправлен 9-10 9/VII 1937 г. Поступила в ЦК
ВКП(б)
На расшифрование 9/VII 1937 г. ч. 12 м. 40 Вх. № 1168/III
Москва ЦК ВКП(б) тов. Ежову.
Тройку по делу кулаков и уголовников сконструировали в соста-
ве: Мирзоян (с заменой Нурпиисовым), Исаев, Залин. Количество
подлежащих расстрелу, по предварительным данным, 2346 человек,
подлежащих высылке 4403 человека. Поскольку в нашей республике
много кулаков, находящихся в поселках спецпереселенцев, уже от-
бывших срок ссылки, но подпадающих под действие, указанное в те-
леграмме тов. Сталина, просим разрешить нашей тройке рассмотреть
дела и на кулаков, проживающих в спецпоселках.
Секретарь ЦК КП(б) Казахстана Нурпиисов
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 576. Л. 95.
Поверх текста документа синим карандашом написано «Утв.».
Ниже следуют подписи И. Сталина, В. Молотова, Л. Кагановича.
В нижнем левом углу ручкой приписано:
т. Ворошилов — за
т. Чубарь — за
т. Микоян — за.
№5
ШИФРОВКА
Строго секретно Подлежит возврату в 48 час.
Кому послана: Т. Ежову
Из Сталинабада отправлена 0-20 9/VII 1937 г. Поступил^ в ЦК
ВКП(б)
на расшифрование 9/VII 1937 г. ч. 10 м.
МОСКВА ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ
На основе имеющегося учета, также частично списочных дан-
ных общее количество уголовно-кулацких элементов в республи-
ке, ведущих активную контрреволюционную работу на транспорте,
промпредприятиях, совхозах, МТС, колхозах, совторгаппаратах —
1775 человек, в том числе наиболее враждебных 780-810, из них
604
уголовников — 306, в том числе наиболее враждебных 180; местных
кулаков, бежавших высылки, отбывших высылку 204, в том числе
наиболее враждебных 40, осевших из других краев, областей и ре-
спублик — кулаков, белогвардейцев, скрывавшихся в местах преж-
него жительства от репрессий, имеющих судимость, активное контр-
революционное прошлое, бежавших высылки — 845, в числе наиболее
враждебных 340 350; бывших басмачей — переправщиков, отбыв-
ших наказание, бежавших ссылки, скрывающихся — 420, в том числе
наиболее враждебных 220 -240. Из общего количества 1775 падает на
пограничные районы 248, приграничные районы (Кулябские и Вахш-
ские районы) 316, горные районы Гармские — 280, Гиссарские — 289,
северные — 240, АГБО (Памир) — 70, города Сталинибад, Ленина-
бад — 23, железнодорожный транспорт — 102.
Прошу утвердить эти цифры, включив на рассмотрение тройки
все указанные категории.
Состав тройки прошу утвердить следующий: Ашуров, первый
секретарь ЦК КП(б) Таджикистана с заменой Фроловым; Тара-
сюк, НКВД Таджикистана; Байков, помощник военного прокурора
САВО.
СЕКРЕТАРЬ ЦК ТАДЖИКИСТАНА ФРОЛОВ '1
РГА СПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 575. Л. 121. J
Поверх документа — резолюция: «За — утверждаю» и далее сле-
дуют подписи Сталина, Ворошилова, Кагановича, Микояна, Чубаря,
Молотова. Ниже синими чернилами: «т. Калинин — за».
If: "I
№ 6
ШИФРОВКА t
СТРОГО СЕКРЕТНО
Кому послана: Т. Ежову
Из Алма-Ата отправлена 21-03 29/Х 1937 г. Поступила в ЦК
ВКП(б)
на расшифрование 30/Х 1937 г. ч. И м. Вх. № 2479/III
Москва ЦК ВКП(б) тов. Сталину.
В связи со снятием с работы и арестом секретаря Актюбинского
обкома Мусина, как участника антисоветской националистической
организации, в состав тройки по антисоветским элементам по Ак-
тюбинской области просим утвердить нового секретаря обкома —
Джу ну сова.
Вместо освобожденного от работы секретаря Западно-
Казахстанского обкома Сафарбекова просим утвердить в состав
тройки по антисоветским элементам вновь утвержденного секретаря
обкома — Утепова.
605
По Кустанайской области, вместо Кузнецова, перемещенного на
работу в Северо-Казахстанскую область, в состав тройки просим
утвердить нового секретаря обкома — Богданова.
Секретарь ЦК КП(б) Казахстана Мирзоян
РГА СПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 582. Л. 31. И
.b’.-rj
Поверх текста документа красным карандашом НАПИСЭДд ^За».
Ниже следуют подписи И. Сталина, В. Молотова.
В левом нижнем углу ручкой приписано:
т.....-за ,и.
T. Ворошилов — за .
т. Микоян — за | (!
т. Чубарь — за. ! . н
! I ! '?'!
№7 ,
ШИФРОВКА
СТРОГО СЕКРЕТНО
Кому послана: Т. Вышинскому
Из Тбилиси отправлена 19-00 4/ХП 1937 г. Поступила в ЦК
ВКП(б)
на расшифрование 4/ХП 1937 г. ч. 22 м. 45 Вх. № 2768/III
Москва ЦК ВКП(б) тов. Сталину.
Согласно решениям ЦК ВКП(б) о гласных процессах над контрре-
волюционными вредителями, нами организован гласный процесс над
контрреволюционными вредителями в области животноводства по
линии ветеринарного Управления Наркомзема Грузинской ССР.
Верхсуд Грузинской ССР приговорил к высшей мере наказания —
расстрелу обвиняемых по статьям 19-58/2, 58/7, 58/11 Уголовного
Кодекса Грузинской ССР Масхарашвили Галактиона Карамановича,
Василия Владимира Теймуразовича, Кутубидзе Матвея Степанови-
ча, Кордзахия Михаила Дмитриевича, Кагарлицкого Моисея Арка-
дьевича, Шенгелия Виссариона Павловича, Шанидзе Константина
Елизбаровича.
Прошу санкционировать решение Верховного Суда Грузинской
ССР.
Секретарь ЦК КП(б) Грузии Берия
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 583. Л. 142.
Поверх текста документа обычным карандашом написано «Согла-
сен». Ниже следуют подписи И. Сталина, А. Жданова, В. Молотова,
К. Ворошилова.
606
№8
ШИФРОВКА
СТРОГО СЕКРЕТНО
Кому послана: Т. Ежову
Из Читы отправлена 17-15 13.IV 1938 г. Поступила в ЦК
ВКП(б)
на расшифрование 13.IV 1938 г. ч.ч 20 м. 30 Вх. № 393/1П
Москва, ЦК ВКП(б) тов. Сталину
Разгром контрреволюционных образований закончен в основном.
Однако область остается еще засоренной кулацкими, белогвардей-
скими, повстанческими элементами. В интересах быстрой и реши-
тельной расправы с еще сохранившимися врагами прошу продлить
работу особой тройки до 1-го июня и установить лимит в 3000.
Муругов
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 588. Л. 112.
Под текстом документа красным карандашом написано «За».
Ниже следуют подписи И. Сталина, К. Ворошилова, Л. Кагановича,
В. Молотова.
В нижнем левом углу ручкой приписано:
т. Калинин — за
т. Косиор — за
т. Чубарь — за >
т. Микоян — за
т. Андреев — за.
т
I
Л. Дробижева
СТАЛИНСКОЕ НАСЛЕДИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ
ПОЛИТИКИ В МАССОВОМ СОЗНАНИИ
СОВРЕМЕННЫХ РОССИЯН
Когда вспоминают о сталинской политике в отношении нацио-
нальностей, то у одних всплывают образы, запечатленные гимном
Советского Союза о стране, где «дружба народов надежный оплот»,
а у других — как обществе, где были осуществлены депортации, ре-
прессивные действия в отношении 61 национальности. В результа-
те обвинения в неблагонадежности, в выступлениях против «пре-
образовательных мер», принадлежности к «институтам отжившего
строя» были репрессированы более 2 млн человек1. Это специальная,
больная тема.
Мне бы хотелось остановиться на том отрезке истории сталинско-
го наследия, что обычно не обсуждается или упоминается редко.
Наше российское сознание во многом травмированное, потому что
оно еще в чем-то является следствием распада Союза. И люди до сих
пор обсуждают, кто виноват — М. Горбачев, Б. Ельцин, их советники.
Но в процессе распада Союза то в одном, то в другом видны следы
сталинского времени. Вспомним, чем аргументировали возможность
выхода из СССР республики? Они опирались на положения Консти-
туции, которые шли от сталинского периода. В Конституции было
фиксировано «Право наций на самоопределение вплоть до отделения
и образования самостоятельного государства». Право на выход, т. е.
сецессию, было снято только в Конституции 1993 г.
В республиках Прибалтики «независимцы» опирались на неза-
конность присоединения к Союзу на основе Пакта «Риббентропа —
Молотова». В Молдове сторонники присоединения к Румынии до
сих пор мобилизуют общественное мнение, вспоминая присоедине-
1 Это были не только немцы, корейцы, поляки, чеченцы, ингуши, балкарцы, кара-
чаровцы, но и болгары, курды, крымские татары, греки, армяне, молдаване, украинцы,
эстонцы и др.
608
ние Бессарабии, не говоря уже о Западной Украине, которая всегда
провоцировала антироссийские настроения.
А межнациональные конфликты на постсоветском пространстве?
Многие из них были следствием сталинской политики. Карабах, во-
круг которого разгорелся армяно-азербайджанский конфликт... Его
участники, добивавшиеся присоединения к Армении, указывали на
незаконность передачи территории Азербайджану, который тогда
был ближе по настроениям советской власти. Осетино-ингушский
конфликт — следствие депортации ингушей и передачи территории
Пригородного района Северной Осетии. Приднестровский конфликт
в Молдове подогревался прорумынскими настроениями части молда-
ван, которые вспоминали предвоенное присоединение Бессарабии.
Конфликтные, спорные территории между таджиками и узбеками,
киргизами и узбеками — все это идет от территориального деления по
унаследованной от Сталина модели «разделяй и властвуй». Конечно,
всегда такие действия освещались в прессе и преподносились наро-
ду как действия в интересах страны, но это были интересы власти во
главе с «вождем и учителем». А теперь историческая память подогре-
вает споры за «землю и воду», за власть.
Когда пытаются определить, какой была сталинская нацио-
нальная политика, однозначно ответить нельзя. Она была разной.
На первом этапе, в первые годы революции и после нее, она была
подчинена, прежде всего, задачам установления советской власти
на всей территории бывшей империи. Отсюда делегирование очень
широких прав территориям, особенно тем, где были национальные
волеизъявления.
Сейчас и те, кто хочет заработать политическую поддержку на
русских национально-патриотических настроениях, и те, кто придер-
живается либерально-демократических ориентаций, нередко сходят-
ся в обвинениях против В. Ленина, ратовавшего за создание Союза
из национальных республик. И некоторые даже противопоставляют
ему Сталина, который в период образования СССР был за автономи-
зацию, т. е. вхождение всех республик в Российскую Федерацию. Од-
нако это один из мифов. Союз создавали в 1922 г. Но вот документ; он
написан не позже октября 1920 г., — тезисы И. В. Сталина «Советская
власть и национальный вопрос в России», имеющие подзаголовок
«Тезисы для агитатора». Тезис 7: «Советская автономия не есть нечто
застывшее и раз и навсегда данное, она допускает самые разнообраз-
ные формы и степени своего развития. От узкой административной
автономии (немцы Поволжья, чуваши, карелы) она переходит к бо-
лее широкой, политической автономии (башкиры, татары Поволжья,
киргизы), от широкой политической автономии — к еще более рас-
ширенной ее форме (Украина, Туркестан), наконец, от украинского
типа автономии — к высшей форме автономии, к договорным отноше-
609
ниям (Азербайджан). Эта эластичность советской автономии состав-
ляет одно из первых ее достоинств, ибо она (эластичность) позволяет
охватить все разнообразие окраин России, стоящих на самых разных
ступенях культурного и экономического развития»1. Таким образом,
называемое политизированными аналитиками «ранжирование наро-
дов» — наше сталинское наследие. А исходило оно из задач утвержде-
ния и удержания советской власти на территории раскалывающейся
империи, ибо исторически сложившиеся претензии национально-
стей и возможности их реализации были разными. Эта констатация
не может быть аргументом для тех или иных политических решений
сегодняшнего дня. Жизнь на основе тех решений — уже реалии, с ко-
торыми теперь нельзя не считаться. Политика потому и отличается
от долгосрочных стратегий, что она должна отвечать на вызовы вре-
мени. Понимая особенности нашей федерации при реформировании
федеративных отношений начиная с президентства В. Путина и до
сих пор, власти удавалось придерживаться осторожной, взвешенной
политики, которая не вела к перерастанию этнополитической на-
пряженности в конфликты1 2. Задача ведь не в том, чтобы упразднять
республики, а в том, чтобы содержание этого института не создавало
неравенства.
Сталинское наследие оставило в памяти ныне живущих поколе-
ний действительно разный опыт. Начиная с X, XII съездов РКП(б)
декларировалась политика развития наций (в значении этнокультур-
ной общности) и «выравнивания уровня развития народов». Эта по-
литика включала и развитие образования, и языка, культуры (театра,
прессы, книгоиздательства). Сначала, в 1920-е гг., это были не толь-
ко декларации. Развитие национальных языков и образования у на-
циональностей нужно было и для поднятия экономики территорий,
и для трансляции идей советской власти в массы. Для этого осуще-
ствлялась и «коренизация» аппарата — во властные структуры вклю-
чали местных работников.
Сейчас в массовом сознании сохранились представления, что со-
ветская власть «много делала для народов». Но делала-то она это по-
тому, что не могла не делать во имя своих же интересов.
Если же кто-то предъявлял требования, которые не нравились
Центру, их объявляли националистами и репрессировали. Особен-
но заметным это стало с конца 1920-х, в 30-е гг.: в 1927 г. арестовали
Султан-Талиева, затем прошли процессы против «Союза освобожде-
1 ЦК РКП(б)-ВКП(б) и национальный вопрос. М.: РОССПЭН, 2005. С. 40.
2 Пример осторожности был проявлен, в частности, при заключении договора с
Татарстаном и в отношении Адыгеи, когда столкнулись с инициативой объединения
республики с Краснодарским краем.
610
ния Украины», «Союза освобождения Белоруссии». В 1930-1933 гг.
были новые репрессии против «националов». Как известно, в 1934 г.
на XVII съезде ВКП(б) было немало обличающих выступлений про-
тив националистических уклонов. Память о них, конечно, осталась у
народов, и, как только наступила «оттепель», а затем замаячила воз-
можность другой политической ситуации в конце 1980-х гг., все это
всплыло в идеологии национальных волеизъявлений на Украине, в
Белоруссии, Закавказье, Татарии, Башкирии.
А в самосознании русских разве мало осталось воспоминаний о
выдворении представителей интеллигенции за границу, о репрессиях
в отношении многих интеллектуалов, выселении деятельной части
крестьянства — кулачества? Мыслящие люди тогда говорили: «Обес-
культурил русский народ И. В. Сталин». Потому что так легче было
заполнять сознание людей советской идеологией.
Первые работы о самосознании русских в Древней Руси Лихаче-
ва и Мавродина Сталин разрешил выпустить только перед войной,
когда ему понадобилось поднять дух русских как одну из основных
военных сил. Это для них в первые дни войны он вспомнил полко-
водцев: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ
наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского,
Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Ми-
хаила Кутузова»'. После войны Сталин произносил тост за великий
русский народ, его мужество и терпение. Но память народная хранит
не только эти оценки и признания, но и то, сколько людей, и прежде
всего простых русских солдат, положили на полях войны не без уча-
стия генералиссимуса.
Нельзя однозначно сформулировать сталинский подход к проб-
леме самоопределения национальностей. Он, конечно, был заинтере-
сован в объединении территорий, населенных народами страны. Это
совпадало с интересами советской власти, с его интересами. В декла-
рациях всегда все делалось только во имя народов. Это был миф, но
он живет до сих пор в сознании многих и не раз вспоминается в целях
аргументации необходимости и теперь проведения патернализма по
национальному признаку.
В известной мере эти декларации поддерживали и развивали
патерналистские настроения, ожидания. Со следствиями таких на-
строений мы сталкиваемся и в настоящее время; результаты опросов,
проводимых в регионах, колеблются от 20-30 до 50 %. Хотя теперь
федеральная власть определяет политику как политику выравнива-
ния не народов, а территорий.
1 Речь И. В. Сталина на параде на Красной площади 7 ноября 1941 г.
611
В дореволюционной России были русские и национальные мень-
шинства — «нацмены». С этим пренебрежительным термином за
годы советской власти расстались. Но проблема интеграции оста-
лась — так же, впрочем, как она есть и в других странах. Теперь она
осложнена еще и притоком инонациональных мигрантов. И люди
разных национальностей, у которых есть своя интеллигенция, знают
международный опыт и могут выбирать желаемую модель интегра-
ции. Французский опыт или канадский с мультикультурализмом.
И они сталинский опыт воспринимают каждый по-своему.
Сейчас политики, ученые согласны, что для интеграции важ-
но объединительное общегосударственное, гражданское сознание.
Вообще-то быстро за 2000-е гг. реанимировалось такое государствен-
ное, национальное (в смысле политической нации), российское со-
знание. 65 % в целом в стране, а без Северо-Кавказских республик
85 % населения теперь у нас определяют (идентифицируют) себя как
россияне, не теряя своей этнической идентификации. Но для боль-
шинства — это страновая, государственная принадлежность, а далеко
не гражданское сознание. Это не ощущение себя ответственным за
дела в стране, за жизнь окружающих людей, за их будущее, как это
представляется во многих других странах, где такое гражданское
сознание сформировалось давно, — во Франции, Великобритании.
И в этом тоже есть наследие сталинского времени. В совсем недав-
нем прошлом гражданская идентичность понималась как верность
(лояльность) советскому строю и государственному руководителю,
«вождю и учителю».
Не случайно так быстро оживали старые образы: «Сталин наша
слава боевая... с песнями борясь и побеждая, наш народ за Стали-
ным идет». Чувства гражданской солидарности, представления, что
государственные институты призваны служить обществу, людьми
не были осознаваемы. Многие помнили декларации: «Человек про-
ходит как хозяин необъятной родины своей», но мало кто себя так
чувствовал.
В образовательном процессе, в публичной политике обсужда-
лись не гражданские позиции, не ответственность перед обществом,
а перед властью и вождем. Эти смыслы укрепились в период пони-
мания себя «советскими людьми» с акцентом на верность советским
идеалам.
Массовая идентификация «мы — граждане СССР» зафиксиро-
вана социологическими исследователями доперестроечного перио-
да. С исчезновением прежнего «освещаемого партией» руководства
страной рухнули и представления о государственном единстве. Кри-
зис идентичности, зафиксированный в социологических исследова-
612
ниях', как раз говорил о хрупкости гражданского сознания в варианте
его существования в СССР.
Примерно 2/3 взрослого населения прошли социализацию в пост-
сталинские времена, но их взгляды сформировались, сохраняя им-
перскую компоненту, которая появилась, конечно, намного раньше,
но была взята на вооружение сталинским режимом. Имперская идео-
логия нами понимается не как представление о необходимости удер-
жания периферийного пространства, а как идея государственной до-
минанты в жизни общества, служение государю, «вождю и учителю»,
как патерналистская психология.
Государственная, гражданская идентичность относится к важней-
шим ценностям во всех странах. И с точки зрения приверженности
этой ценности мы не в первых рядах. Связанность со своим госу-
дарством россияне ощущали в 2000-е гг. примерно так же сильно, как
жители Германии, Латвии, и заметно меньше, чем жители Франции,
США, Канады. Но главное — смысловое значение этой идентично-
сти — в старых демократиях и в России, где она только начала фор-
мироваться как гражданская, было иное. У нас она была государ-
ственнической, патерналистской. Это хорошо видно при проведении
глубинных интервью с представителями элит и других слоев обще-
ства. И сами исторические факты говорили об этом. Идея граждан-
ской нации задавалась в Посланиях Президента Федеральному Со-
бранию. Но при реализации ее все время маячит тот преданнический
сталинский вариант. Разве не об этом же говорят выборы великих
исторических деятелей, обсуждаемые в публичном пространстве?
Правительство же верно полагает, что гражданское сознание
должно объединять людей, так было и в прошлом, и в настоящем.
Но важно, на чем держатся скрепы. К сожалению, всплывают такие
скреплявшие советский народ представления, как о жизни в «кольце
врагов». Вот это наследие теперь всплывает. Слова В. В. Путина об
«осажденной крепости», произнесенные в 2007 г., точно повторяю-
щие сталинские определения, — это слова для нашей внутренней
мобилизации. Легкость, с которой россияне переменили временную
открытость 1990-х гг. на изоляционизм 2000-х гг., как раз говорит о
незабытых идеях, господствовавших в сталинские времена. В таких
условиях необходимость мобилизации оправдывает взгляд на чело-
века, как на винтик в механизме действующих институтов. Остались
ли эти представления сейчас? Опыт отношения к жизни солдат во
время военных операций в Чеченской Республике в 1990-е гг., без-
1 См.: Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997-2002 гг. М.: Новое литера-
турное обозрение; «ВЦИОМ-А», 2004.
613
наказанные убийства в мирное время говорят о неизжитости и этого
наследия.
Отсюда страхи людей, которые чувствуют свою незащищенность.
А память о делах сталинского режима подпитывает эти ощущения.
Любопытный факт зафиксировали мы в экспедициях в 1992 г.: че-
ченцы во время действий федеральных войск опасались не только во-
енных действий, они больше боялись выселения, памятуя сталинские
времена.
Социологи зафиксировали, что до сих пор в семьях время от вре-
мени вспоминают анекдот: «После 12 ночи в квартире слышится
стук. Самый храбрый в семье — дед — идет к дверям на переговоры
со “стражами” Возвращаясь, говорит: “Ничего, все в порядке, это
пожар”».
Страхи рождают депрессивные состояния граждан, а порой
успешно используются для управления людьми. Боязнь обнищания,
раскола страны, продажи природных богатств преследует сейчас, как
показывают опросы, более половины населения.
Можем ли мы изменить обстоятельства? Не более трети населе-
ния, а в большинстве районов и меньше, готовы к деятельностной
программе жизни. А все остальные ориентируют себя на терпение.
Терпение, способность мириться с трудностям и лишениями рос-
сияне считают характерной чертой своего народа (53 % по опросам
ВЦИОМ 1998 г.).
Исследователи идентичности в глобализирующемся обществе го-
ворят о постоянно изменяющейся идентичности, перетасовывании
ценностей, свободе маневра. Эти тенденции мы наблюдаем и в мо-
лодом поколении россиян. «Идентичности, которые жаждут в наши
дни, представляются чем-то, что может надеваться и сниматься, вро-
де костюма». 3. Бауман подчеркивает, что свобода выбора сводится
на практике к воздержанию от обязывающего выбора. Для наших
граждан среди этих «костюмов» есть и тот, что сталинского покроя.
Будем надеяться, что выбор его не станет результатом обязывающего
выбора.
;н
t 1
ШЖ? '.у
i, >.<! ;
Б. С. Илизаров
К».,:
УТОПИЗМ, НОВАТОРСТВО И АРХАИКА >
В СТАЛИНСКОМ ИМПЕРСКОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ
Z1 (О СОЦИАЛЬНОМ КОНСТРУКТИВИЗМЕ)
11 'i
Понятие ц. с
Социальный конструктивизм — это проективное строительство
нового государства или радикальное переустройство базовых инсти-
тутов традиционного общества, осуществляемое лидером или груп-
пой лидеров.
Идея разумно устроенного и рационального спланированного
общества с древнейших времен волновала великие умы человече-
ства. Но большинство древних и современных государств веками
складывались стихийно, т. е. под влиянием случайных исторических
факторов, захватнических и освободительных войн, традиций, соци-
альных инстинктов различных классов и группировок, политических
и экономических переворотов, сиюминутных прихотей властителей
или их же реформаторских импульсов и т. д. Лидеры и вожди чаще
всего, используя метод проб и ошибок, инстинктивно приспосабли-
вались к историческим обстоятельствам и более или менее удачно
трансформировали общества традиционного типа. Но в кризисных
ситуациях, как, например, в момент зарождения совершенно но-
вого типа государства или в период распада отживших форм, вы-
двигались более или менее удачные вожди, претендующие на роль
«отцов-основателей» или реформаторов — «спасителей отчества».
В больших или меньших пропорциях, но элемент личного творчества
всегда присутствовал в организации любого общества во все времена
и во всех культурах. Государство есть не только творение скрытых
от человеческих глаз стихийных природных и общественных сил, но
и сознательная реализация субъективных идей и планов отдельных
личностей, обладающих властью, т. е. свободой воли.
Однако принципиально новая, подлинно конструктивистская эпо-
ха в истории человечества началась в Новом Свете с момента осно-
вания США, чье государственное и общественное устройство было
615
(выражаясь фигурально) «спроектировано с нуля», а затем, подобно
архитектурному сооружению, планомерно выстроено на практике.
Основатели США учли не только лучшие английские либеральные
традиции и проекты (в том числе идею разделения ветвей власти,
веротерпимость, парламентаризм, сильную исполнительную власть,
свободу слова и др.), но и отдельные идеи французской революции и
древнеримской республики. В целом же США были принципиально
новой, оригинальной социальной конструкцией, не имевшей прямых
аналогов ни в прошлом, ни в современности, конструкцией, позво-
лявшей не только сохранять и поддерживать демократические инсти-
туты в сочетании с сильной исполнительной властью, возглавляемой
ответственной личностью, — президентом, но и совершенствовать их
по мере необходимости.
Страны Европы вступили в эпоху социального конструктивизма
с началом потрясений Великой Французской революции, с попыт-
ки сколачивания общеевропейской наполеоновской Империи, с вы-
движением социалистических, марксистских и националистических
проектов радикального переустройства колониального мира. Но
опыт внутреннего устройства республиканской Франции и внешних
конструкций наполеоновской Империи оказался малопродуктив-
ным из-за примитивизма и наивного подражательства их авторов,
попыток прямого копирования глубоко архаичных образцов древ-
неримской рабовладельческой демократии, перешедших затем к
формальному подражанию внешним атрибутам Римской империи
и пространственным моделям империи Карла Великого. Ни деятели
Французской революции, ни наполеоновской Франции не выдви-
нули подлинного государственного таланта в сфере нарождавшейся
эпохи социального конструктивизма. Наполеон, будучи талантливым
полководцем, в государственной сфере проявил себя скорее хорошим
систематизатором чужих идей, чем творцом новых. Эволюционист-
ские общества (например, посткромвелевская Англия), традицио-
налистские (большинство порабощенных Наполеоном центрально-
европейских стран) и консервативно-реакционные страны (Россия,
Австро-Венгрия, Испания) оказались более устойчивыми, несмотря
на то что их эволюционизм, традиционализм и архаизм качественно
отличались один от другого.
Волны левого и правого интеллектуального радикализма, особен-
но в сфере социального проектирования, весь XIX в. поднимались
все выше и выше сначала в Европе, а затем и в других частях света.
В начале XX в. после разрушительной Первой мировой войны, на
путь радикального социального конструктивизма вступила Россия,
а затем Германия. После Второй мировой войны примером удачного
социального конструктивизма явилось образование национально-
демократического государства Израиль и некоторых постколониаль-
616
ных государств типа многонациональной и многоконфессиональной
Индии, многорасовой ЮАР и др. С распадом СССР на тот же путь
пытаются вступить некоторые бывшие «союзные» республики.
Итак, нет прямой связи между идеями и методами социального
конструктивизма и предпочтением того или иного политического
выбора, в частности выбора либерального или тоталитарного. Вож-
ди некоторых фашистских и национал-социалистических государств
Европы, разработчики идей так называемой консервативной револю-
ции, были такими же конструктивистами на практике, как и некото-
рые коммунистические и советские лидеры, сторонники планетар-
ного переустройства жизни человечества, толкавшего его в горнило
«мировой социалистической революции». Строка из «Гимна Интер-
национала»: «Мы наш, мы новый мир построим» — несла в себе не
только эмоциональный, но и конструктивный заряд.
Сталин как социальный инженер
Если учитывать реальное значение личного начала в мировой исто-
рии, то уже нельзя будет оставлять за скобками личные моральные
качества вождя и лидера, его способность к подлинному творчеству
в государственных и общественных делах, уровень образованности,
чуткость интуиции и другие человеческие характеристики, всегда
накладывающие индивидуальный отпечаток на жизнь народов, ока-
завшихся в сфере влияния. Как и в любых других видах творчества,
например в ремесле, искусстве, науке и т. д„ в государственную сферу
люди приходят очень разными путями, с разными врожденными спо-
собностями и с разной степенью подготовленности. А потому и ухо-
дят с государственной арены с очень различными результатами. По-
ложительные или отрицательные последствия реализации или краха
того или иного социального проекта могут ощущаться столетиями,
что накладывает особую ответственность на человека, реализующего
себя в сфере государственного строительства. Это ответственность не
только перед современниками «конструктора», но и перед будущим
социума, ставшим материалом для реализации его амбиций. В со-
временном мире государственные деятели ориентированы на ответ-
ственность перед будущим только в демократических государствах, в
которых предусмотрена плановая сменяемость лидеров, что позволя-
ет им и обществу быстро и критически оценить сделанный вклад.
В середине 1922 г. Сталин оказался на вершине власти фактиче-
ски случайно; ни раньше, ни в то время он не претендовал на исклю-
чительное положение в правящей верхушке. Кроме личной смекалки
человека, вышедшего из социальных и национальных низов, в лично-
сти Сталина не было ничего особенного выдающегося. Но возможно-
617
сти почти неограниченной власти преобразили его самого и народы,
оказавшиеся в его руках.
После разрушительной Гражданской войны и не менее разруши-
тельных первых большевистских социальных экспериментов Сталин
получил в свои руки страну, утратившую практически все вековые
институты. Россия 20-х гг. XX в. представляла собой социально
аморфную, дезориентированную, практически обезволенную люд-
скую массу, которая в «умелых руках» способна была приобрести
различное социальное, политическое и государственное оформление.
Только в такие моменты, когда старое разрушено, а новое еще не усто-
ялось, «социальный инженер» получает почти полную свободу рук.
Вся эпоха сталинизма — это время созидания, разрушения и нового
воссоздания не виданных ранее в истории человечества социальных
конструкций. СССР и «мировая социалистическая система» такие,
какие они просуществовали до 1991 г., подлинное детище Сталина.
Сталин до конца своих дней был не творцом, а эпигоном; до се-
редины 30-х гг. был эпигоном Троцкого, а затем, до конца жизни, —
Гитлера и русского царизма. Своеобразие сталинских конструкти-
вистских решений состояло в том, что они сочетали в себе элементы
социального новаторства, глубинной архаики и поверхностного уто-
пизма. Сталинская империя — это эклектическое, в конечном счете
нежизнеспособное сооружение, которое не могло существовать без
«перманентно» нарастающих волн репрессий.
Главными свойствами, которыми обладал Сталин как социаль-
ный инженер-конструктор, были: полное отсутствие личного твор-
ческого начала, отсутствие понимания отдаленных последствий за-
теваемых разрушений и преобразований, личная беспринципность
и сознательное провоцирование худших проявлений человеческой
натуры. При этом Сталин обладал ни перед чем не останавливаю-
щейся могучей волей и маниакальным самомнением. Стремительно
сосредоточив всю власть, он очень быстро поверил в свою гениаль-
ность и особую избранность. Умело манипулировал окружающими
людьми, был целеустремленным и трудолюбивым человеком. Изна-
чально обладая очень низким уровнем культуры и образованности,
он всю послереволюционную жизнь упорно занимался самообразо-
ванием и окультуриванием. Личные достоинства и недостатки в со-
четании с неожиданно доставшимся ленинским государственным
«наследством» наложили личностный отпечаток на весь сталинский
социальный проект, т. е. на СССР. С моей точки зрения, общечелове-
ческая мораль является единственным критерием оценки деятельно-
сти жизни каждого человека. Люди, претендующие на роль лидеров,
не только не освобождаются от ответственности ради достижения
«высших» целей, как вдалбливали в сознание человечества Макиа-
велли и Ницше, а, напротив, оцениваются достигнутым благодаря им
618
уровнем терпимости и взаимопомощи или силой злобы и ненависти.
Люди во все времена ожидают от них защиты и поддержки, обуздания
природного и социального антагонизма, т. е. обеспечения свободы в
самом широком понимании слова. И хотя в целом человечество про-
двигается именно в этом направлении, одновременно с ним расширя-
ются масштабы и совершенствуются методы порабощения человека
человеком. Лишний раз подтверждается древняя мысль: подлинный
талант всегда добр и плодотворен, бездарность — завистлива и в ко-
нечном счете бесплодна. Как и в любой другой области человеческой
деятельности, бездарный правитель компенсирует свою несостоя-
тельность за счет воровства идей, лжи и наглого насилия. Разница
только в масштабах.
Утопические элементы сталинского «проекта»
Эти элементы достались Сталину по наследству от ленинского
времени. Воплощены они были не столько в реальных институтах,
сколько в мощном идеологическим импульсе, заданном советскими
предшественниками Сталина. Страна рассматривалась ими как по-
лигон для «социалистических» экспериментов и как плацдарм для
экспорта революции. Эксперименты с «советским» строительством,
с «военным коммунизмом», борьба с классовым и экономическим
расслоением путем организации «коммун», физическое уничтоже-
ние и изгнание из страны значительного большинства «несогласных»
и т. д., а главное - ожидания скорой мировой революции оказались
малопродуктивными, а надежды — малообоснованными. Мой опыт
изучения истории России XX в. убеждает в том, что Ленин и все его
близкие соратники, включая Сталина, не были примитивными по-
литическими циниками, преследующими сугубо личные цели. Они,
скорее, были романтиками и искренне стремились найти новые об-
щественные формы, исключающие чрезмерную эксплуатацию чело-
века человеком, вели поиск новых форм государственности и более
совершенной, «прямой» демократии. НЭП рассматривался ими как
период передышки перед новым этапом коренных «социалистиче-
ских» преобразований в собственной стране и планомерным экспор-
том революции в страны Запада и Востока.
Опуская все промежуточные этапы эволюции сталинского уто-
пического мировоззрения, оказавшие воздействие на реальное госу-
дарственное проектирование и строительство, отмечу только, что в
основе его личных мотиваций лежала амбициозная мечта стать гене-
ральным проектировщиком и реальным строителем мирового социа-
листического сообщества. И Н. Бухарин, и В. Молотов в разное вре-
мя и разным собеседникам рассказывали о том, что Сталин в период
борьбы с оппозициями не раз заявлял, что они (оппозиционеры) ему
619
только мешают, что он один может сделать то, о чем они только бол-
тают. Все большевистские лидеры без исключения бредили миро-
вой социалистической революцией. Разница была только в оценках
средств, сроков и приоритетов.
Сталин жесткими принудительными методами провел коллек-
тивизацию, индустриализацию и культурную революцию. Эти
мероприятия окончательно разрушили классовую и социальную
структуру традиционных российских сообществ. Большинство пер-
воначальных идей этих преобразований были высказаны Троцким
и другими лидерами оппозиций. Но, не имея творческого начала,
будучи обычным эпигоном, Сталин не понимал подлинных послед-
ствий этих начинаний, а главное, ценя только силу, он и использовал
всю мощь стянутого в одни руки аппарата насилия. Все эти преоб-
разования должны были не столько дать мощный толчок развитию
экономики, культуры и благосостояния человека нового общества,
сколько содействовать мобилизации всех общественных ресурсов в
руках вождя и верного ему окружения. Эти ресурсы предполагалось
направить и действительно направлялись в Европу, на Ближний Вос-
ток, в Азию, Китай на развертывание подпольного и партизанского
революционного движения. Внутри страны большая часть ресурсов
направлялась на милитаристские цели не столько ради укрепления
обороны, сколько для реализации планов «революционной» экспан-
сии и укрепления режима личной власти. Но Утопия, которая ка-
залась прекрасной в речах и мечтах ее основателей, доморощенных
талантливых проповедников, попав во власть бесталанного человека,
сразу же стала злобной карикатурой на «социализм», «коммунизм»
и «мировую пролетарскую революцию». Не коммунистическая Уто-
пия потребовала кровавых жертв, а ее жрец, не способный вдохнуть в
нее подлинную жизнь. В этом причина не виданных по масштабам и,
казалось бы, немотивированных репрессий.
’! !
Новаторство
Так, осуществив дурно понятые троцкистские замыслы, Сталин
«доказал» самому себе, еще живым оппозиционерам и всему миру
свою состоятельность не только в качестве удачливого политиче-
ского интригана и манипулятора, но и как «гениального» преобра-
зователя отсталой России. Начав коллективизацию и строительство
Беломорско-Балтийского канала, Сталин публично сравнивал себя с
Петром Великим, но к концу 30-х гг. иначе как «Петруха» царя уже
не называл. Патологическая страсть к превосходным степеням и эпи-
тетам стала повседневной потребностью «вождя всех времен и наро-
дов». Это был не просто «культ личности» (так его позже характери-
зовал Хрущев), это был личностный культ торжествующего эпигона.
620
Сталин вполне искренне полагал в тот момент, что проведенные им
мероприятия не только позволят бесконтрольно сконцентрировать
все ресурсы государства, но и приведут, в конце концов, к качествен-
ным изменениям советского общества. Еще в дореволюционные годы
он проповедовал примитивную идею, якобы почерпнутую из марк-
систских доктрин: изменение социально-экономической структуры
общества автоматически приведет к замене частнособственнической
морали на мораль коллективистскую и социалистическую. Однако
не в характере Сталина было терпеливо ждать отдаленных благодат-
ных последствий. Если Маркс говорил, что «насилие — повивальная
бабка истории», то Сталин решил взять на себя роль акушера, искус-
ственно вызывающего преждевременные «роды» социализма.
В сложившихся реалиях государства ленинского типа борьба за
власть означала борьбу за овладение партийно-государственным ап-
паратом, контроль над армией и репрессивными органами. В созда-
нии этих структур Сталин лично не участвовал, не участвовал он и в
созидании специфической системы взаимного «межведомственного»
проникновения и контроля. Еще до прихода Сталина к власти про-
изошло взаимное прорастание каждой из ее составляющих друг в дру-
га при безусловном партийном приоритете. Эта система могла стать,
а могла и не стать основой тоталитарного общества. Сталин же путем
продуманной кадровой политики подчинил себе партийный аппарат
и через тот же аппарат получил полный личный контроль над военны-
ми и репрессивным органами. Неограниченная, не виданная по своей
всепроницаемости власть сама упала в его руки благодаря многочис-
ленным кадровым перестановкам и целенаправленным реорганиза-
циям партийных и государственных органов. Троцкий был не прав,
когда писал, что Сталин всего лишь ставленник переродившегося
советского бюрократического слоя. Сталин воистину выдающийся
бюрократ-самородок, взнуздавший партийно-государственную бю-
рократию ее же бюрократическими методами.
Но Сталину власть нужна была не только для сладострастного
ощущения личного «триумфа воли». Современные историки слома-
ли головы, пытаясь объяснить себе и другим причины невероятных
по своим масштабам репрессий. Давно и справедливо было замечено,
что для удержания личной власти Сталину не было необходимости
расстреливать, сажать в лагеря и тюрьмы миллионы и миллионы ни
в чем не повинных людей. Понимал ли это сам вождь? Конечно, по-
нимал, а главное, никогда не скрывал истинных причин и целей мас-
совых уничтожений.
Личные враги, способные хоть в чем-то составить ему конкурен-
цию, окончательно были убраны не только с политической, но и с
жизненной арены после череды показательных процессов и убийства
Троцкого. Для того чтобы конкуренты не появились вновь, достаточ-
621
но было превентивных чисток в силовых и партийных структурах или
в среде ближайшего окружения по типу «ленинградского» и других
дел. Для создания в обществе атмосферы страха и ощущения «осаж-
денного лагеря» достаточно было опять-таки показательных процес-
сов по типу «шахтинского» или «академического», установлений по
типу «закона о трех колосках» и пятиминутном опоздании на работу.
Сверхзадача, которую Сталин совершенно сознательно сам перед со-
бой поставил, состояла в том, чтобы в кратчайшие сроки «сотворить»
нового человека и бесклассовое общество. Это та самая задача, ради
которой большевики захватили власть и развязали Гражданскую
войну. И в устах Сталина эта задача не была всего лишь содержанием
дежурной риторики и политической пропаганды, подобной тому, чем
она стала в постсталинские времена. Сталин планово и массово, вол-
на за волной проводил уничтожение целых «враждебных» классов
и слоев населения: крестьян, интеллигенции, духовного и военного
сословий, остатков аристократии, буржуазии, членов политических
партий (включая большевиков) и даже общественных организаций
и т. д. Конечно, в разоренной и практически деклассированной стра-
не никаких четких классово-сословных границ установить давно уже
было невозможно. Поэтому репрессии приобрели практически бес-
предметный, абсурдный характер. Структура нового, сталинского
«социалистического» общества должна была стать и действитель-
но стала однородной («трудовое крестьянство», «рабочий класс»,
«трудовая интеллигенция») и без видимого персонифицированного
эксплуататора. Мало кто осознавал, что новым и невиданным экс-
плуататором стал отныне трехглавый «дракон»: партия, армия и
спецслужбы; дракон, которого оседлал и пришпоривал «вождь, друг и
учитель всех советских людей». «Бесклассовое» советское общество
и трехглавое, а потому очень живучее чудище — действительные но-
ваторские творения Сталина. Помнится, в классическом марксизме
речь шла об обязательном отмирании государства по мере строитель-
ства социализма. Сталинский социализм имел такое же отношение к
марксизму, как и национал-социализм гитлеровский. В наше время
одна из выживших голов этого дракона пытается восстановить хотя
бы в общих чертах исходный сталинский проект. Но эпигоны эпиго-
на не способны создать ничего жизнеспособного даже ценой проли-
тия очередной порции невинной крови.
При этом Сталин и его окружение изначальные социал-
демократические идеи вульгаризировали и упростили и тем оконча-
тельно лишили их действительных гуманистических элементов, ко-
торые в них изначально были заложены.
622
Архаика, или сталинский вариант
«консервативной революции»
Не снимая с повестки дня дальнейшее «совершенствование» скон-
струированного им советского общества, Сталин со второй половины
30-х гг. все более активно стал осуществлять планы мировой экспан-
сии «социализма». Поддержка и провоцирование революционных
группировок и движений в различных частях света начались еще до
Сталина руками Коминтерна. Легко узурпировав власть в стране, он
с еще большей легкостью взял в свои руки аппарат Коминтерна. Очи-
стив его от нежелательных ленинских, троцкистских и зиновьевских
элементов, он пытался использовать уже существующий механизм
практически в тех же целях, но с той существенной поправкой, что
победа коммунистов в какой-нибудь стране автоматически означала
верховенство СССР, а фактически — самого Сталина. И вновь нужно
признать, что до окончания гражданской войны в Испании вопрос о
создании личной мировой империи Сталин перед собой не ставил.
К итальянскому фашизму и германскому национал-социализму
Сталин, как и многие большевистские лидеры, присматривался дав-
но, еще с начала 20-х гг. Об этом убедительно свидетельствуют и лич-
ный архив, и библиотека Сталина, где содержатся свидетельства на
этот счет. Неприязнь к фашизму, как к опаснейшему и враждебному
движению по отношению к коммунистическому движению, Сталин
принял от них «по наследству». После триумфального прихода Гит-
лера к власти в 1933 г. отношение к фюреру немецкой нации у совет-
ского вождя меняется.
Именно Троцкий, чьим эпигоном в это время все еще оставался
Сталин, первым заметил острый интерес своего антипода к личности
Гитлера, к его имперской политике, к новым конструкциям национал-
социалистического государства с широким замахом на тысячелетний
Рейх. Последние работы Троцкого посвящены «двойной звезде Гит-
лер — Сталин», их неизбежному союзу и столь же неизбежной гря-
дущей войне, которую развяжет Гитлер, обманув Сталина. Троцкий
был не очень хорошим тактиком, но мыслил стратегически и уди-
вительно прозорливо. В тех же, последних перед гибелью, заметках
Троцкий назвал Сталина «интендантом и эпигоном Гитлера». У меня
сложилось впечатление, что Троцкий хорошо осознавал вторичность
сталинской натуры, для которой образцами послужили он сам, а за-
тем Гитлер.
И действительно, в конце предвоенного десятилетия Сталин начал
переориентироваться с интернационально-коммунистической моде-
ли будущего человечества на национал-социалистическую модель
государственного и общественного устройства с его псевдоархаиче-
скими «идеалами». Отсюда идеологическая перестройка образова-
623
ния и гуманитарных наук, известные нововведения в армии, включая
Табель о рангах и форму одежды, предвоенные и последующие из-
менения в национальной политике, включая введение ограничений и
репрессии по национальному признаку и т. д. Попытки осуществить
«консервативную революцию» по-сталински сделали возможным
сотрудничество с предвоенной нацистской Германией не только в
технической и торговой областях, но и в геополитике, и даже в куль-
турном аспекте. До войны Гитлер жаловался своему окружению, что
Сталин крадет у него архитектурные замыслы, а Муссолини дал за-
дание своему послу в Москве выяснить, не стал ли советский вождь
идейным фашистом.
Даже военное противостояние не помешало дальнейшему пере-
ходу сталинского СССР на рельсы «консервативной революции» в
ее российском варианте, которая достигла своего логического пика в
период борьбы с «безродным космополитизмом» и «делом врачей».
Нацизм искал архаические идеалы в истории древних германских
племен и древней Римской империи, сталинизм искал свои идеалы в
архаических руинах Российской империи.
Под влиянием идей «консервативной революции», перенесен-
ных на советскую почву, в идеологии, культуре и внешней политике
возродились дореволюционные имперские ориентиры, цели и фо-
бии. Те, кого в первые советские годы рассматривали как царских
сатрапов и поработителей соседних народов (Суворов, Кутузов, На-
химов и др.), вновь стали символами имперской доблести. Новый
поворот в идеологической ориентации был окончательно оформ-
лен в докладе начальника Главного политического управления
РККА Л. Мехлиса накануне войны перед выпускниками военных
академий. Доклад был сделан с подачи и одобрения лично Стали-
на. Более ранним, но и более заметным символом идеологического
поворота стала всесоюзная кампания по разработке новых учебни-
ков по гражданской и партийной истории. Она завершилась выпу-
ском школьных и вузовских учебников, «Краткого курса истории
ВКП(б)», в которых прославлялись, главным образом, строители,
охранители и «собиратели» Российской империи, включая СССР,
т. е. Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр I, Сталин. При этом
ярые противники и разрушители старого режима (крестьянские
вожди, революционеры) с легкостью были вписаны в обновленную
имперскую концепцию, поскольку сам вождь был и революционе-
ром, и «императором» одновременно. Сталин до конца жизни лично
занимался идеологической перестройкой внутри советского обще-
ства и строительством вокруг СССР «социалистического лагеря».
Империю в подлинном смысле слова он стал собирать сначала из
осколков разбитого германского Рейха в Европе, а затем из отбитых
у Запада ослабленных государств Дальнего Востока.
624
Империя в образе «социалистического лагеря»
Перед войной, в период сближения с нацистской Германией, Ста-
лин всерьез рассматривал гитлеровский вариант передела мира. Из-
вестно, что на переговорах с Молотовым Гитлер предложил поделить
Евроафроазиатский континент между Германией, СССР и Японией
по линии Север — Юг, т. е. владения Германии — Европа — Африка,
СССР — Иран и Британская Индия, Японии — Китай — Австралия.
И хотя прямого ответа на эти предложения от Сталина не последо-
вало, все говорит о том, что он их принял всерьез, но решил сначала
поторговаться за традиционные для старой Российской империи ин-
тересы, т. е. за черноморские проливы и ближайшие к ним страны,
включая Румынию. Это никак не устраивало Гитлера, так как при
ограниченных людских ресурсах все его экспансионистские планы
держались на массированном использовании военной техники, что
требовало надежных и обильных источников нефти. Решив, что до-
говориться со Сталиным по этому жизненно важному для воюющей
Германии фактору невозможно, Гитлер развязал войну с СССР, ставя
перед собой в качестве стратегической цели не только уничтожение
нависающего за спиной опасного соперника, но и захват нефтенос-
ных районов Кавказа с выходом в Иран и в страны арабского Ближ-
него Востока.
До конца своих дней Гитлер относился к Сталину с пониманием
и с откровенным восхищением перед его «свирепой азиатской нату-
рой», сумевшей подчинить «восточные орды». Как справедливо пи-
сал Троцкий, Гитлер, в отличие от Сталина, был натурой творческой,
имея в виду творчество во зле. В Гитлере Сталина восхищала мас-
штабность и неординарность геополитического мышления, тактиче-
ская гибкость и грандиозность конечных целей. Интерес к Гитлеру
у Сталина не угас даже в послевоенные годы. По его распоряжению
в течение нескольких послевоенных лет в специальных советских
тюрьмах с пристрастием допрашивались личные адъютанты Гитлера.
На основе их показаний была оставлена обширная биография фю-
рера. Похоже, что Сталин не только учился у Гитлера, но и вдохнов-
лялся его образом действий. «Тысячелетний германский Рейх», этот
несостоявшийся проект Гитлера, стал если не образцом при строи-
тельстве «социалистического лагеря», то, по крайней мере, внутрен-
ним ориентиром для советского вождя.
Исходя из «расовой теории» собственного изобретения Гитлер
выстраивал свою империю в Европе с перспективой ее расширения
на Юг и Восток исходя из двух базовых посылок. Центром должна
была стать расово однородная Германия, окруженная государствами-
сателлитами и подчиненными территориями разного статуса при
безусловном главенстве Германии, прямо или через местных став-
625
ленников управляемая этническими немцами. Эта модель не была
оригинальной. Ее еще в условиях раннего феодализма применил
Карл Великий (один из идеалов Гитлера), и она в том или ином виде
просуществовала вплоть до разложения «Священной Римской им-
перии германской нации». Российская империя строилась на других
основаниях — все завоевания рано или поздно интегрировались в
границах единого государства , не только фактически, но и юриди-
чески. Как и в любой другой империи, внутри Российского государ-
ства была выстроена иерархия. В качестве основного элемента этой
иерархии находился конфессиональный признак и лишь в качестве
дополнительного — признак этнический. Эта система отражала исто-
рические реалии; Российскую империю основал и выстроил не рус-
ский этнос, который начинает складываться только в Московском
государстве, а православное сообщество, в которое входили славяне
различных племен, угро-финны, норманны, тюрки и т. д. По мере
включения в Российское государство инославных восточных, запад-
ных, южных и языческих племен они занимали то или иное иерархи-
ческое положение в зависимости от конфессии, численности, уровня
культуры, лояльности и т. д. Лишь к началу XIX в. конфессиональ-
ный и этнический признаки стали постепенно сливаться по линии
православный-русский, мусульманин-татарин, иудей-еврей и т. д.
Все законодательство империи, ее внутренняя политика поощряли
переход в православие, который сулил уравнение прав с господству-
ющим этносом и его привилегии. Процесс этот не завершился вплоть
до краха Империи и в какой-то степени способствовал ее развалу.
Революцию поддерживали не только бедные, но и национально уни-
женные и принуждаемые.
Еще находясь в состоянии Отечественной войны, Сталин начал
выстраивать различные варианты будущей имперской иерархии.
Памятуя свою борьбу начала 30-х гг. против местного национализ-
ма и великодержавного русского шовинизма, Сталин какое-то время
искал формулу новой иерархии. Ни о каком «интернационально-
пролетарском» или идеологическом единстве речи идти не могло.
Сначала он предполагал взять за основу представление о славянском
единстве по аналогии с единством германских наций в нацистской
идеологии. Но такая классификация автоматически выдвигала в
высшую категорию не только русских, украинцев и белорусов, но и
ненавидимых им католиков-поляков, а заодно и малозначимых для
него чехов, словаков, болгар. Таким образом, признак славянства как
признак высшей иерархической категории неоправданно расширял
список «империообразующих» наций. Как воспоминание об этом
варианте остались очень быстро свернутые «славянские конгрес-
сы» 40-х гг., риторические высказывания Сталина в конце войны на
626
встречах с польскими, чешскими и болгарскими деятелями, органи-
зация ныне существующего Института славяноведения РАН.
В конечном счете Сталин остановился на упрощенном варианте,
который он планомерно выстраивал все послевоенные годы. Еще во
время войны он осторожно, но вполне ощутимо усилил хвалебную
пропагандистскую риторику в адрес русского народа, апогеем чего
стал знаменитый послевоенный тост «за здоровье русского народа».
После войны прорусская риторика стала подкрепляться администра-
тивными и политическими мероприятиями, хотя какое-то время Ста-
лин колебался между русскими и грузинскими вариантами. Изгнание
грузин из ближайшей обслуги и охраны Сталина в конце 40-х гг. и
так называемое мегрельское дело в начале 50-х можно рассматривать
как сигналы окончательного выбора.
Не имея возможности рассмотреть во всех подробностях новый
сталинский проект национально-имперской иерархии, замечу только
в качестве итога. На высшей ее ступени мыслился русский народ, не-
сколько ниже - украинцы и белорусы, затем милые сердцу вождя гру-
зины и азербайджанцы, затем мусульманские народы Средней Азии
без видимой градации, затем тюркские народы Поволжья, Сибири
и т. д. Еще с довоенных времен на низшие ступени были поставлены
поляки, прибалтийские народы, а во время войны — немцы Повол-
жья. Еще ниже находились народы-враги — репрессированные на-
роды Кавказа и Дальнего Востока. После войны на позицию народа-
парии все более методично оттеснялись этнические евреи. Сталин не
успел завершить свою грандиозную имперскую перестройку, но ее
импульсы ощутимы до настоящего времени.
Общество, которое соорудил Сталин
Всю советскую эпоху у нас культивировалась марксистская мо-
дель общественного развития, согласно которой человечество вос-
ходит от одной ступени цивилизации (формации) к другой, все более
высокой, через цепочку переворотов и революций. Но это в теории,
причем в упрощенной сталинской теории «марксизма». На практике
советское общество сложилось как «многослойное», «многоформа-
ционное» образование. Все классические марксистские общественно-
экономические формации семьдесят лет одновременно сосущество-
вали в нашей стране.
В советском государстве были представлены следующие классы
людей: рабы, феодально закрепощенные крестьяне, классические
пролетарии, отдельные сословия, живущие в условиях социализ-
ма, и незначительные прослойки, достигшие коммунистического
благополучия.
627
Система ГУЛАГа была формой классического рабства, возродив-
шегося в новейшую эпоху. Как в рабовладельческих государствах
древности, армия советских рабов пополнялась не столько за счет
внешних войн (военнопленные в рабах тоже были: немцы, японцы,
власовцы и др.), сколько за счет массовых захватов в полон собствен-
ных граждан. На протяжении нескольких десятилетий делались по-
пытки превратить ГУЛАГ в мощный источник совершенно бесплат-
ных трудовых ресурсов. Эффективность современного рабовладения
особенно хорошо видна на примере строительства грандиозных кана-
лов, железных дорог в Сибири и на Крайнем Севере, разработки за-
лежей полезных ископаемых в самых не благоприятных для челове-
ка местах обитания. Масштабы советского рабовладения поражают.
По самым скромным подсчетам самих чекистов (бесспорно, зани-
женных), в государственных рабах значилось более 3 млн человек
(до 1953 г.). Отметим, советские рабы — это подлинная государ-
ственная собственность, это настоящий общественный класс людей,
который ничего не имел, кроме пайка. Как в древнем Египте или в
эпоху древнеримского рабовладения, советского раба можно было
без всяких формальностей в любой момент убить или уморить в
лагере голодом, мучить побоями, пытать карцером. Любой честный
историк-марксист подтвердит — перед нами классическая схема ра-
бовладельческой формации. Даже списки «врагов народа» заимство-
ваны из того же рабовладельческого мира — в Древнем Риме, в эпоху
становления «культов личности» Суллы, Цезаря, Августа и др., были
изобретены так называемые «проскрипционные» списки, т. е. пере-
чень враждебных властителю лиц, подлежащих немедленному уни-
чтожению. Впрочем, еще раньше о проскрипциях вспомнили якобин-
цы во времена Великой Французской революции.
О советском закрепощении крестьян сказано много. Замечу, что
и здесь мы имеем все главные признаки феодальной крепостной за-
висимости: принудительное прикрепление к земле, так как в сталин-
скую эпоху им было запрещено выдавать паспорта, что исключало
передвижение сельских жителей по стране, где господствовал жест-
кий полицейский режим, дополненный системой прописки и бес-
прецедентного осведомительства. Причем этот крепостной режим
существовал без каких-либо «Юрьевых дней» и возможности побега в
непроходимые таежные леса и топи. Бежать из колхоза было практи-
чески невозможно, а при необходимости десятки тысяч государствен-
ных крестьян переводились в ранг государственных рабов. Малопро-
изводительный труд советских крестьян — это типичная феодальная
барщина на бесконечных колхозных полях, но в худших условиях,
чем они существовали при господстве помещичьего землевладения.
Люди трудились без выходных и даже без праздничных дней. А кре-
стьянин в феодальной России работал 2-3, от силы — 4 дня на барина
628
и имел много выходных по церковным и государственным праздни-
кам. В феодальной России крестьянский надел был в среднем не-
большим. Но советский крепостной имел совсем микроскопическое
личное подсобное хозяйство, с которого питался, но и эта земля была
не его, а государства-барина. И с советского крепостного брали на-
туральный оброк: молоко, яйца, масло, мясо, кожу, овощи, фрукты и
т. д. Председатели колхозов — это классические бурмистры, старосты
и управляющие барскими поместьями. А барин — все то же совет-
ское государство. Советского крестьянина, как это было и в класси-
ческом феодальном обществе, нельзя было попросту пристрелить, но
его можно было кормить впроголодь, жестко контролировать всю его,
даже частную, жизнь. В отличие от рабов ГУЛАГа, которые не имели
права на размножение, крестьяне жили семьями, так как необходи-
мы были солдаты и армия свободных рабочих рук для пополнения
класса пролетариев в городах. Государство-барин крестьян слегка
окультуривало: заботилось о создании сельских школ, строило сеть
клубов и дало крестьянскому народу радио, а кое-где электричество.
Контролировать и управлять основной массой населения все же лег-
че, когда прямое внеэкономическое и экономическое принуждение
сочетается с «воспитательными» мерами и систематической промыв-
кой мозгов. В стародавние времена и крепостная Россия тоже осозна-
вала необходимость народного просвещения, поэтому барин и царь
строили церкви, начальные школы и поощряли песни под гармошку
и девичьи хороводы. Итак, перед нами типичная форма возрожден-
ного восточно-европейского феодального крепостничества.
Не менее впечатляющим был капиталистический характер экс-
плуатации советского рабочего. Зарплата, которую он получал, едва
обеспечивала физиологический прожиточный уровень. Почти все ра-
бочие семьи на протяжении всех 70 лет существования советской вла-
сти едва сводили концы с концами. Зависимость от работодателя, т. е.
от капиталиста-государства, была абсолютной и не сравнимой с поло-
жением рабочего класса в странах классического капитала. Беззастен-
чивая (любимое выражение Ильича) эксплуатация — 10-12-часовой
рабочий день до войны, во время нее и долгое время после войны.
Очень часто, вплоть до хрущевской эпохи, — работа сверхурочно по
выходным и праздничным дням. Полное отсутствие реального проф-
союзного движения. Огромный перепад между оплатой труда рабо-
чих, особенно малоквалифицированных, и высшим управленческим
персоналом, распоряжавшимся предприятиями от имени государ-
ства. Подавляющую часть прибавочного продукта присваивало госу-
дарство, в точном соответствии с марксистской доктриной капитали-
стического присвоения прибавочной стоимости. Самая беспощадная
капиталистическая форма эксплуатации трудящихся в XX в. была
именно на советских фабриках и заводах.
629
Довольно толстая «прослойка» интеллигенции и мелких служа-
щих по большей части примыкала к пролетариям умственного труда.
Точно так же она полностью зависела от единственного работодателя.
Но малая часть интеллигенции, как и верхушечная часть партийно-
государственного аппарата, включая высокое армейское офицерство
и большинство работников спецслужб, жила при социализме. У них
были несопоставимо высокие оклады и гонорары, они могли поку-
пать дачи, машины и многое другое. Они могли приобретать в закры-
тых магазинах любые товары и продовольствие по льготным, очень
низким ценам. Им предоставлялась возможность развиваться «гар-
монически», иметь много досуга, ездить за рубеж, им была доступна
закрытая для других политическая и Культурная информация. Для
них было создано нечто вроде шведской модели социализма.
И, наконец, высший эшелон. Тончайший слой партийно-государ-
ственной элиты, причем не только в центре, но и на периферии, жил
в условиях реального коммунизма. Дополнительно к роскошным (по
советским меркам) городским квартирам они имели загородные вил-
лы, полностью обставленные за государственный счет, и нередко кон-
фискованным имуществом людей, обращенных в рабство или про-
скрибированных в сталинскую эпоху. Разнообразные материальные
блага и услуги — все это получалось по потребности и бесплатно за
счет казны, т. е. общества. Для людей, достигших коммунистической
формации, деньги отмирали. Они играли сугубо вспомогательную
роль, как средство обмена в момент контакта со структурами низших
формаций. Государственные дачи, государственный транспорт, ку-
рорты, лечение им и их семьям — все за общественный счет. При же-
лании — яхты, круизы, охоты, приемы, «райские ночи» и сауны — все
по потребностям, но втайне.
Не буду утомлять читателя многочисленными конкретными при-
мерами, иллюстрирующими эту стратификацию. Но к марксовому
социализму и коммунизму это государство не имело никакого отно-
шения. Сталин соорудил общество, обреченное на скорое и неизбеж-
ное вырождение. Современный «мягкий», «либеральный» сталинизм
с его «собиранием земель» и «вертикалью власти» неизбежно завер-
шится очередным распадом, и на этот раз распадом России.
* * *
Вся эпоха сталинского правления прошла под знаком примитив-
ного утопизма, связанного с постоянно воспроизводимыми в обще-
ственном сознании моделями «строящегося» социализма и «будуще-
го» коммунизма. Параллельно с этими утопиями, парадоксально не
вступая с ними в антагонизм, внедрялась идея созидания устойчивой
мировой сверхдержавы, возглавляемой «гениальным» вождем. В ре-
630
альности же базовые элементы СССР были эклектичны, разнородны,
разбалансированы и по этой причине поддерживались мерами бес-
прецедентного и постоянного насилия. Отсутствие подлинного твор-
ческого начала у человека, берущего на себя роль социального инже-
нера и конструктора, приводит к катастрофическим последствиям,
примером чему служит судьба СССР и его народов. Поэтому Сталин
не стал, да и не мог стать, «отцом-основателем» нового «тысячелетне-
го» мирового государства.
Работы автора, в которых отражены затрагиваемые в
докладе проблемы социальной инженерии и сталинизма
Роль ретроспективной социальной информации в формировании
общественного сознания. (В свете представлений о социальной памя-
ти.) // Вопросы философии. 1985. № 8.
В поисках человека на вакантную должность спасителя Отече-
ства // Новые Вехи. 1998. № 2.
Тайная жизнь Сталина: По материалам его библиотеки и архи-
ва // К историософии сталинизма. 3-е изд. М., 2004.
И Слово воскрешает ...или «Прецедент Лазаря»: По материалам
Народного архива. М.; СПб., 2007.
Сталин о Гитлере, Гитлер о Сталине // Тезисы доклада на кон-
ференции «ХШ Международные Лихачевские чтения». Санкт-
Петербург, 24-25 мая 2008 г.
Польша и поляки в оценках и представлениях Сталина. Между
Польшей довоенной и Польшей послевоенной // Историк и худож-
ник. Польша — Россия. 2008. № 1-2.
. .U <( I
I ).>. 'll .Г
Ж. Кадио 1 11
ОТ СПИСКА ГРУПП К ИНДИВИДАМ: ?п-
ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ
В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ И ПРИ СТАЛИНЕ
В этом выступлении я хотела бы проанализировать различные
аспекты национальной политики при Сталине в 30-е гг. и, в част-
ности, разные способы использования категоризации по признаку
национальности. Последние историографические источники под-
черкивают важность этнического критерия как в процессах констру-
ирования государства, так и в репрессивных кампаниях. Сталинское
государство утвердило многочисленные политические практики, в
основе которых лежала дифференциация индивидов по признаку на-
циональности'. Вопрос о национальной принадлежности задавался в
ходе переписи, эту графу постепенно вводили в документы, удостове-
ряющие личность, ее стали указывать в автобиографиях. К тому же,
многонациональное™» в Советском Союзе была положена в основу
его политико-территориальной организации. Так же как и классовое
происхождение, национальность теперь могла влиять на ход индиви-
дуальной биографии и даже предопределять ее. Национальность по-
зволяла отстаивать некоторые привилегии, национальность же могла
стать и причиной депортации или смерти.
В основе нашего выступления будет рассмотрение различных
аспектов операции по национальной идентификации индивидов.
Мы начнем с анализа категорий, выявленных наукой, и покажем, как
многое в 30-е гг. они переняли у административных и полицейских
организаций. Затем мы обратимся к различным формам и опытам
идентификации среди самих индивидов и покажем переход от систе-
мы свободной, подвижной идентификации к четкому определению,
основанному на происхождении, в годы Великого Террора. И на-
конец, в третьей части, анализируя репрессии 1930-х гг., мы попы-
таемся задуматься над тем, какой смысл и какую роль вкладывало
1 Martin Т The Affirmative Action Empire. Cornell University Press; Полян П. He no
своей воле // Полян П. Сталинские депортации. М.: РОССПЭН, 2006.
632
сталинское управление в связи, которые оно устанавливало между
национальностью, подданством и гражданством. Мы хотим описать
сложное переплетение, лежащее в основе репрессивного порядка: в
нем национальность вызывает подозрение, однако явными критерия-
ми для преследования становятся биографии индивидов, сети отно-
шений, статус беженца... Таким образом, мы рассматриваем Великий
Террор не только в контексте постепенного усиления феноменов
индивидуальной национальной идентификации, но и в его связи с
жестокими операциями национализации территорий и их населения,
характерными для XX в.
Обнаружение национальных различий:
знание на службе государственного проекта
Ученые первыми сделали попытку определить национальные ка-
тегории. Они надеялись снизить национальную напряженность в ее
социальных и политических проявлениях благодаря объективному
определению национальной принадлежности через регулярные опе-
рации по переписи населения. В результате целого ряда дискуссий
была разработана статистическая методика: каждый индивид должен
был называть сначала свой родной язык, затем свою национальность
(начиная с 1917 г. в России). Начало проведения переписей, а так-
же необходимость осуществлять статистические и картографические
исследования национальностей — все это имело целью справедли-
вое разрешение территориальных конфликтов и реализацию на деле
принципа национальностей. Тем не менее статистики в начале века
описывали трудности идентификации по национальному признаку,
учитывая, что национальность является не столько научным объек-
том, сколько идентичностью, которая может изменяться по ходу жиз-
ни и под влиянием политических событий. Таким образом, они про-
тивопоставляли объективную национальность, проявляющую себя в
образах жизни, культуре, языке, национальности административной
и избегали разговоров о политической, идентичностной, отстаивае-
мой национальности.
Будучи помещен в самый центр первого мирового конфликта и
мирных переговоров, принцип национальностей был в конечном сче-
те перенят большевиками, которые стали строить свою федерацию.
Анализ научных дебатов, в частности этнографов и лингвистов, при-
влеченных к классификации данных, полученных методом прямых
опросов населения, хорошо демонстрирует трудность некоторых
идентификаций. Чтобы избежать трудностей и понять это разно-
образие, этнографы, обрабатывавшие данные переписей 20-х гг., дают
точную картину всей совокупности этнических групп (около двух-
сот), населяющих СССР. Статистические и картографические дан-
ные были учтены при федеративном разделении СССР.
633
Политический дискурс о национальностях при Сталине имел по-
следствия на научном уровне. Его отголоски слышатся, в частности,
при разработке переписей в 1937 и 1939 гг. Верховное руководство
распоряжается, чтобы институционализация шестидесяти советских
национальностей, получивших определенный административный
статус, была перенесена в научный список национальностей. Тогда
этнографы пытаются найти связи и переходы между списком номи-
наций, данных самим населением, их научным списком и официаль-
ным списком из шестидесяти национальностей. Они делают из них
сводные группы1. Несмотря на сопротивление этнографов и стати-
стического аппарата, который вскоре подвергся чисткам, в СССР
утвердилось это видение населения, разделенного на более-менее ин-
тегрированные национальные группы. Мелкие национальные мень-
шинства теряли всякую видимость (они были поглощены большими
национальностями). И напротив, в отдельную рубрику были выделе-
ны трансграничные национальности. От переписчиков потребовали
с особой тщательностью вести перепись этих групп, принадлежащих
к национальностным, основное население которых проживало за гра-
ницей. Появление этой категории напрямую связано с политическим
контекстом, в рамках которого индивиды, принадлежащие к транс-
граничным национальностям и диаспорам, сначала стигматизиро-
вались, а затем репрессировались. В ходе этих дискуссий уполномо-
ченный по Ленинградской области был крайне смущен тем, что люди
национальностей, основная масса которых проживала за границей,
были помещены в отдельную категорию переписи. Он подчеркивал,
что советская Конституция не проводила различий между гражда-
нами по этому критерию. Вместе с тем директор по статистике до-
пускал риск того, что некоторое число лиц немецкой, польской или
японской национальности будут лгать насчет своей национальности,
но утверждал, что тем не менее не следует при переписи проверять
их документы2. В конце 30-х гг. причисление к той или иной нацио-
нальности опиралось уже не на науку, оно стало важнейшей функци-
ей полицейского государства, которое разработало многочисленные
меры контроля, депортации людей, принадлежащих к определенным
национальностям, считавшимся сталинским руководством в целом
подозрительными.
Определение индивидов по национальному признаку
.4 (I.
Несмотря на представления о многонациональном характере
СССР, национальность стала важнейшим маркером, определяю-
щим индивидов в сталинскую эпоху. На протяжении 20-х гг. ее по-
_________________ ч
1 Hirsch F. An empire of Nation. Cornell University Press, 2005.
2 CadiotJ. Le laboratoire imperial. CNRS editions, 2007. \
634
степенно вводили в документы, удостоверяющие личность, о ней
спрашивали при заполнении анкет для вступления в партию или при
поступлении на работу. В 1920-е гг. национальность была введена в
свидетельства о рождении, введение показателя «национальность» в
документы, удостоверяющие личность, было сначала лишь частич-
ным. Оно становилось полным лишь по мере постепенной унифика-
ции этих показателей, в частности вследствие введения паспортов в
1932 г. для части территорий и населения. Репрессии 1930-х гг. сы-
грали ключевую роль в повышении этих требований. При Сталине на
смену подвижности показателей в 1920-е гг. приходит фиксирование
национальных категорий. В период Великого Террора и развертыва-
ния национальных операций поступил приказ о том, что при запол-
нении графы о национальности чиновники должны указывать на-
циональность отца и матери. Имеющиеся примеры фальсификации
очень красноречивы: речь шла о немецких, греческих именах... В этом
случае чиновник должен был спрашивать свидетельства о рождении
родителей и проверять национальность. Уточнялось также, что это
правило следует применять и в отношении других документов, удо-
стоверяющих личность'. Таким образом, репрессии оказали прямое
влияние на операцию по национальной идентификации индивидов.
Тем не менее процессы идентификации подозрительных для ре-
жима лиц, над которыми следовало установить контроль и слежку,
были сложными и неоднозначными. Это касалось и сталинских мо-
тиваций, и проведения в жизнь репрессивных указаний.
В 1920-е гг. репрессии были направлены, прежде всего, против по-
литических группировок, и обвинение в национализме могло приве-
сти к смерти или ссылке. Другой аспект криминализации некоторых
категорий индивидов («бывшие люди») оказал особое влияние на
нерусские группы, которые еще в имперские времена специализиро-
вались, например, в ремеслах (...). Особая дискриминация, объектом
которой стали нерусские, продолжилась и в ходе великого процесса
раскулачивания и коллективизации. Наличие особенностей социаль-
ной организации у некоторых групп населения привело к тому, что
на локальном уровне нерусские подвергались наказаниям даже чаще,
чем кулаки. Коллективизация, ставшая операцией по гомогенизации
сельской жизни, особенным образом отразилась на некоторых нерус-
ских зонах. Голод 1930-х гг. был связан одновременно с явно выра-
женными политическими целями (Украина), и с отказом учитывать
различия в образе жизни: отныне эти различия следовало подогнать
под общий стандарт. Репрессии свидетельствуют о трудностях, вы-
званных феноменом насильственной модернизации, они подводят
1 Репрессии против поляков и польских граждан // Звенья. 1997.
635
нас к самому эпицентру противоречии между универсалистским
проектом и империей. И хотя они оказали влияние на национализа-
цию пространств, они все же сильно отличаются от сталинских на-
циональных репрессий, которые были направлены не против обра-
за жизни, а против групп, потенциально способных сопротивляться
коммунистическому проекту.
Гражданство, национальность, подданство
В течение 1930-х гг. в западных приграничных зонах СССР, а так-
же в крупных городах право на проживание было ограничено.Чистки
привели к депортации индивидов, которых режим считал подозри-
тельными. Именно в рамках этих чисток появились соображения эт-
нического порядка, в результате которых полякам, финнам, немцам,
балтам, а затем иранцам и курдам (каким бы ни было их подданство)
было запрещено проживать на приграничных территориях. Тем са-
мым насаждалась иерархия между советскими гражданами, в част-
ности в праве на проживание, вводились различия между людьми по
принципу национальности в ряд критериев, определяющих их право
жить или перемещаться в том или ином регионе'.
Неоднократно подчеркивалось, насколько ксенофобия сталин-
ского режима, боязнь связей и каких-либо контактов с заграничным
«врагом», страх формирования пятой колонны в ожидании войны ле-
жали в основе приказов о депортациях по национальному признаку.
Игра этнических стереотипов проявила себя также в определенном
порядке применения1 2. Вместе с тем если в современной историогра-
фии наглядно демонстрируется то, как маргинализированные группы
населения, в частности в больших городах, стали жертвами массовых
чисток, то гораздо меньший акцент делается на индивидах с неста-
бильным национальным статусом. Так, например, цыган, выходцев
из других стран, стали изгонять из СССР начиная с 1933 г. Апатри-
ды, люди, поменявшие родину, систематически заносились в списки
подозрительных для режима лиц. Таким образом, беспокойство вла-
сти сфокусировалось на подвижных, слабо интегрированных группах
населения, как, например, это было в случае с корейским населением
советского Дальнего Востока. С начала XX в. массы корейцев при-
1 Муан Н. Границы советского гражданства // Идентификация / под ред. Ж. Нуа-
рьеля. [Maine N. Les frontidres de la citoyennetd sovidtique. In L’identification, sous la dir.
Gerard NoirielJ. Armand Colin, 2008.
2 Репрессии против поляков и польских граждан // Звенья. 1997. Введение Павла
Поялна; Поболь Н. Л. Сталинские депортации, 1928-1953. М.: РОССПЭН, 2005 Б.
636
были на Дальний Восток, и теперь они считались в массе своей нена-
дежными, поддерживающими связи с заграницей.
Национальные чистки вписываются также в процесс уничтоже-
ния людей без определенного статуса, со сложными, нестандартными
жизненными траекториями, людей, пересекавших границы. Таков,
например, случай неэтнической группы харбинцев. Это бывшие ра-
ботники железных дорог Маньчжурии, наказанные за свое поли-
тическое прошлое, а также за «нелегальный въезд, без оформления
советских документов», за то, что «сначала взяли китайскую нацио-
нальность, а потом поменяли ее на советскую»1. То же самое было и
с польскими перебежчиками. Это обедневшее население, сбежавшее
из Польши, в течение трех лет должно было довольствоваться видом
на жительство, прежде чем получить советское гражданство. В при-
казе № 00 485 (по польской операции) они попадали под удар как
агенты-саботажники и шпионы, точно так же, как и лица, связанные с
независимой Полыней своим политическим или профессиональным
прошлым. Указывалось, что Советское государство не полностью
контролировало их число (примерно 15 тыс. человек), а также их
рассеивание по территории1 2. Эти подвижные, нестабильные группы
населения казались Советскому государству особенно опасными, и с
января 1938 г. перебежчики в целом попадают под особое наблюдение
и контроль как потенциальные агенты разведки3. Таковыми были, к
примеру, и выходцы их других стран, в частности японцы, немцы, по-
ляки, жившие в Западной Сибири, которым было отказано в праве
на проживание и многие из которых были арестованы за шпионаж4.
Эти приказы о депортациях, как негативные оттиски, позволяют во-
образить крайне разнообразный и еще относительно открытый мир
приграничных регионов5.
Так называемые национальные операции Великого Террора были
крайне сложными и многообразными. Безусловно, сам факт принад-
лежности к определенной национальности делал вас подозрительны-
ми для режима, однако репрессивные категории в большей степени
подразумевали учет жизненного пути, более или менее фиктивно-
го, чем простую этническую дискриминацию. Милиция постепенно
выстроила целые индивидуальные сети, что позволяло применять
репрессии не только к лицам определенной национальности, но и к
1 Лубянка. Т. 2. РОССПЭН, 2004. С. 367.
2 Там же. С. 301.
3 Там же. С. 469.
4 Там же. С. 116.
5 Кере Д. Границы коммунизма. | Dullin, Coeuri. Les frontiires dil communisnie]. La
ddcouverte, 2007.
индивидам прочих национальностей, обнаруженных в отчасти фик-
тивных процессах акцентирования.
В рамках Великого Террора фактор подданства играл второстепен-
ную роль, поскольку иностранцы точно так же репрессировались и не
были защищены своим статусом. Однако следует особо подчеркнуть
этот аспект. В приказах о депортации или наказании всегда уточня-
лось, является ли индивид советским подданным или нет, в то время
как этого не делалось в случае ненациональных чисток. Отношения
с посольствами продолжали поддерживаться, и их реакция (а осо-
бенно отсутствие реакции на заключение или смерть выходцев из их
стран) становилась поводом для комментариев. Более того, связи со
странами, которые еще не считались вражескими, укреплялись в рам-
ках контроля над населением. От групп населения, распределенных
между двумя странами, требовалось выбрать себе родину. Если роди-
ной выбирался Советский Союз, то их депортировали внутрь страны,
в противном же случае их экстрадировали. Укрепление границ при-
вело к новому определению гражданства: арестованным китайцам
или иранцам предлагалось признать себя китайскими или иранскими
подданными или же подвергнуться депортации.
Насколько мы знаем, в настоящее время не ведется ни одного
крупного исследования на тему права советского гражданства, где
рассматривались бы процессы приобретения и потери советской
национальности. Это связано, в частности, с проблемами доступа к
архивам. Однако при исследовании вопроса национальностей посто-
янно всплывает проблематика подданства. Так, в 1937 г. Литвинов
утверждает, что мы всегда придерживались той точки зрения, что
иностранные граждане, свободные в отношениях к нам от граждан-
ских обязательств и чувства долга по отношению к родине, в меньшей
степени отвечают за антитеррористические действия, чем советские
граждане. Что касается выходцев из Германии и Польши, МИД тре-
бует, чтобы высшая мера наказания была заменена на ссылку в лагеря
из страха перед реакцией посольств. И завершение Террора в 1938 г.
быстро проявилось в подробном подсчете иностранных выходцев в
ГУЛАГе. И наконец, новый закон о советской национальности на-
чал разрабатываться в этот же период. Великий Террор представляет
собой не только беспрецедентное преступление. Он привел одновре-
менно к усилению национального самосознания и ускорению опера-
ций по территориальной национализации.
В заключение мы хотели бы особо подчеркнуть тот факт, что со-
ветская система сформировала разные страты гражданства, страты
людей, обладающих разными правами, в частности в том, что касает-
ся мест проживания и других прав в рамках Советского государства.
Точно так же, как лишенцы и кулаки, лица нерусской национально-
638
сти могли быть причислены к гражданам второй категории, которым
был заказан въезд на некоторые территории.
В действительности некоторые лица нерусских национальностей,
в частности после периодов жесточайших репрессий, сами стали
определять свою принадлежность как двойственную. С одной сторо-
ны, они принадлежали к Советскому государству, которое не давало
им защиты и которое они отвергали. С другой стороны, они причис-
ляли себя к другому государству, реально существующему или же
конструируемому ими в рамках националистического проекта. На-
чиная с 1930 гг. индивиды с национальностями диаспор пытались
использовать свою национальность для того, чтобы требовать сме-
ны подданства, как это показывает пример одной гречанки во время
переписи. Отсутствие у некоторых нерусских идентификации с Со-
ветским государством и сама возможность считать себя гражданами
другой страны, каковая была у них в силу их двойной аффилиации,
сами по себе уже представляли угрозу. Преследовала ли Сталина
идея этой угрозы или же он считал, что некоторые народы были в
силу самбй своей сущности враждебны коммунистическому начина-
нию? С началом Второй мировой войны и наказанием отдельных на-
родов, состояние неуверенности, в котором пребывало приграничное
население, только усилилось и закончилось серией перемещений на-
селения, в ходе которых проблемные отношения между националь-
ностью и подданством также были центральными’.
1 Gousseff С. «Кто наш, кто не наш. Теории и практики гражданства по отношению
к завоеванному населению. Случай поляков в СССР, 1939-1945.» [«Kto nas, kto ne
nas, thdorie et pratiques de la citoyennetd A 1’dgard des populations conquises. Le cas des
Polonais en URSS, 1939-1945»] // CMR. Vol. 44. № 2-3, апрель-сентябрь. 2003.
•►4in> .
J‘7
Т. Ю. Красовицкая
СТАЛИН И ПРОБЛЕМЫ ФЕДЕРАЛИЗМА
(1917-1922 гг.)
В 1917 г. Сталин писал, что «федерализм в России не решает и
не может решить национального вопроса, что он только запутывает
и усложняет его донкихотскими потугами повернуть назад колесо
истории»1. Но большевики признали целесообразность федератив-
ного устройства России. Правда, признание не означало наличия ор-
ганизационных и правовых рецептов его решения1 2, особенно в куль-
турной сфере. Нами выявлено проведение в 1918 г. 22 национальных
съездов3. Съезды опирались на постановление III Всероссийского
съезда советов «О федеральных учреждениях», которое предостав-
ляло «рабочим и крестьянам каждой нации принять самостоятель-
ное решение на своем собственном полномочном советском съезде:
желают ли они и на каких основаниях участвовать в федеральном
правительстве»4.
Определением компетенции центра и национальных территорий
занимался Наркомнац во главе с И. В. Сталиным. В Наркомнаце в
1917-1922 гг. работали свыше 20 национальных комиссариатов и от-
делов. Руководящие должности в них занимали представители 49 на-
циональностей. Разнообразные концепции федерализма и унита-
ризма испытывались на практике в чрезвычайных обстоятельствах.
Тенденция развивалась в сторону создания «своих» органов управ-
ления, по сути, к культурной автономии5. Особенно активно разви-
вались «собственные» структуры управления культурой. К осени
1 Сталин И. Против либерализма // Правда. 1917.28 марта.
2 См.: Постановление III Всероссийского съезда советов о федеральных учрежде-
ниях Российской республики // Известия ВЦИК. 1918. 17 янв.
3 Красовицкая Т. Ю. Национальные съезды по просвещению (1917-1922) // Со-
ветские архивы. 1980. № 2. С. 54.
4 Известия ВЦИК. 1918.17 янв.
5 Культурное строительство в Чувашской АССР: Сб. док. Кн. 1,1917-1937 гг. Че-
боксары, 1965. С. 39.
1918 г. они представляли своеобразные «наркомпросы» для своих на-
родов под крышей центрального наркомата.
Один из крупнейших национальных комиссариатов, мусульман-
ский, возглавляемый М. Султангалиевым, понимал «принцип само-
определения народных масс мусульман в вопросах культуры и про-
свещения и федеративное начало Советской республики... в смысле
предоставления национальностям, потерявшим в историческом ходе
развития политическую независимость, самой широкой культурно-
просветительной автономии»1.
Важно подчеркнуть, что сотрудники национальных комиссариа-
тов направлялись на работу в Наркомнац по решениям национальных
съездов. Многие из них (64) получили образование в Московском,
Петербургском, Казанском, Киевском, Томском, Донском (Варшав-
ском) университетах. Некоторые учились и в заграничных — Берлин-
ском, Женевском, Венском, Цюрихском, Сорбоннском, Бейрутском,
Каирском университетах. Имелись выпускники (9) факультетов вос-
точных языков: Лазаревского института, восточного отделения Воен-
ной академии, Академии Генерального штаба. Работали и выпускни-
ки (78) других вызов: Духовной академии, Психоневрологического и
Археологического институтов, медресе «Галия» и т. д. 104 человека
были с педагогическим образованием или наличием опыта учитель-
ства, работали 31 журналист, 21 юрист, 20 специалистов историко-
филологической отрасли знаний, 5 профессоров Петербургского,
Казанского университетов, 4 специалиста-этнографа. 41 человек ука-
зали наличие только гимназического образования'.
На владение двумя языками (русским и родным) указали 126 че-
ловек, тремя — 92, четырьмя — 78, пятью — 38 человек, шестью —
19 (крымский татарин И Фирдевс владел французским, турецким,
немецким, итальянским, татарским, русским языками; армянин
П. М. Макинциан владел французским, немецким, латинским, татар-
ским, армянским, русским языками), семью — 8 (белорус Ф. Ф. Ту-
рук владел латинским, греческим, древнееврейским, немецким,
французским, русским, белорусским языками), восемью — 2,
девятью — 2 (латыш Ф. А. Розин-Азис владел латышским, немец-
ким, русским, английским, голландским, французским, итальянским,
латинским, греческим языками), двенадцатью — 1. В рамках разных
идеологий (панисламизма, тюркизма, панмонголизма, сионизма, 1 2
1 ГА РФ. Ф. Р-1318. On. 1. Д. 404. Л. 67-68.
2 Красовицкая Т. Ю. Национальные элиты как социокультурный феномен совет-
ской государственности. Октябрь 1917-1924 гг. М.: ПРИ РАН. 406 с. Здесь и ниже
данные исчислены по материалам анкет ответственных работников, опубликованных
в названном издании.
641
европоцентризма и др.) молодые и амбициозные национальные эли-
ты имели собственные представления о перспективах развития своих
народов и их культур.
Отношения Сталина с руководителями национальных комисса-
риатов складывались настолько напряженно, что с весны 1918 по ян-
варь 1920 г. Сталин ни разу не появился на заседаниях коллегии Нар-
комнаца. Осенью 1918 г. сотрудники культурно-просветительных
структур всех национальных комиссариатов перешли в Наркомпрос
РСФСР, к А. В. Луначарскому. Л. Д. Троцкий, которому те иногда
жаловались на Сталина, писал: «Они имели навык мобилизовать ар-
гументы, отбивать доводы Сталина и ставить ему вопросы, на кото-
рые он не находил ответа. Он имел власть, но этой власти было со-
вершенно недостаточно»1. Завоевание лояльности тех, кто в стенах
Наркомнаца представлял интересы своих этносов, было важным
условием.
Реальный человеческий материал, с которым ближе знакомы со-
трудники национальных комиссариатов, заставлял признавать «не-
обходимость культурной автономии вследствие неспособности го-
сударства удовлетворить культурные потребности разных народов».
С этим, писал заместитель Сталина С. М. Диманштейн, нужно «пока
согласиться»1 2 3. Трудность согласования позиций, прав и компетен-
ций умножалась тем, что национальные комиссариаты сосредоточи-
ли силы организаторов, «приберегая» их «как зачатки будущих го-
сударственных единиц разных федеративных советских республик».
Сами структуры виделись школой «подготовки работников для этих
республик»1.
Надо отметить, что ни федерализм, ни культурная автономия не
пользовались успехом и у Ленина. Он делал ббльшую ставку на клас-
совую энергию, отодвигая национальный фактор на второй план. Но
к весне 1919 г. противоборство в Гражданской войне достигло такого
накала, что вопрос о том, на чью сторону станут национальные эли-
ты, стал важнейшим для сохранения власти большевиков. Увидев
яснее других в этом спасение большевистской власти, Ленин сыграл
решающую роль в предоставлении автономии на договорных началах
башкирам весной 1919 г., обусловив ее лояльностью центру. Теперь
федерация национальных республик виделась ему реальным шансом
спасения режима, но он видел и то, что Сталин не поднимается до по-
нимания необходимости синтеза нарастающих процессов. Своеобраз-
1 Троцкий Л. Д. Сталин. Соч.: в 2 т. / под ред. Ю. Г. Фельштинского. М.: Терра, 1990.
Т 1.С. 192.
2 Жизнь национальностей. 1918.7 дек.
3 ГА РФ. Ф. Р-1318. On. 1. Д. 1. Л. 128.
642
ным федеративным договором стал декрет ВЦИК от 1 июня 1919 г.
о военно-хозяйственном союзе РСФСР, Украины, Литвы, Латвии
и Белоруссии1.
Конкретные контуры советской федерации определялись противо-
речивой практикой взаимоотношений, возникших на пространствах
бывшей империи автономий и большевистского центра. Особые кол-
лизии наблюдались в сфере управления культурой, различные инсти-
туты которой подвергались жесткой централизации в Наркомпросе
РСФСР. Но всероссийское совещание работников просвещения на-
родов нерусского языка в 1919 г. постановило, что «просвещение на-
циональностей должно быть организовано в виде особых националь-
ных комиссариатов» — «федерации наркомпросов»1 2. Вдень закрытия
совещания ЦК РКП(б), заслушав эту информацию, решил провести
резолюцию, «предложенную Наркомпросом»: «Единая политика в
области просвещения всех языков. Единый Наркомпрос. Центр». От-
мечалось, однако, что вопрос остается дискуссионным для партии3.
Мнение о «федерации наркомпросов» поддержали независимые
республики (Украина). 26 июня 1919 г. Наркомпрос РСФСР одо-
брил предложение Наркомпроса УССР о созыве конференции пред-
ставителей наркомпросов советских республик для создания «еди-
ного фронта революционной культуры». Приглашения разослали
наркомпросам Крымской, Литовско-Белорусской, Латышской ре-
спублик и Эстонской трудовой коммуны4. Заместитель наркома про-
свещения М. Н. Покровский считал необходимым созвать «съезд по
просвещению, на котором должен быть поставлен вопрос о прочном
объединении советских республик и настоящей федерации»5. Но в
совещании 21 июля 1919 г. участвовали представители наркомпросов
лишь РСФСР, Украины и Крыма6.
Сходные проблемы возникли у Наркомпроса РСФСР с новыми
субъектами власти — наркомпросами автономных республик, ко-
торые были образованы в 1920-1921 гг., — Татарской, Киргизской,
Горской, Дагестанской. Сфера культуры и просвещения в декретах,
объявляющих о создании автономий, выделялась в юрисдикцию нар-
1 Декрет Всеросшського Центрального Виконавчото Компету про вшськовий
союз радянських республж PociT, Украши, Латвп, Литви, Быорусп для боротьби проти
iMiiepiajiicTiB // Нацюнальш вщносини в Украш у XX ст. К., 1994. С. 94.
2 Там же. 31 авт.
3 РГАСПИ. Ф. 17. On. 112. Д. 3. Л. 32.
4 ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 3. Д. 229. Л. 44 об.
5 Там же.
6 Там же. Д. 573. Л. 1 -2, 26.
643
компросов автономных республик и отделов народного образования
автономных областей, чего и добивались национальные элиты.
Необходимость урегулировать возникшие вопросы 29 ноября
1920 г. подтолкнула коллегию Наркомпроса принять идею о перио-
дических «совещаниях наркомпросов федеративных частей респуб-
лики в центре» «для согласования и направления в федеративном
масштабе основных мероприятий по просвещению всех федераций и
иных политических образований в Советской России»1. Так появи-
лась новая форма — совещания наркомов просвещения, открывавшая
дорогу федерализации государственного аппарата.
Но идея встретила сопротивление коллегии Наркомнаца, кото-
рой умело дирижировал Сталин. В течение Гражданской войны, до-
биваясь лояльности нерусских элит, Сталин активно способствовал
выстраиванию внутрироссийских автономий, «разменивая», таким
образом, предоставление автономии на свой контроль над Нарком-
нацем как центральным наркоматом. Основные решения по вопросу
предоставления автономии принимал Ленин и Политбюро в целом,
но «техническую» проработку осуществлял Наркомнац. Это дало
возможность Сталину перестроить наркомат, лишить представителей
этносов тех прав, которыми они обладали в 1917-1918 гг. Подкон-
трольная теперь Сталину коллегия Наркомнаца? июня 1921 г. реши-
ла «наиболее целесообразным» сосредоточить «в Наркомнаце работу
Наркомпроса среди всех национальных меньшинств, объединить ее с
работой в автономных республиках, областях и коммунах»1 2.
Мотивы работы коллегии Наркомнаца сводились к необходимо-
сти контроля не только наркомпросов, но и других наркоматов в ав-
тономиях: здравоохранения, юстиции и др. Совет национальностей
Наркомнаца вопрос о передаче руководства просвещением народов
нерусского языка из Наркомпроса в Наркомнац признал вопросом
«главным образом политическим».
В 1922 г. в преддверии образования СССР работа по выстраива-
нию федеральных органов активизировалась. Возникавшие проекты
сосредоточивались преимущественно на определении и разграни-
чении сфер руководства и контроля, что извращало смысл федера-
тивного устройства будущего государства. На Всероссийском сове-
щании заведующих губоно в феврале 1922 г. возникла идея создать
совещательный, а не «императивный» орган: Федеративный совет
по просвещению при Наркомпросе РСФСР. Предложение поддер-
1 См.: Красовицкая Т. Ю. Совещания наркомов просвещения советских республик
в 1919-1924 гг. // Исторические записки Института истории СССР. Т. 113. М., 1986.
С. 55 (Далее: Красовицкая Т. Ю. Совещания...).
2 ГА РФ. Ф. Р-1318. On. 1. Д. 6. Л. 89-90.
644
жали представители Украины, Белоруссии, российских автономий1.
Но представители Украины возражали против нахождения Фе-
дерального совета при Наркомпросе РСФСР. Как видим, совеща-
тельный статус предполагаемого органа в названии уступил место
статусу административному. В марте 1922 г. проект декрета о Феде-
ральном комитете по просвещению направлен в Наркомнац. Нар-
комнацу предлагалось сформулировать предложения об участии в
нем договорных республик1 2. В Наркомнаце эти изменения вызвали
резкие возражения, тем более что в новой структуре федеральных
учреждений Наркомнацу, как и Наркомпросу РСФСР, места не на-
ходилось. Предложение обсуждалось 29 апреля на заседании Совета
национальностей Наркомнаца. Позицию Сталина, автора плана «ав-
тономизации», огласил его заместитель Г. И. Бройдо. Подчиняясь
логике этого плана, он заявил: «Мы должны объявить войну против
федеральных комитетов и войну реальную... Нужно создать комите-
ты при Наркомнаце по тем линиям, которые вызываются жизнью:
НКЗему, НКПросу... Идя по такому пути, Наркомнац превратился
бы в ведомство, поверяющее другие ведомства»3. Бройдо считал, что
«федеральные комитеты представляют уже не могилу для Нарком-
наца, а первый ком земли, брошенный на гроб Наркомнаца... Надо...
научить все ведомства тому, что без Наркомнаца они ничего не могут
сделать. Не могут разрешить политических вопросов, не перейдя че-
рез Наркомнац... Работа по просвещению национальных меньшинств
должна находиться у нас, а не в НКПросе»4. Обратим внимание на то,
что эта позиция высказывается через несколько дней после избрания
XI съездом РКП(б) Сталина генеральным секретарем ЦК. Позиция
Наркомнаца сводилась не только к необходимости ведомственного
переподчинения, но и к жесткой централизации руководства куль-
турными процессами в Федеральном комитете по просвещению, но
при Наркомнаце.
3 мая 1922 г. Совет национальностей Наркомнаца одобрил поло-
жение о создании в составе Наркомнаца федеральных комитетов, в
первую очередь — Федкомпроса. Главная функция Наркомнаца фор-
мулировалась как «обеспечение мирного строительства и братского
сотрудничества всех национальностей и племен РСФСР, а также до-
говорных братских союзных республик». Это вполне укладывалось
в линию на «автономизацию», продвигаемую Сталиным. 27 июля
1 ГА РФ. Ф. А-296. On. 1. Д. 11. Л. 21.
2 Там же. Ф. Р-1318. Оп. 1.Д. ИЗ. Л. 72.
3 Там же. Д. 144. Л. 23-24 об.
4 Там же. Л. 40-44.
645
1922 г. ВЦИК утвердил такое положение о Наркомнаце1. На ранее
не существовавшую должность заместителя наркома по культурно-
просветительной работе спешно назначен М. Д. Гусейнов. На долж-
ность председателя Федкомпроса — А. Е. Костерин. 26 сентября
коллегия Наркомнаца утвердила положение о Федкомпросе, разра-
ботанное Т. Р. Рыскуловым. Компетенция Федкомпроса Наркомнаца
сосредоточивалась на формировании культурной политики среди не-
русских народов и ее реализации. Предполагался и перевод кредито-
вания в Наркомнац.
Разногласия между Лениным и Сталиным о форме объединения
республик: федеративный союз (Ленин) или вхождение в РСФСР на
правах автономий (Сталин) — отражались на проектировании систе-
мы исполнительных органов. Решения пленума ЦК РКП(б) 6 октя-
бря 1922 г., казалось бы, положили препоны централистским устрем-
лениям Наркомнаца в создаваемом Союзе. Сталина, как наркома по
делам национальностей, конечно, уязвила победа ленинского плана
союза республик на федеративной основе. Но с формированием те-
перь уже союзных органов управления вставал вопрос о судьбе Нар-
комнаца. Жесткая борьба ведомств приобрела новое содержание.
А. В. Луначарский, следуя ленинскому подходу, продвигал со-
вещания наркомов на роль общесоюзного органа. После решения
октябрьского пленума ЦК 22 октября он «уколол» в «Известиях»
Сталина. «Нет ничего вреднее в наше время в России, чем неумное, —
подчеркнул он, — перенесение необходимой политической федера-
ции, вызывающейся разнообразием национальностей... в таком во-
просе, как... дело народного образования»1 2.
Но и совещания наркомов просвещения были наполнены проти-
воречиями и конфликтами представителей республик разного ранга
о составе участников, их компетенции и юрисдикции. При обсужде-
нии состава совещаний, наркомы российских автономий настаива-
ли на равных правах с наркомами союзных республик. Этот вопрос
обсуждался на совещании наркомов РСФСР, Украины, Армении,
Грузии и Белоруссии в ноябре 1922 г. Вопрос об автономиях поста-
вил и представитель Грузии3. Из «союзных» наркомов его поддержал
лишь Луначарский. Нарком просвещения УССР В. Затонский пред-
ложил трансформировать Федкомпрос, за который шли бои между
Наркомпросом РСФСР и Наркомнацем, в Союзный комитет по об-
разованию. Луначарский вначале согласился, считая, что Союзный
комитет, «в удобной, не посягающей на гегемонию форме, создал бы
некоторую централизацию, способную обнять единой системой все
1 См.: Жизнь национальностей. 1922. № 17. С. 11.
2 Известия. 1922. 22 окт.
3 ГА РФ. Ф. А -2306. On. 1. Д. 1293. Л. 27.
646
строительство»'. Но «юридически, — настаивал он, — все наркомы по
просвещению равноправны... Это вытекает из самого принципа авто-
номии... национальностей в культурной работе»1 2 3.
На закрытом заседании коммунистической фракции X Всерос-
сийского съезда советов шла ожесточенная дискуссия, на которой
В. Затонский призвал создать союзное ведомство руководства куль-
турой. Звучали голоса (С. С. Саид-Галиев, Татария) о «возвращении
в лоно пролетарской культуры»: «Какая разница между Крымской
или Татарской республикой и Тульской губернией, никакой разницы
в этом отношении нет»1. Делегат М. И. Лисовский заметил, что «мы
теперь впадаем в крайность. Раньше мы слишком много политикан-
ствовали, а теперь перестаем думать о политике»4. Депутат Удалов
все же считал, что «это очень глубокий вопрос», он «чреват... боль-
шими последствиями»: «...беспартийная публика» в кулуарах съезда
«ведет разговоры о том, что в отделившихся Эстонии, Латвии, Фин-
ляндии дела идут лучше»5. И «нам надо подвести известный жизнен-
ный фундамент под те республики, которые живут и должны жить
до известной степени самостоятельно. Здесь — фракция, и меня, ко-
нечно, понимают. В наших лозунгах мы говорим о независимости,
самоопределении и т. д., а, между прочим, мы стремимся слопать это
самоопределение»6. Его поддержал председатель СНК Татарской
АССР К. Мухтаров. Резче других выступил М. Султангалиев (Нар-
комнац). Он сказал, что «создается ненормальное положение», под-
разделяющее народы «на пасынков и настоящих сыновей»: «Пора
кончить игру в эту независимку»7. Сталин, подводя итоги дискуссии,
отводил стрелы, которые «метал» в него Султангалиев. Он возмущал-
ся тем, что автономии «упорно» признают «слова о независимости за
чистую монету и также упорно» требуют «проведения в жизнь кон-
ституции независимых республик»8. Он настаивал на создании союз-
ного наркомата с концентрацией в нем руководящих функций: «Ибо
держаться республикам в одном стане на тонкой линии надолго - это
немыслимо. Вот почему мы от духовной связи по линии формальной
переходим к связи формально государственной»9. Аргументы о недо-
1 Известия. 1922. 22 окт.
2 Известия. 1923. 10 янв. \..
3 РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 2. Д. 10. Л. 71-131. ' ' :
4 Там же.
5 См. об этом: Голдманис Ю. Вопрос национально-культурной автономии ев-
реев в парламенте Латвии (1918-1925) // www.lu.lv/materiali/studiju-centri/jsc/
resursi/266-28 l.pdf
6 РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 2. Д. 10. Л. 71-131.
7 Там же.
8 Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 198-200; 1990. № 9. С. 77.
9 РГАСПИ. Ф.94. Оп. 2.Д. 10. Л. 71-131.
647
пустимости «категорирования» народов Сталин извратил, объяснив,
что, «разложив наши федеральные образования на части», придется
«создавать русский ЦИК, не российский, а русский ЦИК, русский
Совнарком». Сталин пугал делегатов тем, что русские «останутся вне
союза... Какая в этом политическая необходимость?». Сведя дискус-
сию к «шутке», Сталин сказал, что, если Затонский «уж очень будет
настаивать на том, чтобы мы и эти комиссариаты взяли под опеку в
центре, может быть, я, как человек уступчивый, пожалуй, уступлю»1.
На совещании наркомов просвещения 29 декабря 1922 г. укра-
инский нарком В. П. Затонский сменил позицию, заявив, что ви-
дит Союзный комитет как орган, исполняющий решения, принятые
большинством наркомов, как орган «защиты интересов народного
образования во всем Союзе по соглашению с отдельными его частя-
ми». Он должен собираться периодически для координации работы1 2 *.
Предложение Затонского было поддержано, но возникли расхожде-
ния: при какой федеральной структуре учреждать теперь Союзный
комитет? Замнаркома просвещения РСФСР И. И. Ходоровский счи-
тал, что при ЦИК СССР, нарком просвещения Татарии М. Ю. Брун-
дуков — что при Наркомпросе РСФСР. Совещание поддержало пред-
ложение Ходоровского’.
А. Луначарский, как нарком просвещения РСФСР, продолжал
отстаивать равенство прав автономий с союзными республиками. На
открытом заседании X Всероссийского съезда советов 30 декабря он
подтвердил, что «НКП РСФСР ни в какой степени не подведомствен-
ны народные комиссариаты не только других советских республик,
что само собою разумеется, но также и автономных республик»4. Но
непреодоленные разногласия по составу участников совещаний вы-
лились теперь в дискуссию уже о составе Союзного комитета. Пред-
ставители Белоруссии и Украины считали, что в него должны входить
лишь наркомы союзных республик. Их опасения были обоснованны:
эти республики не имели автономий и при голосовании оставались
бы в меньшинстве. Соглашение достигалось с большим трудом: вза-
мен представителям Украины предлагалось большее количество
мест. Тем не менее формула состава совещаний оставалась расплыв-
чатой: наркомы или замнаркомы «всех советских социалистических
республик Союза ССР». Позднее Ходоровский объяснял нечеткость
формулировки «определенными затруднениями», за которыми скры-
валась острота борьбы вокруг форм объединения в целом.
1 РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 2. Д. 10. Л. 71131.
2 Красовицкая Т Ю. Совещания... С. 58; См. также: Правда. 1923. 10 янв.
1 Красовицкая Т. Ю. Совещания... С. 58.
4 ГА РФ. Ф. А-2306. On. 1. Д. 1369. Л. 16.
648
Сталин умело играл на противоречиях позиций РСФСР как рес-
публики с автономными образованиями и УССР и БССР как рес-
публик унитарных. На следующий день после подписания Союз-
ного договора 31 декабря Наркомнац провел отдельное совещание
с представителями автономных республик, на котором Бройдо по-
прежнему продвигал идею Федкомпроса. Он подчеркивал, что «Нар-
комнац твердо становится на путь превращения его в НКПрос нацио-
нальных меньшинств, ибо за 5 лет существования НКПрос РСФСР
почти не мог проявить себя как нерусский комиссариат»1. Другой
заместитель Сталина в Наркомнаце, Г. К. Клингер, утверждал: «Мы
предполагаем вхождение в Федкомпрос при Наркомнаце и союзных
республик на договорных началах. Жизнь заставит эти республики
войти в Федкомпрос при Наркомнаце». Оценивая проект, продвигае-
мый Луначарским, он отметил: «Нужно иметь в виду... что Федком
при Союзном ЦИКе не сможет так выявить нужды и потребности
автономных республик, как при Наркомнаце, в который, по точно-
му смыслу Конституции, войдут представители союзных республик,
следовательно, от РСФСР — один представитель»1 2.
Однако Луначарский не сдавался. Он резко отреагировал на под-
мену Сталиным содержания дискуссии на закрытом заседании ком-
фракции X Всероссийского съезда советов. 6 января 1923 г. он пишет
личное письмо Сталину: «Дорогой товарищ! Я посылаю Вам копию
моей статьи об объединении чрезвычайно осторожном и вполне в
духе общей конституции дела просвещения в Союзе. Очень прошу
внимательно прочесть ее. Я знаю, что Ваши товарищи по коллегии
Наркомнаца стоят на другой точке зрения, и они все время Вами лич-
но пугают: Сталин-де считает это недопустимым и т. д. Конечно, если
бы у меня было какое-нибудь поползновение нарушить автономию
того или иного наркомпроса, Вы должны были бы пресечь это. Рав-
ным образом, если бы я пытался изменить ту политическую линию,
согласно которой автономные республики не получают непосред-
ственного представительства в союзных органах, то и тут Вы должны
были бы враждебно встретить меня. Но я ни того, ни другого не де-
лаю, а исходя именно из обеих необходимостей: объединения, с одной
стороны, и [с другой,] действительной автономии и действительного
равенства в отношении просвещения между отдельными неркомпро-
сами (равенства юридического, конечно, ибо идейно и морально мы
постараемся приобрести руководящее положение, и нам это будет не-
трудно) — создаю весьма скромный аппарат совещательный — “Со-
юзный комитет по народному образованию”, в который будут выхо-
дить все наркомы по просвещению, которые будут собираться раз в
три месяца, которого председатель будет входить с совещательным
1 ГА РФ. Ф. Р-1318. On. 1. Д. 56. Л. 18 об.
2 Там же. Д. 56. Л. 18 об.
649
голосом для защиты интересов народного образования в общесоюз-
ный центр и т. д. Очень подчеркиваю Вам, что все наркомы по просве-
щению, большие и малые, единогласно и решительно высказались за
этот план, мною предложенный, единогласно и решительно отвергли
параллельный план Наркомнаца. Я настолько верю в Вашу огромную
политическую проницательность, что уверен в способности Вашей
совершенно объективно отнестись к этому делу, независимо от Ва-
шего положения комиссара по делам национальностей и той отрас-
ли, в которой все это дело представлено Вам Вашими товарищами по
ведомству»1.
10 января Луначарский публикует статью, которую и советует
«внимательно прочесть» Сталину в цитируемом нами письме. В ста-
тье он пишет: «В Наркомнаце еще до рассмотрения этого вопроса
под углом зрения Союза возникла идея создать Федкомпрос. В него
должны были войти все наркомы РСФСР, причем за самым большим
из них, т. е. русским, сохранялись известные права и преимущества»* 2 3.
Обратим внимание, что Луначарский впервые открыто признает, что
Наркомпрос РСФСР понимается как русский наркомат. Но важно,
что Луначарский привлекает тем самым внимание к статусу всех
народов в федеративном союзе: «Понятно, — пишет далее он, — из
каких соображений исходя рекомендовали организацию такого
Федкомпроса при Наркомнаце, а не при русском Наркомпросе. От
последнего могло бы повеять на те или иные настороженные нервы
попыткой какой-то русификации. Наркомнац же является конститу-
ционным защитником интересов национальных меньшинств в феде-
рации и мог бы, таким образом, постоянно присутствовать в качестве
некоторого арбитра между московским Наркомпросом и наркомами
относительно малых наших автономных республик. Обстоятельства
теперь изменились. Приходится говорить об объединении не внутри
Федерации, а внутри Союза, и вот Наркомнац предлагает придер-
живаться прежнего своего плана, вышеуказанный комитет устроить
опять-таки при Наркомнаце. Я думаю, что защищать серьезно эту
точку зрения вряд ли было бы возможно. Если это будет союзный
комиссариат, то, конечно, он не может существовать при Наркомнаце
одной из федеративных республик... Весь дух нашей политики наста-
ивает именно на полном сохранении автономии на равных началах и
для Белоруссии, и для Татарской республики»1.
По существу, национальные особенности культур народов превра-
щались в козырную карту в борьбе двух ведомств за свое будущее, за
объем прав и компетенций. Сталин в открытую дискуссию с Луначар-
' ГА РФ. Ф. А-2306. On. 1. Д. 3352. Л. 13-13 об.
2 Известия. 1923. 10 янв.
3 Там же.
650
ским не вступил. Но его позицию продолжал отстаивать Г. Бройдо:
«Наркомнац должен стать в области просветительной работы Нар-
компросом автономных республик»1. На фоне подписанного Союзно-
го договора эта позиция выглядела как вызов. Бройдо подготовил, но
не опубликовал еще одну статью, свидетельствующую о том, как остро
руководство Наркомнаца реагировало на поражение сталинского пла-
на автономизации. В рукописи, хранящейся в архиве, под названием
«Два уклона в национальной политике и т. Луначарский» он объявил
Луначарского ответственным за «процесс разъединения уже суще-
ствующих федеративных образований», имея в виду РСФСР. Он ци-
тировал Сталина, считавшего, что это ведет к «опрокидыванию вверх
дном» начавшегося процесса объединения республик1 2.
Позиция Наркомпроса выглядела предпочтительнее, в ней пред-
усматривались равные возможности участия в Союзном комитете
представителей всех республик. Регулярные совещания наркомов
создавали механизм обсуждения и принятия решений с учетом заин-
тересованных представителей.
Борьба начала терять остроту лишь после решения февральского
1923 г. пленума ЦК РКП(б), обсуждавшего тезисы доклада Сталина
на XII съезде РКП(б). Пленум рекомендовал создать двухпалатный
ЦИК, в котором создавался Совет национальностей, как «один из наи-
более целесообразных путей для решения национального вопроса»3.
Многие сотрудники Наркомнаца перешли на работу в аппарат Со-
вета национальностей ЦИК СССР. Казалось бы, положен конец ве-
домственной войне, но Наркомнац продолжал вести арьергардные
бои, доведя свою идею до Малого СНК. Наркомпрос же категори-
чески высказывался за исключение «любого упоминания» о праве
Федкомпроса Наркомнаца на утверждение как планов «культурно-
просветительной деятельности автономных и договорных республик
и областей», так и финансовых смет4.
Еще на закрытом заседании комфракции X Всероссийского съезда
советов один из его участников, Лисовский, подчеркивал: «идет от-
кровенный разговор», и «вне зависимости от советской структуры у
нас есть структура партийная, централизованная до такой степени, до
какой не могут дойти самые необузданные желания централистов...
И поэтому, если кто имеет в виду, как бы наркомы не уклонились от
идейного руководства, то стоит вспомнить, что ЦК партии данной
республики являет нечто вроде областной организации русской ком-
1 Бройдо Г. Наша национальная политика и очередные задачи Наркомнаца //
Жизнь Национальностей. 1923. № 1. С. 12.
2 Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 152.
3 См.: Якубовская С. И. Строительство союзного советского социалистического го-
сударства. М., 1960. С. 199.
4 ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 1.Д.9.Л.96.
651
мунистической партии и что можно, не смущая националистов, про-
вести свое вмешательство в дело народного образования»1. Центра-
листские устремления Сталина возмутили самого архитектора этой
партии. В работе «К вопросу о национальностях, или об “автономиза-
ции”» Ленин отметил, что аппарат управления «заимствован нами от
царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром». Именно по
этой причине «все будет тонуть в этом море... как муха в молоке»1 2.
В 1930-е гг. Сталин целенаправленно «зачистил» не только по-
литических оппонентов, среди которых многие были сотрудника-
ми Наркомнаца, но и поддержавших его (Г. К. Клингер расстрелян
в 1937 г., в 1938 г. — М. Д. Гусейнов, в 1934-1937 гг. заведовавший
отделом нерусских школ Народного комиссариата просвещения
РСФСР, в 1941 г. исключен из партии Г. И. Бройдо). М. Султан-
галиев, арестованный еще в 1924 г., расстрелян в 1938 г. В 1937 г. в
тюрьме погиб бывший член коллегии Наркомнаца, бывший нар-
ком просвещения Туркестанской АССР С. М. Диманштейн. В Ар-
мении в 1937 г. расстрелян заместитель наркома просвещения
Армянской ССР, бывший заведующий культурно-просветительным
отделом Армянского комиссариата Наркомнаца РСФСР П. М. Ма-
кинциан. В 1930-е гг. почти все наркомы просвещения союзных и ав-
тономных республик 1920-х гг. репрессированы. На Украине в 1933 г.
нарком Н. А. Скрыпник застрелился, А. Я. Шумский осужден на
10 лет, В. П. Затонский расстрелян в 1937 г., Г. Ф. Гринько — 1938 г.
В Белоруссии бывший нарком просвещения А. Г. Червяков застре-
лился, нарком А. Балицкий расстрелян в 1937 г., нарком просвеще-
ния в 1929-1933 гг. А. П. Платун осужден в 1937 г., умер в 1938 г.
В Грузии расстрелян нарком просвещения Д. В. Канделаки (1937 г.),
нарком просвещения Абхазии — Е. А. Бедия (1938 г.). В 1937 г. рас-
стреляны нарком просвещения Азербайджана Р. А. Ахундов, заме-
ститель наркома Д. X. Буниатзаде. Расстреляны наркомы просве-
щения Бурят-Монгольской АССР Б. Б. Барадийн (1922-1929 гг.),
Дагестанской АССР — А. Тахо-Годи, Крымской АССР — И. Фир-
девс и др. Подверглись репрессиям наркомы просвещения Башки-
рии — А. К. Адигамов, Татарии — М. Ю. Брундуков, руководители
органов образования в автономных республиках — С. Сиюхов (Ады-
гея), Б. Хуранов, М. Афаунов, 3. Максидов (Кабардино-Балкария),
К. Х.-Б. Боташев (Карачаево-Черкесия). «Роковую роль, — пред-
рекал в 1922 г. Ленин, — сыграли торопливость и администраторское
увлечение Сталина»1.
1 ГА РФ. Ф. Р-1318. On. 1. Д. 9. Л. 96.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 357.
' Там же.
X. Б. Мамсиров
МОДЕРНИЗАЦИЯ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА
В КОНТЕКСТЕ СТАЛИНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ
ПОЛИТИКИ И ПОСТСОВЕТСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ
Изучение исторического опыта модернизации общества и со-
хранения традиционной культуры кавказских народов и в начале
XXI в. сложно даже с философско-мировоззренческой точки зрения,
о чем свидетельствуют обострившиеся отношения мусульманского
мира с Западом, проблемы Ирака, Ирана, Афганистана, болезненно
воспринимаемые мусульманами Северного Кавказа. В связи с этим
особое значение приобретает научное осмысление проблем данного
региона, который, интенсивно втягиваясь в процессы постсоветской
модернизации и трансформации1, оказался в эпицентре сложнейших
процессов и стал объектом негативной стигматизации и однозначной
схематизации.
Многие причины сложившейся ситуации лежат в большевист-
ской практике 1920-х гг., способах и методах осмысления их пре-
образований в рамках формационного подхода, которые сводили
традиционное к отсталости, низкий уровень развития культур рас-
сматривали препоной для инноваций, поэтому худшие проявления
социализма оправдывались как необходимые для прогрессивного
развития страны.
На самом деле имевшиеся формы национальной культуры ока-
зались чуждыми большевистской доктрине. Историографический
анализ работ по указанной проблеме осуществлен Л. М. Зак приме-
нительно к СССР и Э. А. Шеуджен применительно к Северному Кав-
казу-’. Ограниченность схем анализа, логика идеализации социализма 1 2
1 Гаджиев К. С. Геополитика Кавказа. М„ 2001. С. 7.
2 ЗакЛ. М. История изучения советской культуры. М„ 1981; Шеуджен Э. А. Совет-
ская историография национально-культурного строительства на Северном Кавказе.
Ростов-на-Дону, 1983.
653
вели к избирательному подходу к источникам, исключающим факты
сопротивления в 20-30-е гг., предпочтению их фактам приспособле-
ния, трактовке их как позитивных.
Современные историки советского периода, используя понятие
«модернизация» в широком смысле, относят ее реализацию к модер-
низационному процессу, как таковому, в его конкретной российской
интерпретации и специфике1. Одной из первых попытку комплекс-
ного изучения феномена советской модернизации 1920-х гг. и ее эт-
нокультурных аспектов не в ракурсе социологической ориентации
на цель, а в ракурсе философской ориентации на смысл предприняла
Т. Ю. Красовицкая.
Работы Э. X. Панеш, Р. А. Ханаху, Л. И. Бабич, С. X. Мафедзева,
К. М. Текеева1 2 о роли народных традиций в общественном быту, ме-
ханизме межпоколенной трансмиссии, соответствии вызовам време-
ни помогают оценить этнокультурное наследие народов Северного
Кавказа, ввести осмысление их конкретно-исторического содержа-
ния (в том числе и 1920-х гг.) в русло современных исследователь-
ских концепций и приемов.
В начале XXI в. острая потребность в исторических концепциях,
отвечающих потребностям этнического социума в обеспечении вос-
производства этнокультурных основ своего существования и в ак-
тивном освоении различных форм жизнедеятельности современного
(модернизированного) общества, в открытости и взаимодействии с
окружающим миром породила волну монографических исследова-
ний, открывающих новые перспективы всестороннего изучения и
осмысления процесса интеграции этнических сообществ Северного
Кавказа в советское культурно-духовное пространство в 1920-е гт.3
1 Красовицкая Т. Ю. Модернизация России: национально-культурная политика
20-х годов. М„ 1998. С. 3.
2 Панеш Э. X. Традиции в политической культуре народов Северо-Западного Кав-
каза // Этнические проблемы власти. СПб., 1995; Ханаху Р. А. Традиционная культу-
ра Северного Кавказа: вызовы времени (Социально-философский анализ). Майкоп,
1997; Бабич Л. И. Народные традиции в общественном быту кабардинцев во второй
половине XIX-XX вв. М., 1995; Мафедзев С. X. Межпоколенная трансмиссия тради-
ционной культуры адыгов. Нальчик, 1991; Текеев К. М. Традиционная система жизне-
обеспечения карачаевцев и балкарцев. Докт. дисс. М., 1989.
3 Тхакахов В. X. Социальные и этнокультурные процессы на Северном Кавказе:
вопросы методологии. СПб., 2002; Бережной С. Е.,Добаев И. П., Крайнюченко П. В. Ис-
лам и исламизм на Юге России. Ростов-на Дону, 2003; Шадже А., Шеуджен Э. Севе-
рокавказское общество: опыт системного анализа. М.; Майкоп, 2004; Мамсиров X. Б.
Модернизация культур народов Северного Кавказа в 20-е гг. XX в. Нальчик, 2004;
Боров А. X. Северный Кавказ в российском цивилизованном процессе. Нальчик, 2007;
Тхагапсоев X. Г. Кавказская культура: особенности генезиса и тенденции развития.
СПб., 2008.
Советский государственный социализм, являясь модерновым
проектом1, привлекал к партнерству все народы России. Революции
начала XX в., падение монархии, развал империи, Гражданская война
способствовали подъему национального самосознания этносов Се-
верного Кавказа. Но, реагируя на проекты модернизации, они не мог-
ли сразу понять смысл и содержание перемен и пытались сохранить
свою этническую идентичность, при утрате которой модернизация
утрачивает смысл.
Начав реализацию своей доктрины, большевики возлагали боль-
шие надежды на лозунг права наций на самоопределение. Но придать
ему реальное содержание они, как и лидеры национальных движений,
не смогли. Поиск этих механизмов совпал с разгоном Учредительного
собрания, которое должно было определить правовые отношения не-
русских народов между собой и новым типом власти. Национальные
депутаты, не получив возможности высказаться, ушли в оппозицию,
расширив тем самым ареал гражданского противостояния. Больше-
вики же, не имея на Северном Кавказе социальной опоры в лице про-
летариата, лишились поддержки и горской элиты, пользовавшейся
авторитетом в традиционном обществе.
Психологически горские народы были склонны поддержать наци-
ональные правительства как «свои». Однако они, не признавая боль-
шевиков, становились невольными союзниками «белых», которые,
настаивая на позициях «единой и неделимой», отталкивали от себя
национальных лидеров и северокавказские народы. Разгром нацио-
нальных правительств обострил обстановку на окраинах. Каждая по-
литическая сила, стремясь привлечь на свою сторону национальные
массы, невольно помогала большевикам использовать в своих инте-
ресах недовольство малых народов прежним режимом.
В этих условиях большевики выдвинули тактически верный те-
зис о совместимости и дополняемости шариата и коммунизма, кото-
рый поддержала часть лидеров северокавказского мусульманского
духовенства под своим лозунгом: «За советскую власть, за шариат!»1 2
Большевики получили двойной выигрыш, создав альтернативу
панисламизму и заручившись поддержкой своей идеи о праве на-
ций на самоопределение. Формирование уникального воинского
соединения — I Ударной Шариатской колонны под командованием
Н. А. Катханова — наглядный тому пример. Она состояла наполови-
1 См. об этом: Красовицкая Т. Ю. Модернизация России: национально-культурная
политика 20-х годов. М„ 1998.
2 См. о шариатских судах подробнее: Мисроков 3. X. Адатские и шариатские суды в
автономиях Северного Кавказа: Автореф. канд. дисс.... М., 1979; Авторханов А. Импе-
рия Кремля. Вильнюс, 1990. С. 99.
655
ну из горцев-мусульман и русских красноармейцев. Сложность лич-
ности «советского шариатиста» кабардинца Катханова заключалась в
том, что он, не будучи большевиком, оказал им неоценимую помощь в
установлении советской власти на Тереке.
Но и тем, кто проявлял революционный экстремизм, и тем, кто
помогал большевикам, не теряя связи с исламом, в центре особо не
доверяли. Здесь лишь начинали формироваться представления о
реальном национально-культурном переустройстве страны. Несмо-
тря на то что до революции большевики резко критиковали идею о
национально-культурной автономии, в новых условиях они вынуж-
дены были ее легализовать.
В 1919 г. Ленин решился на создание первой национальной ав-
тономии. В следующем — они появляются массово, и в 1921 г. — на
Северном Кавказе. Эти шаги центра воспринимались нерусскими на-
родами с энтузиазмом и говорят о склонности Ленина к поиску опо-
ры на реальные факторы вовлечения народов в модернизационные
мероприятия с использованием цивилизованных норм. Именно они
(вот в чем роль традиции, главного регулятора «поддержания обще-
ства как не-хаоса») были целью прорыва, без которых сам он утрачи-
вал смысл.
Но монтировать в государственно-управленческую модель слож-
нейшего сообщества национальный компонент Ленин, очевидно,
опасался. Автономии, хотя и сыграли свою роль в привлечении на-
селения на сторону советской власти, объективно содействовали цен-
тробежным силам. Поэтому с окончанием Гражданской войны власть
усиливает свои рычаги. Свобода в экономике в 1921 г. не распростра-
нялась на сферу культуры. Напротив, сразу началось ее ограничение
и использование как канала массовой пропаганды в национальных
автономиях.
Склонный к унификаторству, Сталин, рассматривая перспекти-
вы народов с примитивной, как он выражался, культурой, полагал,
что «национальный вопрос на Кавказе может быть разрешен лишь
в духе вовлечения запоздалых наций и народностей в общее русло
высшей культуры»1. На X съезде РКП(б) он предложил программу
модернизации многоэтничного российского социума, в соответствии
с которой государство-власть определяло содержание, пути движе-
ния и главную задачу: «Догнать ушедшую вперед центральную про-
летарскую Россию».
Данный подход игнорирует то, что волнует Ленина: недовольство
народов жизнью и Гражданской войной, их реакцию на политику
уже новой власти. Для Сталина же главная цель — с помощью более
Сталин И. В. Марксизм и национальный вопрос // Сочинения. Т. 2. С. 351.
656
развитого народа поднять до его уровня все остальные, отсталые. Но
здесь заложены и отставание, и конфликт. Разве не того же добивался
и царизм целеустремленно, а подчас и более профессионально?
Между тем логику Сталина поддерживали многие коммунисты,
считавшие, что даже если бы «в ущерб окраинам укрепляли центр,
то мы бы поступили правильно, и если бы нам нужно было для его
укрепления даже ограбить окраину... то мы бы пошли и на это»1. Как
известно, большевики пошли и на то, и на другое, как это делало
и самодержавие.
Образование национальных автономий породило надежды на воз-
можность реальной формы государственности. Автономная деятель-
ность культурных структур в полиэтничном государстве является
базой развития гражданского общества, которая, вырабатывая демо-
кратические процедуры согласования интересов национальностей и
государства, в итоге ставит под контроль интересы последнего. Так
появляется нация в европейском смысле, как синоним государства и
партнера власти в ходе модернизации.
Большевики же тут же поставили под контроль культурную са-
модеятельность народов, извратив тем самым смысл национально-
культурной автономии. Механизм взаимодействия был поставлен с
ног на голову. Это был пропагандистский шаг, так как в действитель-
ности модернизационный процесс формировал иные интересы, кото-
рые большевики называли интернационализмом в действии. Но как
только встал вопрос о разделении полномочий центра и автономий,
возникли серьезные проблемы. В итоге сложилась практика, при ко-
торой все указания партийных и центральных государственных ор-
ганов, являясь обязательными для каждой автономии, изначально
ограничивали их в проведении собственной политической линии.
При размежевании Северного Кавказа Сталин начал не «расчист-
ку» завалов сложной этноструктуры, а нагромождение новых. Фор-
мулируя свою национальную программу, он нащупал достаточно
точно верные психологические опоры в русском национальном само-
сознании, которое нуждалось в глобальной идее. Государство-власть
оставалось для него не просто фундаментальной, но и сакральной
сущностью. Империя — это исторический парадокс, это феникс, то
возникающий из пепла, то вновь сгорающий дотла, постоянный спут-
ник и участник всего исторического развития человечества. Она тре-
бует для своего переустройства нетривиальных шагов.
Исторически государство играет ведущую роль в модерниза-
ционном процесс. Проблема состояла лишь в том, что в ходе рево-
люции главные усилия большевиков сводились к борьбе за власть.
Десятый съезд РКП(б). С. 204.
657
И вопрос о том, что есть государство, свелся к ответу, что власть и
есть государство. Тех, кто отстаивал национальные традиции, Ста-
лин сделал политическими противниками, что стало особенностью
советского модернизационного процесса. Жесточайший террор и
репрессии в ходе этой борьбы сужали возможности обсуждения
проблемы по существу. Сила по-прежнему оставалась важнейшим
аргументом политики.
Таким образом, в начале 20-х гг. в партии и в различных кругах
интеллигенции наметились два подхода к модернизации: условно ле-
нинский и сталинский. Победа последнего окажет решающее влияние
не только на культурную политику, но и на ее научно-теоретическое
обоснование и развитие в целом.
Решение большевиками сложнейшей этнокультурной проблемы
зависело от учета и знания традиционной этнологии, социологии,
демографии, этнопсихологии, юридических наук при определении
стратегии и тактики модернизации на Северном Кавказе, где населе-
ние в 20-е гг. являлось преимущественно мусульманским.
Фундаментальная значимость отношения к понятиям «нация» и
«страна» у мусульман в этот период была ближе не к европейской, а
к той значимости, какую ей придавали большевики, так как в мусуль-
манской идеологии они находились ниже вероисповедания — глав-
ного этнического и культурного индекса. Лидеры большевиков при-
держивались европоцентристского западнического взгляда на пути
развития мира вообще, России и ислама в ее пределах — в частности.
По их представлениям, Восток должен был скорее приобщиться к ми-
ровой цивилизации, каковой они, естественно, считали западную1.
Советская национально-культурная политика имела целью созда-
ние общества людей, способных понимать и адекватно реагировать на
цели модернизационных мероприятий. Однако не все народы успева-
ли с «национальными ответами». Учитывая это, оппоненты Ленина
доказывали, что следует не революционным, а эволюционным путем
«менять» население, повышая его образовательный и культурный
уровень, который поможет индивидууму постепенно освободиться от
уз традиций.
Но большевики особо не утруждали себя проблемами националь-
ных традиций, ибо были уверены в том, что в ходе исторического про-
цесса они будут преодолены как сила инерции и пережиток, препят-
ствующий прогрессу. Подходя к ним избирательно, они допускали
возможность сохранения лишь той части традиций, которая взаимо-
действует с текущим моментом и новыми социальными условиями1 2.
1 Ланда Ф. Г Ислам в истории России. М., 1995. С. 189.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 542.
658
Так, запретив в 1918 г. на Северном Кавказе шариатские суды по-
сле ухода белых, они разрешили горцам самим решать вопрос о своих
традициях. Шариатские суды вплоть до середины 20-х гг. находились
на госбюджете, и даже предпринимались попытки встроить их в со-
ветскую систему.
Сталин в период автономизации Северного Кавказа (ноябрь
1920 г.) заявил, что «советское правительство считает шариат таким
же правомочным правом, как и у других народов России»1. О стрем-
лении к демократизации шариатских судов и «обновлению» социаль-
ных функций ислама говорит тот факт, что в середине 1922 г. «80 %
комячеек КБАО имели в своем составе мулл»1 2 3. Для верующих авто-
ритет кадиев, эфенди, мулл был непререкаем'1.
Советское законодательство формально разрешало автономиям
использовать нормы обычного права, но обязательность исполнения
декретов центральной власти перечеркивала эти права. Таким обра-
зом, шариатские суды уже в середине 20-х гг. попали в условия не-
определенного правового статуса, хотя население предпочитало об-
ращаться именно к ним. В конце 1925 г. ЦИК СССР снижает статус
шариатских и адатских судов к роли мировых посредников4, пытаясь
существенно сократить их возможности влияния на регулирование
социальных отношений. На это у власти были свои основания.
В отличие от центральной России, где дворяне и помещики как
класс были сразу ликвидированы, на Северном Кавказе осталась
значительная часть узденей, таубиев, которые не участвовали ни в
белом, ни в красном движении5. Лишенные экономической основы,
они, как и духовенство, тем не менее сохранили влияние на массы.
Существенно изменились положение и роль «кулачества», которое
пополнилось не только за счет среднего крестьянства, но и из среды
дворянства и духовенства. Последние активно включались в выборы
в местные органы советской власти, используя традиции сословных
отношений, институты гостеприимства, куначества и кровнород-
ственных отношений6.
В 1924 г. депутатами облсовета КЧАО были избраны 9 князей,
29 уздененй и 6 кулаков. В состав окружного и сельских исполкомов
Балкарского округа КБАО избраны 18 узденей, 4 кулака. В обоих
случаях почти 50 % депутатских мандатов различных уровней по-
1 Сталин И. В. Декларация о советской автономии Дагестана // Соч. Т. 4. С. 396.
2 ЦДНИ КБР. Ф. 1. On. 1. Д. 1. Л. 2-3.
3 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 60. Д. 680. Л. 85.
4 Там же. Л. 61-62.
5 Там же. Ф. 65. On. 1. Д. 154. Л. 27-31, 34-43.
6 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 122. Д. 85. Л. 246-247.
659
лучили представители бывших привилегированных сословий'. На-
циональные парторганизации не могли противостоять их влиянию
ввиду своей малочисленности и политической и азбучной неграмот-
ности рядовых коммунистов (до 70-80 %). Руководство Карачаево-
Черкесии, анализируя результаты избирательной кампании 1928 г.,
признало, по существу, свою беспомощность: власть фактически ока-
залась в руках «кулаков».
Партийно-государственный аппарат пытался поставить под свой
контроль все стороны общественной и личной жизни. В середине
20-х гг. советская власть, уже не нуждаясь в лояльности духовенства,
начала открытую борьбу с шариатом и адатами, создавала прецеден-
ты «усиления классовой борьбы», выставляла аргументы для наве-
дения «порядка» и ликвидации традиционных институтов. Шариат-
ские суды продолжали действовать неофициально, но обращение к
ним еще не преследовалось, хотя уже не одобрялось.
Серьезные претензии предъявляли большевики к исламу, кото-
рый успешно исполнял свои социальные функции в традиционном
обществе и претендовал на эту роль и в новом, обладая ценными вос-
питательными технологиями с учетом этнокультурной специфики.
Сами большевики придавали этому фактору даже большее значение,
чем обучающему, и всячески старались исключить церковь из субъ-
ектов образовательного процесса. Отделив ее от государства (январь
1918 г.) и школу от церкви, они существенно затронули интересы му-
сульманских народов, у которых до 1917 г. не было светской системы
образования.
В 1924 г. НКВД и НКП РСФСР устанавливают жестокий кон-
троль в вопросе преподавания мусульманского вероучения. Прогрес-
сивное духовенство (прогрессисты) Северного Кавказа предложило
компромиссное решение: наряду со светской (государственной) со-
здавать на средства населения так называемые промежуточные шко-
лы для изучения в них светских предметов и основ ислама. Населе-
ние поддержало это идею. Центр сразу же понял опасность: советская
школа не выдерживала конкуренции с «промежуточной».
В середине 20-х гг. сеть религиозных учреждений в крае насчи-
тывала 1644 мечетей и медресе и 223 арабских школ1 2. В июне 1925 г.
с трибуны II краевой конференции по вопросам культуры и просве-
щения горских народов Председатель Северокавказского крайнац-
совета У Алиев призвал развернуть борьбу с «арабскими школами».
Население по мере сил противодействовало этому. Под прикрытием
мечетей продолжали подпольно действовать школы по изучению Ко-
рана и арабского языка.
1 ГА РФ. Ф. 65. Оп. 1.Д. 154. Л. 27,31, 34-43.
2 ЦДНИРО. Ф. 1. On. 1. Д. 47. Л. ПО.
660
В июне 1927 г. Северо-Кавказский крайком партии, проанализи-
ровав состояние религиозного вопроса в национальных областях, от-
метил наличие регионов с последователями мюридизма (в Дагестане,
Чечне и Ингушетии более 70 тыс.)1 и с «сильным прогрессивным те-
чением среди духовенства» (Кабардино-Балкария, Адыгея, Карачай
и Черкесия)* 2 *.
Мобилизация советских контролирующих и репрессивных орга-
нов против мусульманского духовенства расколола его на «обнов-
ленческое» («прогрессивное») и «консервативное». ОГПУ, борясь
с каждым из них по принципу: опираясь на «прогрессистов», бить
«консерваторов» ', — приняло все меры, чтобы не допустить «объе-
динения духовенства в единую централизованную организацию» и
«распространения влияния ЦДУ на Северном Кавказе»4.
На протяжении 20-х гг. центр предпринимал всесторонние
меры по подрыву организационной, кадровой и финансовой осно-
вы мусульманской системы образования. В 1927 г. подготовка му-
сульманского духовенства ограничивается городами Уфа, Казань,
Симферополь. С началом массовой коллективизации ужесточается
конфессиональная политика: усилились гонения на мусульманское
духовенство, прошли массовые аресты имамов, мулл, были закрыты
все мечети, медресе, школы арабского языка. В конечном счете это
привело к разрушению всей системы исламского образования5.
Население, загнанное в колхозы, лишилось результатов труда
и возможности материально поддержать исламские школы и суды.
Власти усиливают административные меры, налоговое обложение,
осуществляют учет всех религиозных обществ, принуждая мулл
«уйти с поля боя». Безвестный мулла из аула Малка в Кабардино-
Балкарии в 1926 г. заявил, что «ни одна власть, которая отбрасывала
Бога, долго не держалась, так будет и с советской властью»6.
Восточный отдел ОГПУ докладывал Ф. Дзержинскому, что «му-
сульманское духовенство является решающей силой на Северном
Кавказе. Но лишение общегражданских прав не дает ему возмож-
ности приспособиться к новым условиям, и оно вынуждено вести с
нами непримиримую борьбу»7.
' ЦДНИРО. Ф. 1. On. 1. Д. 47. Л. 39.
2 Там же. Л. 41-42.
1 Там же. Оп. 85. Д. 214. Л. 8; Оп. 60. Д. 796. Л. 53,55-56.
4 Там же. Ф. 7. On. 1. Д. 606. Л. 68.
5 Малашенко А. Исламские ориентиры Северного Кавказа. М„ 2001. С. 41. Народы
Карачаево-Черкесии: история и культура... С. 285-286.
6 ДзуевГ. К. Кровавоелето 1928-го. Нальчик, 1997. С. 5.
7 РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 353. Л. 36.
661
Если до середины 20-х гг. в национальных автономиях среди 90 %
религиозного населения' практически не было антисоветских высту-
плений, то с конца 20-х гг. от Эльбруса до Черного моря прокатилась
волна народных восстаний в защиту ислама и его структур.
По мнению большевиков, традиционные и этнические культуры и,
в частности, адаты, препятствовали полноценному участию народов
Северного Кавказа в советской модернизации. Адаты превалировали
в психологии горцев даже в сравнении с религией, и для их нейтра-
лизации регулярно проводились массовые кампании под лозунгами:
«борьба с адатом — ударная задача», «на борьбу с национальными
традициями (Не пережитками и предрассудками, а традициями. —
Авт.) — за социалистическую культуру»2, - нацеленные на слом сло-
жившегося уклада жизни. Репрессии после восстаний конца 20-х гг.
делали опасным для горца соблюдение традиции гостеприимства,
которое расценивалось властью однозначно как «укрывательство».
Тем не менее даже до эмиграции доходили известия, что «в борьбе с
традициями на Кавказе Москва потерпела поражение».
Несмотря на жестокие репрессии и преследования, в начале
1930-х гг. «кадии и шейхи во многих местах еще пользовались по-
четом и влиянием, действовали так активно, что основные вопросы
советского строительства в деревне решались не в сельсовете, а в
мечети»1.
Эти факты свидетельствуют, что относительно стабильная си-
туация 20-х гг. при всем скептицизме к большевистским новациям
держалась на авторитете духовенства. Последствия политики воин-
ствующего атеизма и борьбы с национальными традициями негатив-
но проявились в постсоветский период. Выплеснув вместе с водой и
ребенка, осуществив фронтальную «зачистку» традиционного исла-
ма в национальных образованиях, государство «взрыхлило» почву
для культивирования в начале XXI в. на Северном Кавказе религиоз-
ного экстремизма, превратив его в «ахиллесову» пяту России.
> >
..',1
>.1 Э’Ч, »!.’ I .)!. *
ч
v.r, I-. ч: ж
* », * 2 3
' ЦДНИРО. Ф. 1. On. 1. Д. 47. Л. 110.
2 Тамбий Е. Политическое значение адатов // Кавказ. 1937. № 7 (43). С. 16 17; На
борьбу с национальными традициями — за социалистическую культуру // Культпо-
ход. 1931. №8. С. 22.
3 См.: Внимание отсталым национальностям // Просвещение национально-
стей. 1930. № 3. С. 43.
Ю. Л. Слезкин
СТАЛИНСКОЕ ГОСУДАРСТВО и этрИЧнос гь
Борис Илизаров относит сталинское государство к числу кон-
структивистских; он определяет социальный конструктивизм как
«осознанное, проективное строительство или радикальное пере-
устройство базовых общественно-государственных институтов, осу-
ществляемых лидером или группой лидеров», и ведет генеалогию
таких государств от американской революции.
Радикальный реформист-законодатель — заметная фигура в исто-
рии и мифологии государства. Конфуций, Ликург, Солон, Моисей,
Магомет — все конструктивисты, причем Моисей и Магомет, а позже
Савонарола и Кальвин были именно политическими конструктиви-
стами в смысле «осознанного, проективного строительства и ради-
кального переустройства базовых общественно-государственных
институтов, осуществляемых лидером» (более того, осуществляемых
по необходимости насильственным путем). В этом смысле конструк-
тивистскими были не только Соединенные Штаты, но и пуритан-
ский Массачусеттс — хотя, конечно, есть основания утверждать, что
пост-Просвещенческий конструктивизм чреват бблыпим социально-
экономическим радикализмом.
Илизаров утверждает, что в конечном счете Сталин не состоялся
как законодатель, так как цели его были утопичными, методы — на-
сильственными, а личный вклад — ничтожным.
Первое и второе типично в той или иной мере для всех радикаль-
ных законодателей. Последнее выводит Сталина из этого круга и
определяет ему место, которое он сам, если ему верить, предпочитал.
И. В. Сталин — верный ученик и соратник Ленина, великий продол-
жатель его бессмертного дела. « а
* * *
Но наша тема — сталинское многонациональное государство, т. е.
сталинское государство и этничность.
Все, наверное, согласятся, что Сталин сыграл важную, но не ре-
шающую роль в создании СССР как федерального этнотерритори-
663
ального государства и что государство — это плод коллективного
творчества большевиков с Лениным во главе.
Что это было за государство? Рон Суни предлагает следующую
типологию:
— империи, т. е. государства, основанные на «дискриминации и
дифференциации между доминирующей и подчиненной частью на-
селения государства»;
— многонациональные государства, т. е. государства, основанные
на «дифференциации между различными частями населения, но без
деления их на доминирующую и подчиненные группы»;
— национальные государства, т. е. государства, основанные на не-
кодификации значимых групп внутри единой государственной на-
ции, равноправными членами которой являются по определению все
граждане.
Типология эта кажется мне удачной и продуктивной, хотя сами
термины вызывают сомнение.
Если принять определение империи (как государства, основанно-
го на «дискриминации и дифференциации между доминирующей и
подчиненной частью населения») и исходить из того, что речь идет об
этнической дискриминации и дифференциации, т. е. если империей
считается государство, которое идентифицируется с определенной
этнической группой в противовес другим (а именно это, судя по все-
му, Рон и имеет в виду), то империями следует считать, например,
Израиль, Японию, Южную Корею и почти все посткоммунистиче-
ские государства, кроме Российской Федерации: Армению, Грузию,
Латвию, Эстонию, Хорватию и проч., и проч.
Впрочем, важнее для нашей дискуссии то, что сталинское госу-
дарство, согласно этому определению, не империя.
По классификации Р. Суни, СССР возник как многонациональ-
ное государство, т. е. государство, в котором этничность была ко-
дифицирована, но без формального деления на доминирующую и
подчиненные группы. Примерно с середины 30-х гг. советское госу-
дарство начинает двигаться в направлении, которое Р. Суни называет
имперским, т. е. в сторону все большей идентификации с Россией и
русскими, но — тут я согласен с Роном — «империей», как он ее опре-
деляет, так и не стало. Изменения были в основном риторическими;
институты сталинского государства и послесталинских наследников
до конца оставались многонациональными, иначе говоря, не прибли-
зились ни в легальном, ни в политическом смысле к государствам
типа Израиля, Японии, Латвии и Армении.
Мне лично кажется более удачной классификация нашего общего
с Роном ученика Шенера Актюрка. Фактически это та же классифи-
кация, но с другими ярлыками.
664
Если исходить из того что группы, о которых идет речь, этниче-
ские, то можно говорить о:
— многоэтничных государствах, т. е. государствах, которые иден-
тифицируются с одной доминирующей этнической группой и опре-
деляют другие этнические группы, как меньшинства (т. е. подчинен-
ные). Это Израиль, Япония, Латвия и др.;
— полиэтничных государствах, т. е. государствах, которые ко-
дифицируют этнические группы, но не выделяют одну из них, как
безусловно государствообразующую. Это такие государства, как Со-
ветский Союз, Индия, Китай, Нигерия и многие другие (в основном
страны Азии и Африки);
— и наконец, внеэтничных или надэтничных государствах (в юри-
дическом и — более или менее последовательно — политическом
смысле). Это Франция и государства, сложившиеся в результате мас-
совой колонизации: США, Австралия, Бразилия, Мексика и т. д.
Так или иначе основной тезис доклада Рона кажется мне убеди-
тельным: в эпоху этнического национализма полиэтничное госу-
дарство нелегко превратить в многоэтничное или надэтничное. То
есть можно, наверное, создать новую Австралию в Антарктиде или
выйти из Советского Союза в качестве Эстонии, но чрезвычайно
трудно превратить СССР в государство этнических русских или вне-
этничных советских.
* * *
Питер Блитстайн называет сталинское государство гибридным,
т. е. отчасти дифференцирующим и отчасти унифицирующим, или,
в терминах Актюрка, отчасти полиэтничным и отчасти надэтнич-
ным (отчасти русско-грузинско-украинско-узбекским и отчасти
советским).
Антипольская кампания 1937-1938 гг. и антисемитская кампания
конца 40 — начала 50-х гг. отражали, по утверждению П. Блитстайна,
две разные сущности сталинского государства: нападение на поляков
заключалось в отрицании их польскости, а нападение на евреев за-
ключалось в отрицании их советскости.
Я не уверен в том, что разницу эту можно проследить последова-
тельно. С одной стороны, представители государства утверждали, что
некоторые люди, которые называют себя поляками, на самом деле
литовцы или белорусы. С другой стороны, так называемая польская
массовая операция была в первую очередь направлена против поля-
ков как поляков, или, точнее, против польских шпионов, искать ко-
торых надо было среди людей, связанных с Польшей, среди людей
польского происхождения. Польская операция 1937-1938 гг. была
основана на утверждении, а не на отрицании этнической польскости.
665
Атака на евреев тоже была, так сказать, двуствольной. С одной
стороны, они обвинялись в безродном космополитизме, т. е. излиш-
ней советскости за счет этнической сущности, которую они согласно
обвинению более или менее сознательно скрывали. С другой сторо-
ны, некоторые из них — в первую очередь писатели на идиш, а также
Михоэлс и Полина Жемчужина среди прочих — обвинялись в буржу-
азном национализме.
Основное различие, мне кажется, заключается в том, что Польша
превратилась из вражеского многоэтничного государства в братское
социалистическое, и поляки, соответственно, превратились из потен-
циальных шпионов в неуместное, но неизбежное меньшинство. А Из-
раиль превратился из неизвестно чего во вражеское моноэтничное
государство, и советские евреи Превратились из этнически неопреде-
ленных советских людей в людей, имеющих отношение к Израилю, а
значит, в этническую группу и потенциально в шпионов. Системной
разницы здесь я не вижу.
Сталинское многонациональное государство как система инсти-
тутов, регулирующих этничность, не изменилось. Русские превра-
тились в первых среди равных, но, с точки зрения государственного
устройства, этнического равенства было гораздо больше, чем русско-
го первенства. Советский Союз не сделал ничего легально содержа-
тельного, чтобы превратиться либо в Россию с меньшинствами, либо
в Советские социалистические соединенные штаты без этничности.
И i Г "Л. J
..ft к’’:
11 '.Ъ'; ).(.
:<ч И!;. С М !' 1 Г; • •
'.1 .1'
1 сс
'll it
. u;l [ 4 i
P. Г. Суни
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ И СССР:
ТРАДИЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
л
Распад великих континентальных и колониальных империй, про-
изошедший в конце XX в., парадоксальным образом способствовал
пробуждению нового научного интереса к имперским государствам
и, в частности, к их способности управлять многочисленными на-
родностями, а также к динамике распада имперских образований.
Естественно, что непосредственным источником этого нового ис-
следовательского энтузиазма в отношении самого явления империи,
еще недавно рассматривавшегося в качестве архаического государ-
ственного образования, послужило быстрое ослабление советской
имперской власти в Восточной и Центральной Европе и внезапный
распад СССР. Другим, не менее важным, источником интереса к им-
перии является очевидная ограниченность ресурсов национального
государства в решении проблем многонациональности, иммиграции
и этнических конфликтов, а также все возрастающая привлекатель-
ность супранациональных объединений. Несмотря на то что нацио-
нальные государства и национализм, по всей видимости, не исчезнут
в обозримом будущем, успехи и неудачи современных империй в
деле поддержания внутренней стабильности, признания и легити-
мации имперскости позволяют по крайней мере в течение некоторо-
го времени говорить о некой альтернативе господству этнического
национализма.
Ключевым для данной статьи является вопрос: какого рода импе-
риями были царский и советский режимы? Было ли нечто в их им-
перской природе, что способствовало как их успеху (каким бы про-
должительным он ни был), так и последующему упадку? Я выдвигаю
здесь идею «диалектики империи», связывающую представления о
триумфе и поражении империй.
Начну с пояснения некоторых общих концептов. Государства,
включающие в себя этнически разнообразное или социально страти-
фицированное население, могут использовать одну (или несколько)
из трех возможных практик:
667
дискриминацию и дифференциацию между доминирующей и
подчиненной частями населения государства; этой практики придер-
живается империя;
дифференциацию между различными частями населения, но без
подчинения или произвольного господства, а с максимально возмож-
ным равенством всех сторон и формированием единой политической
общности, которая не совпадает полностью с различными культурны-
ми общностями; такова практика многонациональных государств;
гомогенизацию и равенство народностей государства с признани-
ем единого политического и культурного сообщества, к которому при-
надлежат все народности; это практика национальных государств.
Ранее признаваемые за жизнеспособные политические организмы,
империи теперь стали уязвимы для атак со стороны национальных
движений, моральная сила которых укрепилась за счет аксиомы, со-
гласно которой государство должно если не представлять нацию, то
совпадать с ней. Одновременное появление понятия демократическо-
го представительства и оформление интересов периферии подчерк-
нуло противоречие между не равными по своей природе имперскими
отношениями и горизонтальными связями, присущими концепту на-
ционального гражданства. Либеральные государства с представитель-
ными институтами и претензиями на статус демократий оказались
эффективными империалистами по отношению к заморским колони-
ям, как это было в случае с Великобританией, Францией, Бельгией и
Нидерландами. В отличие от них, территориально протяженные им-
перии в ходе своего развития сопротивлялись демократизации, кото-
рая подорвала бы право имперской элиты на управление империей
и поставила бы под удар иерархически не равные отношения между
метрополией и периферией. Будучи самыми распространенными и
устойчивыми политическими организмами традиционного общества,
империи в новое время оказались поколеблены могущественной ком-
бинацией сил национализма и демократии.
Главным тезисом данной статьи служит утверждение, что госу-
дарства, действующие как империи, могут быть вовлечены в процессы
нациестроительства (и наоборот); однако эти государственные прак-
тики на деле противоречат друг другу, поскольку одна из них стре-
мится изменить характер другой, а также подорвать стабильность и
легитимность государства. Это утверждение, подтверждаемое приме-
рами из истории царской России и Советского Союза, может многое
прояснить и при осмыслении современных проблем государственно-
го строительства и внешней политики Российской Федерации.
Возникает вопрос: почему последние территориально протяжен-
ные империи Европы так и не превратились в национальные госу-
дарства в XIX и XX столетиях? Каким образом практическая дея-
тельность и приоритеты имперских элит препятствовали процессам
668
нациеобразования даже в тех случаях, когда превращение империи в
национальное государство смогло бы усилить его роль на междуна-
родной арене? В некоторых европейских империях власти пытались
гомогенизировать различия между частями империи в надежде до-
стичь той степени эффективности, которой обладали более гомоген-
ные национальные государства. Однако по ряду причин эти попытки
были неудачными. То, что было возможным в Средние века и раннее
Новое время, когда достаточно гетерогенное население ассимилиро-
валось в относительно гомогенное ядро протонации на основе общей
религиозной и династической лояльности, стало почти невозможным
в эпоху национализма, поскольку дискурс нации с сопутствующими
ему притягательными концепциями прогресса и модерности, пред-
ставительства и государственности оказался всеобщим достоянием.
В то же время связанный с концепцией нации призыв к народному
суверенитету, равенству и демократии нанес удар по неравным от-
ношениям, иерархии и дискриминации как основному фундаменту
империи, подорвав ее raison d’etre.
В территориально протяженных империях, как, к примеру, в Рос-
сийской или Оттоманской в XIX в., различие между нацией и импе-
рией не было столь четким, как в колониальных империях. Поэтому
в первом случае политические элиты пытались конструировать ги-
бридные концепции империи-нации. Реагируя на вызов со стороны
эффективности, демонстрируемой новыми государствами-нациями,
имперские элиты способствовали переходу от империи «старого по-
рядка» к «современной» империи, от полицентричной и дифферен-
цированной политической системы, в которой регионы сохраняли
отличные от центра правовые, экономические и даже политические
структуры, к более централизованному и бюрократизированному
государству, в котором законы, экономические порядки и даже обы-
чаи и диалекты должны были подвергнуться гомогенизирующей
политике, проводимой государственными элитами. «Современные»
империи использовали разные стратегии для того, чтобы рестабили-
зировать порядок управления. В России монархия стала более «на-
циональной», близкой к народу как в собственном восприятии, так и
в публичных репрезентациях. Модернизирующиеся империи искали
новые механизмы легитимации, которые смягчали риторику завоева-
ния и божественного провидения и предлагали в качестве обоснова-
ния существования империи цивилизаторскую миссию метрополии,
демонстрируя таким образом ее способность к реализации нового
проекта развития.
В условиях неустойчивости экономических трансформаций в XIX
и XX вв. и напряженной международной конкуренции большинство
государств, включая даже такие консервативные, как Османская и
Российская империи, взяли на вооружение государственные про-
669
граммы социальной и экономической «модернизации». Нуждаясь
в оправдании права иностранцев управлять народами, которые ста-
ли преобразовывать себя в нации, имперская элита использовала
идею модернизации «младших» и нецивилизованных народов в ка-
честве главного средства легитимации имперского порядка вплоть
до XX в. Тем не менее в парадигме имперского развития (imperial
developmentalism) заключена подрывная диалектика, поскольку
успехи модернизации создают условия для провала самой империи.
Если программа развития успешно реализуется среди колонизован-
ных народов, создавая материальное благосостояние, интеллектуаль-
ную традицию, стимулируя урбанизм и индустриализацию, оправда-
ние имперской политики в отношении «отсталых» народов лишается
основания. Действительно, империализм гораздо чаще создает усло-
вия и стимулирует конструирование новых наций, чем подавляет на-
циестроительство и национализм.
/ГЛ fU , 1-0,1 1 '//И .J' !|
.1; Wi Н Л-< ь, •
li'.JtG'./ 1’ Щ- rbJ’-.'.’-J а. м ns S IV Пб-.. L< ».,•> SJ-S;
:<zз *'? Л1Г" • 1 Ы
• t
1?: •./•и? гС) •I’ ft Г " -!
,1
Секция 6
ПАМЯТЬ О СТАЛИНИЗМЕ
(4.;;
4.
г
Н. Адлер
ОСОБЕННОСТИ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ
НАД БИОГРАФИЯМИ ЖЕРТВ СТАЛИНИЗМА
Перед тем как я изложу свои размышления об индивидуальной
памяти о сталинизме, мне бы хотелось сделать ремарку относи-
тельно национальной памяти о сталинизме. Каждая национальная
история - это коллективная автобиография, которая использует
широкое описание событий прошлого. Разные люди могут отбирать
различные события и придавать разное значение одним и тем же со-
бытиям. Для постоянно убывающего поколения людей, переживших
сталинизм, ГУЛАГ был определяющим институтом и своеобразным
опытом СССР1. Эти очевидцы представляют собой миллионы людей,
подвергшихся террору во время сталинской эпохи. Тем не менее тер-
рор, установленный государством, снова остается в стороне в сегод-
няшней официальной версии Российской истории. В постсоветской
России существует нарастающая тенденция к подавлению памяти о
репрессиях1 2. Так перефразируется неоднократно приводимое предо-
стережение Сантаяны: «Те, кто не хотят быть обреченными своим
прошлым, должны помнить свою историю с позитивной стороны».
Тенденция не ассоциировать национальную идентичность с от-
рицательным представлением сталинского прошлого, усилена но-
стальгией к выборочно отредактированной версии событий, которая
подчеркивает «порядок» и не слишком подчеркивает террор. Реаби-
литация не была гладким процессом, который к тому же развивал-
ся в противоположных направлениях. Наряду с тем что более 4 млн
жертв репрессий были реабилитированы, многие символы советской
1 См. комментарии Стивена Коткина [Steven Kotkin's comments // Slavic Review
55, № 1 (Spring 1996). P. 170].
2 Эта тенденция проявляется, среди прочего, в официальном нежелании эксгуми-
ровать обнаруженные массовые захоронения и упорная реабилитация символов совет-
ской (или сталинской) эпохи. См. мою статью «The Future of the Soviet Past Remains
Unpredictable: The Resurrection of Stalinist Symbols amidst the Exhumation of Mass
Graves» // Europe-Asia Studies 57, № 8 (2005). P. 1093-1119.
672
системы также реабилитировались — если и не всегда официально, то
неофициально. И это затронуло национальную память о сталинизме.
Формирование индивидуальной памяти о том времени более услож-
нено, так как личное и национальное выживание движется различ-
ными силами.
Сталинизм и ГУЛ АГбыли пережиты разными людьми по-разному.
Я работаю с мемуарами жертв и свидетельскими показаниями в обла-
сти устной истории и с архивными документами в течение 20 лет. Бо-
лее того, я имела честь беседовать с некоторыми экстраординарными
людьми (лицом к лицу или изучая их неопубликованные истории),
этот источник был неоценимым для восполнения пробелов офици-
альной истории и для постановки мною новых вопросов. Я изучила
многие вещи. Например, тот факт, что эти автобиографические сооб-
щения не обязательно в точности отображают случившееся, а, скорее,
восприятие случившегося. Они позволяютнам восстановить историю,
независимо от того, насколько она правдива, ведь каждая история —
это отредактированная версия правды. Таким образом, рассказчик
должен быть помещен в надлежащий социо-исторический контекст.
Существует высказывание, что «истории не прожиты, но рассказа-
ны. У жизни нет никаких начал, середин, конца... [они] принадлежат
истории, которую мы позже рассказываем самим себе»1. Так, одно и
то же событие может быть описано различными людьми, которые
пережили его совершенно по-разному. Однако, если мы можем найти
общие элементы в рассказах нескольких людей, свидетельство может
быть трансформировано в научный источник, потому что каждый ин-
дивидуальный опыт является типичным для ряда подобных опытов.
Тогда можно сделать обоснованные выводы.
При таком подходе мы также должны помнить о факторе отбора.
Жертвы ГУЛАГа исчисляются миллионами, но у нас есть только не-
сколько тысяч автобиографических воспоминаний1 2. Таким образом,
большинство свидетельств умерло вместе со свидетелями, как это
было с жертвами Холокоста. Но тут есть разница. Замысел Холокоста
состоял в уничтожении оставшихся в живых, а не в том, чтобы иметь
политическое влияние на тех, кому удалось выжить. И это отличие
способствует выживанию определенной политической или психоло-
гической установки.
1 Mink L. History and Fiction as Modes of Comprehension // New Literary History
(1969). P. 557-558.
2 Согласно С. С. Виленской, приблизительно 1,5 миллиона работ, связанных с
воспоминаниями о ГУЛАГе, были опубликованы в Советском Союзе и государствах-
преемниках между 1990 и 2004 гг. // Доднесь тяготеет 2. Москва: Возвращение, 2004.
С. 65.
673
Мне бы хотелось сегодня поделиться с вами несколькими при-
мерами нарративов, которые я собрала в ходе различных научно-
исследовательских проектов. Каждый из них иллюстрирует пол-
ноценность автобиографического описания в соответствующих
исследовательских вопросах о природе сталинизма.
Позвольте мне обратиться к интервью, которое я провела около
двух лет назад с женщиной, пережившей ГУЛАГ. Сразу после того
как я приехала в Москву той весной, я позвонила 3. Л., чтобы погово-
рить с ней о новом проекте. Так случилось, что она только что закон-
чила читать российское издание моей книги о выживших в ГУЛАГе,
которую опубликовал «Мемориал»1, и так жаждала рассказать мне о
своих переживаниях в связи с этим, что мы пропустили светскую бе-
седу и сразу начали нашу дискуссию.
3. Л. неистово выразила свое возмущение по поводу отношений
между правительством и бывшими заключенными, после того как
оставшиеся в живых были освобождены из ГУЛАГа. Однако ее гнев
не был направлен на нераскаявшееся поведение членов правительства,
а, скорее, на неблагодарность вернувшихся. И здесь я привожу ее
слова: «Как получилось так, что они не испытывали благодарность к
правительству, когда были освобождены из лагеря?» — спросила она.
И продолжила: «В то время было полно возможностей для НАС»1 2.
Да, она признала, что я довольно точно передала горечь многих пе-
реживших ГУЛАГ, но также заявила, что ее товарищи заключенные
были дезинформированы. Люди, которых я описала как жертв и пере-
живших репрессии, считались, одной из них же, неблагодарными, ко-
торые были не в состоянии оценить возможности, предоставленные
им в постсталинскую эпоху. С этого момента я начала делать заметки,
потому что знала, что это могло помочь мне лучше понять устойчи-
вую лояльность к партии, которую я исследовала3. Я знала, что 3. Л.
обладала привилегиями при Хрущеве, и считала, что вернувшиеся из
лагерей люди воспринимались как герои. (По этой версии, вернув-
шиеся жертвы не оставались вне общества, иногда действительно
становясь героями. После того как заключенные были освобождены,
они просили и получали реабилитацию, искали и находили работу.)
Я также знала, что ее мать провела 21 год в Сибири, а потом стала
партийным пропагандистом. Поэтому я была не слишком удивлена
ее стойкой лояльностью к советскому режиму даже после лагеря. Но
1 Adler N. Vyzhivshie v GULAGesud’by sovetskikh politzakliuchennykh v 1950-
1990-egody (Moscow: «Zvenia», Memorial, 2005).
2 Anonymous. Интервью: Москва, 19 апреля 2006 г.
3 Sm.: Adler N. «Enduring Repression: Narratives of Loyalty to the Party Before, During,
and After the Gulag», Europe-Asia Studies 62, 2 (2010). P. 211-234.
674
я была не подготовлена к ее неспособности признать обоснованность
горечи многих вернувшихся ее товарищей. Эта группа - и она была в
большинстве — считала себя преследуемой государством, как в лаге-
ре, так и после освобождения.
Хотя преданность 3. Л. к партии, как в лагере, так и вне его, была
убеждением меньшинства, тем не менее она не была в этом одинока.
Я нашла много подобных примеров в жизнеописаниях, которые виде-
ла. В одно и то же время я чувствовала спокойное несогласие с ее точ-
кой зрения и неудобство из-за трудности осмысления ее истинных
чувств. Антиинтуитивная позиция 3. Л. наводит на многочисленные
вопросы о том, как репрессивный режим становится объединяющим
в отношениях и поведении людей, которыми управляет, причем так,
что его граждане стремятся сохранить государственный строй вопре-
ки собственным личным интересам. Только изучая автобиографиче-
ские рассказы людей с подобными установками, мы сможем понять,
как и почему эта точка зрения меньшинства существует у таких лю-
дей, как 3. Л. Если мы сможем проникнуть в суть пережитого заклю-
ченными ГУЛАГа с их позиций, то такая точка зрения не может не
беспокоить, но станет в меньшей степени сбивать нас с толку. Этот
случай также иллюстрирует потребность подвергнуть наши источни-
ки критическому исследованию, потому что 3. Л. описывала совер-
шенно отличный опыт от многих - - даже от большинства — ее това-
рищей по несчастью.
Противоречить друг другу иногда могут не только интерпретации
событий жертвами, но даже архивные документы иногда могут сви-
детельствовать о другой действительности, а не о той, которую вспо-
минала жертва. Следующее интервью иллюстрирует другие направ-
ления работы с рассказами очевидцев.
Я интервьюировала Розу Смушкевич, исследуя тему возвращения
из ГУЛАГа. Ее отец, генерал Советской Армии Яков Смушкевич, был
арестован в июне 1941 г. В то время семья жила в доме на набереж-
ной. Смушкевич был расстрелян, а его жена, Бася Соломонова, и дочь
были отправлены на 11 лет сначала в Карлаг, а затем — в ссылку в
Казахстан. Когда они возвратились в Москву, вспоминала Роза, им
сразу же предложили вернуть их старую квартиру1. Однако, согласно
документации, которую я нашла в архивах, этот процесс был не та-
ким уж незамедлительным или автоматическим. В мае 1954 года в на-
стойчивой просьбе к Ворошилову Бася Соломонова пишет: «В моем
возрасте мне негде голову преклонить, нет своего угла, нет крова, под
которым я смогла бы провести остаток дней... вы хорошо помните мо-
его мужа... пожалуйста, не оставьте нас в этой жалкой ситуации без
1 Смушкевич Р. Я. Интервью: Москва, 30 ноября 1996 г.
675
помощи или внимания»1. Когда я предъявила Розе этот документ, она
начала настаивать, что он был сфабрикован, потому что, утверждала
она, ее мать никогда бы не стала писать подобной просьбы Вороши-
лову — она просто не нуждалась в этом* 2.
Возможно, это несоответствие можно объяснить известными
проблемами, связанными с реконструкцией памяти и выборочными
воспоминаниями, потому что кажется не логичным, что такого рода
письмо было сфальсифицировано и сохранено в архиве Верховного
Совета. К тому же последующие действия Ворошилова дают осно-
вание говорить о подлинности письменной просьбы. Он приказал,
чтобы это дело было рассмотрено немедленно. Положение о том, что
вся семья является преступной, было отменено, и им было предложе-
но вернуть конфискованное имущество, пенсию, соответствующую
семье умершего генерала, и место жительства3. Роза вспомнила, что
Маленков лично встретился с ее матерью, дал им немного денег и
предложил вернуть их прежнее жилье. Так что в этой линии рассказа
не было большого расхождения, однако один источник противоречил
остальному ходу событий. Теме не менее, несмотря на это различие,
устные и письменные свидетельства были единственными доступны-
ми источниками для восстановления пережитого этой семьей и дру-
гими подобными семьями.
Существует две другие темы — большевизм как подобие религии
и проблема ответственности за террор — исследования, которыми я
также занималась. И хотелось бы поделиться некоторым понимани-
ем того, что дали мне рассказы жертв по этим вопросам.
Оксана Лазаревна преподавала социально-экономические дисци-
плины в Одесском университете и была матерью двоих детей. Она
была также женой «врага народа», который был арестован. Оксана
была ярым членом партии, но поскольку видела в своем окружении
один арест за другим, она подозревала, что враг «проник в партию»,
и этим врагом был НКВД4. Однажды, в то время как Оксана кормила
своего младенца, они пришли и за ней. Агенты НКВД оторвали от нее
ребенка и отправили сыновей к ее родителям. Оксана была брошена в
Одесскую тюрьму. Так ее подозрения оправдались и укрепились тем,
чему она стала свидетелем в тюрьме.
' ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 107. Д. 255. Л. 54.
2 Смушкевич. Интервью: Москва, 16 мая 1997 г.
3 ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 107. Д. 255. Л. 56.
4 Воспоминания — очерки Славяниной О. А. // РГАСПИ. Ф. 560. On. 1. Д. 36.
Л. 4-6.
676
К тому времени, когда Оксана была отправлена в ГУЛАГ, она
решила «обелить имена честных коммунистов»'. Из своего бара-
ка она начала писать письма Сталину и в Центральный Комитет.
Она указывала на то, что «беззаконие царит в органах НКВД... и это
приводит к разрушению одесских рядов партии и многих искренних
ленинцев-коммунистов»1 2. Ее лагерные товарищи были в ужасе. Они
предупредили ее: «Тебе придется отдать эти письма уполномочен-
ным НКВД в лагере. Разве ты не понимаешь, каковы будут послед-
ствия? Умрешь ты, и убьют твоих детей». В своем ответе Оксана
наглядно продемонстрировала, как человеческая преданность ряду
ценностей может перечеркнуть даже такое сильное человеческое
чувство, как материнский инстинкт, не говоря уже о собственном
выживании. Она объявила: «Прежде всего, я — коммунист, и толь-
ко потом — мать»3. Оксана была переведена в другой лагерь, а ее
история записана в мемуарах сотоварища по лагерю, на этом и за-
кончилась. Этот автор, также верный член партии, несомненно, был
побужден — если не принужден — описать в 1963 г. Хрущевский
взгляд того, как представить прошлое. Привожу вам его заключение
к истории Оксаны: «В наши дни торжества истины и справедливо-
сти, полного разоблачения культа личности Сталина, восстанов-
ления ленинских принципов жизни и партийного руководства как
хотелось бы узнать о дальнейшей участи Оксаны Лазаревны — под-
линной коммунистки с большой буквы “К”»4.
Мы знаем: маловероятно, что Оксана пережила этап в следующий
лагерь, но вполне вероятно, что она отстаивала свою веру до само-
го конца. Другие из этой же категории переосмысливали лагерный
опыт в пользу партийных ценностей. Из большинства рассказов пре-
данных коммунистов, вопрос «почему?» и вопрос о виновности (Die
Schuldfrage), как это точно обозначил Карл Ясперс, были уместны не
больше чем для верующего. Личные беды принимались со смирени-
ем или убежденностью в осуществлении великой цели для общества,
партии и родины.
Другие истории представляют совершенно иную точку зрения.
Екатерина Олицкая была эсэркой и провела лучшие годы — 20-е,
30-е, 40-е и 50-е — в ГУЛ АГе или в ссылке — от Соловков до Магадана5.
В своих мемуарах Олицкая не выражала ничего, кроме ужаса от без-
1 Воспоминания — очерки Славяниной О. А. // РГАСПИ. Ф. 560. Он. 1. Д. 36.
Л. 72.
2 Там же. Л. 5.
3 Там же. Л. 73.
’ Там же. Л. 6.
5 Леся Падун-Лукьянова. Екатерина Олицкая // С. Виленский (ред.). Доднесь тя-
готеет 2. Москва: Возвращение, 2004. С. 44-45.
677
нравственности лагерей и методов, которыми они ломали заклю-
ченных, чтобы «жить [только] для собственного» выживания1. Она
не могла понять психологию ее товарищей по лагерю, которые одно-
временно поддерживали справедливость коммунизма, утверждая,
что только их собственные аресты были несправедливыми1 2. Олицкая
не изменила своих воззрений и не раскаялась, но пережитое в лаге-
ре подвигло ее взять на себя миссию поведать миру свою историю и
истории тех, кто не выжил. Когда она в 60-х годах написала свои ме-
муары, то выразила беспокойство тем, что так мало рукописей было
опубликовано и так много обычных людей безмолвствует3.
В самом деле, люди, возможно, молчали, но, к счастью, многие
писатели — нет. Среди них был Варлам Шаламов и сотни менее из-
вестных мемуаристов. Их работы наглядно показали нам эту систему
в действии и предоставили богатые доказательства, осуждающие ее.
Суровость жизни и смерти в этих работах показана на основе лагер-
ного опыта в абсолютном контрасте с той героической плоскостью,
которую можно найти в некоторых литературных и автобиографи-
ческих работах начиная с периода «оттепели». Через тщательное ис-
следование автобиографий жертв мы можем прийти к большему по-
ниманию механизмов репрессий и выживания.
В заключение я бы хотела вернуться к одной мысли, которую
озвучила в начале, где шла речь о том, как воссоздать прошлое. То
есть к преследующим и отпугивающим проблемам ответственности,
вины и необходимости объяснения советского террора; проблемам,
столь существенным для нашего понимания советского прошлого и
российского настоящего, которые еще в недостаточной степени пред-
ставлены на общественном и государственном уровнях. Однако исто-
рии, рассказанные бывшими заключенными, могут дать нам лучшее
понимание этих вопросов. Несмотря на проблемы скудных источни-
ков, самоосуждения, плохой памяти, неточной памяти и коллектив-
ной памяти, свидетельства очевидцев являются чрезвычайно ценным
источником для историков. Слушание и чтение этих историй могут
помочь нам выяснить, что они пережили, как жертвы воспринимали
самих себя, кого или что они считали ответственным за свою судьбу,
какие факторы, возможно, облегчали их выживание и какие даль-
нейшие механизмы использовались для того, чтобы помочь выжить
человеку и системе. Советский пример уникален тем, что репрессии,
в большей или меньшей степени, господствовали в течение 70 лет.
Изучение полученных из первых рук воспоминаний о том, как ре-
1 Applebaum A. GULAG: A History. New York: Doubleday, 2003. P 347.
2 Олицкая E. На Колыме // Доднесь тяготеет 2. С. 46.
3 Олицкая Е. С. 65.
678
прессии повлияли на некоторых людей, прошедших через них, может
способствовать нашему пониманию некоторых процессов, которы-
ми поддерживаются репрессивные режимы. И, возможно, это пони-
мание поможет России на пути к преодолению наследия тягостного
прошлого; во всяком случае, понимание этого будет способствовать
диалогу о том, как лучше воссоздавать прошлое России.
Л. Гудков
РОССИЙСКИЙ МИФ О СТАЛИНЕ
В 1989 г. в ходе первого общесоюзного репрезентативного опро-
са общественного мнения, проводимого только что образованным
ВЦИОМом, на просьбу социологов назвать «самых выдающихся
людей, политиков, общественных и культурных деятелей, оказавших
наиболее значительное влияние на мировую историю», имя Сталина
назвали 12 % (он занял 11 место в этом списке)'. Первые места в этой
лестнице массовой славы занимали поочередно Ленин и царь Петр I,
затем шел бесспорный символ школьной национальной культуры —
А. Пушкин, последующие места в этой иерархии славы занимали
полководцы, отечественные и зарубежные. Даже в 1991 г., уже на из-
лете перестроечной антисталинской критики, мало кто мог подумать,
что Сталин сможет остаться в российской истории в каком-нибудь
ином контексте, кроме описания тоталитарного режима и связанных
с ним массовых репрессий, голода, вызванного коллективизацией,
«чисток», военной катастрофы 1941 года и т. п.2 Об «эффективном
менеджере» речи еще не шло. Но уже в 1994 г. стало заметно, что
идет откат: Сталин поднялся на четвертое место, в этом качестве его
назвали уже 20 % опрошенных, а в 1999 — 35 % (хотя сам ранг упо-
минаний не изменился). В аналогичном исследовании 2000 г., касаю-
щемся звезд мировой политики XX в., Сталин стоял уже на втором
месте: Ленин (его назвали 65 % опрошенных), затем Сталин и Гитлер
(по 51 %), М. Горбачев (42 %), далее шли с резким снижением часто-
' Все приводимые здесь и далее данные получены в ходе систематических опросов,
проводимых Аналитическим центром Юрия Левады (коллектив которого до 2003 года
составлял ВЦИОМ) по общенациональной российской репрезентативной выборке.
Число опрошенных во всех случаях, кроме специально оговоренных, составляет 1600.
2 Даже среди «деятелей времен революции» он вызывал наибольшую антипатию
из всех упоминаемых персонажей (49%; для сравнения: Махно и Керенский — по 19 %,
Колчак — 22 %, Троцкий и Николай Второй — по 10 %, Ленин — 5 %, Дзержинский —
4 % и т. п.; среди тех революционеров, кто, напротив, вызывал «симпатию», первые по-
зиции занимали: Ленин — 67 %, Дзержинский — 45 %, Бухарин — 21 %, Троцкий -15 %
и лишь затем Сталин — 8 %).
680
ты упоминаний Б. Ельцин, Н. Хрущев, Мао Цзе-Дун, У Черчилль,
Дж. Кеннеди, М. Тэтчер и другие.
За семь лет, с 1994 по 2001 гг., на периодически задававшийся в
исследованиях общественного мнения вопрос «Как Вы в целом от-
носитесь к Сталину?», доля положительных ответов увеличилась в
полтора раза, с 26 до 39 %, доля негативных («с ненавистью», «стра-
хом», «отвращением») осталась прежней — 44-45 %.
В марте 2001 г., отвечая на вопросы ежемесячного опроса обще-
ственного мнения: «А если бы И. В. Сталин сегодня был жив и изби-
рался на пост президента страны, проголосовали бы Вы за него или
нет?», — 27 % россиян сказали «да», «нет» — 58 %'.
Заметный рост положительных оценок Сталина начинается лишь
после реакции на реформы и с ростом «разочарования в демокра-
тии», усилением ностальгии по прошлому и общим возрастанием ав-
торитарных настроений. Однако настоящий перелом наступил лишь
с приходом Путина и установлением нового режима, в котором осо-
1 В 2007 г. на подобный же вопрос, заданный в исследовании молодежи (N=1800),
16 % ответили «да, проголосовали бы», 70 % — «нет» и 14 % сказали, что ничего не
слышали о Сталине или не могут сказать определенно, стали бы они голосовать за
него или нет. Конечно, ситуация подобного массового опроса имеет чисто игровой ха-
рактер. Сталина никто никогда никуда не выбирал. Он не был блестящим оратором,
каким был Троцкий или Ленин, или даже публичным политиком, завоевавшим внима-
ние толпы силой слова или оригинальностью своих идей и убеждений. У него не было
таланта военачальника или теоретика, идеолога, выдвигавшего новую идеологическую
или политическую программу. На роль ведущего теоретика партии в конце 1920 — на-
чале 1930-х гг. выдвигались совершенно другие фигуры, например Н. Бухарин. Его
карьера, его путь к власти лежал через внутрипартийную, внутрибюрократическую ин-
тригу. Сталин превосходил любого из своих конкурентов по руководству компартии
в умении создавать различного рода аппаратные блоки, тактически комбинировать
различные политические интересы, обеспечивая себе нужную поддержку, усиливая
ее расстановкой на ключевые посты в партии и государственном аппарате лично ло-
яльных ему или зависимых от него кадров, чтобы нейтрализовать своих противников
и в конечном счете уничтожить саму возможность какой бы то ни было оппозиции,
не смущаясь какими-либо моральными или человеческими соображениями. Его сила
заключалась в терпении, поразительном цинизме, готовности эклектически смеши-
вать и использовать любые идеи, если это обещало дать нужный эффект в нужное
время, мстительности и свободе от каких-либо норм морали, принципов и убеждений,
сдерживающих обычных политиков догматических соображений, личных связей или
традиционных ограничений. В отличие от других вождей, ставших лидерами тотали-
тарных режимов, — Муссолини, Гитлера, Кастро, Сталин не был харизматической фи-
гурой в собственном смысле слова. Он не подходил под тот идеальный тип массового
демагога, пророка, учителя или полководца, появляющихся в периоды крайнего духов-
ного, социального или политического кризиса и предлагающего нетривиальные пути
выхода из ситуации всеобщего бедствия. Он не открывал новые смысловые горизонты
и не был способен инициировать или создать новую идеологию, религию и т. п. Если
уж отталкиваться от концепции Макса Вебера, то Сталина следовало бы назвать «ру-
тинизатором» постреволюционной эпохи.
681
бую роль играют выходцы из спецслужб, в первую очередь сотруд-
ники КГБ и ФСБ (табл.1). После того как Путин стал президентом,
число тех, кто позитивно оценивал роль Сталина в истории России
и СССР, выросло с 19 % до 53 % и удерживается сегодня на том же
уровне, соответственно, доля «антисталинистов» упала с 50-60 %
до 33 %.
Таблица 1
Как бы Вы оценили роль Сталина в советской истории, истории нашей страны?
1996 1998 2002 2003 2006 2008 2009
В целом позитивно 31 19 53 53 42 42 49
В целом негативно 50 60 34 33 37 37 33
Затруднились ответить 19 21 13 14 21 21 18
в % к числу опрошенных
Однако при более внимательном отношении к данным массовых
опросов картина выглядит менее однозначной и понятой. Лично Ста-
лин вызывает, скорее, неприязнь, но «позитивной» признается его
«историческая роль» (на фоне медленной утраты интереса к нему).
Дело не в реабилитации Сталина в массовом сознании. Почти три
четверти россиян настаивают на том, что массовые репрессии 30-
50-х гг. были преступлениями против всего народа, не оправдывае-
мые никакими политическими резонами.
Таблица 2
Как Вы в целом относитесь к И. Сталину?
2001 апрель 2006 апрель 2008 сентябрь 2010 февраль
С восхищением 4 5 1 2
С уважением 27 23 22 23
С симпатией 7 8 8 7
Безразлично 12 19 37 38
С неприязнью, раздражением 18 18 И 12
Со страхом 16 15 7 7
С отвращением, ненавистью 9 5 4 5
Затруднились ответить 6 8 10 7
Соотношение позитивных и негативных оценок 0.9 0,9 1.4 1,5
в % к числу опрошенных
682
Для аналитика возникает в этой связи вопрос, кто и в какой сте-
пени разделяет эти представления, какой функциональный смысл
они имеют? Неоднородность отношения к Сталину (популярность —
отвращение) указывает на существование в обществе сегментов с раз-
ной политической культурой, моралью, информационными горизон-
тами, антропологическими представлениями. Поэтому отношение к
Сталину (или мифология вождя, отца народа, гениального учителя и
полководца и т. п.) может служить своего рода индикатором степени
модернизированности российского общества.
Сумма позитивных высказываний составляла, соответственно,
в 2001, 2006 и 2008 гг. 38, 36 и 31 %; сумма негативных суждений,
разделяемых опрошенными, оказалась 43, 38 и 23 %. Иначе говоря,
уменьшилось как число тех, кто был настроен «антисталински», так
и «просталински». Снижение удельного веса противников сталин-
ской системы было более значительным, особенно это относится к
тем, кто ранее разделял самые резкие оценки его деятельности. Уве-
личилась общая масса равнодушных: количество ответов «безразлич-
но» и «затруднившихся с ответом» выросло с 18 % до 47 % (в данном
случае, учитывая особый моральный аспект «проблемы Сталина»,
мы можем объединять их в одну категорию). Это мнение стало до-
минирующим отношением в обществе. Изменения шли за счет тех,
кто стал индифферентно относиться к этой зловещей фигуре и к
самой проблеме сталинского или советского режима. Половину из
тех, кто был готов продемонстрировать свои сталинские симпатии в
упомянутом выше социологическом опросе 2001 г., составляют по-
жилые люди, пенсионеры, ностальгически вспоминающие о своей
молодости. Но, как показывает анализ разных групп опрошенных,
положительное отношение к Сталину выросло, главным образом, за
счет индифферентных — «болота», представляющих опору нынешне-
го режима Путина. Причем, особенно интересной оказалась реакция
тех, кто, собственно, и является главным объектом идеологической
обработки: молодежи. Здесь сокращение доли симпатизирующих
диктатору было вдвое больше средних показателей (сокращение же
негативных оценок меньше, чем в средним), а рост безразличных был
самым большим: с 26 до 59 %. Единственной влиятельной группой,
которая оказалась податливой для нынешней пропаганды, стала «ин-
теллигенция», люди с дипломом о высшем образовании, сервильная
и государственническая «элита» нашей страны (с ее вечным вопро-
сом верхам: «Чего изволите?»). В этой среде сталинские симпатии
выросли с 20 % (в 2001 г.) до 31 % (в 2006 г.), хотя и они затем не-
сколько снизились — до 29 %.
Такой результат свидетельствует о том, что большинство людей
оказываются не в состоянии систематически связывать различные
представления о сталинском режиме, рационализировать — исходя из
каких-либо критериев (моральных, национальных, политических) —
расхожие или тиражируемые разными авторитетными группами
683
мнения и следствия этих мнений для страны в целом, поскольку за
ними стоят мощные коллективные символы и институты. 68 % опро-
шенных согласны в том, что «И. Сталин — жестокий, бесчеловечный
тиран, виновный в уничтожении миллионов невинных людей», и
ровно столько же готовы признать, что «какие бы ошибки и пороки
ни приписывались И. Сталину, самое важное — что под его руко-
водством наш народ вышел победителем в Великой Отечественной
войне». 58 % полагают, что «политика И. Сталина (разгром военных
кадров, сговор с Гитлером) привела к тому, что страна оказалась не
подготовленной к войне», и 56 % — что «только жесткий правитель
мог поддержать порядок в государстве в условиях острой классовой
борьбы, внешней угрозы». 50 % респондентов готовы признать уси-
лия пиарщиков из сурковской компании «Имя России», поддакивая
им в том, что «И. Сталин — мудрый руководитель, который привел
СССР к могуществу и процветанию», и одновременно абсолютное
большинство будет по-прежнему считать, что «мы еще не знаем всей
правды о И. Сталине и его действиях».
Таблица 3
В какой мере Вы согласны с суждениями:
4 Полностью согласен/ скорее, согласен Скорее, не согласен/ совершенно не согласен Затруднились ответить
«И. Сталин — мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию» 50 37 14
«И, Сталин — жестокий, бесчеловечный тиран, винов- ный в уничтожении миллионов невинных людей» 68 15 13
«Какие бы ошибки и пороки ни приписывались И. Сталину, самое важное - что под его руководством наш народ вышел победителем в Великой Отече- ственной войне» 68 16 13
«Политика И. Сталина (разгром военных кадров, сго- вор с Гитлером) привела к тому, что страна оказалась не подготовленной к войне» 58 22 20
«Только жесткий правитель мог поддержать порядок в государстве в условиях острой классовой борьбы, внешней угрозы» 56 26 18
«Наш народ никогда не сможет обойтись без руково- дителя такого типа, как И. Сталин, который придет и наведет порядок» 34 50 17
«И, Сталина злобно поносят люди, которым чужды интересы русского народа и нашего государства» 32 42 26
«Мы еще не знаем всей правды о И. Сталине и его действиях» 68 14 19
октябрь 2008 г.
684
Распределение же отдельных составляющих, образующих общее
мнение о Сталине, меняется несущественно: соотношение апологети-
ческих и осуждающих мнений россиян о Сталине в 1998 г. составля-
ло 1,9, в следующем, 1999 г. — 1,7, в 2003-2005 гг. — 2,2-2,0,
в 2007 г. — 1,5. Некоторое увеличение удельного веса защитников
Сталина в первой половине 2000-х гг. было связано с усиленным на-
вязыванием населению идеи «сильного государства», легитимиро-
вавшего слабое положение Путина в первые годы своего правления.
Массовые представления о том, что только жестокий правитель мо-
жет обеспечивать порядок в государстве в трудные времена или что
такой тип правителя соответствует национальному характеру стра-
ны, как и другие немудреные клише в духе «цель оправдывает сред-
ства», выросли в эти годы на 25-40 %. Но жить и работать при таком
мудром правителе хотели бы очень немногие (табл. 4; соотношение
ответов «да» и «нет» = 0,2).
Таблица 4
Вы лично хотели бы жить и работать при таком руководителе страны,
как И. Сталин?
Определенно да 3
Пожалуй, да 13
Пожалуй, нет 31
Определенно нет 43
Затруднились ответить 10
октябрь 2008 г.
На вопрос: «Оправданы ли жертвы, которые понес советский
народ в сталинскую эпоху, великими целями, особым положени-
ем страны в тот период и результатами, которые были достигнуты
в кратчайший срок?» — всего 3 % ответили «определенно да» (еще
24 % — «да, в какой-то степени» и 13 % затруднились с ответом), но
большинство — 60 % — недвусмысленно заявили, что «нет, их ничем
нельзя оправдать» (2009 г.). Но, несмотря на это, все равно основная
масса населения России не решается признать саму идею суда над
Сталиным как носителем высшей власти. В августе этого года со-
циологи Левада-Центра задали еще один вопрос россиянам: «Учи-
тывая масштаб репрессий в сталинскую эпоху, согласны ли вы, что
руководителя страны Иосифа Сталина следует считать государ-
ственным преступником?» — «согласны» ответили 38 %, «в целом
не могу так сказать» и «совершенно не согласен» заявили в целом
44 % (затрудняюсь ответить — 18 %, 2009 г.). Давление официоза и
685
пропаганды проявляется главным образом как представление значи-
тельной части людей о том, что есть авторитетное мнение, которое
приобретает характер объективной реальности благодаря тому, что
его высказывают власти, а потому создается впечатление, что его раз-
деляет неопределенное множество людей. И это фиктивное «мнение
большинства» оказывает сильнейшее воздействие на колеблющихся,
лишенных собственной моральной позиции в отношении прошлого и
настоящего (табл. 5 и 6).
Таблица 5
Как Вы считаете, иа ком, прежде всего, лежит ответственность за эти репрессии
н потери нашей страны в 30-е — начале 50-х годов XX века?
На Сталине 19
На государственной системе 19
И на Сталине, и на государственной системе 41
Ни то, ни другое / кто-то другой / враги нашей страны 6
Затруднились ответить 15
август 2009 г.
Таблица 6
Будут ли через 50 лет люди в России вспоминать о И. Сталине,
н если да — то с хорошими, плохими или смешанными чувствами?
С хорошими чувствами 7
С плохими чувствами 9
Со смешанными чувствами 45
Не будут вспоминать 23
Затруднились ответить 16
октябрь 2008 г.; N=1600
Та же аморфность и раздробленность, говорящая об отсутствии
систематической интеллектуальной проработки прошлого нашим об-
ществом, проявляется и в ответах на вопрос: «Можно ли, по Вашему
мнению, говорить об общих чертах в тех государственных систе-
мах, которые построили в 30-е годы XX века Сталин в Советском
Союзе и Гитлер в Германии?»
11 % ответили, что, «конечно, в них есть много общего», еще
32 % согласились с тем, что «да, в них есть отдельные общие черты».
19 % — не нашли ничего общего между этими режимами, а еще 22 %
возражали против самой мысли о сравнении («Я считаю, что сравни-
686
вать СССР и нацистскую Германию, Сталина и Гитлера совершенно
недопустимо»). 16 % затруднились с ответом на этот вопрос.
У Сталина оказывается слишком черный фон преступлений для
того, чтобы такого человека можно было поставить в один ряд с дей-
ствительно великими государственными деятелями, по крайней мере
подавляющая часть россиян в этом сомневается (соотношение «да» и
«нет» составляет 38:47, а с учетом затруднившихся с ответом, то есть
не желающих открыто выражать свою позицию, но в то же время и не
могущих сказать «да» в ответах на этот вопрос, эта цифра достигает
почти двух третей — 62 %).
Таблица 7
Можно ли поставить И. Сталина в одни ряд с такими выдающимися деятелями,
создавшими в свое время могучие державы, как Петр I или Бисмарк?
Определенно да 10
Скорее, да 28
Скорее, нет 26
Определенно нет 21
Затруднились ответить 15
октябрь 2008 г.
Такие результаты анализа данных опросов общественного мне-
ния позволяет нам сделать некоторые выводы о функциях ведомства
сурковской пропаганды. Она не ведет дело к реабилитации тотали-
тарного режима или его вождей, но она подрывает основы моральной
оценки прошлого и настоящего, лишая смысла саму идею ответствен-
ности власти за проводимую ею политику. В сравнении со временами
тоталитарного режима, в котором идеология строительства «нового
общества», формирования «нового человека» являлась важнейшей
частью массовой мобилизации и легитимации власти и всего соци-
ального порядка, нынешняя пропаганда и манипулирование массо-
вым сознанием направлены исключительно на поддержание состоя-
ния аморализма и беспринципности, равнодушия к общественным
вопросам и отчужденности от политики.
Нетрудно заметить, что массовое сознание выделяет и ценит, пре-
жде всего, стереотипные черты лидеров авторитарно-диктаторского
типа либо таких деятелей, роль которых оно интерпретирует по ша-
блону авторитарных реформаторов, поднявших статус и престиж
своих стран. Оценивая вождистские свойства Сталина, его роль
«создателя сверхдержавы», россияне не обращают внимания на его
личные человеческие и моральные качества. Тем самым происходит
символическая и психологическая защита сверхценного персонажа,
687
освобождение его от ответственности за негативные стороны дея-
тельности. И это именно то, в чем больше всего нуждалось путинское
руководство. Это именно тот механизм, который снижает значимость
всех обвинений в адрес Сталина, «обезвреживает» резкую, но поверх-
ностную критику его режима, идущую еще со времен доклада Хру-
щева на XX съезда КПСС. Самая простая реакция в этом роде — дис-
квалифицировать либо сами обвинения, либо — обвиняющих. С тем,
что «сталинские репрессии» — это «выдумка, имеющая целью опоро-
чить великого вождя», в 1996 г. согласились 16 % россиян. На вопрос:
«Согласны ли вы с тем, что масштабы репрессий во времена Сталина
сильно преувеличены?» — утвердительно отвечали около трети всех
опрошенных (1996 г., 29-33 %), не соглашались с этим около полови-
ны (43-49 %). Это один вариант реакции защиты. Другой — сказать,
что репрессии были связаны с «чистками» в партии и касались либо в
основном политических «верхов» (14 %), либо «действительных вра-
гов народа» (10 %).
Проблематика разоблачений преступлений Сталина была акту-
альна лишь в контексте перестройки и кампании делегитимации ста-
рой советской номенклатуры. С началом гайдаровских реформ фигу-
ра Сталина ушла на второй план. Критика сталинизма прекратилась,
превратившись в набор банальностей или общих мест, в расхожую
риторику, не затрагивающую кардинальных вопросов природы со-
ветской власти и связи с ней нынешнего режима. Сталинизм, или,
точнее, политика Сталина, стал предметом занятий очень немногих
специалистов-историков.
Однако утрата интереса к этой тематике не изменила саму струк-
туру стереотипов оценок и восприятия фигуры Сталина. В 1990-е гг.
возникла обширная массовая тривиальная литература о нем, его при-
вычках и вкусах, его окружении и любовницах, где Сталин подан то
как национальный гений и вождь, спасающий Россию от фашизма
или иностранного влияния, в том числе — еврейского заговора, то,
напротив, в качестве тайного маньяка, конспиратора, одержимого
идеей тотального могущества и личной власти, инициатора тайных
интриг. Эта литература могла быть апологетической, разоблачитель-
ной или развлекательной, но в любом случае масштабы распростра-
нения подобной продукции были весьма невелики: они ограничены
периферийной в социальном и культурном плане средой, в которой
доживают остатки прежних мифов. Если говорить о характере этой
работы с прошлым, то ее следовало бы назвать не процессом «рас-
колдовывания» в духе Вебера, а процессом банализации, поскольку
интеллектуальная или культурная элита не подключается к подоб-
ной деятельности. В лучшем случае можно говорить о превращении
данной темы в материал анекдотический, как это делает «соц-арт»
(например, в картинах Комара и Меламида «Сталин и музы», изо-
688
бражающих явление античных муз товарищу Сталину или пионерку,
мастурбирующую под портретом Сталина, и т. п.), или подачу фигу-
ры вождя В. Сорокиным в романе «Голубое сало» и «Лед». Однако
подобное эстетическое остранение лишено моральной оценки фено-
мена Сталина и связанного с ним прошлого. Уничтожая пафосность
прежнего мифа, оно разъедает, как ржавчина, и любые ценностные
основания, не затрагивая всерьез мифологические представления о
вожде (как положительные, так и отрицательные).
Миф Сталина сегодня не существует в качестве единого смысло-
вого целого, вроде законченного агиографического текста, «жития
святых», воспроизводимого всегда и всюду при любых обстоятель-
ствах. Скорее, это набор смысловых клише, композиция которых
меняется в зависимости от того, в каком контексте и кем они актуа-
лизируются. Всякий раз в разных ситуациях мы будем иметь дело с
разным «Сталиным», возникающим в качестве дополнения к другим
идеологическим представлениям — войне, революции, возвышению
СССР как супердержавы и ее краху, кризису постсоветского време-
ни. Непременные атрибуты образов Сталина, более важные, чем он
сам, — это различные идеологемы-«враги», это — террор и репрессии,
это — персонификация социальных и политических отношений, сви-
детельствующих о слабости гражданского общества или невозмож-
ности в нем универсалистских отношений, потребности в персонали-
стической форме репрезентации безличных институтов (государства,
права, политических и экономических сил и процессов).
Непрожитое прошлое (тоталитарный режим, не подвергнутый
моральной оценке, интеллектуальному, теоретическому анализу и
адекватному объяснению) влечет за собой сопротивление модерни-
зации страны, принятию демократических ценностей, защите прав и
свобод человека. Тем самым сохраняются предпосылки для воспро-
изводства патернализма и зависимости от государства как домини-
рующего типа отношения к бесконтрольной власти, симптоматикой
которого и является сегодня возвращение мифа о «великом Стали-
не». Чего больше в этом — общественной аморальности, цинизма или
национального слабоумия, — предстоит еще разобраться, но послед-
ствия этого оказываются очень тяжелыми.
Путинские контрреформы остановили процесс рационализации
опыта государственного насилия. После этого наступила не просто
фаза тягостного молчания, умалчивания прошлого, остающегося
темным или слепым пятном в массовом сознании, а, напротив, была
принята стратегия вытеснения истории, стерилизация прошлого1.
1 Наиболее откровенно об этом высказался Л. Поляков, поставленный властью
направлять формирование образа «счастливого прошлого» в школьных учебниках.
689
Усиливающийся контроль российских властей над прошлым (вве-
дение новых единых учебников, критика неправильных учебников,
например учебника И. И. Долуцкого, появление единых и одобрен-
ных сверху пособий) свидетельствует о дефиците легитимности си-
стемы, особенно ощутимой в ситуации отсутствия механизмов пере-
дачи власти. Авторитаризм как тип социально-политических систем
нуждается в традиционализме. С ним связан выбор повседневных
жизненных стратегий, характерный для массовой адаптации к изме-
нениям, — пассивное выживание, а не соучастие в политике, не со-
лидарная активность гражданского общества. Единственная модель
изменений, к которой возвращается российское общество, это приход
нового лидера, надежды на «доброго царя и отца народа». Разочаро-
вание в реформах делает почти обязательным приход авторитарного
лидера, поскольку неверие в то, что жизнь может быть устроена иначе,
чем в советском обществе, парализует всякое политическое действие,
свидетельством чего может служить практическое упразднение рос-
сийского парламентаризма и многопартийности. Речь не идет о мас-
совом энтузиазме, новой идеологии, милитаризме, которые сопрово-
ждают установление тоталитарных режимов, этого нет и, видимо, уже
быть не может. Но деисторизация массового сознания и сохранение
образа мудрой, стоящей над обществом власти, не предполагающей
каких-либо механизмов контроля над собой и, соответственно, сво-
бодной от ответственности, способствует воспроизводству патерна-
лизма. Сопутствующими феноменами этой политики можно считать
подавление открытой репрезентации и конкуренции групп и инсти-
тутов, политических сил (утверждение образа общества как семьи), с
одной стороны, и девальвация частного, специфического существо-
вания, автономных ценностей любой подсистемы общества, насажде-
ние социал-органицистской или имперской картины реальности.
«Цель преподавания истории в школе — понимающее забвение». Главные задачи
школьной истории — это «вертикальная и горизонтальная интеграция» и создание
образа «оптимистической истории», снятие чувства вины у молодежи за преступле-
ния «предков», совершенные в прошлом, «освобождение от обостренного внимания
к больной памяти», «сознания коллективной вины», препятствующей строительству
нации. (Выступление на немецко-российском семинаре «Настоящее прошлого: как
обходиться с историей и памятью», организованном Фондом Фридриха Наумана в
Москве 19 июня 2008 г.). Цинизм этой позиции, если слово «позиция» подходит к вы-
сказываниям Л. Полякова, представляет собой вульгаризированный вариант легенды
о Великом Инквизиторе Достоевского, не претендующий, правда, на убедительность.
Но в целом нельзя не признать экстравагантности зигзагов российской интеллиген-
ции, провозгласившей когда-то «Никто не забыт, ничто не забыто!», читавшей айтма-
товский роман о манкуртах и кончившей тихим приспособлением к новой власти, о
которой так пекутся люди вроде упомянутого Л. Полякова или его соавторов и сорат-
ников — А. Филипова, В. Глазычева и др.
690
С точки зрения социологии, функции любого мифа, в особенно-
сти мифа нового времени, заключаются в том, чтобы легитимировать
установление соответствующего социального или культурного ин-
ститута через изложение истории «героев создания» этого института,
изобретения «традиции», ритуала воспроизводства памяти о возник-
новении или формировании государства, учреждения, правовой нор-
мы и т. п. Миф, в отличие от других систем легитимации, всегда дает
сакрализацию лишь тех социальных форм, которые имитируют или
замещают традиционные институты и установления. Миф как спо-
соб легитимации, как идеологическая санкция невозможен в сферах
рационально-инструментального действия — экономике, науке, тех-
нологии, но он становится функционально неизбежным, когда уси-
лия главных действующих лиц, исторических актеров направлены на
обеспечение авторитета собственной власти, власти как таковой, не
имеющей целевого и прагматического назначения, правовых границ,
в этом смысле — не контролируемого другими инстанциями, соци-
альными группами или силами. Подобный тип авторитета в совре-
менных условиях выглядит откровенно примитивным, экстраорди-
нарным и невоспроизводимым в длительной перспективе. Поэтому
миф всегда работает как механизм редукции к несовременным, ар-
хаическим формам.
Важнейшая функциональная роль мифа о Сталине (в советское
время) заключалась в легитимации разрыва между: а) миссионерско-
революционистской коммунистической идеологией и, соответствен-
но, партией большевиков, захватившей власть, установившей окку-
пационный, военно-репрессивный режим тотального контроля над
обществом, кардинальной реорганизацией основных его институтов,
и б) стабилизацией нового социального порядка, превращения рево-
люционной диктатуры в империю, тоталитарную сверхдержаву, опи-
рающуюся на совершенно другие идеологемы — русского национа-
лизма, единства крови и земли, превосходства русских над другими
народами и т. п. в качестве законного права на господство и централь-
ное место в новом мировом порядке (соцлагере).
Сталинская легенда стала возможной только через несколько лет
после установления им полного контроля над партией. Только тог-
да из частных славословий придворных льстецов она превратилась
в тотальную программу социализации всего общества. Хотя культ
Сталина начал складываться еще в начале 1930-х гг., после разгрома
внутрипартийной оппозиции в 1927 г., однако полностью оформился
лишь после 1935 г., убийства Кирова и широкой кампании разобла-
чения скрытых «внутренних врагов», «ленинградского дела», когда
реальных оппонентов у Сталина уже не осталось. Разворачивавший-
691
ся Большой террор истребил не только следы какого бы то ни было
инакомыслия в партии и государственном управлении, но и ту почву,
на которой разногласия могли бы возникнуть. Отечественная война
лишь закрепила этот ореол вождя, несмотря на все его военные про-
счеты и личные слабости.
«Харизма» Сталина — это искусственно созданный авторитет
его непогрешимости, вторичная, или «наведенная», по выражению
Ю. А. Левады, институционально репродуцируемая, принудительная
«вера» в сверхчеловеческие способности вождя, который мог найти
оптимальное политическое решение всех сложных или проблемных
ситуаций в стране. Миф о великом Сталине — это продукт ведом-
ственной работы, организованной тотальной пропаганды, контроля
над информацией, длительного систематического террора, вытес-
няющих любые перспективы оценки и точки зрения на прошлое или
современную действительность, кроме признанной официальной и
единственно верной. Легенда Сталина могла существовать только
благодаря постоянно воспроизводившемуся режиму хронической
мобилизации и страха, внешней и внутренней угрозы, существова-
нию страны в кольце врагов, требованиям ко всем гражданам страны
подчинения самой жесткой дисциплине, самопожертвования, соли-
дарности с партийным руководством любого уровня как силой, спо-
собной вывести страну из состояния перманентной войны и кризиса.
Вне контекста крайнего кризиса и необходимости «рывка», «проры-
ва», предельного напряжения этот миф не мог работать (даже в по-
следующие периоды образ Сталина сохраняется только в сочетании
семантики нарастающего кризиса и требований твердой руки, спо-
собной вывести страну из бедственного положения). Но «радикаль-
ность» роли Сталина в ситуации бедствия и кризиса уравновешива-
лась другим необходимым компонентом образа вождя: все большим
удельным весом в его мифологии «отца народа», образа или семан-
тической конфигурации значений, которые создавали представление
об обществе как органическом единстве, большой семье, объединен-
ной общими интересами, чувствами родства и обязанностями. Соот-
ветственно, это парализовало любые попытки социально-групповой
и институциональной автономизации, дифференциации, специали-
зации различных функций и видов деятельности, устанавливало
единый общий режим тотальной прозрачности всех сфер жизни для
социального и идеологического контроля. Фасцинация этого «экстре-
мального» состояния и функциональной необходимости вождя обе-
спечивались двумя моментами тоталитарной пропаганды: изоляцией
«избыточной, ненужной и вредной информации» и безальтернатив-
ностью вождя, систематическим воспроизводством канонического
образа всеми репродуктивными институтами тоталитарного режи-
ма — от детского сада и школы до армии, комсомола, искусства, кино,
692
литературы, всей системой пропаганды и агитации, всем комплексом
общественных и государственных организаций, от Академии наук до
спортивных обществ.
Поэтому, возникнув, этот миф мог существовать только до тех
пор, пока в нем была заинтересована удерживающая власть фракция
номенклатуры, пока она его воспроизводила. Как только началась
смертельная грызня за власть между его наследниками, миф стал
умирать, сохранившись лишь в некоторых специфических сегмен-
тах политической культуры. Сам по себе, вне поддерживающих его
институциональных структур, этот миф был нежизнеспособен, он не
обладал качествами воспроизводимости.
Таким образом, авторитет Сталина представлял собой довольно
сложную смысловую композицию, фиксировавшую ключевые цен-
ностные моменты массовой идентичности мобилизационного, закры-
того и репрессивного общества-государства. Устранение уже 1953 г.,
а особенно — с кампанией разоблачения культа личности, иници-
ированной Н. Хрущевым в 1956 г., из этой конфигурации значений и
представлений собственно личностного компонента (сакрализован-
ной роли самого Сталина) не затронуло структуры этих значений.
Эти представления уже транслировались, не будучи привязанными к
персоне Сталина, а воспроизводились через весь контекст интерпре-
таций актуальных событий героического прошлого, легенды совет-
ского государства, ее важнейших моментов (войны, формирования
сверхдержавы), с которой обязательно ассоциировалось и связыва-
лось имя Сталина.
Мы можем говорить о четырех, по меньшей мере, этапах сталин-
ского мифа.
Первая система образов и риторических клише сложилась при
жизни Сталина и существовала до его смерти. Ее элементами были
тезисы о всеведущем и непогрешимом вожде и учителе, продолжате-
ле дела Ленина, создателе советского государства, гениальном полко-
водце и спасителе отечества — победителе гитлеровской Германии в
самой тяжелой из всех войн, которые когда-либо вело человечество.
Характерно, что всякие идеологические элементы теории марксизма
или «научного коммунизма» вроде «классовой борьбы» и т. п. рез-
ко слабеют по мере укоренения легенды и затем практически уходят
из мифологии Сталина (как, впрочем, и других фигур «рутинизато-
ров» на следующих исторических переломах — Брежнева, Андропова
и т. п.). Сталинский миф представлял собой типичную композицию
«полубожественного вождя», характерную для самых разных версий
«политической религии» и тоталитарных идеологий, цементирую-
щих режимы в период закрепления их системы господства. Вождь
обретает свойства мудрости и всеведения, непогрешимости, учитель-
ства, а также объявляется отцом нации, задавая схемы восприятия и
693
понимания реальности по модели общества как большой семьи. Он
исчезает как публичная фигура из поля зрения масс и становится
доступен только в форме вторичных тиражируемых образов — визу-
ального представления: явления народу или счастливого избранного,
коммунистической эпифании. Это плакаты, кинохроника, живопис-
ные парадные картины, литературные панегирики или сверхчелове-
ческие статуи, равно как и «изображения изображений» в кадрах со-
ответствующих образно-символических ритуалов (кино, живопись,
литература и пр.).
Второй этап отделен от первого довольно длительным промежут-
ком, связанным с критикой культа личности Сталина Хрущевым на
XX съезде и частичной десталинизацией, запретом на изображения
и частые упоминания его роли в истории коммунистического строи-
тельства в СССР. Вторая фаза начинается с тихой реставрации Ста-
лина при Брежневе, в особенности после подавления советскими
властями Пражской весны 1968 года. В значительной степени вто-
ричный приход Сталина имеет внутрибюрократический характер:
это форма легкой консервативной фронды по отношению как к выс-
шему начальству, так и к прошлым экспериментам и антисталинской
политике Хрущева (связанной с ограничением роли КГБ, ослабле-
нием массовых репрессий, политикой мирного сосуществования
и т. п.). Это было временем вызревания номенклатурного национа-
лизма, расширения идеологии сверхдержавы, империи, блокового
противостояния, вытеснивших остатки собственно марксистской,
революционистской, миссионерской риторики, освобождения от
всяких следов прежнего утопизма, идеализма социальной справедли-
вости, равенства распределения и процветания для всех. Советская
номенклатура нуждалась в стабильности, консервации сформировав-
шегося иерархического и закрытого общества, гарантированного от
всяких экспериментов и потрясений. Гигантская империя перестала
расти, миссионерство утратило свою привлекательность, а экспанси-
онизм получил другой смысл — не подрывной, не идеологический, а
технический или прагматический характер — создание сети поддерж-
ки, на первый план выходили задачи удержания уже достигнутого.
В этой новой версии легитимации советского режима центральное
место занимала война 1941-1945 гг. Поэтому основанием негласной
реабилитации Сталина при Брежневе (так называемой «эпохе за-
стоя»), ее символическим фокусом становится роль Сталина в каче-
стве главнокомандующего во время Второй мировой войны и превра-
щения победы в этой войне в центральный символ и опорный момент
национальной истории и массовой идентичности. Знаком стихийно-
го движения в это время становится массовое появление портретов
Сталина на лобовых стеклах грузовиков, автобусов, имевших харак-
тер демонстрации против брежневской бюрократии, ее коррупции,
бесконтрольности и неэффективности. Примерно с 1970 по 1986 г.
694
прекращена любая критика Сталина, любое упоминания о массовых
репрессиях, чистках, искажениях генеральной линии партии или
ошибках ее руководителей. Хотя никто не отменял постановления
XX съезда КПСС о преодолении культа личности Сталина, все пу-
бличные выступления на эту тему стали невозможными. Клише изо-
бражения Сталина в этот период (почти исключительно кинофиль-
мы, иллюстрирующие парадную эпическую картину Второй мировой
войны так, как она дана в версии советского генерального штаба, или
еще более схематизированные образы в школьных учебниках) пред-
ставляет собой вождя в маршальском мундире со всеми наградами в
кремлевском кабинете, выслушивающего доклады военачальников о
ходе военных операций во время войны и отдающего тихим голосом
те или иные не подлежащие обсуждению указания. Именно этот об-
раз зафиксируется в коллективной памяти и идентичности и сохра-
нится до сегодняшнего времени.
Третий этап начинается с горбачевской «гласности и перестрой-
ки», возобновившей критику Сталина и сталинского режима се-
редины 60-х гг., но не удержавшейся на этом и затронувшей сами
основания коммунистической диктатуры. По существу, ее инициа-
торами были прозападные и стремящиеся к либерализации режи-
ма фракции номенклатуры, технической и гуманитарной бюрокра-
тии, ставшие социальной опорой последующих реформ. Они же и
воспроизвели довольно поверхностные стереотипы Сталина, как
главного злодея в обойме коммунистических партийных лидеров
и бюрократов, параноидального политика, уничтожавшего людей в
силу собственной маниакальной подозрительности, главаря банды
уголовников, захвативших власть в ситуации ее развала в 1917 году
и удерживающих ее ценой крови и массового разорения. При этом
практически не были затронуты институциональные основания то-
талитарной власти и характера ее массовой поддержки. Журнализм,
примитивная публицистика с ее оценочностью, замещающей анализ
и глубокое знание фактического материала, технологии власти и
контроля, непонимание роли милитаризма, мобилизационной иде-
ологии и организации общества привели к тому, что первоначаль-
ный интерес и захваченность общества этой тематикой очень скоро
исчезли, а сама тема «разоблачений» этого рода быстро утратила
массовый интерес. Уже в 1991 г. более 60 % опрошенных заявили
о том, что пресса, ТВ уделяют этому слишком много внимания, что
эта проблематика «надоела».
Четвертый этап начинается в 1999 г., после самого тяжелого за
постсоветские годы кризиса. Приход Путина к власти ознаменовался
рядом его демонстративных жестов по отношению к прошлому: заяв-
ления подчеркнутого уважения к Сталину, к деятелям КГБ, восста-
новлением сталинского государственного гимна (и статуса знамени
СССР, но только в качестве флага вооруженных сил России). Эти
695
жесты очень понравились обществу, ностальгирующему по советско-
му прошлому. Дело даже не в Сталине, мало кто хотел бы вернуться
к тем временам (лучшим временем в истории России подавляющее
большинство населения считают брежневский период «застоя», вре-
мя относительной стабильности и предсказуемости жизни), дело
в самих знаках высокой оценки того порядка, который разрушили
«демократические реформаторы», массовом выражении негативного
отношения к изменениям. Именно поэтому отмена Путиным при-
нятого ранее российскими депутатами в 1990 году гимна на музыку
«Патриотической песни» Ф. Глинки и возвращение сталинского гим-
на одобрили 60 % опрошенных (против были настроены лишь 28 %).
Путин стал реставратором символических связей с коммунистиче-
ским, сталинским прошлым, которые в свое время разорвал Б. Ель-
цин, провозгласив начало новой демократической России, свободной
от тоталитаризма.
В странах Восточной Европы и Балтии роль фактора принужде-
ния сыграла память о репрессиях и насилии, совершенном СССР в их
отношении, ненависть к Москве, заставившая их элиту (в том числе
и бывшую советскую номенклатуру) искать защиту у Запада, вести
чистки государственных структур от чекистов и кагэбэшников, про-
водить, пусть и в ослабленном виде, но по сути ту же политику, что и
оккупационные власти в Германии (или федеральные власти ФРГ в
ГДР после объединения). Учитывая сравнительно небольшие разме-
ры этих стран, внешнего влияния со стороны ЕС или других институ-
тов будет достаточно для их успешной трансформации. Но в России
таких условий нет и быть не может по разным причинам. Нерешен-
ность ни одной из проблем переходного периода не означает опас-
ности возврата общества к советским временам, хотя символы ком-
мунистического прошлого (равно как и дореволюционной, царской
России) активно используются самыми разнообразными политиче-
скими демагогами. Настойчивое сохранение фигуры Сталина в этом
ряду говорит лишь об отсутствии у нынешнего руководства страны
каких-либо моральных и ценностных представлений, без которых
невозможна какая-либо последовательная политика модернизации
страны. Очевидно, власть будет всеми силами стараться сохранить
контроль над рычагами управления и собственностью, используя
для этого любые символы — от имперского величия и национально-
го превосходства до духовности православия, от победы в Великой
Отечественной войне до реабилитации диктатора в качестве «мудро-
го вождя» и «отца нации», но это оказывается симптомом медленного,
хотя и все более тяжелого по своим последствиям, поражения обще-
ства и власти, их внутренней слабости и неспособности к развитию.
rt‘. V
Б. Дубин ।
СИМВОЛ РАЗРЫВА, МИФОЛОГИЯ СЛАБЫХ
Отмеченные мировым сообществом в 2009 г. 70-летие пакта
Молотова-Риббентропа и начала Второй мировой войны, а также
круглая дата — 130-летие «отца народов» в декабре того же года — как
будто бы активизировали обращение к фигуре Сталина в российских
средствах массовой информации. Известную роль в этом сыграло
также неожиданное и демонстративное восстановление в отремонти-
рованном вестибюле столичной станции метро «Курская»-кольцевая
двух строк из государственного гимна СССР об отеческой роли во-
ждя в становлении советских людей, которых он «вырастил». А со-
всем уже недавнее решение московских властей развесить по улицам
столицы плакаты со сталинским изображением к 55-й годовщине По-
беды еще раз оживило тему.
Ясно, что в данном случае мы имеем дело не с исторической фигу-
рой и не с конкретным политиком — лишь 3 % россиян, опрошенных
в 2008 г. Левада-Центром, выразили желание жить при таком прави-
теле, как Сталин1. Имеется в виду героический символ коллективно-
го российского «мы» со всей сопутствующей мифологией испытания
и жертвенности, семантикой «чуда, тайны, авторитета», по Великому
Инквизитору Достоевского. Если же говорить о «сталинском мифе»,
то большинство нынешнего населения России предъявляет в ответах
на вопросы социологов брежневский миф о Сталине. Он был сфор-
мирован брежневской пропагандой, всей тогдашней государственной
машиной начиная от воспоминаний генералов и генералиссимусов и
кончая курсами школьной истории, рассказами для детей и юноше-
ства, кино- и телефильмами о победе и роли вождя, людей в форме и
в штатском, разведчиков и контрразведчиков в ее приближении. Это
делалось на протяжении по крайней мере 20 лет начиная с 1965 г.,
юбилея 20-летия победы, когда Брежнев выступил с речью, обо-
1 Указанные здесь и далее данные опросов, проведенных Левада-Центром по обще-
национальным выборкам, относятся ко всему взрослому населению России в возрасте
18 лет и старше.
697
значившей конец короткого «коллективного руководства» партией-
государством и начало собственного имитационно-авторитарного
правления, и не раз произнес имя Сталина во время этой речи при
чрезвычайно позитивной реакции зала’.
Пик массовой значимости сталинского образа — начало 2000-х го-
дов. В 1989 г., на волне перестроечной критики всего советского в
печати и на телевидении, его имя, по данным нашего Центра, замы-
кало первую десятку «самых выдающихся людей всех времен и на-
родов» — его отметили только 12 % опрошенных. А вот в 2003 г. Ста-
лин стал уже второй после Петра I выдающейся фигурой мировой
истории, и за него в этом качестве высказались 40 % россиян. К ны-
нешнему дню значимость сталинской фигуры несколько снизилась,
в июле 2008 г. Сталина отнесли к «самым выдающимся» 36 % взрос-
лого населения страны. В динамике 2000-х гг. легко увидеть, что са-
мым заметным образом за последние восемь лет в России вырос один
показатель массового отношения россиян к Сталину — показатель
безразличия.
•f;
Таблица 1
Как вы в целом относитесь к Сталину? (в % от числа опрошенных)
Апрель 2001 Апрель 2006 Сентябрь 2008
С восхищением 4 5 1
С уважением 27 23 22
С симпатией 7 8 8
Безразлично 12 19 37
С неприязнью, раздражением 18 18 12
Со страхом 16 15 7
С отвращением, ненавистью 9 5 4
Затрудняюсь ответить 7 7 9
N= 1600 человек
Практически все остальные показатели как позитивного, так и не-
гативного свойства за эти годы уменьшились: понизились уважение и
раздражение, восхищение (которого и без того было немного) и страх,
возросло только равнодушие. Могу предположить, что возобновле-
ние попыток просталинской пропаганды на протяжении всей путин-
ской эпохи (Путин начал с того, что реабилитировал имя Сталина и
продолжал этим заниматься на протяжении двух сроков своего пре-
1 Подробнее об этом моменте см.: Дубин Б. Сталин н другие// Мониторинг обще-
ственного мнения. 2003. № 1 (63). С. 13-25; № 2 (64). С. 26-40.
698
зидентства) означало ощущение властных верхов, что эпоха значимо-
сти Сталина и его мифа грозит закончиться, ведь живых свидетелей
становится все меньше и меньше, их уже почти нет. Время свидетелей
истекло — наступает (но, что важно, может и не наступить!) время на-
следников. И — мысленно разовьем эту логику дальше — если сейчас
не восстановить, не усилить, не закрепить воображаемый контакт с
позитивным образом Сталина при помощи всей системы пропаган-
ды, то через 10-15 лет будет поздно. Эти усилия и дали к 2003 г. тот
рост сталинского авторитета, о котором говорилось выше.
Завершившаяся недавно телевизионная игра в «Имя “Россия”»,
место, которое в ней занимает символ Сталин, и манипуляции по ее
ходу с рейтингом сталинской фигуры имели для участников или,
как можно предположить, приобретали в глазах зрителей еще и этот
смысл. Фигура вождя тут, с одной стороны, намекала на нынешнюю
эпоху, косвенно символизируя путинский период «наведения по-
рядка» и «укрепления властной вертикали»; с другой стороны, она
маскировала реальные дефициты и проблемы «нулевых годов»,
оправдывала ужесточающуюся полицейскую политику государства,
нарастающий изоляционизм, настойчиво муссируемый СМИ образ
врага, параноидальную шпиономанию власти.
Какова же семантика мифа о Сталине
в массовом сознании?
Таблица 2
В какой мере вы согласны с суждением? (В % от числа опрошенных)
Согласен Не согласен Затрудняюсь ответить
Сталин - мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию 50 37 13
Сталин - жестокий, бесчеловечный тиран, виновный в уничтожеиии мил- лионов иевинных людей 68 19 13
Какие бы ошибки и пороки ни припи- сывались Сталину, самое важное то, что под его руководством наш народ вышел победителем в Великой Отечественной войне 68 19 13
октябрь 2008 г., N= 1600 человек
699
Фактически мы видим здесь столкновение двух образов: Сталин-
тиран и Сталин-победитель в войне. Причем равные доли, свыше
двух третей взрослого населения, поддерживают оба эти образа.
Можно предложить такое их толкование. За Сталиным-победителем
стоит образ России как могучей державы, сильной, агрессивной, во-
оруженной, славной — в том числе своей победой в великой войне
(назовем эту совокупность значений комплексом великой державы).
За Сталиным-тираном — образ России как жертвы с ее вековыми
испытаниями, неисчерпаемым терпением, всегдашней бедностью,
нетребовательностью, готовностью привыкать и переносить тяготы
(эту смысловую конструкцию можно назвать комплексом маленько-
го человека). Причем эти образы в коллективном сознании не отрыв-
ны друг от друга, они друг друга поддерживают и укрепляют: это две
проекции или два плана российской идентичности, так что в разных
ситуациях, с различными реальными и мысленными собеседниками
активизируется то тот, то другой план. И оба они скреплены именем-
шифром Сталина.
Таблиш! 3
Какую роль сыграл Сталин в жизни нашей страны?
(В % к социально-демографическим группам)
Характеристики респондентов Положительная роль Отрицательная роль Затруднились ответить
В среднем по выборке 41 37 22
Возраст
18-24 33 36 31
25 39 35 43 22
40-54 38 43 19
55 и старше 56 26 18
Образование Высшее 39 42 19
Среднее специальное 39 38 23
Среднее 38 37 25
Ниже среднего 54 29 17
Потребительский статус
Не хватает на продукты 56 28 16
Хватает только на продукты 51 29 20
Хватает на продукты и одежду 37 40 23
Можем покупать ТДП 32 49 19
Размер населенного пункта
Москва 36 43 21
Города более 500 тыс. жителей 36 41 23
Города от 100 до 500 тыс. жителей 37 41 22
Города до 100 тыс. жителей 43 36 21
Село 51 28 21
октябрь 2008 г., N= 1600 человек
700
Два этих плана пока что не рационализированы коллективным,
а во многом и специализированным сознанием, почему и подпиты-
ваются демонизирующей семантикой «тайны», «необъяснимой»,
«сверхъестественной» значимости центрального образа. Именно в
этом, как представляется, состоит смысл наиболее популярной се-
годня формулировки массового отношения к Сталину: «Мы еще не
знаем всей правды о нем». В уже цитированном октябрьском опро-
се 2008 г. с ней соглашались те же 68 % россиян. И пока это так, за
миф о Сталине и за всю данную конструкцию идентичности, совет-
скую конструкцию человека и социума тоталитарной и авторитарной
эпохи будут держаться по крайней мере те массовые слои населения,
которым держаться больше не за что. В наибольшей степени поддер-
живают сегодня миф о Сталине именно такие слои — пожилое поко-
ление, россияне старше 55 лет, люди с самым низким образованием,
с самыми низкими доходами, живущие на социальной и культурной
периферии, в малых городах и на селе.
Кто им противостоит? Люди с достаточными по нынешним време-
нам доходами, с высшим образованием, москвичи и жители крупных
городов, россияне активного возраста — от 30 до 50 лет. Легко ви-
деть, что наиболее пассивна в этом плане, слабее всего определилась
в данном отношении российская молодежь: до трети ее затрудняют-
ся с ответами на соответствующие вопросы, так что вся молодежная
подгруппа разделилась на три примерно равные части. Это значит,
что сложившейся нормы отношения к мифу «Сталин» как одному из
ключевых символов российской идентичности, социального и куль-
турного стереотипа его оценок у молодежи нет.
Таком образом, мы видим в массе опрошенных столкновение двух
оценочных представлений и разрыв между двумя слоями их носите-
лей. Между тем миф по своему функциональному устройству и на-
значению всегда отсылает к баснословному «началу», создавая через
эту отсылку к временам до всякого времени и до чьего бы то ни было
отдельного существования образ целого — мира, космоса как цело-
го и общности, которая объединена этим мифом, тоже как целого
(в восстановлении целостности, порядка, мирового строя — смысл
праздника и его ритуалов). А что мы находим в нашем случае? Мы
обнаруживаем разрыв, столкновение или пустоту - как в культур-
ном смысле (соединение несоединимого), так и в смысле социаль-
ном, когда между группами и слоями, которые поддерживают или
не поддерживают миф о вожде, нет социальной середины и вместе
с тем нет подхвата молодежью, следующими, новыми поколениями.
Допустимо сказать, что у данного мифа нет надежных, авторитетных,
перспективных носителей, в этом смысле как бы нет будущего. Надо
сказать, что подобный разрыв был в принципиальном плане запро-
граммирован самой сталинской репрессивной политикой раздробле-
701
ния социума и идеологией взаимной подозрительности и ненависти,
натравливавшей одни группы населения против других (по извест-
ной строке Николая Глазкова, Сталин, как мифический отец нации,
«детей оставил без отцов»).
Иными словами, мы имеем здесь дело с принципиальными дефек-
тами интеграции социальной системы и механизмов (институтов)
ее воспроизводства. Это значит, что не работают длительное время,
как им полагается по функциональному назначению, ни школа, ни
университет, ни литература, ни искусство, ни элитные группы — ис-
точники, носители, интерпретаторы образцов. Отсутствие этой си-
стемной и систематической работы увековечивает упомянутую выше
ошибку. Фактически мы имеем дело со сбоем и дефектностью совет-
ской системы воспроизводства общества — и только: никакой «тай-
ны», «загадки» и прочего в этом роде тут нет. Ситуация совершенно
понятная и эмпирически вполне доступная описанию. Дальше перед
исследователями-эмпириками встают уже совершенно рабочие, спе-
циализированные задачи по воссозданию подробностей: нужно пи-
сать историю такого типа школы, писать историю такого типа семьи,
литературы и проч. Задача кропотливая и долгая, но в общем плане
картина, как представляется социологам, достаточно ясна.
Представления о «загадке Сталина», «необъяснимости» его
образа, несколько взвинченно отстаиваемые сегодня державно-
патриотической пропагандой и официозной словесностью, указы-
вают на особую, как бы надчеловеческую силу, чрезвычайную мощь,
некую едва ли не мистическую энергию: соединение несоединимо-
го — отличительная черта сакрального, почему она и реанимирует-
ся при каждой попытке сакрализовать власть и образ вождя. Однако
теперь становится понятнее, о какой силе и энергии идет речь. Есть
разные источники энергии — толковые психиатры и опытные педа-
гоги это знают. Существует энергия свободы и самостоятельности,
энергетика открытия и постижения сложного, сила состязательности
и солидарности. В данном случае, мы имеем дело с энергией разрыва
и резкого столкновения. Такая взрывная энергия быстро иссякает,
она не передается от поколения к поколению, не воспроизводится как
достигнутый уровень универсальных человеческих способностей, не
растет и не рафинируется как обобщенное «качество человека». Как
было показано, за пределами двух соседних поколений — людей ак-
тивного возраста и старших, пожилых россиян — уже третье поколе-
ние, молодежь, эту энергетику не воспринимает и относится к образу
(символу, мифу), долженствующему вызывать сверхчеловеческий
подъем, по преимуществу равнодушно.
Есть также и разные символы. Одни из них, скажем, тень отца
Гамлета, побуждают к действию («Гамлет, отомсти!»), другие, как,
702
например, символ Сталин, скорее, ориентируют на отказ от самостоя-
тельного действия, пассивность или перекладывание инициативы на
другого, в том числе — обобщенного «другого», читай — верховную
власть, очередного вождя. Не случайно этот символ значим именно
для той части населения, которая, по ее собственным оценкам, не
строит планов на будущее и не знает даже того, что случится с ней
в предстоящем году, тем более — через несколько лет, той части на-
селения, которая не является хозяином своей жизни и не имеет воз-
можности влиять на окружающую ситуацию в собственном селе, го-
роде, стране. Сталинский миф, символ Сталин больше не обладает
активно-мобилизационным значением, если вообще когда-то обла-
дал им на массовом уровне (иное дело — соблазны и миражи части
интеллигенции, выдвиженцев и орденоносцев, «сталинских соколов»
и им подобных). Его функция сегодня — остаточная, инерционная,
консервирующая, изоляционистская. Кажется, в этой перспективе
можно с осторожностью предположить, что по отношению к фигуре
Сталина Россию ожидает, скорее, безразличие, чем всплеск какого
бы то ни было интереса, тем более — интереса экстраординарного.
1
I,
А. Камински
ПАМЯТНИКИ СТАЛИНИЗМА,
ИЛИ УВЕКОВЕЧИВАНИЕ СТАЛИНИЗМА
И КОММУНИЗМА В ЕВРОПЕ*
Моя презентация посвящена проекту документирования памятни-
ков и его результатам, проанализированным за прошедшие три года
нашим фондом. В этом проекте мы задокументировали более 7 тыс.
памятников, музеев и памятных мест, которые помнят преступления
и жертвы коммунистических диктатур и преодоление этих режимов
во всем мире.
Эти памятники охватывают яркий и широкий спектр: от коммер-
ческих до юбилейных аспектов. Они могут быть посвящены опыту
прежних тюрем или лагерей ГУЛАГа; представлять собой музеи во
времена сталинизма или коммунизма; представлять собой парковые
скульптуры; памятники и мемориалы, в память о жертвах и престу-
плениях.
Значительное большинство памятников или музеев посвящены
жертвам и преступлениям коммунизма. Совершенно очевидно, что
большинство этих памятников могло быть установлено или понято
только после падения коммунистических режимов. Они пришли на
смену прежним коммунистическим памятникам.
Можно упомянуть о двух исключениях: в Польше между 1979
и 1981 гг. были установлены памятники в честь Познанского вос-
стания 1956 г. И в западном мире — в США, Великобритании и
Канаде — эмигранты из коммунистических стран возвели монумен-
ты в память о Катыни, венгерском восстании 1956 г. и движении
«Солидарность».
Самые известные монументы сталинизма в Европе — это гигант-
ские здания, установленные почти во всех бывших коммунистиче-
ских странах Восточной Европы, так называемые «сталинские высот-
ки». Задуманные как внушительные свидетельства силы, живучести
и эффективности коммунистической идеологии, экономики и власти,
* Перевод с англ. А. Симоновой.
704
с течением времени они интерпретировались противоречивыми спо-
собами. Дворец Культуры в Польше, который отбрасывает гигант-
скую тень на центр Варшавы, стал символом оккупации и демонстра-
ции культурных и политических репрессий и советской гегемонии.
В Берлине Сталинская аллея, переименованная во Франкфуртскую
аллею после смерти Сталина, высоко ценилась из-за высокого каче-
ства расположенных там квартир.
Среди других знаков, символов и памятников, часто относимых
к сталинизму, можно назвать десятки тысяч бюстов Сталина и ком-
мунистических деятелей, которые устанавливались во всех бывших
коммунистических странах. Большинство из них было разрушено
или удалено, например бюсты Сталина были ликвидированы после
XX съезда партии; в других случаях это происходило, когда полити-
ки впадали в немилость. Только в Албании все эти годы сталинские
бюсты оставались нетронутыми.
В последнее время мы переживаем по крайней мере в некоторых
частях бывшего Советского Союза и в российском обществе ренес-
санс сталинизма: будь то возрастающее одобрение Сталина как го-
сударственного деятеля и коммунистического лидера в России,
переустановка памятников Сталина в нескольких местах в бывшем
Советском Союзе или перенос памятника Дзержинскому с Лубянки
в 1991 г., копия которого была установлена в 2006 г. в Минске, на тер-
ритории Военной академии Белоруссии.
Обычные парковые скульптуры установлены, например, в Буда-
пеште. Скульптуры и памятники бывшего коммунистического режи-
ма были там повторно установлены, но без какого-либо историческо-
го контекста. Нет никаких ссылок на то, когда и где эти памятники
стояли ранее и почему и когда они исчезли.
Однако мы можем встретить и другой вид повторной установ-
ки скульптуры сталинского времени. Например, в Москве в Парке
скульптуры около здания Новой Третьяковской Галереи, где сталин-
ские бюсты стоят рядом с памятниками в честь миллионов жертв его
репрессивной и преступной политики.
Стоит вновь повторить, что положительное увековечивание стали-
низма и его деятелей — редкое исключение среди памятников, уста-
новленных после падения коммунистических режимов в Восточной
Европе. В зависимости от национальных или региональных особен-
ностей памятники являют собой большое разнообразие националь-
ных воспоминаний. Покорение общественных мест «собственными»
национальными символами и памятниками сопровождается уни-
чтожением или преобразованием символов свергнутых режимов —
переименовываются улицы, названия зданий, ресторанов, а старые
памятники, классифицируемые теперь как навязанные и «чуждые»,
меняются на новые, часто прямо противоположные по содержанию.
705
Центральное место среди памятников в бывших коммунистиче-
ских странах занимают памятники, посвященные преступлениям ре-
жима и его жертвам. Большинство установленных памятников свя-
заны:
— с национальными представителями или группами лиц, рассма-
триваемых как жертвы репрессий или участники сопротивления, в
первую очередь в национальном контексте (например, Степан Бан-
дера на Украине);
— с преступлениями или преступниками и трагическими собы-
тиями (например, убийство польских офицеров в Катыни, массовая
высылка в концентрационные лагеря в Сибири);
— с событиями государственного значения — сопротивлением и
восстаниями против коммунистических диктатур. Можно перечис-
лить: Берлинское восстание 1953 г.; памятники, посвященные венгер-
ской революции 1956 г. или пражской весне; польскому движению
«Солидарность»;
— представляют собой многочисленные музеи и мемориалы, со-
зданные в бывших лагерях КГБ или тюрьмах (например, музей
истории политических репрессий «Пермь-36»; «Дом террора» в Бу-
дапеште; Музей Жертв Геноцида и оккупации в Вильнюсе; ГУЛАГ;
мемориальный центр «Бутово» в Москве, где Путин в ноябре 2008 г.
почтил память жертв, убитых здесь во время Большого террора
1937/1938 гг., когда десять тысяч русских были расстреляны и похо-
ронены здесь; мемориальные центры в странах бывшего Советского
Союза, как, например, Куропаты в Белоруссии).
Есть лишь несколько памятников, посвященных памяти всех
жертвах коммунистических диктатур и сталинизма, — например,
пражский мемориал MUKL (muz игёепу k likvidaci, в переводе «чело-
век, определенный на ликвидацию» — во всех смыслах: моральном,
человеческом, политическом, умственном и в конце физическом).
Также лишь немногие памятники выражают преступные аспекты
коммунистических диктатур. В качестве примера можно назвать
«Молох тоталитаризма» в Санкт-Петербурге.
Кроме памяти о жертвах, преступлениях и репрессиях некоторые
монументы восхваляют свободу и восстановление национальной
независимости. Такие памятники мы находим в первую очередь в
Украине и в странах, утративших свою национальную независимость
после Пакта Молотова- Риббентропа в 1939 г. С одной стороны, эти
памятники смещают акцент на восстановление национальной неза-
висимости и свободы. С другой стороны, они являются завуалиро-
ванным обвинением советской власти в оккупации.
Следующий тип памятников — это памятники, которые отража-
ют положительные аспекты ужасного прошлого в форме памяти о
706
храбрости, гражданском долге, почитании защитников гражданских
прав и свобод.
Однако есть и исключения. Даже если памятники посвящены от-
дельным личностям, боровшимся за эти ценности, в большинстве
своем памятник подчеркивает аспект жертвенности.
Несмотря на все национальные или региональные различия, у
памятников, посвященных памяти жертв коммунистических дикта-
тур, есть некоторые общие черты: схожая символика; большая симво-
лическая и эмоциональная ценность; религиозные символы; аспект
жертвенности; символы тюрем и лагерей (стены, колючая проволо-
ка); легкая идентификация; изображение событий и понятий, офици-
ально табуированных при коммунизме, но сохранявшихся в народ-
ной памяти.
В Восточной Европе, где установленные коммунистические режи-
мы рассматривают исключительно как советскую оккупацию, имеет
место стремление возложить ответственность за совершенные пре-
ступления на «коммунистов», «Советы» или «Москву». Даже если
признается, что представители собственной национальности были
вовлечены в становление коммунистических режимов, определение
«коммунисты» клеймит их как «чужих». В этом контексте памятни-
ки и память о коммунистической эпохе как оккупационном режиме
служит цели поощрить и усилить национальную идентичность и
сформировать национальную идею. С другой стороны, это означает
полное перекладывание ответственности и вины за преступления,
совершенные при коммунистических диктатурах, на Москву и рус-
ских и приводит к преследованию целых наций или поселений (как,
например, в Балтийских государствах или в Украине). Исключение
здесь представляет Германия, где особая ответственность препят-
ствует тому, что немцы представляют себя жертвами. Даже если они
и хотели бы себя так чувствовать.
Поскольку исключительные и общие полномочия за совершен-
ные преступления переданы российским Советам или в качестве их
синонима Москве, то совершенно забывается тот факт, что первыми
массовыми жертвами коммунистических и сталинских преступлений
были граждане России.
Богатый арсенал памятников, посвященных преступлениям ком-
мунизма и его жертвам, не означает автоматически, что коммунисти-
ческие или сталинские преступления утвердились в коллективных
воспоминаниях или что большинство людей положительно воспри-
нимают послание этих памятников. В России, например, существуют
сотни памятников жертвам ГУЛАГа и репрессий. Но действительно
ли это означает, что эта память является всеобщей? Активисты «Ме-
мориала» могут многое рассказать об этом. Или память о голодоморе
в Украине, даже несмотря на то что есть несколько сотен памятников,
707
и украинский президент назвал национальный день памяти жертв го-
лодомора? Большое количество памятников не означает автоматиче-
ски, что память о том, что они воплощают, вообще признана и приня-
та в новых развивающихся демократических обществах. По крайней
мере в настоящее время эти памятники показывают большой раз-
брос — от ностальгических чувств до осуждения прежних режимов.
. F
В. Книгге
ИСТОРИЧЕСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ,
КУЛЬТУРНАЯ ПАМЯТЬ
И ТРАВМИРУЮЩИЙ ОПЫТ ИСТОРИИ*
Двадцатый век в ретроспективе показывает двойное лицо. С одной
стороны, он кажется столетием безжалостной политической и мировоз-
зренческой борьбы, столетием законной и нравственной войны за осво-
бождение, столетием массовых грабежей, изгнания населения и геноци-
да в не виданных доселе масштабах и не в последнюю очередь столетием
лагерей и принудительного труда. Националистическое и этническое
высокомерие, ужасающий расизм, антисемитизм и беспощадная пере-
стройка общества, а также стремление к бесцеремонному созданию «но-
вых людей» также принадлежат к его отличительным чертам.
Однако как реакция на такие не возможные до тех пор по своим
масштабам преступления и бесчеловечный опыт в этом столетии
сформировалась новая форма памяти, исторического воспоминания.
Она имеет своей целью публичное разоблачение таких преступлений
и сохранение их на длительный срок в памяти, гарантирующее не-
возможность их повторения в будущем. Возник этот вид памяти не
в последнюю очередь как ответ на опыт Германии во Второй миро-
вой войне и преступления национал-социализма против человече-
ства. Самое позднее с середины 1980-х гг. укоренился критический
взгляд на сталинские преступления, репрессии и нарушения прав
человека в социалистических странах и других диктатурах, как, на-
пример, во франкистской Испании. Это также верно в отношении
преступлений европейского колониализма. Как реакция на престу-
пления национал-социализма против человечества в Германии осо-
бо отчетливо проявилось стремление сделать историческую память
о преступлениях режима и общества* 1 оплотом невозможности по-
* Перевод с англ. А. Симоновой.
1 В противоположность преступлениям режима или государства, под преступле-
ниями общества понимаются такие, в которых нельзя ограничить действующие лица
709
вторения подобных преступлений в будущем и использовать ее в
качестве движущей силы для построения более гуманного, демокра-
тического, уважающего права человека общества. Сегодня этот вид
памяти представляется, однако, европейским и, кроме того, глобаль-
ным феноменом, несмотря на отдельные различия. Учреждение му-
зеев на местах бывших национал-социалистических концентрацион-
ных лагерей и лагерей смерти значит для этого развития столько же,
сколько возникновение и работа общества «Мемориал» в России или
открытая полемика с коллаборационизмом во Франции и Нидерлан-
дах. Учреждение комиссий правды и примирения в Южной Африке,
инициативы обновления в Чили, Аргентине, Руанде и Камбодже или
открытие музея истории рабства в Ливерпуле также являются выра-
жением этой тенденции.
Что отличает эту новую форму исторических воспоминаний от
традиционных форм? Как она возникла исторически? Каким требо-
ваниям она должна соответствовать, чтобы выполнять позитивную
функцию? И как она должна была оформляться организационно,
чтобы раскрыть гуманистический и цивилизующий потенциал?
Традиционно память о зверствах и насилии служила, прежде все-
го, для сохранения коллективной памяти перенесенной несправедли-
вости и насилия. Группы людей, государства, нации запоминали соб-
ственное горе и тех, кто причинил его, надуманно или действительно.
Таким образом, память служила не в последнюю очередь для того,
чтобы создавать образ врага и передавать его следующим поколени-
ям. Она подготавливала будущий реванш и делала месть легитимной.
Создание постоянных раздоров характеризовало этот вид памяти не
меньше, чем совершение насилия и противодействие ему. Поэтому
уже в классических Афинах (и в Европе после Тридцатилетней вой-
ны) при заключении мира оговаривалось взаимное забвение предше-
ствовавших актов насилия.
Однако после окончания Второй мировой войны и национал-
социалистической ломки цивилизации забвение актов насилия и
преступлений не могло больше получить законное признание. Про-
тив него говорило не только число жертв, но, прежде всего, харак-
тер национал-социалистических преступлений. Не равные по силе
противники по объяснимым причинам затеяли кровавый спор, но
национал-социалистическая Германия осознанно не уважала между-
народное право и военные законы и пыталась искоренять или пора-
бощать все человеческие группы: прежде всего евреев, цыган и сла-
вян. Мир должен был сделать вывод, что абсолютное разрушение
и солидарную ответственность отдельными политиками, также согласно принятию из-
мененных политических установок, цели и масштабов — глубоко в обществе.
710
базовой солидарности человека с человеком возможно и даже было
осуществлено самым решительным способом в Холокосте. Забыть
все это означало бы не задаваться вопросом о том, как такое стало
возможным. Поскольку большинство немцев отрицали свою вину и
солидарную ответственность, забвение после конца войны означало
бы усиление этой вины. Забвение означало бы также выполнение же-
лания преступников стереть любое воспоминание о них в связи с уби-
тыми людьми. И как в таком случае немцы и Германия должны были
исправиться политически и нравственно, как смогло бы возникнуть
новое общество без признания жертв, без признания вины и общей
ответственности? Известно, что поколения участников неоднократ-
но уклонялись от признания вины и солидарной ответственности и
что широкопризнанная общественная, самокритичная историческая
память о национал-социализме утверждалась в Федеративной Рес-
публике Германии в течение десятилетий вопреки политическому и
общественному сопротивлению. Сначала преимущественно эмигран-
ты и оставшиеся в живых узники национал-социалистических лаге-
рей, которые с признанием своей истории требовали новой культуры
воспоминаний и морального и политического устройства.
В центре воспоминаний немцев о национал-социализме и Второй
мировой войне больше не могло быть собственное горе, а было вос-
поминание о совершенном, намеренно причиненном другим наруше-
нии прав, и это горе вместо собственного стало ядром памяти. С этим
связан вопрос, насколько были обусловлены причиненные неспра-
ведливость и горе, обусловлены политически, общественно, культур-
но и индивидуально. Эту новую форму исторических воспоминаний,
которые, как уже говорилось сегодня, не ограничиваются только
Германией, можно охарактеризовать как негативную; негативную
по содержанию, но не по целям. Для нее характерно то, что прошлое
больше не приукрашивается, а собственная вина и ответственность
больше не отрицаются. Они, скорее, образуют исходные пункты
историко-политической, нравственно-культурной самокритики и
саморефлексии. Не для усиления негатива или, как охотно ошибоч-
но утверждают националисты, не для осквернения собственной на-
ции или ослабления национального самосознания стыдом, а, совсем
наоборот, чтобы построить историческую идентичность и самосо-
знание через переосмысление отрицательного прошлого. Самосо-
знание, которое построено на лжи и самообмане и, следовательно, на
песке, - это вовсе не самосознание. Однако историческое сознание и
самосознание в этом смысле не только плод исторической откровен-
ности. Они развиваются в осознанном споре с темными сторонами
собственной истории — и решительном отказе от них. Они далеки от
простого внешнего осуждения, они понимают и используют эти сто-
роны как отправные точки для основных политических и моральных
711
переориентаций. Мишель де Монтень (1533-1592) сформулировал
образец такого отношения к прошлому на фоне убийственных рели-
гиозных войн своего времени: «Я не знаю, склонны ли другие к тому
же, похоже, во всяком случае, я учусь, скорее, на контрпримерах, чем
на примерах. (...) Мое отвращение к жестокости сильнее влечет меня
к состраданию, чем могли бы когда-нибудь добиться ее наиболее
светлые образцы. То, что уязвляет, трогает нас глубже. Современ-
ность в состоянии улучшить нас только отказом от нее: несовмести-
мостью больше, чем приспособлением, противоречием больше, чем
согласием»1.
Историческое воспоминание, которое поступает таким образом,
не стремится к некритической идентификации с этническими или
политическими коллективами. Скорее, оно ставит своей целью новое
понимание истории, только оно делает извлечение уроков из истории
современности возможным. Поскольку политические и историко-
философские утопии и рассказы при столкновении с действительно-
стью разбились в прах, поскольку из-за все более быстрых перемен
история больше не может поставлять рецепты мудрости для совре-
менности, только созерцательное негативное воспоминание помогает
нам учиться на исторических событиях; именно тому, что и как не
нужно делать. Не следует из вполне понятного эгоизма отказываться
от него. Национал-социализм и сталинизм учат нас по меньшей мере
следующему: никто больше не может быть уверен, что он не окажется
сам однажды среди преследуемых в соответствии с политическими
или расистскими идеологиями, так как ни при национал-социализме,
ни при сталинизме не нужно было делать ничего в уголовном или
моральном смысле предосудительного, чтобы подвергнуться пресле-
дованию. В первом случае хватало бы того, что вы еврей, чтобы, с их
точки зрения, быть якобы неполноценным. Во втором случае хватало
бы неправильного социального происхождения, и, кроме того, гово-
рят, что даже самые верные приверженцы могли внезапно без всякого
повода показаться Сталину врагами, и с ними расправлялись соот-
ветствующим образом.
Однако уроки самокритики из отрицательных событий собствен-
ной истории питаются не только от ужаса крайних политических
зверств и насилия XX века. Они питаются также из нормативных
положений, которые являются ответами на этот опыт ужаса и на-
силия: в 1948 г. впервые были объявлены всеобщие права человека.
Немецко-французский участник сопротивления и бывший узник
Бухенвальда и Миттельбау-Дора Стефан Эссель, который стал
в 1946 г. одним из авторов всеобщей декларации прав человека,
1 Montaigne М. de. Essais. Drittes Buch, Frankfurt/M., 1998. S. 462.
712
сформулировал это ретроспективно таким образом: «Без сомнения,
подписание резолюции 10 декабря 1948 г. (...) — это событие 20-го
столетия. Без шока Холокоста оно не было бы возможно. (...) Когда
война закончилась, мы думали: теперь либо мир погибнет, либо по-
явится что-то совсем новое. И чем было это новое? Это была победа
нового, другого видения человека и общества. (...) Когда я был мо-
лод, демократия расценивалась как форма правления среди многих,
и права человека имели значение как сноска в истории французской
революции. С 10 декабря 1948 г. установлено: только такие госу-
дарства и правительства законны, которые исходят в своем правле-
нии из защиты dignity, человеческого достоинства»'. Конечно, мы
знаем, что в формулировке прав человека были также политические
компромиссы. И мы также знаем, что они после своего оглашения
снова и снова попираются ногами. Но все же права человека оста-
ются мерилом и программой, в которой переплетаются страшный
исторический опыт, негативная память и нормативная ориентация
для предотвращения совершаемых людьми катастроф. Каждый ин-
дивид на этой земле может потребовать их выполнения. И даже там,
где права человека не реализуются или реализуются не полностью
или нарушаются, они дают возможность артикулировать совершен-
ную несправедливость и потребовать ее устранения, кроме того, они
а приори делегитимизируют преступника.
С укрепления обрисованной здесь формы исторической памяти
началась всесторонняя переориентация внимания исторического ис-
следования, так как героические представления прошлого и нацио-
нальные истории оказались в массе своей особенно нуждающимися
в признании их легитимности. Только из-за того, что они принимают
вид общенациональной точки зрения, они не могут претендовать на
роль, которую никто не ставит под вопрос. Более того, жертвы по-
литического, расистского, этнического преследования получили
собственное право на память и признание. Не то чтобы им дали на
это согласие повсюду. При всем том растет осознание того, что об-
щественное признание и неограниченная полемика с опытом жертв
являются существенными элементами для гуманизации и демокра-
тизации общества.
Для того чтобы набросанные здесь уроки истории имели успех
и способствовали восприятию гражданско-правовой ориентации,
уважающей права человека, они должны отвечать определенным
критериям.
1. Отношение к негативному прошлому должно быть всесторон-
ним и конкретным. Оно должно включать в себя жертву, преступника,
1 Zeit Online 51, 1998 (http://www.zeit.de/1998/51/199 851.hessel_.xml).
713
а также общественные и индивидуальные условия произошедшего.
Оно не может исключать также двойственности и пробелы, которые
противоречат однозначным схемам виновник — жертва.
2. В акт саморефлексии должно быть включено уважение к жерт-
вам. Память и размышления, как дань уважения, принятая всерьез,
противостоит всем формам инструментализации воспоминаний.
3. Предполагаемое уважение не может противопоставляться на-
учно обоснованному, аналитическому пониманию, познанию и ото-
бражению истории.
4. Память и размышления должны иметь целью политическую
вину; не в смысле передающейся по наследству вины, а в виде при-
знания политической ответственности.
5. Воспоминания служат также отражением общественного разви-
тия полемики с негативным прошлым и требуют этого развития там,
где оно отсутствует или оказывается недостаточным. Здесь очерчен-
ная память не относится к античности. Без обратной реакции, осно-
ванной на современном опыте и ожиданиях будущего в понимании
«Лицом к истории и к нам самим» [Facing History and Ourselves]
она немыслима. Эта память служит не авторитарному, опекающему
формированию (политических) взглядов или принятию на себя не
ставящейся под вопрос идентичности. Скорее, она обязана развитию
исторической силы воображения и разума. Она содействует зрело-
сти и вдумчивому историческому восприятию, готовности людей
к ответственности.
Когда речь идет об исторической памяти и очерченной здесь ее
форме, принципиально можно различать две связанные друг с дру-
гом области: с одной стороны, персональное, индивидуальное воспо-
минание непосредственного свидетеля, с другой стороны, культурное
формирование и институционализация самокритичной негативной
памяти. По поводу первого типа памяти: даже там, где открытая поле-
мика с преступлениями режима или общества отвергается или даже
подавляется, воспоминания о преследовании, несправедливости и
горе все равно существуют. Они продолжают жить по крайней мере в
участниках — в первую очередь в преследуемых; сохраняемые в тай-
не, в то же время, выражаясь в самых разных физических и психи-
ческих симптомах травматического нарушения, угнетения от страха
или стыда, и сдержанно, осторожно выставляются на обсуждение в
кругу доверенных лиц, перерабатываются в мемуары или трансфор-
мируются в литературе. Вспомним о произведениях Примо Леви,
Имре Кертеса, Александра Солженицына или Варлама Шаламова.
Там, где люди не уклоняются от этих воспоминаний, где они, ско-
рее, готовы сопереживать им, дарить признание и публиковать, на-
чинается превращение до тех пор исключительно индивидуального
опыта личных воспоминаний в культурную, надличностную память.
714
Ее носители сначала — это вовлеченные группы, и процесс подтал-
киваемого ими создания общественной памяти едва ли проходит без
конфликтов. Из этого следует, что никто в постдиктаторских и по-
страдавших от политических массовых преступлений обществах не
может решать, быть или не быть памяти о преступной предыстории.
Эта память всегда существует в воспоминаниях жертв. Стоит толь-
ко вопрос, оставляют ли жертв преступления режима или общества
наедине с их воспоминаниями или подхватывают их воспоминания
публично и принимают всерьез как стимулы исторического обнов-
ления и общественной саморефлексии. Общественное признание ин-
дивидуальных травматических воспоминаний является, однако, не
только актом исторической откровенности и включением их уроков в
гуманистический и демократизирующий общественный процесс, как
выше уже говорилось, общественное признание травм и истории их
совершения — это помимо прочего важнейшие условия для осуще-
ствления исцеления не только затронутых индивидов, но и общества
в целом, так как, с одной стороны, в одиночку нести воспоминания
о прошлом и связанных с ним травмах и стыде — слишком большой
груз для индивидуума. С другой стороны, подавляемое или отрицав-
шееся продолжает жить таинственным способом, сохраняет себя по
традиции под поверхностью и передается через поколения, как по-
казывают исследования передачи травматического опыта и семейной
передачи истории. Поэтому замалчивание или отрицание преступно-
го прошлого и этих действий не могут быть базой для настоящего ин-
дивидуального и общественного самосознания. Это можно показать
на примере. Несколько лет назад я как директор учреждения музеев
Бухенвальд и Миттельбау-Дора получил на первый взгляд обычную
почтовую посылку. Она содержала остроугольный тяжелый камень и
краткое письмо. По словам автора, она — дочь эссэсовца, сотрудника
Бухенвальда, и, хотя она покинула Германию, она продолжала нести
прошлое и вину своего отца как тяжкий груз, как тяжелый камень
на душе. Женщина посылала этот камень как символ этого груза в
музей; точнее, в музей как общественное учреждение, находящееся на
месте преступлений ее отца. Она одна не могла ни нести этот камень,
ни покончить с тем, что этот камень воплощал.
Воспоминание и свидетельства жертв - существенная опора кри-
тической полемики с негуманными страницами собственной истории,
второе способствует, как выше уже говорилось, организационному
оформлению негативной памяти. Это формирование ни в коем слу-
чае не произвольное или искусственное. Скорее, оно связывает ре-
шительно и продуманно материальные свидетельства с конкретными
историческими следами преступлений. Прошлое продолжает жить в
жертвах и храниться в документах, то есть в архивах и коллекциях,
по крайней мере в виде выдержки. Кроме того, о нем свидетельству-
715
ют материальные артефакты: сооружения, отражающие собственное
представление режимов о себе, указывают на них так же, как бывшие
места преследований, репрессий или (массовых) убийств: места ссы-
лок, расстрелов, лагеря, стройки, на которых работали пригнанные
на принудительные работы. Иногда эти свидетельства сохранились
полностью, так, будто ничего не случилось. В других случаях только
большее количество фрагментов свидетельствует, о том, что произо-
шло на самом деле. Или оставшиеся свидетельства произошедшего
были намеренно или необдуманно преобразованы. Но даже в этих
случаях топографические исходные данные и разрушение или преоб-
разования остаются все-таки свидетельствами случившегося. С пер-
спективы негативного воспоминания как критической переработки
истории такие места и свидетельства служат вещественными дока-
зательствами, историческими документами, памятниками тех вре-
мен. Они конкретизируют полемику с прошлым, придают ей вес и
четкость. Они воспроизводят то, что происходило буквально в про-
странстве и времени, бросают свет на жертв и преступников. Как и
воспоминание жертв, они мешают уклончивости памяти, дают повод
для вопросов и вызывают спор с наличествующими — приукрашен-
ными — интерпретациями прошлого. Но сами по себе они ограни-
чены. Они самостоятельно не могут рассказать ничего. Скорее, они
должны идти в сочетании с археологическими, историографически-
ми, музейными, педагогическими средствами — тогда они делаются
разборчивыми, понятными, в частности для тех, кто больше не может
воспользоваться личными воспоминаниям свидетелей. Иначе говоря,
они должны превращаться в музеи, но в музеи, которые являются не
только местами скорби, но и местами для извлечения уроков истории.
Поэтому современные музеи подразумеваются свободными от поли-
тической конъюнктуры и отвечающими научным стандартам. И, раз-
умеется, как музеи, в которых история не погребена и отделяется от
людей, а служит живым укором. В качестве таких музеев, которые не
забывают о том, что неопровержимо произошло, часто служат также
кладбища — символически или конкретно, — а также места траура
и единения. Они несут в себе в противоположность традиционным
музеям дополнительно гуманистические уроки, прежде всего по от-
ношению к жертвам и их родственникам. При всем том стоит сказать,
что с этой характеристикой, без учебных инфраструктур, музеи огра-
ничены в своей деятельности и поэтому недостаточно эффективны.
Коллекции, архивы, экспозиции, помещения и учреждения также
обязательны для педагогической работы, по меньшей мере в музеях в
центральных местах преступлений режима и общества, как и дипло-
мированный персонал. Речь идет не только об оборудовании, скорее,
речь идет об извлечении уроков истории, подходящей педагогиче-
ской манере и соответствующих методах. Исторические уроки, кото-
716
рые вдохновлены гуманностью, которые обосновывают и укрепляют
антитоталитарную позицию, содействуют зрелости и участию, демо-
кратической культуре и развитию прав человека и вместе с тем свя-
занны с политической и социальной готовностью к ответственности,
должны обладать этими отличительными признаками. Авторитарно
навязанное учение или манипулирующая чувствами педагогика де-
лают музеи как демократические учебные места недостоверными и
бесплодными. Поэтому возможности самостоятельно исследовать
уроки истории, возможности разрабатывать индивидуальные под-
ходы к прошлому и его значению для современности и обсуждать с
другими служат признаками хорошей педагогики музеев и — здесь
круг замыкается — они требуют соответствующего оборудования и
возможностей для работы.
Память в собственном смысле слова ограничена фрагментарно
и во времени. Поэтому историческая память как вид критической
общественной саморефлексии соответствующим образом разрабаты-
вает эту вторую опору наряду и в сочетании с живым воспоминани-
ем свидетелей. Происходит ли это, сохраняются ли и оформляются
ли соответствующим образом исторические места преследований,
репрессии и, соответственно, ухаживают ли за ними, могут ли люди
также критически размышлять в свете прошлого над современно-
стью и будущим и обсуждать последствия или новые формы несво-
боды и бесчеловечности, воодушевляются ли они гражданским, де-
мократическим и уважающим права человека обществом — все это
существенно значимо для гуманного будущего и говорит многое о на-
циях и обществах, которые позволяют или не позволяют себе такие
учебные места. (
। У?
IHI-
г-
!Т>
П. Митцнер
i , .
СТАЛИН, СТАЛИНИЗМ, СТАЛИНИСТЫ - < >
В ПОЛЬСКОЙ ПАМЯТИ 1
Я скажу несколько слов, которые, наверно, огорчат полонофилов,
присутствующих в этом зале. Меня они тоже не радуют. Речь пой-
дет как раз о Сталине и сталинизме. Так вот, опросы общественного
мнения в Польше указывают на то, что у Иосифа Виссарионовича
поддержка в нашем обществе растет. Все больше и больше людей
(в первую очередь молодых) считают его фигурой, достойной инте-
реса, многие полагают, что «можно говорить о нем в такой же степени
плохо, как и хорошо», имеется также определенный процент тех, кто
оценивает его положительно. И это наблюдается не только среди ан-
кетируемых, считающих себя левыми.
Откуда такие взгляды?
Вероятно, они возникли по той причине, что Сталина не увязы-
вают со сталинскими преступлениями, да и знания о самих этих пре-
ступлениях являются неполными. Большой террор, а следовательно,
и массовые репрессии против поляков, осуществлявшиеся в 30-х гг.,
практически не присутствуют в коллективном сознании. Даже род-
ственники тех, кого тогда расстреляли, не говорят об этом слишком
громко. Наверное, потому, что бытует убеждение, будто это были
внутрипартийные интриги. Стало быть, Сталин не является вино-
вником Большой чистки.
Ответственность за убийство польских военнопленных весной
1940 г. ложится на НКВД или же обобщенно — на Советы. Таким
образом, это преступление считается советским, а не сталинским.
Сходным образом обстоит ситуация и с установлением послевоенно-
го порядка в Восточной Европе. Здесь, в принципе, польская память
должна бы признавать Сталина, как участника переговоров в Теге-
ране, Ялте и Потсдаме, главным виновником наших послевоенных
несчастий. Тем временем общественное мнение констатирует, что
виновны другие: равнодушный Запад, евреи, Россия. Не СССР, не
сталинская система, а именно Россия. Это, понятное дело, вытекает из
718
того, каким образом формировалось польское сознание на протяже-
нии всего периода разделов, аннексий и восстаний (1795-1918 гг.).
Любопытно, что в Польше принято думать о вине России, а не рос-
сиян или русских. Иначе, нежели в случае западных соседей. Войну
начали немцы как народ, а не Германия как государство.
Вину Сталина за катынское преступление не увеличило даже
обнаружение в его секретной папке (так называемой «папке Стали-
на») решения о ликвидации польских военнопленных, датируемого
1940-м г. Это ничего не изменило. Впрочем, надо признать, что Ка-
тынь не вызывает сегодня таких жарких дискуссий, как другие воп-
росы, например польско-украинский конфликт и резня на Волыни в
1943 г., погромы еврейского населения в 1940-1946 гг., военное поло-
жение, введенное генералом Ярузельским, Круглый стол 1989 г., лю-
страция. Все они, разумеется, оказываются вписанными в текущую
политическую борьбу в Польше.
Это не означает, что в нашей стране не доступна литература на
тему Сталина. Суть в том, что чаще всего эти публикации — пере-
водные, прежде всего с английского языка, а в них образ диктатора
бывает весьма своеобразно интерпретирован. Именно там мы можем
найти аргументы, призывающие к «объективному» взгляду, к взве-
шенному рассмотрению его заслуг в качестве руководителя, стратега
и т. д., — аргументы, не раз слышанные нами на конференции, в кото-
рой мы принимаем участие.
Обильный импорт книг, посвященных новейшей истории, возни-
кает из-за их нехватки в продукции отечественного книгопечатания.
Наиболее активно и динамично действующее издательство, которое
занимается новейшей историей и вместе с тем является исследова-
тельским центром, то есть Институт национальной памяти (ИНП),
не интересуется ни личностью Сталина, ни сталинизмом как систе-
мой. Главные сферы его заинтересованности — это послевоенное
антикоммунистическое партизанское движение в Польше, анкетные
1 данные аппарата госбезопасности и репрессии против католической
церкви. Единственные системные аналитические исследования на
тему сталинизма в Польше, которые появились в последние годы,
касались Силезии, да и то, видимо, благодаря инициативе местного
отделения ИНП.
Помимо этого, если уж сотрудники указанного учреждения, а
также связанные с ним журналисты и обращаются к сталинизму, то
лишь под углом сенсаций. Любимое занятие — копаться в биографи-
ях писателей и ученых в поисках доказательств их сотрудничества со
Службой безопасности либо пропагандистской поддержки тогдаш-
ней системы. Такая деятельность представляет собой попытку дис-
кредитировать авторитет тех людей, которые в большинстве своем
719
после 1956 г. находились в оппозиции, — это правда, что в партийной,
а впоследствии левой оппозиции, но, однако же, в оппозиции.
Большинство из них, будучи в послевоенные годы сталинистами,
позднее вспоминали о том периоде своей жизни мало и нечасто. Для
этого существовали самые разнообразные причины. Во-первых, не-
престанная самокритика, с которой выступали в 1949-1953 гг., по-
дорвала смысл и значимость подобных публичных исповедей; во-
вторых, вскоре после 1956 г. цензурные разрешения на такого рода
тексты перестали выдаваться. И люди решили своей жизнью и книга-
ми доказать, что они действительно изменились.
Некоторые из них рассказали о том, как, запутавшись, оказались
втянутыми в систему, о своих иллюзиях, о жизни по лжи, однако же
в таких высказываниях никогда не появляется фигура Сталина. По-
скольку ему они в любом случае никогда не верили. Культ великого
специалиста по языкознанию непременно должен был существовать
и в Польше, однако здесь он был весьма формальным и не имел тако-
го размаха, как в других странах, включенных в орбиту СССР. Очень
ярко выражались левые наклонности польской интеллигенции в
межвоенном двадцатилетии: это были социалисты, коммунисты, ан-
тисоветские социалисты и даже антисоветские коммунисты. Суще-
ствовали и преданные поклонники советской системы, но даже среди
них не было обожателей Сталина.
Поэтому в Варшаве после войны Уяздовские аллеи очень поздно
переименовали в проспект Сталина, Катовице назвали Сталиногру-
дом лишь после смерти вождя, а его памятника в Польше вообще не
существовало. Остались статьи в газетах и стихотворения, осталась
поэма Владислава Броневского «Слово о Сталине», которая при бо-
лее глубоком анализе оказывается... стилизацией барочного панеги-
рика, а следовательно, чем-то двуличным и коварным. После 1956 г.
этот поэт несколько раз бывал в Париже и всегда, слегка подвыпив-
ши, звонил по телефону в редакцию «Культуры» и разговаривал с
Ежи Гедройцем примерно так:
— Не хотите ли Вы со мной встретиться?
— Разумеется.
— А Вы не обижаетесь на меня за «Слово о Сталине»?
— Нет, не обижаюсь. -1 '
— Ну, тогда попрошу Вас признать, что это хорошая поэма.
В итоге портрет Сталина сделался со временем размытым, утра-
тил четкость и выразительность. Точно так же, как антисталинские
анекдоты и остроты — порой очень смелые, порой очень вульгарные.
Может быть, как раз с помощью таких шуток народ отогнал от себя
этот призрак.
Юмор, к сожалению, быстро стареет, и его сила, по-видимому, уже
перестала действовать, поскольку в Польше есть люди, причем мо-
720
лодые, для которых Сталин представляется положительным героем
истории XX века. Или, может статься, время ускорило свой бег, и те-
перь Сталин располагается на той же самой полке, что и Тамерлан с
Наполеоном?
В своем выступлении я пользовался материалами и разработка-
ми Центра исследования общественного мнения в Варшаве за 2003-
2009 гг., размещенными на сайте http://www.cbos.pl. Результаты
моих исследований, касающихся биографий писателей, см.: П. Мит-
цнер, «Годы, которых не было. Сталинский период в воспоминаниях
польских писателей» в сборнике: «Третьи чтения памяти Вениамина
Иофе. Право на имя. Биография вне шаблона», НИЦ «Мемориал» и
Европейский университет. Санкт-Петербург, 2006. С. 88-97.
А. Портнов
«ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА»
В ПОЛИТИКЕ ПАМЯТИ БЕЛАРУСИ, МОЛДОВЫ >
И УКРАИНЫ 1 1
«Великая Отечественная война советского народа против немецко-
фашистских захватчиков» в конце 1960-х гг. фактически сменила
«Великую Октябрьскую социалистическую революцию» как осно-
вополагающий миф советского строя. Начиная с 1965 г. 9 мая стал
официальным государственным праздником. Тогда же появилась
категория «городов-героев», была выпущена юбилейная медаль и на-
чато создание мемориально-музейных комплексов по всему СССР.
В частности, в роли знакового места для Беларуси утвердилась
Брестская крепость, в Киеве неподалеку от Киево-Печерской Лав-
ры появился огромный монумент «Родина-мать». Многочисленные
литературные произведения, кинофильмы (нередко шедевры жанра)
создали образцовую картину войны с соответствующими акцентами
и фигурами умолчания. Сакрализация жертв (чрезвычайно метко
обозначенная в поэзии Булата Окуджавы как «одна на всех Побе-
да», ради которой «мы за ценой не постоим»), неразрывно связанная
с чувством гордости за страну, была одновременно легитимизацией
режима и правящей партии, без «руководящей роли» которой, конеч-
но же, Победа была бы невозможна.
При этом официальная память о войне не только отодвигала на
третий план, но и фактически репрессировала локальную память.
В частности, в очерченных ее границах не было места для Холоко-
ста евреев и ромов (которые принципиально не выделялись из общих
«мирных жертв фашизма») и тем более для депортаций десятков на-
циональных групп, осуществленных в 1944 г. В тематическом репер-
туаре этой памяти не могло быть места и для преступлений советских
войск в освобожденной в 1944-1945 гг. Европе, и для обсуждения
«цены Победы» — отношения советского командования к жизни ря-
довых солдат, и для многих сторон жизни под оккупацией, и репрес-
сий на бывших оккупированных территориях после восстановления
там советской власти.
722
В то же время роль и влияние Второй мировой войны на развитие
постсоветских стран не ограничивается силой советской идеологиче-
ской схемы. Современная Европа и ее восточная часть в том числе
во многом является геополитическим, культурным, экономическим
продуктом Второй мировой войны. В частности, территории совре-
менных Беларуси, Молдовы и Украины были оккупированы на-
цистами. Послевоенные изменения границ и «обмены населением»
(конечно же, в последним случае мы имеем дело с эвфемизмом, скры-
вающим практики, которые уместнее описать как «этнические чист-
ки»), опыт повторного прихода советской власти и осуществленных
ею репрессий до сих пор оказывают ощутимое влияние на развитие
этих стран.
Распад Советского Союза, который был вызван стремительны-
ми дезинтеграционными процессами в центре, а также и эмансипа-
ционными движениями в республиках, поставил перед каждым из
постсоветских государств серию чрезвычайно непростых вопросов.
Одним из них была необходимость создания новой государствен-
ной идеологии, новой схемы истории, позволяющей легитимизиро-
вать постсовесткое политическое устройство. Ответы на этот вызов
в разных странах варьировались в зависимости от внутренней и гео-
политической ситуации, процентного соотношения национальных и
религиозных групп населения, воли и ответственности конкретных
политических сил и деятелей. Одну из сложнейших головоломок в
области того, что на переломе XX и XXI веков начали называть «по-
литикой памяти», представлял собой унаследованный от СССР миф
«Великой Отечественной войны».
Беларусь* !н'
Важнейшая особенность Беларуси состояла в фактическом от-
сутствии националистического подполья, которое бы противостояло
советской системе. Наоборот, достаточно массовое после Сталин-
градской битвы партизанское движение было в советское время ми-
фологизировано как «всенародное» и отображено в метафоре «Бела-
руси партизанской». В постсовесткое время отсутствие социальных
групп со сформированной и отличной от советского нарратива памя-
тью о войне превратилось в слабость предпосылок для плюрализации
исторической схемы* 1.
* Выражаю признательность моему другу и коллеге из Беларуси Андрею Тихоми-
рову за меткие и содержательные замечания к данному разделу статьи.
1 Подробнее о памяти белорусского общества о войне и ее различных формах см.;
Смалянчук А. Другая сусветная вайна у памяш насельнщтва эаходняга i усхадняго па-
723
Тем не менее в первых белорусских учебниках истории, изданных
в начале 1990-х гг., были предприняты серьезные шаги по реконцеп-
туализации советского образа войны. В частности, в них упомина-
лись советско-германские договоренности 1939 г., появился термин
«Вторая мировая война» (который использовался активнее, чем
«Великая Отечественная») и совершенно исчез термин «советский
народ», шла речь о просчетах и ошибках советского руководства, ис-
чез тезис о «руководящей роли» Компартии в организации сопротив-
ления, «массовая борьба» пришла на смену «всенародной», впервые
упоминались случаи грабежа и насилия над мирным населением со
стороны советских партизан1.
Практически сразу после избрания Александра Лукашенко пре-
зидентом наряду с восстановлением советской символики как офи-
циальных символов Республики Беларусь было принято решение
об изъятии из школ белорусских учебников и замене их советскими.
Однако поскольку последних уже физически не было в необходимом
количестве, замена учебной литературы была произведена в 1996—
1997 гг.
В изданном в 2000 г. учебнике были фактически восстановлены
советские мифологемы «воссоединения» Беларуси в 1939 г., широко
использовался термин «Великая Отечественная война» и «всенарод-
ная борьба», оккупационный нацистский режим и все формы сотруд-
ничества с ним изображались однозначно негативно. В то же время
в отличие от советского учебника «Великая Отечественная война»
изображалась как часть «Второй мировой», что само по себе уже сиг-
нализировало адаптацию дискурса к постсовестким реалиям.
Накануне 60-летия Победы наряду с целым рядом государствен-
ных мероприятий (от амнистии до создания новых мест памяти) было
принято решение о введении во всех средних и высших учебных за-
ведениях Беларуси факультативного курса «Великая Отечественная
война советского народа (в контексте Второй мировой войны)». Этот
курс обязателен во всех университетах, а в средней школе его препо-
дают как отдельный предмет в рамках курса истории Беларуси (на-
чиная с 2008 г., после ликвидации курса истории Беларуси)* 1 2.
межжа Беларус! // Pogranicza Bialorusi w perspektywie interdyscyplinarnej / pod red.
E. Smutkowej, A. Engelking. Warszawa, 2007. S. 121-156; Шатпалава В. Цен! вайны:
палщэйсюя i партызаны у памяц! насельшцтва беларускай вёсю // Homo historicus.
Вшьня, 2008. № 1. С. 384-389 и др.
1 Подробнее см.: Смалянчук А. Школьны падручшк па псторьп Беларус! як «месца
памяш/месца эабыцця» пра Другую сусветную вайну // Homo historicus. В1льня, 2008.
№1.С. 370-377.
2 См.: Великая Отечественная война советского народа (в контексте Второй миро-
вой войны): Учебное пособие для 11 кл. / под ред. А. Ковалени, Н. Статкевича. Минск,
724
Президент Лукашенко максимально воспользовался юбилеем для
легитимизации своего режима и недвусмысленно поставил «Вели-
кую Отечественную войну» в центр государственной идеологии. Он
обозначил войну как «смысловый пункт нашей истории», в котором
«наиболее рельефно проявились величественный дух белорусского
народа, его свободолюбивая сущность и историческая мудрость»* 1.
Последовательно подчеркивая огромный вклад белоруссов в победу
над нацизмом (в этом контексте охотно упоминается 3 млн погибших
граждан республики), Лукашенко назвал белорусов «самым интерна-
циональным народом» и отметил, что в основе «наших сегодняшних
успехов» лежит «дух непокоренного народа, который вместе с дру-
гими народами Советского Союза внес решающий вклад в спасение
человечества от коричневой чумы». Последняя цитата взята из по-
здравления президента с Днем Независимости, который является
одновременно Днем освобождения Минска.
Наиболее заметным и контроверсионным коммеморативным ме-
роприятием к 60-летию «Победы советского народа в Великой Отече-
ственной войне» стало открытие историко-мемориального комплек-
са «Линия Сталина». Речь идет о цепи оборонительных сооружений,
возведенных в 1928-1939 гг. и не сыгравших заметной роли во время
Второй мировой войны. Последнее обстоятельство, как и то, что «Ли-
ния Сталина» суть неофициальное условное название, которого при
желании можно было легко избежать, позволили высказать предпо-
ложение, что именно фигура «отца народов» является ключевой во
всем замысле. Формально инициатором создания комплекса стал
благотворительный фонд «Память Афгана», но поддержка проекта
со стороны президента Лукашенко не только не отрицалась, но под-
черкивалась. «Линия Сталина» была торжественно открыта 30 июня
2005 г. Ее официальный сайт (www.stalin-line.by) в своих немного-
численных текстах содержит основные перлы слегка модернизиро-
ванной лексики «молодежно-патриотической» периодики 1970-х.
«Линия Сталина» позиционируется ее дирекцией как музей и од-
новременно место семейного отдыха, а также место проведения корпо-
ративных вечеринок. В списке предлагаемых посетителю развлечений
(другое слово здесь было бы проблематично): лодочная прогулка по
озеру; «наваристая солдатская каша» в кафе «На привале»; пневма-
тический тир, в котором можно «стать “ворошиловским стрелком”»;
2004. Пособие описывает «воссоединение» в 1939 г. по советской схеме, но с упоми-
нанием «ошибок и перегибов», сводящихся к закрытию храмов. В книге упоминает-
ся Холокост, есть отдельный параграф о белорусских коллаборантах, написанный в
неожиданно спокойном ключе.
1 Все цитаты Александра Лукашенко взяты с официального веб-сайта Президента
Республики Беларусь: http://president.gov.by
725
катание на бронетехнике; возможность «испытать настоящее оружие
времен Великой Отечественной войны». Любопытно, что сам такой
подход (даже если его авторы этого не осознают) разительно рас-
ходится с декларируемой советской стилистикой сакрализации мест
памяти и напоминает о торжестве массовой культуры.
Интенсивная пропаганда «беларуского Диснейленда» (распро-
страненное неофициальное название «Линии Сталина») посодей-
ствовала тому, что этот объект фактически отодвинул на второй план
мемориалы брежневских времен: Хатынь и Курган Славы, точно так
же, как Национальная библиотека заслонила собой другие здания
Минска. Главное здесь — непосредственная причастность упомяну-
тых новостроев к «эпохе Лукашенко».
В 2006 г. в белорусские школы впервые поступил учебник исто-
рии на русском языке, написанный тем же Владимиром Сидорцовым,
который в 1993 г. издал учебник, описанный выше1. На этот раз автор,
ориентируясь на новые ожидания властей, представил «воссоедине-
ние» 1939 г. в полностью позитивных тонах, вернул в текст «руко-
водящую роль» Компартии и «всенародную борьбу». В то же время
учебник 2006 г. впервые упомянул термины «Холокост» и «остарбай-
теры» и даже предпринял «осторожное обращение к национальному
дискурсу при полном преобладании советского подхода»1 2. Принимая
данную оценку Алеся Смалянчука, стоит еще раз обратить внимание
на сам факт неизбежного (пусть и очень фрагментарного) переформу-
лирования советского нарратива в постсоветских условиях.
Логику Лукашенко при обращении и максимальной эксплуатации
мифа «Великой Отечественной войны» можно описать как понятное
стремление опереться на существующий символический ресурс, тем
более учитывая ожидания большинства его избирателей. Гораздо бо-
лее серьезным вызовом для его режима оказалась необходимость вне-
сения в этот миф осторожных, но существенных, корректив. Главным
мотором таких корректив стал новый социальный контекст исполь-
зования советских мифов. В этом ключе чрезвычайно любопытной и
малоизученной представляется тема отличий в репрезентации и вос-
приятии войны жителями современных Беларуси и России.
Как о примере таких корректив упомяну осторожный переход
от концепта «Победы советского народа» (из указов Президента к
60-летию «Великой Отечественной войны») к победе белорусского
народа, «который вместе с другими народами Советского Союза внес
решающий вклад...». Это изменение очень тонкое, но тем более важ-
ное в контексте усилий по формированию «белорусской политиче-
1 Смалянчук А. Школьны падручжк. С. 378-391.
2 Ibid. С. 381.
726
ской нации» (полностью отдаю себе отчет в условности и обманчиво-
сти этого определения).
Молдова
Главной особенностью политики памяти в постсоветской Молдо-
ве остается конфликт «румынской» и «молдавской» интерпретаций
идентичности населения республики. Другими словами, вопрос о том,
составляют ли молдаване отдельную нацию (как убеждала советская
пропаганда) или являются частью румынской нации1, после распада
СССР неминуемо приобрел жесткие политические коннотации.
Как и в остальных бывших советских республиках, в начале
1990-х гг. преобладал эмансипационный дискурс, окрашенный в
национальные тона. Еще Парламент Молдавской ССР осудил пакт
Молотова-Риббентропа и его последствия, что положило начало ре-
интерпретации истории с позиций румынского национального нар-
ратива. Знаковым свидетельством такой трансформации стало вос-
становление в Кишиневе памятника Стефана Великого и массовый
демонтаж монументов Ленина, а также обращение к формуле «два
государства — одна нация». Эта формула легла в основу введеного в
1990 г. в школьную программу предмета «История румын».
Относительную легкость и быстроту смены схемы истории можно
объяснить, в частности, тем, что с середины 1960-х гг. в республике
происходила «скрытая румынизация молдавской интеллигенции»,
свидетельством чего стало постепенное приведение молдавского
языка в соответствие с румынским литературным стандартом путем
очищения от неологизмов, введенных коммунистическим правитель-
ством в межвоенный период1 2.
Политику Шушкевича в Беларуси или Кравчука на Украине, ли-
нию Снегура, который был президентом с 1991 по 1996 г., уместно
рассматривать, скорее, в контексте ситуативного реагирования на из-
менчивый внутренне- и внешнеполитический контекст, нежели как
последовательную политику «национализирующего государства»
(в терминах Роджерса Брубейкера). Уже 5 февраля 1994 г., выступая
на собрании «Наш дом — Республика Молдова», Снегур вернулся к
1 Докл. об этом см.: Ihrig S. Wer sind die Moldawier? Rumanismus versus
Moldowanismus in Historiographie und Schulbiichern der Republik Moldova, 1991-2006.
Stuttgart, 2008.
2 Куско А., Таки В. «Кто мы?». Историографический выбор: румынская нация или
молдавская государственность // Ab Imperio. 2003. № 1. С. 489.
727
концепту «молдавской нации», а в новой Конституции страны был
зафиксирован принцип «два государства — две нации»1.
Президент Петру Лучински (1996-2001) продолжил движение в
направлении «молдовенизма» и предпринял шаги к выведению гене-
алогии постсоветской Молдавии из державы Стефана Великого. По-
сле победы в 2001 г. на парламентских выборах Коммунистической
партии в Молдове начинается массовая реставрация памятников
«советских воинов-освободителей», «День Независимости» превра-
щается в «День Республики», выдвигается тезис о «многонациональ-
ном молдавском народе» и параллельно маргинализируется симво-
лика, ассоциируемая с румынской идентичностью. В декабре 2001 г.
правительство приняло решение заменить школьный курс «Истории
румын» «Историей Молдавии», реакцией на которое стал трехмесяч-
ный митинг протеста в Кишиневе.
В 2001 г. в Молдове впервые на высшем уровне праздновали День
Победы, причем в преимущественно советский ритуал была включена
статуя Стефана Великого, дабы подчеркнуть «историческую преем-
ственность» молдавской государственности. Иными словами, и в этом
случае советский нарратив «солнечной Молдавии» приспосаблива-
ется под новые условия путем добавления одних сюжетов и переак-
центации других. На уровне локальных сообществ и местной памяти
«одомашнивание» советских памятников нередко происходит путем
их идеологического переформулирования — в частности, в селах люди
часто заменяют красные звезды христианскими символами1 2.
Обоснованным представляется вывод Владимира Солонари, что в
социально-культурных условиях постсоветской Молдовы ни комму-
нистический, ни националистический нарратив не в состоянии пред-
ложить содержательную и неантагонистическую визию молдовской
истории и идентичности, которая бы способствовала формирова-
нию современной идентичности3. В то же время коммунистический
нарратив активно использует традиционалистские и националисти-
ческие категории для самолегитимизации (ярчайший пример — по-
стулирование преемственности средневековой молдавской державы
Бессарабии в составе Российской империи, Молдавской автономной
ССР в составе Советской Украины и Молдавской ССР, созданной в
1940 г.). Однако при этом его основополагающим «другим» остается
румынский национальный проект.
1 Cojocari L. Political Liturgies and Concurrent Memories in the Context of Nation-
Building Process in Post-Soviet Moldova: The Case of «Victory Day» // Interstitio. East
European Review of Historical Anthropology. 2007. Vol. 1. № 2. P. 91.
2 Ibid. P. 109-110.
3 Solonari V. Narrative, Identity, State: History Teaching in Moldova // East European
Politics and Societies. 2002. Vol. 16. № 2. P. 415-446.
728
Украина
В украинском национальном нарративе, который начиная с
1990-х гг. был наиболее последовательно внедрен в школьные учеб-
ники, коммунизм, как и Российская империя, — это прежде всего
внешние силы, насильно включившие Украину в свою орбиту. В та-
кой перспективе Украина, действительно пострадавшая от тотали-
таризма, отрицает свое участие в его создании и желает видеть себя
жертвой внешней агрессии1.
Однако полное вынесение советского за рамки легитимного об-
раза прошлого было невозможно, учитывая, прежде всего, настрое-
ния значительной части населения. Основной стратегией интегра-
ции «Великой Отечественной войны» в новую официальную схему
стала ее гуманизация, переключение внимания на частную историю,
подвиг и страдания «обычных людей» при одновременном акценти-
ровании ошибок и жестокости советского руководства и военачаль-
ников. Показательно, что даже в Западной Украине, наряду с массо-
вым возникновением мемориалов националистическому подполью,
памятники советским солдатам не демонтировались и не подверга-
лись вандализму. Их десоветизация и адаптация к новым условиям
нередко происходила путем достройки скульптуры Божьей Матери,
оплакивающей павших (как, например, было сделано в прикарпат-
ском Славском).
В отличие от Беларуси, в Галиции и на Волыни до начала
1950-х гг. действовало очень сильное националистическое подполье.
Проблема включения в новую версию войны деятельности Органи-
зации Украинских Националистов (ОУН) и Украинской Повстан-
ческой Армии (УПА) решалась акцентированием ее противостояния
с немцами, «демократической» эволюции националистического дви-
жения после 1943 г., замалчиванием антипольской акции на Волыни и
участия в нацистской политике уничтожения евреев. В истории УПА
гораздо слабее, чем в истории советских войск, присутствовало про-
тивопоставление героизма рядовых членов движения и самой при-
роды исповедуемой его руководителями идеологии. Целью простых
украинцев, воевавших по разные стороны фронта, провозглашалась
процветающая и свободная Украина, что после 1991 г. должно было
создавать предпосылки для примирения ветеранов. При этом все по-
пытки официального признания участников националистического
1 Подр. см.: Портнов А. Упражнения с историей по-украински (Заметки об истори-
ческих сюжетах общественно-политических дебатов в постсоветской Украине) // Ab
Imperio. 2007. № 3. С. 94-110. Данный раздел в значительной степени опирается на
материалы, описанные в указанной статье, и в публикации: Портнов А. Родина-мать
vs Степан Бандера. Экскурсия по избранным памятникам Второй мировой войны в
современной Украине // Отечественные записки. 2008. № 5 (44). С. 33-46.
729
подполья ветеранами войны и реабилитации УПА на государствен-
ном уровне закончились неудачей, из-за чего эта проблема перешла в
разряд «вечных» тем постсоветской Украины.
С начала 1990-х гг. Галицию и Волынь (которые нередко отожде-
ствляются со всей «Западной Украиной»') накрыла волна памятнико-
творчества. Излюбленным героем стал Степан Бандера — лидер ра-
дикального крыла Организации украинских националистов. Убитый
в 1959 г. в Мюнхене советским агентом Бандера стал именем нари-
цательным украинских националистов («бандеровцы», «бандеры»).
Постсоветская канонизация Бандеры, наиболее заметная в Восточ-
ной Галиции, выступает одним из ярчайших примеров внешнего раз-
рыва с советским идеологическим каноном (в котором Бандера был,
пожалуй, главным антигероем). Слово «внешнего» здесь ключевое,
поскольку по стилистике исполнения монументы Бандеры очень
сильно напоминают памятники советским генералам или героям-
комсомольцам: постамент непременно высок, герой — сосредоточен
и непоколебим, его слава — несомненна.
Из школьных учебников понятие «Великая Отечественная война»
исчезло полностью и только в 1995 г., после вмешательства парламен-
та, было туда возвращено. Однако, несмотря на это, все изложение
событий в учебниках не претерпело никаких изменений. Достаточно
однозначный учебник попал в плюралистическое пространство, где
основной альтернативой национальной схеме были отдельные эле-
менты советской мифологии, популизм и ностальгия, которые очень
условно, следом за Джоном-Полом Химкой, можно назвать «постсо-
ветской» идентичностью — невыразительно артикулированным на-
бором представлений, доминантой которых является слабый интерес
к национальному вопросу, но при этом принципиальная оппозицион-
ность к эксклюзивному этническому национализму1 2.
Говоря о первых годах независимости Украины, не стоит преуве-
личивать сознательность сопротивления официальной линии и со-
знательность самой официальной линии. Ключом к пониманию го-
сударственной политики того времени представляется осознание ее
глубинной ситуативности, разнонаправленности. Поиск стратегий,
1 Об искусственности и упрощенном использовании понятий «Западная Украи-
на», «Восточная Украина», а также о серьезных отличиях в середине этих, внешне го-
могенных, территорий см.: Rodgers Р. Division, Difference and Diversity: Regionalism in
Ukraine // Украша Модерна. 2007. Спещяльний випуск. Льв1в — Донецьк: Сощяльш
щентнчносп в сучасшй Украли. Кшв — Льв1в. 2007. С. 210-236; Журженко Т. Миф о
двух Украинах// Перекрестки. 2005. № 3-4. С. 108-117; Михеева О. Не все так просто
з тими украшцями... // Отечественные записки. 2007. № 1. С. 97-106 и др.
2 Himka J-P. The Basic Historical Identity Formations in Ukraine: A Typology //
Harvard Ukrainian Studies (в печати). Цитируется с разрешения автора.
730
позволивших легитимизировать Украину и ее постсоветскую элиту,
но в то же время не вызвать национального, языкового, религиозного
конфликта, с постоянной оглядкой на Россию, происходил букваль-
но на ощупь.
Такой подход был доведен до совершенства президентом Леони-
дом Кучмой, очень любившим рассуждать о «многовекторности».
Президент не только последовательно поздравлял украинцев со все-
ми советскими праздниками, но возобновил в 2000 г. на государствен-
ном уровне «День советской армии» 23 февраля как «День защитни-
ка Отечества» и превратил 7 ноября в «День социальной гармонии».
Настоящим «ноу-хау» Кучмы стала регионализация символических
исторических мероприятий. Юбилеи Западноукраинской народной
республики и Даниила Галицкого были проведены во Львове; юби-
лей Владимира Щербицкого праздновали в Днепропетровске, а стан-
цию метро «Комсомольская» в Харькове переименовали в «Маршала
Жукова». Причем иногда юбилеи, по идее обреченные на идеологи-
ческий конфликт, праздновались параллельно, но в разных местах и
были адресованы разной аудитории. Так, одновременно с 85-летием
последнего первого секретаря ЦК КПУ Щербицкого отмечался юби-
лей Вячеслава Черновола — диссидента, сидевшего при Щербицком
в лагерях, а затем главы Народного Руха Украины и главного оппо-
нента Кравчука на первых президентских выборах.
Когда было сложно разграничить адресаты обращений прези-
дента, на первый план выступало замалчивание проблемы. В своих
юбилейных речах к 9 мая Кучма старался избегать темы УПА и тем
самым гораздо более широкой темы внутриукраинского конфликта.
Одновременно власти пытались использовать тему реабилитации
УПА в сиюминутной политической борьбе. Еще 28 мая 1997 г. была
создана правительственная комиссия по изучению истории ОУН и
УПА. Рабочую группу историков при ней возглавил специалист по
новейшей истории Украины и СССР Станислав Кульчицкий. Пред-
варительные выводы рабочей группы были опубликованы в 2000 г.,
окончательные — уже в Украине без Кучмы 2005 г.1 Их авторы при-
знали радикально националистическую природу идеологии Орга-
низации украинских националистов, но категорически отрицали
сотрудничество УПА с Германией после 1943 г. Призывая к «восста-
новлению исторической справедливости», рабочая группа историков
выступила за официальное признание воинов УПА ветеранами Вто-
рой мировой войны. Но в июле 2004 г. правительственная инициати-
1 ОУН i УПА. Фаховий висновок робочо! групи (сториюв при урядовш komicIT з
вивчення д1яльноеп ОУН i УПА. К., 2005.
731
ва официального признания статусов воинов УПА не была поддер-
жана парламентом.
С приближением выборов 2004 г. в символической политике про-
исходит резкий поворот в сторону России, свидетельством чему стал
проведенный 28 октября 2004 г. в брежневском стиле парад в честь
60-летия освобождения Украины с участием президента России Вла-
димира Путина. Правда, как показали последующие события, вошед-
шие в историю под именем «Оранжевой революции», это мероприя-
тие имело, скорее, обратный эффект.
Президент Виктор Ющенко, по крайней мере на вербальном уров-
не, проводит более последовательную, чем его предшественник, сим-
волическую политику. Риторическую стратегию его выступлений на
темы, связанные со Второй мировой войной, определила доминанта
примирения и единства нации. Победу над фашизмом Ющенко свя-
зывает с государственностью («Наша Победа — это праздник укра-
инской государственности»). Единство нации в войне постулируется
если не в средствах борьбы, то в ее целях: «Олесь Гончар, Олена Те-
лига, Олекса Берест' и много других — каждый из этих и миллио-
нов других украинцев любили свое государство, свою Украину... Вся
украинская нация в едином порыве боролась за свое государство».
В этой цитате в один ряд поставлены советский солдат, а позднее со-
ветский писатель Олесь Гончар и поэтесса, член Организации укра-
инских националистов, расстрелянная немцами в Бабьем Яру, Олена
Телига.
Декларируя единство нации в войне, Ющенко одновременно фак-
тически признает, что такого единства не было: в обращении по слу-
чаю 63-ой годовщины УПА он подчеркивает: «Пришло время при-
мирения и взаимного прощения в нашем обществе. Наши ветераны
внесли свой вклад в уникальную победу во Второй мировой войне,
в Великой Отечественной войне». Практика совмещений, интегра-
ции, казалось бы, антагонистических символов типична для речей
Ющенко. В обращении к воинам УПА он использеут советский идео-
логический конструкт «Великая Отечественная война», в обращении
к советским ветеранам 9 мая 2005 г. в перечне тех, кто, по мнению
президента, мечтал об украинской государственности, наряду с Бог-
даном Хмельницким, Владимиром Великим и Ярославом Мудрым
был упомянут Иван Мазепа — архетипичный антигерой имперской
1 Лейтенант Олекса Берест был третьим (кроме Егорова и Кантарии) участником
водружения красного знамени над рейхстагом, не попавшим в советский канон. Когда
он слишком бурно потребовал признания своей роли, то был осужден к пяти годам
лишения свободы за хулиганство. 6 июня 2005 г. президент Ющенко присвоил Бересту
звание «Герой Украины» (посмертно).
732
и советской версий украинского прошлого. Верхом же интегратив-
ности является упоминание в одном перечне в связи с тем же тезисом
о единстве украинского народа в войне генерала Николая Ватутина,
убитого партизанами УПА, и главнокомандующего УПА Романа
Шухевича.
Ответом на призывы Ющенко к примирению ветеранов, воевав-
ших во Второй мировой по разные стороны фронта, стало решение
контролируемого Партией регионов Харьковского областного совета
о демонтаже всех памятных знаков, связанных с ОУН и УПА, приня-
тое в октябре 2006 г. Материализовали волю облсовета неизвестные,
демонтировавшие 20 декабря того же года небольшой памятный знак
УПА, установленный еще в 1992 г. в харьковском Молодежном парке.
На следующий день местные газеты получили анонимное электрон-
ное письмо, на основании которого памятный знак был обнаружен в
яме неподалеку от места демонтажа и восстановлен.
Более острый ответ на президентские инициативы предложил го-
родской совет Симферополя, поддержав 21 июня 2007 г. инициативу
компартии и организации «Родина» об установлении на централь-
ной, Советской площади памятников «жертвам советского народа,
павшим от рук пособников фашистов» ОУН-УПА. Инициаторы
нового памятника объяснили свои мотивы так: «Данный памятник
станет достойным ответом крымчан всем тем мракобесам, которые
сегодня желают переписать, оклеветать историю советского народа,
переврать летопись Великой Отечественной войны, предать забве-
нию ее героев, внести смуту, призвать к примирению с пособниками
фашистов вояками ОУН-УПА». 14 сентябре 2007 г. монумент был
открыт при участии главы компартии Петра Симоненко.
В украинских реалиях, когда социально-экономические програм-
мы основных политических сил фактически идентичны и тяготеют к
максимальному плюрализму, исторические вопросы оказываются в
роли идеальных маркеров политических разногласий. Именно поэто-
му проблематика памятников из года в год актуализируется с при-
ближением предвыборных кампаний и идет на спад по их окончании.
Степень цинизма, демонстрируемая в этой борьбе, возможно, пара-
доксальным образом объясняется тем, что история в постсоветской
Украине остается пока что относительно безопасной сферой, т. е. тем
пространством, где трудно представить превращение вербальной и
символической неприязни в открытые насильственные действия.
И тем не менее предпринятые Ющенко попытки реструктуриза-
ции символического канона (более последовательные, чем инициа-
тивы Кравчука или Кучмы) не избавились полностью от привычной
для украинской политики амбивалентности. Примером могут слу-
жить подписанные президентом Украины в один день — 26 марта
2009 г. — указы о создании нового государственного ордена «Креста
733
Ивана Мазепы» и о награждении всех ветеранов юбилейной медалью
«65 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
Иными словами, достаточно очевидной особенностью постсо-
ветской трансформации Украины представляется ее гетерогенность
(по-прежнему до конца не продискутированная и не концептуализи-
рованная). В большинстве символических мероприятий, иницииро-
ванных разными уровнями власти, достаточно легко прочитывается
ситуативная политическая мотивация. Спасительная многозначи-
тельность и симбиоз национального и советского нарративов не по-
зволяют содержательно обсуждать и последовательно реализовывать
на государственном уровне ни «украинскую национальную идею»,
ни принципы «политической нации».
Разные лики войны
Во всех трех странах, достаточно схематично описанных в данной
статье, тема Второй мировой войны является одной из центральных
для политик памяти и забвения. Главное отличие У краины от Белару-
си и Молдовы состоит в региональном многообразии моделей памяти
и последовательности (начиная с 1991 г.) схемы учебников истории.
В то же время главный общий знаменатель трех стран состоит в том,
что некогда единый советский миф «Великой Отечественной войны»
национализируется (пусть даже подчеркнуто коммунистической
или «антинациональной» властью) и адаптируется в соответствии с
локальными ожиданиями и стремлениями. Именно эти вариации и
модификации, как кажется, несут в себе чрезвычайно любопытную
информацию об обществе и власти трех соседних стран. Очень обоб-
щенно можно описать траекторию развития всех трех стран (конеч-
но, не забывая о принципиальных отличиях) как движение от более
однозначных национальных схем через ресоветизацию к различным
моделям политической нации и гражданской идентичности.
Г Я: .П
I мр:1' :>Н
'U ><?>;•’' т:
Н. Соколов
РЕАБИЛИТАЦИЯ СТАЛИНИЗМА
В РОССИЙСКИХ ШКОЛЬНЫХ УЧЕБНИКАХ
Учебник — важный инструмент формирования отношения к
прошлому. Теперь он перестал быть основным — гораздо большее
влияние на сознание молодежи оказывают художественные филь-
мы и беллетристика, но он по-прежнему важен, поскольку за учеб-
ником признается достоинство нормы. В идеале учебник фиксирует
то представление о противоречивом и сложном прошлом, которое
общество считает адекватным. В благоустроенных обществах, напри-
мер в Германии, есть специальные соглашения и институты, отвечаю-
щие за их соблюдение, в соответствии с которыми школьный учеб-
ник не должен служить инструментом индоктринации, обращения
ребенка в свою веру сторонниками одной из общественных партий.
Россия до такой степени благоустроенности еще не возвысилась. И в
отечественных учебниках в последние 10 лет отчетливо наметилась
тенденция к реабилитации Сталина и созданного им режима. Долго-
временная реабилитации Сталина едва ли возможна. Но механизмы,
которые используются для этой реабилитации ради сиюминутных
целей, могут иметь долговременные негативные последствия.
Я буду говорить на примере учебника группы авторов под ру-
ководством Никиты Загладина, пособия для учителей Александра
Филиппова и написанном на его основе учебнике Александра Дани-
лова и недавно появившейся на сайте издательства «Просвещение»
концепции следующего учебника, охватывающего первую полови-
ну XX в., без ссылок на конкретный учебник. Между ними можно
проводить и более тонкие различия, но, говоря об основной тенден-
ции в формате короткого сообщения, этими различиями мы можем
пренебречь.
Прежде всего необходимо подчеркнуть важнейшую тенденцию —
учебник решительнейшим образом расходится с наукой. Школьный
учебник вообще состоит с наукой в сложных отношениях, и бла-
гоустроенные общества знают эту проблему и следят за этим. Наш
учебник начинает расходиться с наукой не на уровне мифа — фактов.
735
В любой научной работе всегда обнаружатся непроверенные факты,
это неизбежно в силу несовершенства природы человека. Но в рос-
сийских учебниках происходит отход от научного понимания мира.
Российские учебники отказываются от научно корректных и строго
определенных понятий анализа. Вместо них используются мифоло-
гемы, не имеющие достоинства определенного научного термина, не
имеющие даже ясно очерченного объема понятия. Прямое отношение
к нашей сегодняшней теме имеет квалификация природы сталинско-
го режима. Во всех этих новаторских пособиях авторы решительно
уклоняются от социологической квалификации сталинского режима.
В одних просто говорится о сталинском режиме, в других возвраща-
ются к выработанному хрущевской пропагандой камуфляжному по-
нятию «культа личности». А единственное научное понятие, которое
могло бы претендовать в данном случае на адекватность, — тоталита-
ризм — решительно отвергается всеми составителями. Отвергается
прямым текстом на том основании, что в противном случае в одну
классификационную корзину попадут и советский сталинизм и гер-
манский нацизм. Мы этого допустить не можем. И это есть прямой и
явный отказ от научного подхода, в рамках которого мы пользуемся
определенными понятиями, сколь бы ни была сложна реальность.
Кроме того, собственно научные понятия подменяются и выхо-
лащиваются. В большом ходу сейчас словечко «модернизация». Лю-
бимый тезис наших школьных учебников заключается в том, что мы
должны любить взахлеб Ивана Грозного, Петра Великого и Иосифа
Сталина за то, что они обеспечили стране быструю и радикальную
«модернизацию». При этом значение термина «модернизация» бе-
рется из Большой Советской Энциклопедии, где под ней понимается
любое технологическое обновление. Но в строгой социологической
литературе под модернизацией подразумевается переход от тради-
ционного к современному открытому обществу. И в этом смысле
никакой модернизации упоминавшиеся исторические персонажи не
совершали, они были великими архаизаторами общества. Они усваи-
вали технологические новинки, но при этом опускали общество на
более примитивный уровень организации.
Отказ от научной понятийной ясности приводит и к моральной
нечистоте. Уклоняясь от точной научной квалификации сталинского
режима, авторы уклоняются и от юридической квалификации ста-
линских деяний. Наиболее популярный в нашей учебной литерату-
ре прием по устранению самой возможности квалификации деяния
как преступного заключается в упразднении субъекта преступного
действия. История чем дальше, тем больше представляется в наших
учебниках как стихийный и в то же время глубоко закономерный
процесс, в котором действуют силы, не подвластные воле человека.
Вопрос о вине конкретных лиц снимается одной фразой: «Глубинной
736
предпосылкой массовых репрессий 1936-38 гг. были противоречия,
возникшие в ходе социалистической модернизации». Отсюда мода на
понятия «русской колеи», «русской матрицы», «русской цивилиза-
ции». При том что понятия цивилизации и модернизации происхо-
дят из разных историософских конструкций, никак не сопрягаемых в
рамках одной непротиворечивой схемы.
Результатом этого, творимого из сиюминутных потребностей вла-
сти понятийного кавардака могут быть опасные долговременные по-
следствия. Российское общество лишается надежного инструмента-
рия постижения жизни. Если такова будет наша «наука», а образчики
ее нам были продемонстрированы и на этой конференции, то скоро
в ВАК будут поступать диссертации, исследовательская проблема в
которых будет формулироваться примерно так: «Благоприятна ли
соборность русской цивилизации для становления культа личности».
Ясно, что научного ответа на подобный вопрос быть не может хотя бы
потому, что ни одно слово, употребленное в такой постановке вопро-
са, не является строгим научным понятием.
.•> '',н.
ЛП г .1'
А «41
/ЧЬ.
HZ
ИЛ.
7.,’
''К <.
Ни
U’l .<>
i).
о
'\1
Ф. Тун-Хоенштайн
РОЛЬ ЛИТЕРАТУРНОГО СВИДЕТЕЛЬСТВА
В ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРНОЙ ПАМЯТИ
О ГУЛАГЕ
В последние годы с исторической сцены сходит поколение сви-
детелей европейских концлагерей XX века. Последствия этого есте-
ственного процесса для общеевропейской коллективной памяти еще
предстоить осмыслить. В новом ракурсе надо будет поставить, в част-
ности, вопрос о соотношении памяти о Холокосте и ГУЛАГе, памяти
о немецких концлагерях и лагерях уничтожения и памяти о совет-
ских «исправительно-трудовых» лагерях, которые Александр Солже-
ницын обозначил метким словом «истребительно-трудовые».
Эти вопросы поставил в 2005 г. в связи с 60-летием освобожде-
ния концлагеря Бухенвальд бывший его узник, испанский писатель
Хорхе Семпрун: «Свидетели замолкают, исчезает свидетельствую-
щая литература. Единственное сомнение, единственный вопрос, на
который мы еще не нашли ответа, это следующий: “Будет ли и впредь
существовать литература о лагерях уничтожения, выходящая за рам-
ки свидетельской и мемуарной литературы?"»1. Ставя эти вопросы,
Хорхе Семпрун одновременно выразил надежду, что в будущем для
европейской коллективной памяти станет нормальным сознание
«двойной памяти». В частности, «Колымские рассказы» Варлама
Шаламова, по его убеждению, должны наконец встать в один ряд с
произведениями итальянца Примо Леви или венгра Имре Кертеса.
«Мы», т. е. жители западной Европы, подчеркнул Хорхе Семпрун в
конце своего выступления, лишь тогда «перестанем быть односто-
ронне парализованными»1 2, когда ГУЛАГ станет частью общеевро-
пейской культурной памяти.
1 «Die Zeugen verstummen, die Literatur, die Zeugnis gibt, verschwindet. Der einzige
Zweifel, die einzige frage, auf die wirnoch keine Antwort gefunden haben, ist folgende: Wir es
eine Literatur der Vernichtungslager geben, die liber die Zeugnis- oder Erinnerungsliteratur
hinausgeht?» http://www.zeit.de/2005/16BefreiungBuchenw_ (iiberpnift: 30.3.2010)
2 «Das wiirde [...] bedeuten, dass wir nicht langer halbseitig gelahmt waren [...]», там же.
738
Какова роль литературы в этом процессе? Каковы ее специфиче-
ские возможности? В каком смысле, следуя логике Хорхе Семпруна,
«Колымские рассказы» Шаламова обогащают общеевропейскую па-
мять о концлагерях?
Среди участников Московской конференции о сталинизме в де-
кабре 2008 г., к сожалению, почти не было литературоведов и ис-
кусствоведов. По крайней мере тема сравнительного обсуждения
эстетического осмысления того, что происходило в европейских кон-
цлагерях XX века, к сожалению, не была заявлена. Однако для по-
нимания процессов, происходящих в общественном сознании как се-
годняшней России, так и Западной и Восточной Европы — именно в
ситуации, когда поколение очевидцев уходит, — мне представляется
необходимым обратиться и к эстетическому осмыслению прошлого.
Возросшая историческая дистанция по отношению к эпохе не-
мецких концлагерей и ГУЛАГа породила новые типы текстов, новые
эстетические решения на стыке документа и фикционалыюсти. В не-
мецких (да и не только немецких) литературоведческих дискуссиях
последних лет центральное место занимает так называемая «транспо-
коленческая» перспектива или «транспоколенческая память» (trans-
generational memory). Вопрос последствий утраты живой памяти о
Холокосте для литературного творчества стоит в центре академи-
ческих работ и исследуется, прежде всего, на материале многочис-
ленных семейных романов, вышедших в последние годы в немецкой
литературе. Такого рода транспоколенческая перспектива предста-
вителей «третьего поколения», поколения внуков, коренным обра-
зом отличается от автобиографических свидетельств жертв, в первую
очередь иным соотношением между документальным и фикциональ-
ным. (Хотя, как известно, любой автобиографический рассказ приво-
дит к конструкции фикционального «я».) В литературе о Холокосте
произошло своего рода «освобождение» от жесткого соотношения
между воспоминанием, документацией и вымыслом. Тем не менее
именно в силу этого сегодняшние споры о возможностях и пределах
фикционализации сохраняют свою остроту. И не только по отноше-
нию к памяти о Холокосте, но и по отношению к памяти о ГУЛАГе, не
только по отношению к литературе «после Освенцима», но и «после
ГУЛАГа». Опыт русской литературы, в частности Шаламова, в этих
дискуссиях, однако, почти не присутствует.
Ставя вопрос о роли литературы в культурной памяти, мне ка-
жется, что в первую очередь, необходимо осмыслить, в чем состоит
специфика «литературного знания» (literary knowledge; literarisches
wissen) — в отличие от исторического знания. Этот вопрос мне хо-
чется в дальнейшем рассмотреть исходя из особенностей творчества
Варлама Шаламова.
739
В 2007 г. мы провели в Берлине международную конференцию
по случаю 100-летия со дня рождения Варлама Шаламова с участи-
ем филологов и историков. На конференции, которая имела широ-
кий резонанс в немецкой прессе, вопрос о роли литературы в куль-
турной памяти не случайно оказался одним из ключевых. Название
конференции «Писать о лагере. Варлам Шаламов и исследование
ГУЛАГа» (Das Lager schreiben. Varlam Salamov und die Aufarbeitung
des GULag1) было выбрано не случайно. Формула «писать о лагере»
обращает внимание на тот факт, что любой текст, в котором идет речь
о концлагерях, участвует в культурно-языковом конструировании
образа лагеря. В этом смысле можно сказать, что «лагерь писался» и
«пишется» с различных позиций и на различных языках: свидетеля-
ми — прежде всего выжившими бывшими узниками, но также и идео-
логами, организаторами лагерей, историками, журналистами, писа-
телями, филологами. Анализ риторики этих дискурсивных практик
позволяет выявить специфику литературных текстов. Для историче-
ских изображений, независимо от их идеологического направления, в
целом характерно стремление к объективированному изображению.
В отличие от художественного повествования при таком стремлении
к реконструкции фактографической достоверности исторических
событий и процессов отдельный человек со своими переживаниями
как-бы исчезает.
Надеюсь быть правильно понятой — я ни в коем случае не выступаю
против необходимости скрупулезного историко-документального
изучения и изображения эпохи террора и насилия. Наоборот. Чем
дальше лагерные системы в европейской истории XX в. отходят в
прошлое, тем отчетливее становится потребность в систематическом
и структурном анализе функционирования лагерной системы как
практики террора и насилия. Важной вехой изучения сталинского
ГУЛАГа является семитомное собрание документов, подготовлен-
ное международным коллективом историков, получивших в 90-е гг.
доступ к материалам в русских архивах1 2. С другой стороны возросла
потребность в микроисторических исследованиях, рассматриваю-
щих логику насилия сквозь призму повседневной жизни людей. За
последние годы, в том числе и немецкими историками, было опу-
бликовано немало новых исторических работ, стремящихся к более
комплексной и дифференцированной картине повседневной жизни
при Сталине. Известный немецкий историк Карл Шлегель исследу-
1 Ср. английское название конференции: «Depicting the Camps in Words. Varlam
Shalamov and Reassessments of the Gulag System».
2 История Сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов: Со-
брание документов в семи томах. Москва, 2004.
740
ет в своей новой книге взаимосвязь террора, страха и мечты о «свет-
лом будущем» как смертельную игру противоречивых сил. Москва
в 1937 году становится для него главной сценой, где разыгрывалась
эта игра1. Стремясь совместить в своем изображении самые разные
перспективы на одно и то же событие, Шлегель показывает, на пере-
крестке каких сил жили тогда люди.
Отдавая должное новым возможностям и методологическим под-
ходам в исторической науке, хочу отметить, что одним из важных
последствий открытия архивов и доступа к документам о ГУЛАГе
является изменившаяся роль литературного текста. До конца 80-х гг.
реконструкция ГУЛАГа в силу отсутствия других источников ин-
формации опиралась в основном на устные или письменные воспо-
минания бывших заключенных, а также на сравнительно небольшое
количество литературных текстов о ГУЛАГе, написанных в форме
литературной фикции. Такие произведения, как, например, «Один
день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Крутой марш-
рут» Евгении Гинзбург или «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, в
разное время дошедшие до читателя, воспринимались как достовер-
ные свидетельства. Александр Солженицын не случайно обозначил
«Архипелаг ГУЛАГ» как «опыт художественного исследования»,
подчеркивая свое стремление восполнить пробел в исторической
науке. После того как стало возможным более систематическое ис-
следование архивных документов о лагерной системе в Советском
Союзе, подход к литературным произведениям изменился.
Этот процесс можно проследить, в частности, и на восприятии
русских литературных текстов поколения свидетелей ГУЛАГа не-
мецкоязычной публикой (в Германии, Австрии и Швейцарии). Речь
идет не только о том, что реакция как критики, так и читателей на
«Колымские рассказы» Варлама Шаламова (публикация которых в
рамках немецкого собрания сочинений Шаламова закончится выхо-
дом последних двух циклов в 2011 г.) и на роман Василия Гроссмана
«Жизнь и судьба» (полное немецкое издание вышло в 2008 году)
превзошла все ожидания. Можно проследить, и это мне кажется
знаменательным, что эти тексты читаются не столько как историче-
ский документ о терроре и насилии, сколько как литературные тек-
сты. В литературоведческих и критических публикациях последних
лет преобладает интерес к поэтике, к своеобразию образа автора, к
связям между памятью и языком, памятью и телом. Будучи глав-
ным редактором немецкого собрания сочинений Варлама Шаламо-
ва, я провела за последние два с половиной года многочисленные
литературные вечера, посвященные памяти писателя. Аудиторию
1 SchldgelК. Terror und Traum. Moskau 1937. Munchen, 2008.
741
составляют в основном люди среднего возраста, интересующиеся
историей и читавшие, в частности, произведения Солженицына.
Когда эти вечера проходят в городах восточной Германии, часто
подчеркивается, что воспоминания о сталинизме, о ГУЛАГе (став-
шие доступными либо через самиздат, либо в начале 90-х гг.) рань-
ше заменяли отсутствующие исторические исследования. В целом
можно сказать, что если восприятие литературных свидетельств
о ГУЛАГе в Германии вплоть до 90-х годов происходило на фоне
критики советского строя и коммунистической идеологии, то позже
ситуация отчетливо изменилась.
Смена интереса в сторону вопроса о возможностях и границах
эстетического осмысления трагедий Освенцима и ГУЛАГа связана
не в последнюю очередь с возросшим интересом к философскому
осмыслению человеческого существования. Такой уровень осмысле-
ния произошедшего с человеком в XX в. заложен и в творчестве Ша-
ламова, считавшего лагерную тему в ее принципиальном понимании
главной трагедией своего времени. «Разве уничтожение человека с
помощью государства - не главный вопрос нашего времени, нашей
морали, вошедшей в психологию каждой семьи.»1 В своих заметках,
эссе и письмах Шаламов не раз ставил мучивший его вопрос: каким
образом люди, воспитанные поколениями в традициях европейского
гуманизма, на гуманистической литературе, могли прийти к Освен-
циму, Колыме, Хиросиме1 2. Исходя из этого принципиального пони-
мания своей писательской задачи Шаламов пишет «Колымские рас-
сказы», создавая, по его словам, «новую прозу», которую он называет
«преображенным документом»3.
На фоне сказанного мне кажется важным прояснить особые воз-
можности художественной литературы. Понятие «свидетельства»
широко употребляется, в частности, в филологическом изучении ли-
тературных воспоминаний «после Освенцима» и «после ГУЛАГа».
При этом, надо учесть, что литературное свидетельство не доказывает
истинности сообщаемых фактов, а является попыткой выразить сло-
вами субъективное переживание, осмыслить его. Всякое свидетель-
ство, как показала в частности Зигрид Вайгель, является воспомина-
нием об индивидуальном опыте. Литературное свидетельство, по ее
словам, всегда колеблется между свидетельской «этикой правды» и
литературной «этикой смысла», вытекающей из специфики формы и
1 Шаламов В. «О прозе» //В. Шаламов. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5. «Все или
ничего. Эссе и заметки. Записные книжки». Москва, 2005. С. 157.
2 См. в частности: Письмо А. А. Кременскому, [1972] //В. Шаламов. Собрание со-
чинений: в 6 т. Т. 6. Москва, 2005. С. 583.
3 Шаламов В. «О прозе». С. 153.
742
ритма произведения.1 При таком подходе можно сказать, что именно
автобиографические тексты жертв сталинизма содержат иное зна-
ние о прошлом, открывают иной ракурс зрения на логику террора и
насилия, чем исторические исследования. В литературных текстах
хрупкое субъективное знание о действительности приобретает ста-
тус авторитетности. В этом свете следует осмыслить емкую формулу
Шаламова о «Колымских рассказах»: «Не проза документов, а проза,
выстраданная как документ»1 2.
Шаламов писал в ситуации двойного безъязычия: будучи трав-
мированным тем, что ему пришлось пережить в колымских лагерях
ГУЛАГа, он находился в ситуации фундаментального кризиса язы-
ка. Как выразить словами то, для чего нет подходящих слов? Травму,
как известно из многочисленных исследований, невозможно пере-
вести в рассказ. В этом смысле истинным средством передачи пере-
житого является молчание. Шаламов, однако, не переставал писать
о ГУЛАГе. Он всю оставшуюся жизнь не переставал искать слова,
чтобы передать в литературной форме увиденное и услышанное им
в лагерях. С другой стороны, советская власть продолжала держать
память о лагерях под запретом, даже после того как ГУЛАГ был офи-
циально расформирован в 1956 году. ГУЛАГ на десятилетия был ис-
ключен из общественного сознания Советского Союза. В этой ситуа-
ции Шаламов видел свой человеческий и литературный долг в том,
чтобы сохранить память о пережитом наперекор любым внутренним
и внешним преградам. Программными являются следующие его сло-
ва из рассказа «Перчатка» (1972 г.): «Документы нашего прошлого
уничтожены, караульные вышки спилены, бараки сровнены с землей,
ржавая колючая проволока смотана и увезена куда-то в другое ме-
сто. На развалинах Серпантинки процвел иван-чай — цветок пожа-
ра, забвения, архивов и человеческой памяти. Были ли мы? Отвечаю:
“были” — со всей выразительностью протокола, ответственностью
документа»3.
Шаламов был убежден, что в ситуации, когда уничтожены мате-
риальные остатки лагерей, все же остается письменное или устное
слово тех, кто выжил. Причем, по убеждению Шаламова, слово это
1 Sigrid Weigel: «Zeugnis und Zeugenschaft, Klage und Anklage. Die Geste des
Bezeugens in der Difterenz von “identity politics”, juristischem und historiographischem
Diskurs». Zeugnis und Zeugenschaft. Einstein Forum. Jahrbuch 1999. Berlin, 2000. S. 111-
135.
2 Шаламов В. «О прозе». С. 157.
3 Шаламов В. «Перчатка» // В. Шаламов. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 2. Москва,
2005. С. 279.
743
приобретало еще большее значение в условиях, когда его не слышат и
всяческим образом пытаются заглушить. Слово для него становилось
единственным местом памяти. Употребление таких понятий, как «ар-
хив», «протокол» и «документ», подчеркивает особый статус слова
в творчестве Шаламова. Этот статус связан с тем, что литературная
реконструкция пережитого в лагере заставляла каждого пишущего
принимать нравственные и эстетические решения.
По словам Семпруна, само решение писать о лагере было связано
с риском для жизни, ибо сам акт писания возвращал в его в область
смерти: литературное письмо пробуждало в нем чувство человека, о
котором нельзя было сказать, что ему удалось избежать смерти, но
что он вынужден был пережить смерть. С этой позиции дальнейшая
жизнь есть жизнь после смерти. И возвращаясь в своих литератур-
ных текстах, в частности в «Писать или жить» (L’6criture ou la vie,
1994), к пережитому, Семпрун всякий раз переживал страх того, что
лагерь может оказаться единственной реальностью. В этом смысле
он категорически отрицает возможность терапевтического эффекта:
«Никогда, как я стал догадываться, счастье писания не сможет уни-
чтожить несчастье памяти. Совсем наоборот: оно заостряло, углубля-
ло, оживляло его. Делало его невыносимым. Только забвение могло
спасти меня»1.
Шаламов разделял с Семпруном понимание хрупкости суще-
ствования и ужас перед лицом вхождения смерти в область жизни.
В 1961 г. Шаламов в работе «Что я видел и понял в лагере» в тезис-
ной форме изложил свои главные выводы и первым пунктом указал
«чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации.
Человек становился зверем через три недели — при тяжелой работе,
холоде, голоде и побоях»1 2. Писатель не сомневался в том, что лагерь
сместил масштабы. Этот рубеж был отправной точкой в его поисках
эстетических решений, чтобы придать своему литературному слову
о жизни в лагерях ГУЛАГа должную философскую весомость. Ша-
ламов считал лагерь принципиально «отрицальным опытом для че-
ловека», о котором человек не должен знать вовсе, «не должен даже
слышать о нем»3. Тем не менее он заставлял и себя самого (автора),
и читателя погружаться в жизнь лагеря. Сравнивая автора с Плуто-
1 «Niemals wiirde das Gluck des Schreibens, das begann ich zu ahnen, das Ungliick des
Gedachtnisses ausloschen. Ganz im Gegenteil: es scharfte, vertiefte, belebte es. Machte es
unertraglich. Nur das Vergessen konnte mich retten». Jorge Semprun: Schreiben oderLeben.
Aus d. Franzbs. v. Eva Moldenhauer. Frankfurt a.M., 1995. S. 24.
2 Шаламов В. «Что я видел и понял в лагере» // В. Шаламов. Собрание сочинений:
в 6 т. Т. 4. Москва, 2005. С. 625.
3 Шаламов В. «О прозе». С. 148.
744
ном, поднявшимся из ада1, Шаламов вполне отдавал себе отчет в том,
что еще раз подвергал себя и читателя разрушительному действию
смерти. В силу коренного слома эпохи он считал это необходимым.
Кто вынужден был видеть и пережить то, что выпало на его долю, тот,
по его убеждению, обязан рассказать обо всем без утайки: «Выстра-
данное собственной кровью выходит на бумагу как документ души,
преображенное и освещенное огнем таланта»1 2.
Осмысливая момент взаимосвязи между литературным письмом
о лагере и возвращением в область смерти, Хорхе Семпрун обозна-
чил не преодолимую для него художественную и одновременно мо-
ральную границу: «... Мне не удается с помощью письма войти в на-
стоящее лагеря, рассказать в настоящем... Будто существует запрет
на изображение в настоящем... Поэтому во всех моих набросках я на-
чинаю до него, после него или вокруг него, но никогда я не начинаю в
лагере... И когда я наконец попадаю вовнутрь, когда я нахожусь в нем,
я застреваю... Меня охватывает ужас, я падаю в Ничто, я сдаюсь...»3.
Именно позиция вне лагеря — своего рода спасательный якорь —
позволяет Семпруну средствами литературы создать «хронотопос»
(М. Бахтин), где переживание собственной смерти можно перевести
в опыт жизни. Шаламов не признал бы для самого себя обозначен-
ную Семпруном эстетическую и моральную границу. Видя свою за-
дачу именно в том, чтобы изобразить лагерь «в настоящем», он искал
иные литературные техники дистанцирования, открывающие ему
возможности художественного изображения собственного опыта на
Колыме, на этом «полюсе лютости»4, прозванном узниками «Освен-
цимом без печей». Во главу угла Шаламов поставил вопрос о соот-
ношениях языка и памяти.
Вопрос о языке описания был и остается одним из центральных
в отношении литературных свидетельств о Холокосте. Следуя тези-
су о «единичности» Холокоста в истории человечества, венгерский
писатель Имре Кертес поставил приципиальный вопрос о том, мо-
жет ли вообще существовать «язык Холокоста». В случае положи-
тельного ответа на этот вопрос, спрашивает он, не был бы этот язык
1 Шаламов В. «О прозе». С. 151.
2 Там же.
3 «[...] es mir nicht gelingt, mit Hilfe des Schreibens in die Gegenwart des Lagers
einzudringen, sie in der Gegenwart zu erzahlen ... So als gabe es ein Verbot, die Gegenwart
darzustellen ... Daher beginnt es in alien meinen Entwiirfen vorher, oder nachher, oder drum
herum, es beginnt niemals im Lager... Und wenn ich endlich ins Innere gelange, wenn ich
dort bin, bleibe ich stecken... Ich werde von Angst gepackt, ich falle wieder ins Nichts, ich
gebe auf...» Jorge Semprun. Schreiben oder Leben. S. 200.
4 Шенталинский В. Рабы свободы: в литературных архивах КГБ. Москва, 1995.
С. 179.
745
настолько ужасным и разрушительным, что уничтожил бы того, кто
стал бы им пользовался. С точки зрения Кертеса, венгра еврейского
происхождения, «язык Холокоста», язык палачей, был бы к тому же
чужим, немецким. Тексты носителей живой памяти, написанные и
опубликованные за последние десятилетия, являются в этом смыс-
ле исследованиями нарративных и языковых возможностей и границ
репрезентации экзистенциального опыта. На фоне этого сложивше-
гося литературного дискурса фикциональная литература о Холоко-
сте второго (дети) и третьего (внуки) поколений имеет дело с иным
предметом изображения. Представители этих поколений опираются
уже не на собственный опыт, а приходят к своим нравственным и
эстетическим решениям, к конкретным изобразительным приципам
своей прозы на основе литературного опыта поколения свидетелей.
Возращаясь на фоне сказанного к поэтике Шаламова, к вопро-
сам литературного изображения ГУЛАГа, я ни в коей мере не хочу
в прямом смысле сравнивать Холокост и ГУЛАГ. Спор о единич-
ности Холокоста можно свести к вопросу, была ли смерть — как в
случае массового уничтожения евреев — детально запланирована
и индустриально организована, или был ли износ «человеческого
материала» (Николай Бухарин) в буквальном смысле слова — как в
случае сталинского ГУЛАГа — заложен в системе «исправительно-
трудовых лагерей». Однако, с точки зрения отдельного человека,
перспектива была в любом случае иной: каждый узник концлагеря
ощущал себя отданным на произвол гигантского, не проницаемого
для него механизма насилия и производства смерти. Кто выжил,
или, говоря словами Семпруна, кто пережил смерть и намерен был
рассказать об этом, становился перед вопросом: на каком языке
можно об этом говорить?
В культурной и социальной памяти Советского Союза на протя-
жении десятилетий отсутствовал язык, на котором можно было бы
назвать преступления сталинизма своими именами. Политическая
сила, организовавшая их, оставалась, как подчеркивает Михаил Ры-
клин, незаконченной, «незакодированной силой»'. О «невидимой
смерти»1 2 в лагерях ГУЛАГа можно было говорить лишь «метафори-
чески, с помощью чего-то другого»3. Рыклин ссылается на диагноз
Варлама Шаламова, сформулированный в 1965 г. (в год празднова-
ния 20-летия со дня победы в Великой Отечественной войне): «Вой-
на — в каком-то смысле тут играет роль психологического камуфляжа
1 Рыклин М. «Комментарий» к «Рассказу матери» // М. Рыклин. Пространства ли-
кования. Тоталитаризм и различие. Москва, 2002. С. 45.
2 Там же. С. 44.
3 Там же. С. 45.
746
(история говорит, что во время войны тиран сближается с народом).
За статистикой войны, статистикой всякого рода хотят скрыть “ла-
герную тему”»1.
Шаламов в своих эссе и заметках коснулся не только этого прин-
ципиального безъязычья, он не переставал возвращаться к вопросу
о том, на каком языке он вообще может говорить с читателем. Если
изображать лагерь с позиции жертвы, выражая словами субъектив-
ный опыт отдельного человека, то необходимо учитывать, что язык
в лагере был чрезвычайно беден и скуден. Поэтому автор, стремясь к
правдивости, должен был бы вернуться в состояние инстинктивного,
примитивного мышления и максимально приблизить язык рассказа
к этому состоянию: «Никогда я не задумался ни одной длительной
мыслью. Попытки это сделать причиняли прямо физическую боль.
[...] Да и мысль ли это была? Это было какое-то инстинктивное, при-
митивное мышление. Как вернуть себя в это состояние и каким язы-
ком об этом рассказать?»1 2
Шаламов понимал, что рассказывать о лагере он мог лишь на том
языке, на котором писал в настоящем и который имел мало общего
с языком лагерного доходяги. Стремление показать «новые психо-
логические закономерности, новое в поведении человека»3, привело
его к убеждению, что проза должна быть простой и ясной: «Огромная
смысловая, а главное, огромная нагрузка чувства не дает развиться
скороговорке, пустяку, погремушке»4. Правдивость изложения он
связывал с задачей отражения последовательности ощущений того
самого дня, а не правду сегодняшнего мироощущения5. В «Колым-
ских рассказах» автор, по сути дела, говорит с позиции доходяги. Не
случайно Шаламов приравнивал автора к Плутону, поднявшемуся из
ада, обозначая тем самым свою речь как голос, звучащий из области
смерти6.
1 Шаламов В. «О прозе». С. 157.
2 Шаламов В. «Язык» // В. Шаламов. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 4. Москва, 2005.
С. 442-443.
3 Шаламов В. «О прозе». С. 148.
4 Там же. С. 152.
5 Шаламов В. «Язык». С. 443.
6 Такое понимание свидетельской функции «Колымских рассказов» напоминает
широко известные слова итальянского писателя Примо Леви о том, что истинным сви-
детелем ужасов немецких лагерей уничтожения может быть лишь тот, кто коснулся
самого дна бездны, иными словами, лишь тот, кто не выжил. А мы, писал он, выжившие
по разным причинам, «не коснулись дна бездны. Достигшие дна, увидевшие голову
Медузы, уже не могли вернуться, чтобы рассказать, или же они стали немыми». Levi Р
Die Untergegangenen nnd die Geretteten. Munchen; Wien, 1980. S. 83.
747
Зная, что любой рассказ является документом автора, Шаламов
был убежден, что автор «должен исследовать свой материал соб-
ственной шкурой — не только умом, не только сердцем, а каждой по-
рой кожи, каждым нервом своим»1. Метафоры тела не случайны. Ша-
ламов был убежден, что «все проверяется на собственном теле, на его
памяти, мышечной, мускульной, воскрешающей какие-то эпизоды».
В том же письме он поставил себе задачу: «Вскрыть этот опыт, когда
мозг служит телу для непосредственного реального спасения, а тело
служит, в свою очередь, мозгу, храня в его извилинах такие сюжеты,
которые лучше было бы позабыть»1 2.
В рассказе «Перчатка» (1972 г.) Шаламов обсуждает вопрос о
связи памяти и забвения в контексте поиска той позиции, с которой
возможна «проза, выстраданная как документ». Мертвая кожа (пер-
чатка), которую можно было легко снять с рук рассказчика-доходяги,
становится многозначным символом. Строго говоря, лишь эта мерт-
вая перчатка хранит знание узника. Однако перчатка лежит, как гово-
рится в рассказе, не в музее, а на безымянном льду. Но кто, спрашивает
Шаламов, в состоянии тогда писать? Кто имеет право свидетельство-
вать? «Разве кожа, которая наросла, новая кожа, костевые мускулы
имеют право писать? А если уж писать — то те самые слова, которые
могла бы вывести та, колымская перчатка — перчатка работяги, мо-
золистая ладонь, стертая ломом в кровь, с пальцами, согнутыми по
черенку лопаты. Уж та перчатка рассказ этот не написала бы»3.
Мертвой перчаткой нельзя было написать хорошие стихи или
прозу, добавляет Шаламов: «Сама перчатка была прозой, обвинени-
ем, документом, протоколом»4.
Лаконизмом «Колымских рассказов» и позицией рассказчика, как
бы безэмоционально фиксирующего пережитое, является неоспори-
мым вкладом Шаламова в актуальные общеевропейские дискуссии о
возможностях и пределах различных дискурсивных практик о логике
террора и насилия в европейских концлагерях XX века.
> «.
1 Levi Р. Die Untergegangenen und die Geretteten. S. 148.
2 Письмо А. А. Кременскому. [1972] // В. Шаламов. Собрание сочинений: в 6 т.
Т. 6. «Все или ничего. Эссе и заметки. Записные книжки». Москва, 2005. С. 581.
Шаламов В. «Перчатка». С. 284.
4 Там же. С. 310.
M. Ферретти
ПАМЯТЬ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ
ПРОШЛОГО В РОССИИ СО ВРЕМЕН
ПЕРЕСТРОЙКИ ДО НАШИХ ДНЕЙ*
Посвящается Михаилу Сергеевичу Горбачеву,
без которого рассказанной здесь истории не было бы
В той великой трансформации, которую пережила Россия за по-
следние двадцать лет после избрания Михаила Сергеевича Горбачева
на высший пост в Кремле, память и стремительно сменяющие друг
друга новые интерпретации прошлого сыграли важнейшую роль. Как
с некоторой гордостью отметил президент «Мемориала» Арсений Ро-
гинский в самом начале 1990-х гг. (когда кругом еще царил всеобщий
оптимизм), в отличие от обычных революций, которые, как правило,
начинаются со стрельбы, мятежей и восстаний, революция советской
перестройки началась с пробуждения памяти. Пробуждение памя-
ти, в особенности печальных воспоминаний о трагедии сталинизма,
осужденных на забвение официальной историей, приняло характер
взрыва, дало мощный импульс перестройке и оказало глубочайшее
влияние на ход событий, сделав его необратимым. Разумеется, при-
чины подобного феномена сложны и многообразны, и я не претендую
на исчерпывающее их объяснение. Я хочу лишь пролить свет на не-
которые моменты, позволяющие понять, почему разговор о прошлом
приобрел в те годы такое значение, и особенно — какую роль поли-
тическое использование истории играло в судьбоносном для страны
столкновении Ельцина и Горбачева.
Первое и, может быть, наиболее очевидное: обличение престу-
плений диктатуры, долгое время замалчивавшихся, прежде полити-
ческого породило этический импульс к разрыву со сталинским на-
следием, которое все еще накладывало свой отпечаток на советскую
систему. Как это ни парадоксально, можно сказать, что само насилие
* Перевод с итал. Л. Ю. Пантиной.
749
над официальной историей со стороны власти, стремившейся заста-
вить страну забыть пережитые ею трагедии, в конечном итоге по-
родило пробуждение памяти, которое низвергло эту власть. Второй
момент, который не стоит недооценивать: интерпретации прошлого
ставят людей вообще и тех, кто оказывается на политической сцене
в частности, в своего рода ментальные рамки, обусловливающие их
действия. Иными словами, интерпретации прошлого в большей или
меньшей степени определяют представления — а следовательно, и
действия — различных социальных акторов и политических субъек-
тов. Данный аспект имел тем более важное значение в Советском Со-
юзе, поскольку там в первые годы перестройки не было политической
сферы, где могли бы соперничать различные программы и проекты
относительно настоящего: дискурс о прошлом подменял собой поли-
тический дискурс не только из-за цензуры, но и, когда последней не
стало, из-за того, что публичное пространство для дискуссии консти-
туировалось слишком медленно ввиду абсолютного отсутствия по-
литической культуры, во всяком случае в западном понимании этого
термина. Передовые отряды реформаторской интеллигенции, кото-
рые сначала благодаря «гласности», а затем — Съезду народных депу-
татов СССР буквально «катапультировались» на авансцену событий,
не обладали достаточной политической культурой, которая снабдила
бы их необходимыми инструментами — программами, аналитически-
ми методами, знаниями, — чтобы справиться с огромными проблема-
ми, вставшими перед страной. Да и непонятно, кстати, где было такой
культуре сформироваться. Это может показаться парадоксальным,
но модель поведения радикальных интеллектуалов, призывавших
всех вернуться к ценностям демократии, следовала образцу отнюдь
не демократического политика, а революционного трибуна вроде
Ленина из детских книжек. Достаточно вспомнить пламенные речи
Юрия Черниченко, который требовал отдать землю в собственность
крестьянам, не принимая во внимание одну маленькую деталь: кре-
стьян в стране, увы, больше не существовало, и в то время следовало
говорить в лучшем случае об аграрной реформе. Или взять остроум-
ные рассуждения, вкупе с умелой риторикой подкреплявшие высту-
пления Леонида Баткина: по его словам, к примеру, распад советской
империи не представлял никакой проблемы, поскольку бывшие со-
юзные республики, освободившись, непременно объединятся снова,
поняв, что это, по сути, в общих интересах...' Настойчиво подстегива-
емая разворачивавшимися событиями, демократически ориентиро-
ванная интеллигенция обращалась к волшебному зеркалу прошлого,
ища у него ответы на неотложные вопросы настоящего. Лихорадоч-
1 См.: БатпкинЛ. Как нам обустроить Россию // Октябрь. 1991. № 4.
750
ный поиск талисмана, способного помочь стране преодолеть опасную
фазу трансформации, положил начало быстрой смене интерпретаций
прошлого, чреватой новым забвением или вычеркиванием отдельных
страниц, которая постепенно легитимировала стратегии радикально-
го либерализма. Нужно, впрочем, учитывать, что именно размышле-
ния о прошлом, возможно, стали основной почвой, на которой после
смерти Сталина вызревал медленный и мучительный разрыв интел-
лигенции с властью и в конечном счете взросло диссидентство.
Кроме того, пробуждение памяти играло (по большей части в силу
вышеупомянутых причин) первостепенную роль при новом оформ-
лении двух крупных традиционных направлений русской мысли —
западников и почвенников, послуживших матрицей для возникно-
вения двух главных политико-идеологических группировок сначала
в раздираемом переменами СССР, затем в посткоммунистической
России — либеральной и националистической. Апелляция к прошло-
му приобрела решающее значение для моделирования идентичности
различных политических течений и их внутреннего размежевания.
Наконец, следует упомянуть фундаментальную функцию пробужде-
ния памяти в создании новой коллективной идентичности, после того
как благодаря гласности рассыпалась в прах искусственная идентич-
ность, которую по дешевке предлагала всем народам СССР советская
власть с ее риторикой по поводу великой мировой державы, передо-
вой во всем и даже запустившей первого человека в космос.
С пробуждением памяти в разных сферах, от политической до сфе-
ры идентичности, началась сложная игра взаимозамен и взаимодей-
ствий. В своей статье я после столь долгой преамбулы намереваюсь
вкратце обрисовать основные фазы процесса «переработки» прошло-
го, выявить его механизмы, дабы показать, с одной стороны, какое по-
литическое применение находило прошлое в различные периоды, а с
другой — какие причины, прежде всего связанные с идентичностью,
обеспечивали подобному применению успех. Особое внимание мне
хотелось бы уделить главному для меня вопросу, на который я еще
не нашла окончательного ответа, — о соотношении между памятью и
демократией. Необходимо сделать еще одно предварительное замеча-
ние насчет употребляемых мною понятий. Вопреки распространен-
ному во время перестройки убеждению, что есть истинная «память»,
которая скрывалась ложной официальной историей, и достаточно
упразднить последнюю, чтобы на свет вышла «истина» о прошлом, в
действительности память, как и прошлое, не существует сама по себе,
одна на всех. «Памятей» много, и это всегда — конструкции, плод
неустанной работы, отчасти сознательной, отчасти неосознанной, по
переработке прошлого отдельными людьми и социальными группа-
ми, с тем чтобы превратить его в нечто для них приемлемое. В то же
время любая конструкция памяти предполагает определенную иден-
751
тичность и систему ценностей. Отсюда и возникает проблема связи
между памятью (и какой именно памятью?) и демократией.
Схематично быструю смену разных интерпретаций прошлого в
период от перестройки до наших дней можно изобразить следующим
образом. После болезненной реинтеграции сталинизма в память про-
изошло новое его отторжение; Октябрьская революция, заложившая
основу советского строя, подверглась радикальной критике, вылив-
шейся в отказ от ее наследия и идеализацию царской России сначала
в либеральном, потом в националистическом ключе. В ходе воссозда-
ния славного национального прошлого в начале нового тысячелетия
Сталина в конечном счете опять включили в пантеон национальных
героев посткоммунистической России, восстанавливая порванную
связь времен во имя вечной Великой России. Можно выделить три
основных фазы этого процесса: горбачевская перестройка, ельцин-
ская эпоха и новая эра Путина.
1. Перестройка: память о сталинизме и демократия
Первая фаза, в общих чертах соответствующая периоду пере-
стройки в узком смысле, т. е. горбачевской «революции сверху»
1986-1989 гг., характеризовалась пробуждением горькой памяти о
сталинизме. Не буду здесь останавливаться на подробностях’, хочу
только указать на два момента, которые мне представляются наибо-
лее важными, в особенности в том, что касается связи между памятью
и демократией.
Первое. Когда сталинские преступления были вписаны в коллек-
тивную память, возобновился труд по «переработке горя» в связи с
трагедией, которую страна пережила в годы диктатуры. Этот труд
начался во время «оттепели» и внезапно прервался после отставки
Хрущева и прихода к власти консерваторов во главе с Брежневым.
Под «переработкой горя», говоря о коллективных процессах, вслед
за немецкими учеными, которые первыми употребили это понятие в
1960-х гг., желая отразить отношение своих соотечественников к на-
цизму, обычно понимают процесс, позволяющий тому или иному со-
обществу примириться с прошлым, взглянув ему в лицо, приняв на
себя его бремя и ответственность за него1 2. Именно по этой причине
1 Для знакомства с подробной реконструкцией событий позволю себе указать на
свою работу: La memoria mutilata. La Russia ricorda. Milano: Corbaccio, 1993. Краткое
изложение на русском языке см.: Расстройство памяти: Россия и сталинизм // Мони-
торинг общественного мнения. 2002. № 5. С. 40-54.
2 См. ставшую классической работу: Mitscherlich A., Mitscherlich М. Germania senza
lutto. Firenze; Sansoni, 1967. В ней проблема расставания с нацистским прошлым впер-
вые изображается как горе. Более современный анализ интерпретативных возможно-
752
переработка горя прошлого, с моей точки зрения, является осново-
полагающим моментом в становлении политического субъекта, т. е.
сознательного политического актора, способного реализовать ту
активную гражданскую позицию, которая кажется мне единствен-
ной возможной гарантией полной демократии. Хотя в СССР конца
1980-х гг. темы горя, как она сформулирована немцами, в дискурсе не
существовало, почти болезненная привязанность к темам покаяния,
коллективной вины и долга памяти свидетельствует, как мне пред-
ставляется, о наличии проблематики данного типа. Память о стали-
низме фактически рассматривалась тогда как неотъемлемая (и от-
нюдь не второстепенная) составляющая еще довольно туманного
проекта демократизации страны, потому что знание о прошлом долж-
но было сформировать в настоящем новое сообщество сознательных
граждан, которые будут бдительно следить за тем, чтобы прошлое не
повторилось: это, кстати, основной мотив, вдохновляющий деятель-
ность «Мемориала», возникшего именно в тот период.
Второе. Разоблачение сталинизма, осуществляемое на гораздо бо-
лее глубоком уровне по сравнению с годами «оттепели», повлекло за
собой открытие и повышение значимости альтернатив сталинскому
Великому перелому 1929 г. Неважно, верил ли кто-нибудь еще в кон-
це 1980-х гг., что бухаринская альтернатива могла бы стать отправной
точкой для реформирования советской системы в духе возвращения
к истокам. Значение реабилитации Бухарина в 1988 г. заключается
в другом. Признание существования альтернативы сталинской дик-
татуре опровергало догму, на которую опиралась вся официальная
история, — идею, что советская история есть результат реализации
закономерностей строительства социализма, а единственная храни-
тельница этих заповедей — партия, стоящая на страже истин, откры-
тых с помощью «научного коммунизма». Роль носительницы науч-
ных законов исторического процесса, выявленных Марксом и затем
кодифицированных в виде ортодоксального марксизма-ленинизма,
легитимировала монополию партии — и в особенности ее руковод-
ства — на власть. Собственно, идея «закономерностей» — некой исти-
ны, облеченной покровом научности, единственными толкователями
которой являются представители партийной верхушки, — означала
упразднение какой бы то ни было политической сферы, даже той, что
хотя бы отчасти существовала в 1920-е гг. внутри самой партии. Если
будущее уже задано, как предполагает детерминизм концепции «за-
кономерностей», следовательно, нет пространства для политики как
поля, где порой сражаются друг с другом разные решения, как места
стей этой категории см.: Conan Е„ Rousso Н. Vichy. Un passd qui ne passe pas. Paris; Seuil,
2001. P. 422-423; Rousso H. La Hantise du passd. Paris: Textuel, 1998. P. 17-18 et passim.
753
постоянного выбора, где сталкиваются гипотезы, проекты и альтер-
нативы. Таким образом, подтверждение существования альтернатив
сталинской диктатуре, как бы те ни оценивались, означало рождение
политической сферы, где различные социальные и политические
субъекты могли бороться за то, чтобы определять судьбу своей стра-
ны. Иными словами, легитимация оппозиции (и вчерашней, и сегод-
няшней) развенчивала идею, будто существует абсолютная истина, от
имени которой партия присвоила себе монополию на власть, влекла
за собой поиск других источников легитимации власти и открывала
дорогу к демократизации страны. Наконец, взрывоопасный, разруши-
тельный для партийной монополии на власть потенциал признания
альтернатив сталинскому «Великому перелому», по моему мнению,
объясняет, почему положение старой большевистской гвардии оста-
лось неопределенным и после доклада Хрущева на XX съезде. Сняв с
ее представителей позорное клеймо предателей и шпионов — найми-
тов иностранной буржуазии, Хрущев, однако, подтвердил приговор
предлагавшимся ими политическим альтернативам как уклонам от
верной линии, которые не могли не привести к реставрации капита-
лизма, и признал их разгром заслугой Сталина. Стоит вспомнить и
хронологические рамки, определенные Хрущевым для периода абсо-
лютной власти Сталина: его началом он объявил не 1929-й, а 1934 г.
после убийства Кирова — как раз чтобы избежать щекотливого во-
проса об альтернативах и связанных с ними сложностях.
Итак, с точки зрения того, кто занимается нашей темой, реинте-
грация в память трагедии сталинизма во время перестройки имеет
два важных последствия: формирование путем принятия на себя гру-
за прошлого нового понятия гражданственности (пусть пока и в зача-
точном состоянии) и возрождение политики, обусловившее консти-
туирование публичной политической арены (в 1989 г. ею стал Съезд
народных депутатов СССР). В силу своего политического, в широ-
ком смысле слова, значения ревизия истории также представляет со-
бой почву для ожесточенного столкновения между решительными
реформаторами из окружения Горбачева, которые стараются придать
осуждению сталинизма необратимый характер, и консерваторами,
объединившимися вокруг Лигачева, которые защищают прошлое,
апеллируя именно к историческим закономерностям. Одни обличают
прошлое, стремясь легитимировать перемены, другие отстаивают его,
чтобы затормозить эти перемены или хотя бы удержать их в жестких
рамках. Пока СССР делает первые неуверенные шаги на пути к демо-
кратизации, прошлое используется для мобилизации общественного
мнения и привлечения сочувствующих в каждый из станов.
Первая фаза ревизии прошлого, когда на авансцену всеми сила-
ми выдвигалась тема памяти о сталинизме, заканчивается в конце
1989 — начале 1990 г.: в 1990-1991 гг. сталинизм фактически отходит
754
на второй план, уступая место резкой критике Октябрьской револю-
ции, сопровождающейся, как уже указывалось, идеализацией цар-
ской России. Это происходит по целому ряду причин — и внутренних,
связанных с логикой развития дискурса, и внешних, на которых не-
обходимо ненадолго остановиться, прежде чем анализировать новую
интерпретацию прошлого, утвердившуюся в данный период. Крити-
ка Октябрьской революции, основополагающего момента советской
истории, — в некоторой степени логическое следствие размышлений
о прошлом, поскольку существует неоднозначная, но бесспорная
связь между революционным переломом, совершенным большеви-
ками, и сталинизмом. Облегчают процесс смягчение цензуры и по-
степенное расширение пространств свободы, уменьшающие необ-
ходимость самоцензуры и позволяющие все реже прибегать к ней.
Многие тезисы, открыто высказанные в тот период, на самом деле
тонкими намеками присутствовали в более ранних текстах, не говоря
уже о том, что либерализация самим фактом своего существования
почти естественно подталкивает мысль дальше'. Часто, впрочем, опа
способствует не столько утверждению новых идей и интерпретаций,
сколько тому, что в публичных дебатах всплывают темы и пробле-
матика, которые разрабатывались в предшествующие годы дисси-
дентами и широко, хотя и подпольно, распространялись благодаря
«самиздату». Если же рассматривать внешние причины, позволяю-
щие сделать предметом дискуссий Октябрьскую революцию, следует
принять во внимание тот факт, что в 1989 г. меняется статус дискурса
о прошлом. Осуществление первой части институциональной рефор-
мы, задуманной Горбачевым, т. е. созыв I съезда народных депутатов
СССР весной 1989 г., делает источником легитимации власти вместо
партии как хранительницы исторических закономерностей волеизъ-
явление народа, выражаемое, хоть и с некоторыми ограничениями,
на всеобщих выборах. Перемещение источника легитимации власти,
процесс «секуляризации» советского государства, кульминацией ко-
торого весной 1990 г. стали отмена 6-й статьи конституции, санкцио-
нировавшей монополию партии на власть, и избрание Горбачева пре-
зидентом СССР, фактически лишает смысла официальную историю,
чьей задачей было демонстрировать соответствие прошлого с.вящец-
1 В качестве одного из примеров сравним статьи А. Ципко «Истоки сталинизма»
(Наука и жизнь. 1988. № 11-12; 1989. № 1-2), «Хороши ли наши принципы?» (Новый
мир. 1990. № 4) и его книгу «Насилие лжи, или как заблудился призрак» (М.: Моло-
дая гвардия, 1990), которые, помнится, в то время весьма высоко ценились в кругах
либеральной интеллигенции за смелость высказываний. О быстрой эволюции в мыс-
лях многих интеллектуалов см. также предисловие Ю. Афанасьева к его книг»- Афана-
сьев Ю. Я должен зто сказать. М.: Пик, 1991.
755
ному писанию доктрины. Таким образом, дискурс о прошлом может
развиваться свободно.
2. Годы Ельцина: оттеснение сталинизма
на задний план и возвращение к новому авторитаризму —
отход от демократии
Вот в таком контексте начинается вторая фаза ревизии прошлого,
которую с известной долей условности можно поставить в хроноло-
гические рамки от первых месяцев 1990 г. до середины десятилетия.
Поскольку речь идет о решающей фазе, которая, по моему мнению,
недостаточно освещена как таковая, остановлюсь на ней более по-
дробно. Для этой фазы, как говорилось выше, характерна резкая кри-
тика Октябрьской революции: последняя представляется обычным
государственным переворотом, совершенным кучкой фанатиков, а то
и просто бандитов, которые, вооружившись чужеземной идеологи-
ей — марксизмом, со всей решимостью принялись проводить в жизнь
ее заповеди и тем самым положили начало одному из самых ужасных
экспериментов по социальной инженерии в XX в. Подобная крити-
ка Октября в силу способа, каким она преподносится, имеет два ре-
зультата. С одной стороны, демонизируя большевизм и фокусируя
все внимание на нем, она позволяет отодвинуть в тень сталинизм.
В соответствии с этой логикой сталинизм был всего лишь крайним
следствием революции, обязательным и неизбежным. Постулируе-
мая линейная и обязательная связь между революцией и сталиниз-
мом, между Лениным и Сталиным дает возможность обойти пробле-
му широкого соучастия общества и элит в установлении сталинской
диктатуры: если большевики в 1917 г. действительно составляли в
стране ничтожное меньшинство, то о сталинцах этого не скажешь —
сталинизм, насколько можно судить, имел совсем другие социальные
корни. Данный подход позволяет также объявить невиновным рус-
ский народ, ставший первой жертвой бедствий, которые обрушились
на страну после Октября. А если Россия ни в чем не виновата, если
она сама — первая жертва режима, вдохновленного чужеземной уто-
пией, значит, она не несет никакой ответственности за сталинизм.
Таким образом, можно освободиться от гнетущего чувства вины,
перекладывая всю ответственность за случившуюся трагедию на од-
них большевиков — жалкое меньшинство, «чуждое» духу русского
народа’. Яркий пример связи между стремлением освободиться от
1 Эта мысль, выдающая значительные «заимствования» из теорий националисти-
ческого течения, в общих чертах намечена уже в статье А. Ципко: Ципко А. Хороши ли
наши принципы? // Новый мир. 1990. № 4. Более подробное развитие данных тезисов
см.: Ципко А. Насилие лжи, или как заблудился призрак. М.: Молодая гвардия, 1990.
756
чувства вины, оттеснением темы сталинизма и представлением о себе
как жертве продемонстрировала интеллигенция. Если во время пере-
стройки поднимались вопросы о сложных и неоднозначных отноше-
ниях между интеллектуально-культурными элитами и революцией,
то в дальнейшем данная проблематика полностью уступила место
единому образу интеллигенции как мученицы режима, благородно
жертвовавшей собой ради спасения «подлинной» русской культуры
и духовности от разрушительного воздействия коммунизма1.
С другой стороны, радикальная критика Октября — опять-таки
благодаря тому, как именно она формулируется, — способствует со-
зданию идеализированного и мифологизированного образа царской
России. Если Октябрьская революция действительно была результа-
том удачного захвата власти, а не плодом глубинных, в первую оче-
редь социальных, а не политических волнений, как их ни оценивай,
то можно рассматривать ее просто как несчастную историческую
случайность, заставившую Россию отклониться с пути экономи-
ческого развития и прогресса, на который она успешно вступила в
начале века, идя общей дорогой человеческой цивилизации вслед
за Западом'1 2. Лубочное изображение дореволюционной России,
сложившееся в 1990-1991 гг., представляет богатую и счастливую
страну, царство гармонии и социального мира, где все предпринима-
тели — щедрые меценаты, а государственные деятели преданы выс-
шим интересам страны (вспомним для примера фильм Станислава
Говорухина «Россия, которую мы потеряли», воспроизводящий все
расхожие клише того периода). Пытаясь подчинить многогранность
прошлого императивам нового политического использования исто-
рии, этот образ несет с собой новое забвение и новое вытеснение. Вы-
черкиваются персонажи и события, способные бросить тень на столь
идиллическую картинку, такие, например, как революция 1905 г. и
социалистическое движение в целом, не сводимое к одному больше-
визму. Показательный пример — судьба Учредительного собрания.
Пробудившаяся вместе с темой Февральской революции в 1989 г.,
когда демократическая оппозиция лелеяла мечту превратить в Учре-
дительное собрание Съезд народных депутатов, память об «Учредил-
1 См., напр.: Гинзбург Л. Еще раз о старом и новом // Тыняновский сборник. Вто-
рые тыняновские чтения. Рига, 1986; Чудакова М. Без гнева и пристрастия. Формы и
деформации в литературном процессе 20-30-х годов // Новый мир. 1988. № 9. С. 240-
260; ЛихачевД. О русской интеллигенции // Новый мир. 1993. № 2. С. 3-9. Разумеется,
есть и некоторые примечательные исключения, см., напр., мемуары Ревекки Фрумки-
ной; Фрумкина Р. Внутри истории. Эссе. Статьи. Очерки. М.: НЛО, 2002.
2 Пример отпечатка, накладываемого схоластическим марксизмом на образ мыс-
лей интеллигенции, см. в статье: Буртин Ю. Ахиллесова пята исторической теории
Маркса // Октябрь. 1989. № 11,12.
757
ке» живет недолго. Неудобными воспоминаниями воспользовались,
обличая пренебрежение демократией со стороны большевиков1, а за-
тем они снова предаются забвению. Ведь если правда, что большеви-
ки остались в меньшинстве и разогнали собрание силой, то правда
и другое: большинство представляли эсеры, тогда как либеральные
партии, так сказать, западнической ориентации тоже оказались в аб-
солютном меньшинстве. И это показывает, что, если бы крестьянской
России предоставили свободно выбирать свой путь, она выбрала бы
отнюдь не западный.
Множество причин объясняют широчайший и мгновенный
успех новой интерпретации прошлого, предложенной либералами,
которая, кстати, заимствовала многие элементы у русофильско-
националистической традиции начиная с мифа о Столыпине. Вкрат-
це коснусь лишь двух, имеющих наибольшее отношение к теме наше-
го разговора. Во-первых, миф о дореволюционной России подменяет
ужасы подлинного прошлого желательным и утешительным про-
шлым, которое позволяет стране сконструировать если не позитив-
ную, то по крайней мере приемлемую коллективную идентичность
после потрясения, вызванного разоблачениями сталинских престу-
плений во время перестройки1 2. Собственно, участие памяти в созда-
нии идентичности поощряет политическое использование прошлого
и в значительной мере обеспечивает ему успех, как и в перестроечные
годы. Во-вторых, этот лубочный образ прошлого дает обществу, по-
гружающемуся в кризис — не только политический и экономический,
но и в кризис ценностей и идентичности, сопровождающийся всеоб-
щей дезориентацией, — ободряющую надежду на будущее, поскольку
содержит обещание виртуального прошлого, которое непременно ре-
ализовалось бы (благодаря историческим закономерностям), если бы
не злосчастная случайность в виде Октябрьской революции. Нару-
шив «естественный» ход человеческой истории, она совратила страну
с пути, коим продолжал следовать Запад, пути рыночной экономики
и либеральной демократии. Как раз в те годы об их триумфе объявил
1 См., напр.: Костиков В. Сапоги из шагреневой кожи // Огонек. 1989. № 32.
2 Связь между вытеснением сталинизма и реконструкцией позитивного представ-
ления о себе наглядно проявляется, например, в результатах социологических опросов,
проводившихся в конце 1989 г. коллективом Юрия Левады. См., напр.: Левада Ю. Со-
ветский простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х. М.: Мировой
океан, 1993. С. 36, 202-208; Он же. «Человек советский» пять лет спустя: 1989-1994
(предварительные итоги сравнительного исследования) // Куда идет Россия. Альтер-
нативы общественного развития / под ред. Т. Заславской. Вып. II. М.: Аспект-Пресс,
1995. С. 218-229; Дубин Б. Прошлое в сегодняшних оценках россиян // Мониторинг
общественного мнения. 1996. № 5; Гудков Л. Победа в войне: к социологии одного на-
ционального символа // Мониторинг общественного мнения. 1997. № 5.
758
японский ученый Фрэнсис Фукуяма в своей книге «Конец истории»,
которая не случайно сразу стала популярной и в России. Сконструи-
рованный таким образом миф о дореволюционной России проводит
идею, что достаточно закрыть роковые скобки, открытые Октябрем,
чтобы вновь обрести утерянное великолепие: если золотой век суще-
ствовал и был утрачен по ошибке, то к нему всегда можно вернуться.
Будущее становится обещанием возвращения к светлому прошлому.
Подобное изображение дореволюционной России — образ жела-
тельного прошлого, способный пролить бальзам на раны, нанесен-
ные подлинной историей, — влечет за собой ряд последствий. В том,
что касается связи между памятью и демократией, следует особенно
подчеркнуть два момента. Вытеснение сталинизма означает отказ
принять на себя груз прошлого, стремление найти прибежище в уте-
шительном представлении о себе, где доминирует фигура жертвы,
которая, по определению, ни за что происходящее вокруг не отвеча-
ет. Это, по моему мнению, весьма ослабляет, а то и вообще сводит на
нет процесс формирования гражданина нового типа, сознательного
и ответственного, активного субъекта политической жизни, кото-
рый начался (опять-таки по моему мнению) благодаря «переработке
горя» в связи с трагедией сталинизма. И не только. Помимо умале-
ния субъекта воскрешение концепции закономерностей означает
упразднение политической сферы, ибо там, где царствует абсолютная
необходимость, нет места свободе выбора между различными вари-
антами. Политика превращается в голую технологию приведения в
действие уже предначертанных «закономерностей». Авторитарный
подтекст нового прочтения прошлого, чувствовавшийся уже в 1989 г.
(вспомним статью Клямкина и Миграняна о необходимости просве-
щенной диктатуры, дабы довести до конца реформы, сломив сопро-
тивление населения, на которое ложились все издержки)', полностью
обнаружил себя в конце 1990 г. Об этом свидетельствует, к примеру,
утвердившийся именно тогда миф о Столыпине, который был одной
из самых ненавистных фигур для русских демократов в начале двад-
цатого столетия, а на его исходе стал героем для их последователей —
грустная ирония истории! Кстати, это же служит предпосылкой для
постепенного распада бинома «рынок — демократия», сложившегося
в радикальные 1989-1991 гг., когда интеллигенция, любившая в ту
пору называть себя демократической, сформулировала тезис (на са-
мом деле довольно упрощенный) о неразрывной связи между рынком
и демократией, откуда следовал непреложный вывод, что для уста-
новления демократии обязательно необходима рыночная экономика:
1 Клямшн И., Мигранян А. Нужна ли «железная рука»? // Литературная газе-
та. 1989. № 33.
759
требование рынка оправдывалось высшей целью — демократией1.
Такая позиция свидетельствовала не только о недостатке политиче-
ской культуры, о котором говорилось выше, и глубоком отпечатке,
оставленном марксизмом-ленинизмом с его жесткими постулатами
об исторических «фазах» и переходе от одной фазы к другой, а также
прочной связи экономического базиса с политической надстройкой,
но и об отсутствии социальной мысли1 2 3 и какого-либо представления
о сложном устройстве общества, которое заставило бы задуматься о
цене (а стало быть, и последствиях) «скачка» к рынку: попытки под-
нять данную тему, даже весьма неясные намеки на нее в горбачевской
идее «третьего пути», подвергались всяческим поношениям как при-
знак стремления сохранить существующую систему1. В действитель-
ности стоит вспомнить, что столь превозносимую, по крайней мере на
словах, западноевропейскую демократию породил не «свободный»
рынок, чьи конвульсии в первой половине XX в. привели к двум ми-
ровым войнам, а послевоенное социальное государство, возникшее в
большей или меньшей степени в разных странах благодаря убежде-
нию, что демократическая система, для которой необходимо согласие
большинства, требует политики социальной интервенции — иначе
говоря, перераспределения благ, — дабы не создавать критическую
массу обездоленных.
Идея исторических закономерностей, по версии Фукуямы, обе-
спечивает идеологическую легитимацию политике Ельцина. В 1990-
1991 гг. тот, восстанавливая рынок указом, предлагает перевернуть
страницу, покончить с советским экспериментом, перевести назад
стрелки часов истории и возобновить путь оттуда, где он был пре-
рван в 1917 г. Образ Ельцина, который стремительно конструируется
1 См. негодующие отклики, вызванные статьей Клямкина и Миграняна, приведен-
ной в предыдущем примечании: Баткин Л. Мертвый хватает живого. «Демократиче-
ский диктатор» — хуже не придумаешь // Литературная газета. 1989. № 38; Целмс Г.
Долой любого диктатора! // Литературная газета. 1989. № 38; Демократия или авто-
кратия? // Литературная газета. 1989. № 42; Обойдемся без «железной руки» // Ли-
тературная газета. 1989. № 52; Иванова Н. Синдром «железной руки» // Огонек. 1989.
№37.
2 Исключение представлял социолог Леонид Гордон, чьи попытки в пору торже-
ства либерализма привлечь внимание к рабочим оставались в стане реформаторов гла-
сом вопиющего в пустыне. См., напр.: Гордон Л., Клопов Э. Рабочее движение: новый
этап // Народный депутат. 1990. № 7-8; Гордон Л. Перекрестки российской истории //
Куда идет России. Вып. II. С. 317-324.
3 Как ни парадоксально, в тот период об этом говорили националисты. См., напр.:
Шафаревич И. Две дороги — к одному обрыву // Новый мир. 1989. № 7; Антонов М.
Выход есть! Когда и чем закончится перестройка // Наш современник. 1989. № 8-9;
Катасонов В. Природа на экспорт // Наш современник. 1989. № 11; Кузьмич Ф. Россия
и рынок // Молодая гвардия. 1991. № 2; Платонов О. Время разрушать мифы // Мо-
лодая гвардия. 1991. № 12.
760
в это время при помощи широкого набора символов и воскрешения
дореволюционной терминологии, достаточно красноречив. Пред-
ставляемый наследником царской России, Ельцин выступает в роли
своего рода посланца судьбы, призванного вернуть стране величие и
блеск, утраченные после революции. На светлую картину дореволю-
ционного прошлого, которую будто бы реставрирует Ельцин, падает
мрачная тень советской эпохи, изображаемой в виде непрерывной че-
реды всевозможных гнусностей и злодеяний, а Горбачева, принявше-
го на себя груз советского прошлого, вместо того чтобы торжествен-
но отречься от него, обличают как его наследника и продолжателя.
Вспомним: если Горбачев имел мужество признать ответственность
СССР в ряде случаев, от пакта Молотова-Риббентропа до Катыни,
то Ельцин, невзирая на собственные грехи в бытность секретарем об-
кома, всегда отстаивал безгрешность России, перекладывая вину за
все допущенные ошибки на СССР. Достаточно вспомнить странные
заявления российского президента накануне визита в Чехословакию
в 1993 г., через 25 лет после советского вторжения, когда он искренне
j уверял, что Россия тут была совершенно ни при чем, все натворил
злокозненный Советский Союз. Или аналогичные высказывания по
поводу 50-летия Варшавского восстания, утопленного нацистами в
крови, пока Красная армия стояла на другом берегу Вислы, дожи-
даясь его конца, чтобы самой освободить город и тем самым закре-
пить раздел сфер влияния в Европе, намеченный в Ялте. Богатая и
счастливая Россия, которую Ельцин обещает вернуть одним взмахом
волшебной палочки — путем «скачка» к рынку, нищий и кровожад-
ный Советский Союз, живым олицетворением которого является
Горбачев — это противопоставление — центральный элемент поли-
тического использования прошлого, играющего, благодаря своей спо-
собности мобилизовать и привлечь сторонников к российскому лиде-
ру, первостепенную роль в столкновении между ним и президентом
СССР. Роль тем более важную, чем более туманны и расплывчаты,
прежде всего в своей либеральной части, программы, аналитические
разработки и предложения по выходу из кризиса, терзающего страну.
В 1990-1991 гг. действительно обостряется политическое про-
тивостояние умеренных реформаторов, окружающих Горбачева, и
либералов, объединившихся вокруг Ельцина. 1989 год обозначил во-
дораздел в неотвратимой череде событий последнего, как оказалось,
периода истории СССР. Фактически это момент перехода от «рево-
люции сверху», которой дал жизнь Горбачев, к «революции снизу»:
рождается парламентская оппозиция, мобилизуется и диверсифици-
руется общественное мнение, начинаются первые массовые демон-
страции. Мало того: 1989-й — год мирных революций в Восточной
Европе, в ходе которых один за другим валятся, как кегли, режимы,
державшиеся на штыках Кремля. Значение бархатных революций
761
внутри самого СССР, как мне кажется, гораздо больше, чем обычно
думают, в силу их воздействия на воображение новых акторов, вы-
рвавшихся на политическую сцену. Эти революции будоражат умы
радикальной российской интеллигенции, она видит в них пример, ко-
торому нужно следовать, чтобы изменить страну, и не принимает во
внимание глубоких различий, начиная с того простого факта, что со-
ветская модель рождена русской историей и была затем насильствен-
но экспортирована в страны Варшавского договора, имевшие другую
историю и другие традиции. Не проходит и нескольких месяцев, как
идея реформирования социализма отброшена. Свержение коммуниз-
ма и перевод стрелок исторических часов назад, к 1917 г., кажутся
наивернейшим рецептом достижения такого же благополучия и про-
цветания, как на Западе. В стране, терзаемой экономическим и со-
циальным кризисом, раздираемой межэтническими конфликтами,
обостряется политическое противостояние. Весной 1990 г. радикалы,
сумевшие воспользоваться народным недовольством, добиваются
крупных успехов на местных выборах, завоевывают большое число
мест на съезде народных депутатов России, который в июне изберет
Ельцина президентом; в следующем году это избрание будет с триум-
фом подтверждено всенародным голосованием. Горбачев, прижатый
к стенке консерваторами, которые осенью-зимой 1990-1991 гг. пере-
ходят в решительное наступление (его символом станут кровавые
январские события в Вильнюсе), порицаемый за нерешительность
радикальными реформаторами, которые один за другим переходят на
сторону Ельцина, оказывается все в большей изоляции. Упрочение
структур российского государства, оспаривающих у советского цен-
тра право решать судьбу страны, порождает своего рода двоевластие.
Оно приводит к полному развалу экономики и блокирует процессы
принятия решений, создавая ситуацию политического паралича, ко-
нец которой положил августовский путч 1991 г., одновременно воз-
вестивший и о конце Советского Союза.
После путча идеализация царской эпохи, восторги по поводу эко-
номического бума конца XIX — начала XX в., якобы обещавшего
благополучие в будущем, используются, чтобы легитимировать ра-
дикальный план Ельцина как можно скорее покончить с советским
наследием и восстановить рыночную экономику, которая несколько
упрощенно считалась предпосылкой будущей демократии. Исто-
рическими закономерностями, на сей раз в либеристском варианте,
оправдывается навязанная Ельциным стране в начале 1992 г. ради-
кальная реформа — либерализация цен и приватизация, задуманная
как способ возвращения в общее русло с цивилизованными запад-
ными государствами. По мере того как чудовищные социальные из-
держки реформы вызывают растущее сопротивление в обществе, в
1991-1993 гг. все более ясно намечается авторитарный поворот. Он
762
тоже оправдывается абстрактными историческими закономерностя-
ми, согласно которым рыночная экономика является необходимым
условием политической демократии: во имя этих закономерностей
Ельцин и окружающие его либералы, объявляющие себя их провод-
никами, отказываются от всякого компромисса или общения через
посредников с оппозицией, которую без обиняков обвиняют в стрем-
лении реставрировать коммунизм и советскую власть. Первоначаль-
ный бином «рынок — демократия» раскалывается, демократия откла-
дывается на потом, поскольку «народ», рассматриваемый весь скопом
как ничтожный плебс, не «созрел» для рыночной экономики1. А раз
не созрел, остается только принудить его, опять-таки во имя высших
исторических закономерностей. Или же в соответствии с духом вре-
мени манипулировать его сознанием, чтобы добиться необходимого
консенсуса к моменту голосования: стоит вспомнить, что именно в
этот период рождаются первые пиар-фирмы, специализирующиеся
на фабрикации рекламного имиджа кандидатов в ходе избиратель-
ных кампаний. Они создаются молодыми политологами, заявляющи-
£ ми о своих демократических убеждениях, как, например, московская
компания «Никколо М» Игоря Минтусова, чье название — уже целая
программа. Западная модель начинает отходить на второй план, ин-
терес привлекает опыт Пиночета в Чили, который теперь считается
похвальным примером авторитарной модернизации1 2.
Еще одно следствие такой трактовки прошлого — вычеркивание
советской истории из славной эпопеи истории нации. Советская
история — которая, между прочим, является реальным прошлым
большинства населения, — превращается в черную дыру во време-
ни, отбрасывается в сторону и используется только для запугивания
возможностью возврата к коммунизму. Если политическое исполь-
зование российского прошлого легитимирует ельцинскую политику
возвращения в золотой век дореволюционной России, то политиче-
ское использование советского прошлого выполняет функцию деле-
гитимации оппозиции любого типа, позволяя обойти поднятые ею
проблемы и заставить замолчать несогласных. Этот феномен особен-
но очевиден в 1992-1993 гг., когда Ельцин идет на обострение поли-
тического противостояния вплоть до государственного переворота в
сентябре 1993 г., который в начале октября завершился побоищем в
1 Подобная позиция, в то время, правда, еще занимаемая меньшинством и, под-
вергавшаяся критике со стороны самих либералов, появляется уже в 1990 г. См., напр.:
Мигранян А. Долгий путь к европейскому дому // Новый мир. 1990. № 7; Попов Г. Что
делать? М.: Московская правда, 1990.
2 См., напр.: Махов А. К процветанию под дулом автомата. Мифы из новейшей
истории Чили // Московские новости. 1991. № 18; Он же. К нищете под дулом автома-
та. Куда толкают Чили наследники Че Гевары // Там же.
763
Белом доме. Октябрь 1993 г., по моему мнению, грубо положил конец
надеждам на демократизацию страны, которые вначале воодушевля-
ли примкнувшую к Ельцину реформаторскую интеллигенцию, хотя
потребуется немало времени, чтобы осознание решающего значения
этих событий для сдвига режима в сторону авторитаризма пробило
себе дорогу.
Политическое использование гнусностей советской истории в
антикоммунистических целях продолжается до 1996 г. (достаточно
вспомнить об атмосфере президентских выборов в том году), однако
после 1993 г. новая интерпретация прошлого, основанная на идеа-
лизации царской России, начинает неотвратимо утрачивать способ-
ность соблазнять умы, несмотря на широкую поддержку со стороны
властей (речь не только о новых учебниках или телепрограммах, но
и о спешном строительстве «новых старых» памятников вроде хра-
ма Христа Спасителя). Это годы отрезвления, когда демагогические
обещания немедленного процветания для всех оказываются пустыми
словами, а Россия, разоренная и униженная, вынуждена стараться
изо всех сил, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Если внача-
ле обещание на будущее, содержавшееся в интерпретации прошлого,
как говорилось выше, способствовало ее распространению, то теперь
разочарование заставляет отложить ее в сторону. Кроме того, разо-
чарование в результатах реформ, следующих западной модели раз-
вития, провоцируют отказ от ее ценностей вообще. Первые симптомы
ясно проявляются примерно в середине 1990-х гг. После 1993 г. все
настойчивее начинают говорить о специфике исторического разви-
тия России, о ее особом пути к современности: в целом речь идет о
возвращении к национальным ценностям, о которых до тех пор забо-
тились исключительно коммунисты и националисты всех мастей1.
Важный момент в данном процессе - - «присвоение» в 1995 г. ру-
ководством посткоммунистической России памяти о войне, которая,
несмотря на глубочайшую укорененность в народном сознании (как
показывают все опросы, проводившиеся с 1989 г.), с началом пере-
стройки была оттеснена на задворки общественной памяти по целому
ряду причин, каковые здесь невозможно подробно анализировать1 2.
Но я все же хотела бы кратко напомнить, как мне представляется,
главную причину, почему сначала для СССР, а потом для России па-
1 Дубин Б. Запад, граница, особый путь: символика «другого» в политической ми-
фологии современной России // Мониторинг общественного мнения. 2000. № 6; Лап-
кин В. В., Пантин В. И. Образы Запада в сознании постсоветского человека // Запад
и западные ценности в российском общественном сознании: Сб. статей. М.: ИМЭМО
РАН, 2002.
2 Я рассматриваю эту тему в отдельной работе: Расколотая память: Россия и вой-
на // Россия XXI век. 2010. № 2.
764
мять о воине представляла определенную трудность: как ни крути,
это память двойственная, неоднозначная, она несет в себе противо-
борствующие ценности — дух свободы, воскресший после репрессий
1930-х гг, среди фронтовиков, и представление об абсолютной власти
государства. Победа, оплаченная величайшей и кровавой ценой, озна-
чала освобождение страны и всей Европы от нацистского ига, а для
СССР — вдобавок упрочение и ужесточение сталинской диктатуры,
которое развеяло надежды на либерализацию режима, появившиеся
было после трагедии первых лет войны. Вот этот двойной результат
как будто обрек память о войне на постоянные искажения. Из этой
двойственности проистекают два вида памяти, в некотором смысле
не совместимых, две формы воспоминания, которые рождают две раз-
ные картины. Либо вспоминают ужасную трагедию войны, выигран-
ной, как говорили во время перестройки, в какой-то степени вопреки
Сталину, благодаря мужеству, великодушию и самоотверженности
миллионов фронтовиков, пожертвовавших собой ради свободы, —
это можно назвать памятью о пережитой войне. Либо пользуются па-
мятью о войне, чтобы славить победу и превозносить национальную
мощь государства, российского или советского, — назовем это куль-
том победы. Именно этот последний был положен в основу конструк-
ции памяти о войне в брежневские годы, когда, кстати, национализм
под тонкой патиной социалистической риторики в действительности
стал цементом, скрепляющим идеологию режима; по мере того как
Октябрьская революция превращалась в тускнеющее отдаленное
воспоминание, победа, достигнутая благодаря героизму советского
народа под непогрешимым руководством партии и ее вождя Сталина,
оказывалась главным источником легитимации власти1.
В этом же ключе обращается к памяти о войне Ельцин в 1995 г. Од-
нако ее возвращение вскрывает глубинные изъяны российской па-
мяти о тех годах, и прежде всего ее неспособность свести счеты со
сталинизмом, вновь оттесняемым на задний план. Фигура Сталина
в 1995 г. практически обходится молчанием, вместо него славят Жу-
кова, который своими методами не слишком отличался от генералис-
симуса. Не говоря уже о том, что при Ельцине как-то стушевывается
и противник: поскольку из-за амнезии, на которую советская власть
десятилетиями обрекала страну, подлинная память о войне действи-
тельно утрачена, постольку утрачена и специфика нацизма, который
1 Дубин Б. «Кровавая война» и «великая победа». О конструировании и переда-
че коллективных представлений в России 1970-2000-х годов // Отечественные за-
писки. 2004. № 5. С. 68-84. О формировании национализма после смерти Сталина и
особенно в брежневскую эпоху см. исследование Н. Митрохина: Митрохин Н. Русская
партия. Движение русских националистов в СССР, 1953-1985. М.: НЛО, 2003.
765
с конца 1990-х гг. мягко изображается одной из форм тоталитариз-
ма XX в., к тому же менее вирулентной, чем сталинизм1, — и толь-
ко. Между прочим, это основа российского ревизионизма в вопросе
о войне в последующие годы, достаточно привести два примера, по-
зволяющих увидеть его масштабы: переоценка коллаборационизма
как формы сопротивления против сталинского режима (вне всякой
зависимости от содержания) и предложения ставить памятники не-
мецким солдатам — включая эсэсовцев, — погибшим в России1 2.
Для Ельцина, чья популярность в середине 1990-х гг., после на-
чала чеченской авантюры, упала до крайне низкого уровня, обраще-
ние к памяти о войне — прежде всего попытка вновь обрести сторон-
ников, вернув дискурсу о прошлом мобилизующую силу, которая
была у него в предыдущие годы. В этом же ключе следует понимать
и разговоры о примирении по-прежнему глубоко расколотой памяти
(в 1996 г. 7 ноября объявляется днем национального согласия) во имя
поиска национальной идеи, которая сплотит страну и заново сфор-
мирует коллективную идентичность. Вот один пример. Несмотря на
то что по окончании советской эпохи Октябрьская революция была
предана анафеме, в памяти значительной части населения, как пока-
зали различные опросы, проводившиеся в связи с ее 80- и 90-лети-
ем, она остается одним из наиболее важных событий истории XX в.3
Вдобавок во второй половине 1990-х гг. появляется неодолимая но-
стальгия по советскому прошлому, главным образом по брежневской
эпохе. Облагороженные в воспоминаниях, те годы по сравнению с за-
путанным и ненадежным настоящим кажутся временем, когда жили
скромно, но с уверенностью в завтрашнем дне, когда человеческие
отношения — любовь, дружба — выглядели более понятными. Эта
ностальгия находит выражение в том числе в любви к стилю ретро, к
старым песням, старым фильмам, которые смотрят с грустью, проща-
ясь с навсегда утраченным миром, и т. д. С годами она крепнет, и на
ее фоне разворачивается последняя фаза эволюции интерпретаций
1 В этой связи стоит упомянуть статью М. Капустина «Камо грядеши?»
(Октябрь. 1989. № 8), где впервые выдвигается ставшая впоследствии общим местом
идея, что сталинизм хуже нацизма, поскольку Гитлер уничтожал «чужих», а Сталин
истреблял «своих».
2 Одна из первых заметных публикаций о коллаборационизме: Колесник А. РОА —
власовская армия. Харьков, 1990. С тех пор исследований и публикаций было очень
много. Подробный обзор проблемы см.: Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа,
типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.0 предложениях ста-
вить памятники погибшим немцам см., напр.: Афанасьев Ю. Н. Реванш // Новое вре-
мя. 1994. № 4; Каравцев В. «Я убит и не знаю, наш ли Ржев наконец» // Комсомольская
правда. 1997. 22 февр.
3 Левада Ю. Невыученные уроки Октября в зеркале общественного мнения // Об-
щая газета. 1997. № 44.
прошлого, которую я намереваюсь проанализировать. Прежде чем
приступить к этой задаче, хочу, однако, обратить внимание на один
элемент, характерный для памяти последних лет ельцинской эры, —
возникновение, если можно так выразиться, постмодернистской па-
мяти, где на поверхности mare magnum1 воспоминаний плавают, то
сталкиваясь, то удаляясь друг от друга, фрагменты прошлого разного
происхождения, часто контрастирующие друг с другом, обломки, уце-
левшие после крушения корабля СССР. Постмодернистская память
не годится для официального пользования в той же мере, в какой не
способна дать ответ на вопросы идентичности страны.
3. Реинтеграция Сталина в пантеон национальных героев:
авторитаризм, управляемая демократия и культ сильного
государства
С приходом к власти Путина, выдвинутого на пост главы го-
сударства Ельциным, картина меняется. На смену обрывочной и
разрозненной постмодернистской памяти мало-помалу приходит
компактная и связная мемориальная конфигурация, аккуратно под-
питываемая государством и сосредоточенная на прославлении веч-
ной мощи Великой России, в какой бы ипостаси она ни выступала
в течение столетий. В данном контексте советское прошлое было
реинтегрировано в повествование о славном российском прошлом,
и Сталин вернулся на свое место в пантеоне национальных героев
посткоммунистической России. Благодаря этой операции Путину
удалось завладеть двойным наследством. Будучи вслед за Ельциным
наследником традиции Великой России, которую он, как и его пред-
шественник, обещал воскресить во всем блеске, Путин в то же время
сумел представить себя и как наследника печального и героическо-
го советского прошлого, с которым отождествляют себя все русские
(или по крайней мере подавляющее их большинство). Именно поэто-
му он смог вернуть некую идентичность дезориентированной стране,
и это, безусловно, одно из объяснений его успеха.
Естественно, причины такой ресистематизации прошлого весь-
ма многообразны, но здесь хотелось бы выделить в особенности три
из них. Перед лицом усиливающегося начиная с середины 1990-х гг.
расслоения памяти официальной и памяти общества российский
президент и его окружение в первую очередь ставили целью вернуть
истории функцию матрицы коллективной идентичности и с ее по-
мощью внушить молодежи чувство принадлежности к государствен-
ной общности, называемое (выбор слов достаточно много говорит о
1 Великого моря (лат.). — Прим. пер.
767
ценностях, которые призвана транслировать новая идентичность)
«патриотическим духом». Отсюда и то значение, которые придается
в последние годы контролю над учебными пособиями, и попытки ин-
доктринации самих преподавателей, как показывают превратности
судьбы знаменитого учебника Филиппова. Кроме того, Путин сно-
ва хочет сделать из прошлого инструмент мобилизации населения в
поддержку власти и ее внутриполитических целей. Здесь достаточно
напомнить, к примеру, политическое использование памяти о войне
для легитимации борьбы с терроризмом, сразу после трагедии в Бес-
лане сравнивавшейся с Великой Отечественной войной на транспа-
рантах во время демонстраций в поддержку президента на Васильев-
ском спуске в Москве и Дворцовой площади в Петербурге. Наконец,
новое прочтение прошлого выполняет функцию легитимации суще-
ствующей власти как наследницы и выразительницы державности
вечной Руси, которая в очередной раз, невзирая на окружающих со
всех сторон врагов, готова восстать из пепла в силу своего духовного
превосходства: отсюда необходимость сильного государства и управ-
ляемой демократии, последняя считается, как раньше автократия, бо-
лее соответствующей особенностям русского духа.
Эти требования обусловили новую интерпретацию прошлого,
складывающуюся в последние годы, для которой характерна четкая
переориентация в националистическом и авторитарном духе. Огра-
ничусь указанием на три ее элемента, по моему мнению, самых важ-
ных, во всяком случае для того, кто изучает новое прочтение истории
XIX и, прежде всего, XX века — наиболее значимой эпохи для ин-
тересующей нас темы связи между памятью и демократией. Первый
из них — отстаивание специфики исторического пути России в срав-
нении с Западом, которое часто приобретает черты утверждения ее
превосходства. Метаморфозы лубочной картинки царской России, с
этой точки зрения, достаточно красноречивы, поскольку, оставаясь
краеугольным камнем новой мемориальной конструкции, идилличе-
ское представление о дореволюционной эпохе продемонстрировало
радикальную инверсию ценностей, которые оно в себе несет. Если в
начале 1990-х гг. этот образ использовался, дабы показать потенциал
либерального развития страны на заре XX в., то теперь с его помощью
превозносится отличие России от Запада, ее особый путь, который
нашел наиболее полное выражение в абсолютной самодержавной
власти и в особенности в знаменитой триаде Уварова «православие,
самодержавие, народность». Самодержавие якобы являлось вопло-
щением русского духа, самой совершенной формой державности
Русского государства, а причина всех несчастий страны — веролом-
ный Запад, с начала XIX в., когда Россия находилась в зените своего
могущества, всеми средствами старавшийся ее уничтожить как более
или менее традиционными внешнеполитическими методами (от пре-
768
пятствования проникновению России в Константинополь до раз-
жигания польских восстаний), так и с помощью разлагающих идей
свободы и индивидуализма, чуждых самой природе русского наро-
да. Примером такого резко антилиберального прочтения прошлого,
отвергающего Запад и все западные ценности свободы, демократии,
толерантности и равенства во имя превосходства русской души, мо-
жет служить учебник, вышедший несколько лет назад под редакцией
директора Института российской истории РАН А. Н. Сахарова1. Его
текст сам по себе, к сожалению, не стоит недооценивать, но особенно
опасно и знаменательно даже не то, что он демонстрирует целый ряд
широко распространенных клише, типичных для «обиженного созна-
ния», занятого поисками утешительного прошлого, а то, что Путин,
проявивший, как говорилось выше, заметный интерес к функции
истории как средства «патриотического» воспитания молодежи, по-
видимому, лелеет мысль доверить именно Сахарову общий надзор
над учебниками, число которых, судя по некоторым заметкам, реше-
но резко сократить, оставив не более трех1 2.
Второй момент — реинтеграция в память советского прошлого.
С расцветом ностальгии советское прошлое действительно полно-
стью реинтегрировалось в национальную историю, вернув отдель-
ным людям и группам начиная с семей контекст, куда можно впи-
сать перипетии собственной судьбы, «рамки», по выражению Мориса
Хальбвакса, внутри которых индивид перерабатывает пережитое.
Первый красноречивый признак такой политики — возвращение в
2001 г. к старому советскому гимну, хотя и с новыми словами (пере-
писанными в третий раз непотопляемым Сергеем Михалковым). Эту
меру, правда, горячо поддержали, во всяком случае судя по опросам,
широкие слои общественности, что вполне понятно, учитывая глубо-
кие корни памяти о войне, для которой гимн служил символом. Тем
не менее реинтеграция советского прошлого в таком виде — не просто
жест в направлении намеченного еще во времена Ельцина и довольно
сомнительного примирения памяти, она, скорее, является выражени-
ем коллективного отказа от ответственности за прошлое. Хотя ста-
линские преступления не отрицаются — «отрицательство» в строгом
смысле слова, кажется, характерно лишь для миноритарных и экстре-
мистских групп, — но они, так сказать, «нормализуются», низводятся
1 История России. С древнейших времен до начала XXI века: в 2 т. / Институт
российской истории РАН; под ред. чл.-корр. РАН А. Н. Сахарова. М.: ACT: Астрель:
Ермак, 2003. Подробный анализ текста см. в моей статье: Обретенная идентичность.
Новая «официальная история» путинской России // Неприкосновенный запас. 2004.
№4.
2 Дедков Н. Проблема учебника истории // Исторические исследования в Рос-
сии — II. Семь лет спустя / под ред. Г. Бордюгова. М.: Аиро-ХХ, 2003.
769
до одного из аспектов (к тому же второстепенного) рассматриваемой
эпохи, причем всячески превозносятся достижения того времени, в
первую очередь экономические, и успехи в деле воссоздания великой
российской державы, применяется старый прием: «с одной стороны...
но с другой стороны...»’. Релятивизация сталинских преступлений,
которая, конечно, позволила России со второй половины 1990-х гг.
подправить представление о себе, получаемое при взгляде в зеркало
прошлого, есть, по сути, согласие с абсолютно не доказанным и недо-
казуемым утверждением, будто такова была необходимая плата за то,
чтобы «модернизировать» страну и сделать Советский Союз способ-
ным выдержать столкновение с нацизмом. Сталинская диктатура, та-
ким образом, превращается в продукт некой исторической необходи-
мости, и победа служит ей оправданием. Миллионы невинных жертв
становятся просто частичками обязательной жертвы, возложенной
на алтарь державности. В этом контексте нужно рассматривать и по-
священное памяти жертв репрессий выступление Путина в октябре
2007 г. при посещении мемориального комплекса, созданного на ме-
сте подмосковного Бутовского полигона, где в 1937-1938 гг. были
расстреляны более 20 000 человек. Примечательно, что российский
президент, вспоминая все жертвы советской эпохи, от заложников,
расстрелянных в гражданскую войну, до коллективизированных кре-
стьян и погибших в годы террора, ни слова не сказал об ответственно-
сти за обрушившиеся на страну насилие и репрессии, как будто речь
шла о природной катастрофе, в которой Россия выступала исключи-
тельно в роли жертвы1 2.
Ту же логику, что ведет к релятивизации сталинских преступле-
ний, мы найдем и в третьем элементе, на который я хотела бы ука-
зать: это в целом воскрешение советского прошлого в русле полити-
ки державности. Данный аспект в полной мере проявился во время
празднования шестидесятилетия победы в 2005 г. После колебаний
ельцинской поры при Путине культ победы уверенно одержал верх
над памятью о войне. Эта черта была характерна и для политического
использования Великой Отечественной войны во времена Брежнева.
Но, хотя торжества, организованные в честь шестидесятилетия, со-
храняют приторный привкус празднеств брежневской эпохи, в них,
как подметил Александр Даниэль, есть существенное отличие3: при
Брежневе победа считалась результатом героизма великого совет-
1 Учебник Сахарова и в этом отношении служит ярким примером.
2 Выступление Путина см.: http://archive.kremlin.ru/text/appears/2007/l 0/149 792.
shtml.
3 Выступление А. Даниэля на организованной обществом «Мемориал» конферен-
ции «Война. Другая память» (Москва, 9-10 апреля 2005). Из архива автора.
ского народа, который разгромил фашизм под мудрым руководством
партии и ее верховного вождя Сталина; теперь же на сцене нет ни
народа, ни партии. Есть мощь России и ее оружия. И есть верховный
вождь Сталин, приведший ее к победе, а миллионы погибших и про-
павших без вести (российское государство так и не нашло обещанных
средств, чтобы, наконец, через полвека разыскать их останки) могут
спокойно опять погружаться в пучину забвения. Память использу-
ется для прославления неограниченной власти государства, хозяина
жизни и смерти своих несчастных подданных. И для возвеличения
сильного человека, способного привести страну к победе через все не-
взгоды. Именно как государственный деятель с железной рукой, кото-
рый сумел разгромить нацистов и спасти всю Европу, вернув России
статус великой имперской державы, утраченный после Октябрьской
революции, Сталин и был реинтегрирован в пантеон национальных
героев посткоммунистической России вместе со своими знамениты-
ми предшественниками Иваном Грозным и Петром Великим. Хочу,
однако, уточнить, что, как мне представляется, речь все-таки не идет о
реабилитации Сталина: этот вопрос, кто бы что ни говорил, по-моему,
обсуждению не подлежит. Никто (или почти никто) не настаивает на
невиновности Сталина, на том, что он не совершал преступлений, в
которых его несправедливо обвиняют. А именно таков смысл терми-
на «реабилитировать», и поэтому я считаю, что даже в брежневскую
эпоху реабилитация Сталина не имела места: просто ретушировал-
ся его образ, чтобы сделать его более презентабельным. Но сейчас,
как и тогда, происходит вещь не менее опасная: преступления Ста-
лина признаются допустимыми и отодвигаются на задний план, а то
и вовсе забываются во имя державности, возводимой в ранг высшей
ценности. Отношение к Сталину во многом аналогично уже закре-
пившемуся отношению к Ивану Грозному, чье величие неизменно
восхваляют, не отрицая зверств, которые, впрочем, и в данном случае
преуменьшаются. Примечательно, что фигура Грозного, в свое время
извлеченная на свет Эйзенштейном, который в 1940-е гг. набросал
портрет этого царя с весьма прозрачными аллюзиями на Сталина,
вызвавшими гнев диктатора, снова вошла в моду в Москве. В 2009 г.
он стал героем фильма Павла Лунгина «Царь», где режиссер предла-
гает параллель знаменитому предшественнику, правда, идя в ногу со
временем, помещает ее в контекст, проникнутый бьющей через край
русской духовностью.
Такая мемориальная конструкция несет определенную систему
ценностей, легитимирующую модный ныне в Кремле авторитаризм
и национализм, в который он облекается. Это полная противопо-
ложность перестройке, прежде всего в отношении связи между
памятью и демократией. Если тогда, как я пыталась показать, пе-
чальное признание памятью сталинской трагедии — работа над го-
771
рем — и открытие альтернатив идее закономерностей историческо-
го развития создали предпосылки для формирования нового типа
гражданственности и возрождения политики как сферы публично-
го и свободного решения судьбы страны отдельными индивидами и
группами, то теперь эти два условия сведены на нет. С одной сторо-
ны, Сталин снова признан продуктом исторической необходимости,
детищем мачехи-истории, которая, как в древних сказаниях, заста-
вила Россию пройти ужасные испытания, прежде чем ее после всех
мучений осияет обещанная слава. С другой стороны, радостно при-
ветствуется концепция закономерностей исторического развития,
позволяющая освободиться от непреходящего гнетущего чувства
вины за прошлое: при Путине, кстати, политическая сфера как тако-
вая окончательно упраздняется, как наглядно демонстрирует новое
понятие управляемой демократии.
Но способна ли подобная память действительно сплотить россий-
ское общество, дать ему идентичность, которая позволит с меньшей
тревогой смотреть в будущее? Я так не думаю. Мне чудится в ней
привкус искусственной идентичности, предлагавшейся по дешевке
несчастным гражданам Страны Советов во времена Брежнева, хотя
бы потому, что риторика по поводу величия и державности разитель-
но противоречит повседневным унижениям и нищете. Я уверена
(и здесь я решительно отказываюсь от беспристрастности истори-
ка), что есть другая память, действительно разделяемая и ощущае-
мая всей страной, способная сплотить общество демократической
России, неся ему иные ценности: память о пережитых невероятных
страданиях и желание, чтобы они никогда больше не повторились,
чтобы во имя неопределенных национальных интересов не прино-
сились в жертву человеческие жизни, как случилось на Дубровке и
в Беслане. В заключение хочу привести слова Александра Даниэля,
которые мне очень близки: «Можем ли мы противопоставить версии
исторической памяти по Путину собственную версию, на основе ко-
торой также можно восстанавливать национальную идентичность и
вырабатывать национальный проект? Мне кажется, можем. Я не буду
говорить о ней подробно, а просто назову основную идею. Это — та
национальная память, в которой объединяющим фактором становит-
ся бесконечно трагический исторический опыт России и Советского
Союза в целом, именно трагизм этого опыта, выделяющий нашу стра-
ну среди всех других европейских народов. Трагедия российского
крестьянства, трагедия беспрецедентного государственного террора,
трагедия войны — вот три отправные точки отечественной истории
двадцатого века, на которых можно и должно строить новую нацию.
Историческая память об этих трех национальных катастрофах — раз-
ве это не основа для консолидации? Это вполне реальный путь. Мне
кажется, что-то подобное произошло с послевоенной Германией, где
772
новая идентичность была построена в значительной мере на общем
чувстве национальной вины. Что касается российских национальных
катастроф, то они, по-моему, несут в себе совсем не только негатив-
ный опыт, но и опыт человеческого личностного (да и общественного,
к слову сказать) сопротивления, опыт осознания и тем самым преодо-
ления трагедии. Это, как мне кажется, тот путь, который предлагает
стране “Мемориал”»1.
1 См. прим. 3 на с. 770.
И. Флиге
ЯЗЫК И ОБРАЗЫ ПАМЯТИ О ГУЛАГЕ И ТЕРРОРЕ
К какой бы сфере жизни современной России мы ни обратились,
какую бы проблему ни анализировали: государство и общество, эко-
номика и право, история и образование, — мы везде натыкаемся на
наследие Гулага: вся наша жизнь насыщена его рудиментами, обыча-
ями, лексикой, этикой, ценностными установками1. Везде, — но толь-
ко не в национальной памяти. Здесь Гулаг отсутствует или, в лучшем
случае, остается в памяти малых групп и узких сообществ.
Именно этому парадоксу я хочу посвятить свой доклад: наследие
есть — памяти нет.
Память о Гулаге и наследие Гулага разведены в российском на-
циональном сознании. Иными словами, опыт Гулага существует и
принят, но этот опыт остается неотрефлексированным, неосмыслен-
ным. А это значит, что общество продолжает находиться в культур-
ном поле ценностей и установок Гулага. Продолжает жить в Гулаге.
Почему так случилось? Ведь совсем недавно, во второй половине
1980-х, в публичное пространство выплеснулось обширное знание о
советском терроре, сведения о терроре. Можно говорить о неточно-
сти и неполноте этих сведений, но в одном сомневаться трудно: после
нескольких десятилетий запрета и полузапрета они массированно и
масштабно вторглись в общественное пространство. И общество не
сопротивлялось этому знанию, наоборот: оно требовало его и ждало
с острым, почти болезненным нетерпением. Почему же сейчас, двад-
1 Употребляя слово «Гулаг», я использую его в самом широком, метафорическом
и даже метафизическом смысле. Говоря «Гулаг», я подразумеваю не ГУЛАГ — Главное
управление лагерей, т. е. главк в составе НКВД СССР, руководивший в течение ряда
лет большей частью исправительно-трудовых учреждений страны, и даже не Гулаг в
солженицынском понимании этого слова, т. е. лагерно-тюремную систему Советского
Союза, а всю совокупность механизмов тотального государственного террора, направ-
ленного на подавление и уничтожение человеческой личности, физического и духов-
ного. Говоря «Гулаг», я имею в виду террор в целом. Во всем, о чем я буду говорить,
кроме, повторяю, специально оговоренных мест, слова «Гулаг» и «государственный
террор» взаимозаменяемы.
774
цать лет спустя, национальное сознание отторгает любые попытки
осмыслить опыт Гулага?
Чтобы ответить на поставленный вопрос, попробуем обратиться к
истории становления памяти о терроре в СССР.
Начнем с исходной точки: переживания террора в годы самого
террора. Здесь уместно говорить не о памяти, а о непосредственном
знании и актуальном опыте. Тогда это было знание запретное и опас-
ное, в публичном пространстве оно почти не существовало, за исклю-
чением громких «больших процессов» 1936-1938 гг. Формирование
этого знания шло под знаком государственной тайны и почти исклю-
чительно на языке террора. С одной стороны — с трибун и страниц
печати громогласно клеймили врагов народа и публично раскрывали
заговоры, с другой стороны — царил абсолютный запрет на публич-
ное обсуждение репрессий, общество существовало в целом спектре
всевозможных институционализированных тайн — тайны ареста,
тайны приговора, тайны могилы. В ответ — молчание и личная тай-
ная память.
Синхронные — дневниковые и эпистолярные — свидетельства
этого периода по понятным причинам редки; но и в позднейших ме-
муарах проступают особенности тогдашнего тайного знания. Это
знание пронизано мистическим ужасом, ярче всего проявляющимся
в табуировании имен зла («они пришли и забрали папу» — не назы-
вая, кто пришел), всех его атрибутов («когда я был там», не называя
где именно; «в местах, не столь отдаленных»), всех связанных с ним
обстоятельств («у нас в семье об этом не принято было говорить» —
не называя, о чем именно не было принято говорить).
Позднее, после отката Большого террора, «это» воплотилось в
нескольких терминах — «тридцать седьмой год», «ежовщина», а по-
сле 1956 г. и XX съезда — «культ личности Сталина»: эвфемистиче-
ские знаки того, о чем подробнее говорить нельзя. Причем до 1956 г.
даже эти эвфемизмы были исключены из официального и вообще
публичного словоупотребления; они обозначали несанкциониро-
ванное официально знание, балансировавшее в узкой полосе между
полной запретностью и полудозволенностью для частного слово-
употребления.
Катастрофическая недостаточность слов, выражений и трактовок,
разрешенных к использованию, остро ощущалась уже в 1956 г. В тот
год в публичном и полупубличном пространстве началась ожесто-
ченная полемика о различных аспектах эры Гулага. Общественное
противостояние хрущевского десятилетия почти целиком сводится к
спору о сущности сталинского террора. Но это длилось недолго. Вре-
мя, отпущенное на совмещение личного опыта и семейного знания с
коллективным осмыслением прошлого на общенациональном уров-
не, истекло к середине 1960-х гг. Далее интеллектуальная полемика
775
на эту тему оказалась вытеснена в самиздат и со временем сложилась
в маргинальную память о терроре внутри диссидентской культуры.
Несколько маргинальных попыток соединить два потока знания о
Гулаге — личную память и историческое осмысление, предпринятых
в 1970-е гг. (включая самую грандиозную из них, «Архипелаг Гулаг»
Александра Солженицына), при всей их значимости не прошли пол-
ноценного публичного обсуждения и остались не востребованными
массовым сознанием. Осмысление террора оставалось под запретом
вплоть до начала следующей оттепели — перестройки. Но мне кажет-
ся, что были и более глубокие причины: то личное знание, тот личный
опыт, носителями которого оставались миллионы людей, отторгало и
продолжает отторгать понимание и глубокое осмысление происшед-
шего со страной и лично с ними или их близкими. В чем здесь дело?
На мой взгляд, дело, прежде всего, в несложившемся языке
памяти.
Частная память впервые начала вербализовываться в начале
1960-х: к этому времени относится первый всплеск мемуаров и ли-
тературы о лагерях1. Массового читателя этот мемуарный поток по
большей части не достиг: он сгинул в редакционных портфелях тол-
стых журналов. Особая история — с мемуарными текстами, отвергну-
тыми редакциями и издательствами, но подхваченными самиздатом
(воспоминания Е. Гинзбург, позднее Е. Олицкой, Н. Суровцевой,
Д. Байтальского и ряда других); каждый из этих текстов в чем-то
выбивался из общего ряда. Но в массе своей мемуаристика начала
1960-х гг. мало чем отличалось от мемуаров конца 1980-х. Четверть
века прошли впустую.
Память — это форма сопротивления. Неверно было бы считать,
что это касается исключительно среды диссидентов и интеллиген-
ции. Сегодня мы все больше узнаем о памяти как массовом способе
противостояния террору, о массовом стремлении — неосознанном,
полуосознанном и вполне осознанном — сохранить свидетель-
ства, запомнить. Это стремление присутствовало всюду, где люди
сталкивались с террором лицом к лицу: в семьях узников Гулага, в
«захоронках», сделанных за колючей проволокой концлагерей сами-
ми зэками, даже в свидетельствах, тайно собиравшихся вольнонаем-
ными служащими Гулага. Память собиралась и хранилась. Она была
сохранена в устной традиции, в воспоминаниях, написанных в стол, в
письмах, фотографиях и документах, чудом сохранившихся. И серд-
цевиной этой памяти оставалась и остается память о людях, об их осо-
1 Локальный пик приходится период с ноября 1962 г. (выход в свет 11-й книги
«Нового Мира» с «Одним днем Ивана Денисовича») по октябрь 1964 г. (падение Хру-
щева и связанная с этим неопределенность общественных ожиданий).
776
бенных — не массовых, не типовых! — личных судьбах, об их именах,
ценностных установках и личном мировоззрении. Память оказалась
одной из самых эффективных форм сопротивления террору, который
не случайно был направлен не только на физическое уничтожение и
устранение личности, но и на стирание имени как такового. Многие
годы память оставалось единственной надеждой и единственным за-
логом будущего («нам остается только имя», писал поэт).
В конце 1980-х гг. на первых так называемых «неделях совести»
в Москве, Ленинграде и во многих других городах стихийно возник-
ли «стены памяти», на которые наклеивались фотографии, писались
имена. Люди приходили и называли своих отцов, матерей, братьев,
друзей, случайных знакомых, соседей по коммунальной квартире.
Это была перекличка памяти. На страницы печати хлынул поток се-
мейных историй. Главным было — назвать имя, узнать судьбу, поло-
жить цветы на могилы. Так возникло общество «Мемориал» со своей
миссией осмысления прошлого ради будущего.
Однако и эта память не создала своего языка.
Отсутствие языка стало очевидным сразу же, как только тема
Гулага вновь прорвалась в публичное пространство (и даже одно вре-
мя в нем доминировала). В наличии оказался только протоязык, язык
междометий и неопределенно-указательных местоимений, который
не прошел даже первой стадии формирования лексики — называния
понятий. Растерянность и неопределенность, охватывающая авторов
воспоминаний при необходимости дать имя событию или явлению,
просматривается даже в названиях мемуаров: «Так было...», «Так
это было...», «Пережитое» — и т. д., без попытки ответить на вопросы
«что это было?», «как это было?», «что именно пережито?».
И когда тайная память, до той поры внутренняя и сугубо част-
ная, вынуждена была заговорить, то после недолгого периода мыча-
ния и мучительного поиска слов, она заговорила на единственном
известном ей языке — языке жертвы. Иначе говоря, на языке самого
террора.
Возможно, последнее утверждение следует пояснить.
Специфика самого термина «жертва» указывает на сакральное
согласие между убийцей и убиваемым’. И если базовым понятием
террора становится понятие «жертвы», то единственное осмысление,
которое несет в себе это понятие, — осмысление национальной траге-
дии как сакрального жертвоприношения. Кому? Власти, государству,
державе, истории.
1 Заметим, что эпитет «невинная», добавляемый к определяемому слову, ничего не
меняет, а лишь усугубляет ситуацию: как известно, жертва может быть только невин-
ной, иначе жертвоприношение становится профанацией.
777
Язык жертвы не может не совпадать с языком палача. Мы, разуме-
ется, имеем в виду, не тот язык, на котором авторы террора формули-
ровали для себя свои собственные мотивации (да и формулируются
ли вообще эти мотивации вербально?), а тот сакральный язык тайны,
переходящий в камлание, на котором власть объяснялась со своими
подданными: на страницах газет — с обществом, на страницах след-
ственных протоколов — с теми избранными, кому отныне выпало
нести звание «жертвы» не только при жизни, но и посмертно. Язык
молчания.
Поэтому вербализация конца 1980-х гг. — это не осмысление
Гулага, а всего лишь легитимация темы, своеобразная «гласность
террора». Язык жертвы — язык согласия между убийцей и убивае-
мым, — конечно же, не мог стать подлинным языком осмысления и
преодоления. Он мог обеспечить только сакрализацию террора, толь-
ко консервацию исторического опыта, предохраняющую от осмысле-
ния и фиксирующую вечное движение по кругу: террор — жертва —
теРР°Р- ади.
ОГ, -И'
* * *
Точкой отсчета, показывающей, что общественная рефлексия
окончательно не состоялась, следует считать октябрь 1991 года, дату
принятия Закона о реабилитации — одного из немногих юридических
актов, в которых зафиксированы государственные политические и
моральные оценки репрессий советского периода’. Закон фактиче-
ски внес государственный порядок (он же — государственный про-
извол) и государственную систематизацию в хаос народной памяти.
Он определил порядок действий в расчете с прошлым, а также кого
следует помнить и как2.
Что дал людям и стране Закон от 18 октября 1991 г.? Как он по-
влиял на понимание прошлого и на формирование общественно-
политического пространства современной России? Как отразились
в нем массовая культура памяти и массовое понимание наследия
Гулага? '* 'i*>••< ,f -
__________________ 1
1 Указы Президента России от 23.08,25.08. и 06.11.91 о деятельности КПСС не ста-
ли юридическим основанием к переходу в новую историческую эпоху, не в последнюю
очередь — из-за решения Конституционного Суда от 30.11.92 по проверке их закон-
ности, резко ограничившего возможности практического применения этих Указов и
аннулировавшего их правовое значение.
2 Реабилитированные в соответствии с Законом от 18 октября 1991 г. не только
получают социальный статус жертвы и право на льготы — им позволено ознакомиться
с материалами своего (или своих близких) дела (статья 11-ая), т. е. убедиться в про-
изволе репрессий и несостоятельности обвинения. Для нереабилитированных все это
продолжает составлять государственную тайну.
778
Этот Закон принципиально отличается от предыдущих реабили-
тационных актов 1950-1980-х гг„ равно как и от концепции реаби-
литации, заложенной в уголовно-процессуальном кодексе тем, что в
отличие от них, обеспечивает переход от индивидуальной или груп-
повой реабилитации к массовой. Процесс реабилитации трактуется
в нем не как исправление судебной ошибки (ошибка всегда индиви-
дуальна), а как признание политических репрессий советской власти
инструментом государственного террора, ныне осуждаемого.
Однако вопрос о виновных в массовых политических репрессиях
(не в конкретных нарушениях закона — здесь в тексте имеется отсыл-
ка на действующее законодательство о преступлениях против право-
судия, — а в массовых политических репрессиях как системе) Закон
обходит молчанием. Иными словами, он отказывается от попыток
юридической классификации террора как такового — как преступле-
ния против человечности.
Сами репрессии Закон определяет не юридическим, а, скорее, по-
литическим термином — «необоснованные», что заведомо является
шагом назад по сравнению с формулировками 1950-1980-х гг., где
они названы «незаконными». Характеризуя политические репрес-
сии советской власти как «необоснованные», Закон вновь утвержда-
ет традицию советской политической мысли — приоритет политики
над правом — как актуальный элемент современного государствен-
ного мировоззрения. Право, базирующееся не на политической целе-
сообразности, а на представлении о человеке как высшей ценности, в
концепцию Закона не вписывается.
Конечно же, это отражает состояние именно массовой (не
элитарной или маргинальной) национальной памяти на рубеже
1980-х/1990-х гг.: тема легитимизирована, но точное место террора
в отечественной истории и его историко-правовая оценка остаются
неопределенными.
Символично уже само название Закона: «О реабилитации жертв
политических репрессий». Этим названием Закон категорически
объявляет «жертвами» репрессий решительно всех, кто стал объек-
том государственного террора, независимо от того, обрушились ли на
них эти репрессии по случайности («необоснованно»!), оттого ли, что
они принадлежали к той или иной социальной, этнической или иной
группе, подверглись ли они гонениям за свои политические или ре-
лигиозные взгляды, или проявляли какую-нибудь независимую об-
щественную активность. Все они, с точки зрения Закона, «жертвы», к
тому же «необоснованные»: жертва не принята (жертвоприношение
не привело к ожидаемому результату?).
Несомненный результат — отождествление в тогдашнем слабо
вербализованном общественном сознании понятий «политзаклю-
779
ченный», «репрессированный», «жертва политических репрессий» и
«реабилитированный».
Неслучайность этого смешения понятий была символически
подчеркнута Постановлением Верховного Совета РСФСР № 1431,
принятым одновременно с Законом и объявившим дату 30 октября
Днем памяти жертв политических репрессий. Послеавгустовской
власти удалось то, что не удалось власти советской: пресечь тради-
цию отмечать 30 октября День политзаключенного — традицию, за-
ложенную советскими политическими заключенными в 1974 году.
В течение 17 лет этот день отмечался в советских лагерях, тюрь-
мах и ссылках, а также диссидентским сообществом по эту сторону
колючей проволоки как день солидарности и борьбы. В контексте
исторической памяти XX в. этот день обещал стать днем противо-
стояния, днем свободы.
Независимо от первоначальных намерений его разработчиков За-
кон воспроизводит такое понимание советской истории, в котором
государственный террор обезличен. Он был не преступлением, совер-
шавшимся теми или иными политическими группами и подчиненны-
ми им государственными структурами, а несчастьем, постигшим тех,
кого он затронул, своего рода стихийным бедствием.
В полном соответствии с советским пониманием истории и права
Закон рассматривает человека не как активного субъекта историче-
ского процесса, а как пассивный объект внимания репрессивных ор-
ганов, что придает Закону смысл, обратный декларированному. В от-
ношении самих жертв он оказывается инструментом новой репрессии
(принуждением к лояльности). Что же касается исторической памя-
ти, то будем справедливы: Закон был не столько инструментом ее
формирования, сколько ее индикатором, показателем степени ее ис-
каженное™ и амнезии.
Для новой российской власти Закон о реабилитации стал знаком.
ее преемственности по отношению к власти советской. Российское
государство, расплатившись по долгам старого режима и избежав при
этом признания этого режима преступным, вступило в законные пра-
ва наследования.
Принятие Закона подвело черту под правовым и политическим
осмыслением прошлого: государство само себя реабилитировало.
Тем самым Закон задним числом обеспечил легитимность советской
власти. Вклад Закона о реабилитации в развитие политической мыс-
ли XXI в. и создание специфического идеологического пространства
трудно переоценить: он провозгласил возможность исправления по-
следствий государственного террора, оставаясь в рамках все той же
правовой и государственной традиции. В этом смысле Закон о реаби-
литации жертв террора реабилитировал и сам террор. И эта реабили-
тация принята большинством граждан нашей страны.
Теперь мы живем в новой реальности — в мире «после закона о
реабилитации». Что же делать человеку, прошедшему через общена-
780
циональную гуманитарную катастрофу, со своим трагическим опы-
том, со своей личной памятью? Надо написать прошение, получить
справку о реабилитации, оформить оскорбительно ничтожные льго-
ты при жизни и право на бесплатное захоронение после смерти. А все
остальное — забыть, оставить непонятым и неосознанным.
* * *
Яркий пример того, как наследие Гулага работает в сегодняшней
политической жизни страны, — внезапное возрождение практики тай-
ного захоронения бессудно казненных. Началось это, по-видимому, с
похищений и казней, осуществляемых «батальонами смерти» в Чеч-
не; тела некоторых похищенных и бесследно исчезнувших удалось
впоследствии опознать в обнаруженных родственниками тайных
братских могилах. А после теракта на Дубровке осенью 2002 г. эта
практика была официально принята правительством. Как известно, в
ходе операции по освобождению заложников «Норд-Оста» все участ-
ники этого теракта были расстреляны на месте. А после посмертного
опознания процедура погребения была отложена. Для чего? Для того,
чтобы Государственная Дума успела принять дополнения к Закону
от 25.07.1998 № 130 -ФЗ «О борьбе с терроризмом» и, в частности,
ввести вэтотзакон статью 161, которая гласит; «Погребениетеррори-
стов, умерших в ходе пресечения террористической акции, осущест-
вляется в порядке, устанавливаемом Правительством РФ. При этом
их тела для захоронения не выдаются и о месте их захоронения не со-
общается». ФСБ исправно выполняет этот закон, в точности воспро-
изводящий практику ее предшественников (также действовавших
под лозунгом борьбы с терррористическими актами) и не сообщает
родственникам о местах погребения убитых. «Ужас казни остается
для общества тайным».
Возможно, мне возразят: в сталинские времена речь шла о мнимых
террористах, а в случае с Дубровкой — о самых что ни на есть подлин-
ных. Но мы говорим не о тех или иных конкретных обстоятельствах,
исторических или современных, а о памяти. Мы говорим о массовом
сознании, языке, послании, которое несет в себе бессудная казнь и
безымянная, тайная могила. И парафраз, если не полное совпадение
символических жестов (в том числе и бессудного приговора), обнару-
живающийся по прошествии 70 лет, отчетливо выявляет и состояние
национальной памяти, и ее сущностные характеристики.
* * *
Повторим еще раз: Закон о реабилитации, и ст. 161 Закона о тер-
роризме — не столько инструменты формирования памяти о терроре,
781
сколько индикаторы ее состояния. Какова же память, породившая
эти законы?
Эта память так или иначе присутствует во всей современной рос-
сийской культуре. Но здесь мы сознательно оставляем в стороне
такие важнейшие аспекты ее, как состояние исторических исследо-
ваний, философское или богословское осмысление опыта Гулага,
преподавание истории в средней и высшей школе, отражение ее в ли-
тературе, кинематографе, театре и телевидении. Рассмотрим только
один аспект проблемы: овеществленная память о терроре, фиксация
ее в современной материальной культуре, язык и образы этой культу-
ры, их востребованность в современном обществе. О чем свидетель-
ствуют эти образы? Как на этом языке реализуется потребность в
памяти? Как соотносятся между собой государственное (имперское)
видение «увековечивания памяти жертв политических репрессий» и
неофициальная традиция понимания, сложившаяся из частного опы-
та, из личных и коллективных попыток преодоления несвободы?
Предварительно заметим только одно: все виды памяти о тер-
роре — в том числе и память, воплощенная в материальной культу-
ре, — могли бы стать составляющей общей культуры памяти стран
Восточной Европы, они могли бы стать одной из основ общей памяти
человечества о XX столетии, как о веке глобальных гуманитарных ка-
тастроф. Но этого не случилось. Сегодня память о терроре и Гулаге
сводится к фрагментарным воспоминаниям о локальных событиях.
А ее отражение в материальной культуре особенно фрагментировано,
причем сразу по трем параметрам: этническому, конфессиональному,
региональному. Именно это фрагментированное состояние памяти
легло в основу материальной культуры памяти о Гулаге и сложилось
в гражданские обряды, связанные с памятью о терроре.
Для иллюстрации сказанного обратимся к одной, самой публич-
ной и внятной массовому сознанию составляющей материальной
культуры — к памятникам. Конечно, для полноты картины следовало
бы коснуться музеев и музейных коллекций, рассмотреть ситуацию
с некрополем Гулага и террора - местами захоронений расстрелян-
ных, кладбищами в лагерях и ссылках. Но и то, и другое потребовало
бы подробных и самостоятельных обзоров1. В то же время монумен-
ты и памятные знаки, тематически связанные с историей советского
1 В большинстве известных нам краеведческих и исторических музеев России тема
Гулага и террора (если она вообще присутствует в данном музее) не образует ника-
кого отдельного раздела, а «растворена» в других тематических и хронологических
разделах общей экспозиции. На музейном языке это означает не что иное, как отказ
от системного понимания и осмысления явления в его историческом контексте. (Ср.,
например, обязательное наличие в любом краеведческом музее раздела, посвященного
Великой Отечественной войне).
782
террора и установленные на местах захоронений или в иных в той
или иной мере публичных местах, вполне отчетливо репрезентиру-
ют особенности национальной памяти о нем. Они свидетельствуют о
том, как люди, общество или государство понимают и воспринимают
сегодня наследие Гулага, о чем помнят сами, о чем хотят, чтобы пом-
нили их дети и внуки.
* * *
КГ
В 2007 г. Международный «Мемориал», Центр имени Андрея
Сахарова, Комиссия по реабилитации при Президенте РФ и фонд
«Открытая Россия» подготовили электронный альбом «Жертвы по-
литического террора в СССР», один из компонентов которого — ил-
люстрированный каталог «Памятники и памятные знаки». В этом
каталоге представлено более 500 памятников, установленных на
территории бывшего Советского Союза. Не будем пока задаваться
вопросом, много это или мало. Для нас важно понять, что это за па-
мятники. О чем они говорят? Память о ком или о чем несут в себе?
Кому посвящены эти памятники и кто их установил? Каким симво-
лическим языком говорят с нами эти памятники, и что именно они
нам сообщают?
Попробуем ответить на эти вопросы.
Начнем с того, что вопрос о том, кто должен устанавливать па-
мятники погибшим, был одной из первых общественных дискуссий,
возникших в рамках нашей темы. Общество «Мемориал» возникло
в 1987 г. как общественное движение, объединившееся вокруг сбора
подписей под воззванием к партийной и государственной власти воз-
двигнуть памятник всем погибшим во время террора (тогда еще речь
шла о некоем единственном грандиозном монументе общенацио-
нального значения). Это требование сопрягалось с мыслью о том, что
именно государство, государственная власть, несет ответственность
за катастрофу. С самого начала в этой идее присутствовало серьез-
ное противоречие: памятник убитым должны были воздвигнуть на-
следники убийц. Спустя несколько месяцев ориентиры изменились,
и летом 1988 г. речь шла уже о том, что памятник должен быть создан
общественными усилиями. Идеологическое обоснование этой «сме-
ны вех» сводилось к мысли о том, что если уголовная и политиче-
ская вина (по Ясперсу) за террор действительно лежит на партийно-
государственном аппарате, то гражданская ответственность за то, что
массовые убийства стали возможными, должна быть возложена на
общество в целом. Памятники (а к началу 1990-х гг. уже перестали
говорить о «памятнике» и заговорили о «памятниках и памятных
знаках») должны стать свидетельством осознания обществом этой
ответственности, и государственная власть здесь ни при чем.
783
До некоторой степени эта идея воплотилась в жизнь. Большая
часть памятников и памятных знаков установлена по частной или об-
щественной инициативе. Некоторое, сравнительно небольшое число
монументов сооружено усилиями региональных или муниципальных
властей. Памятников, так сказать, «федерального происхождения» в
России не существует. Отчуждение государства от памятников уби-
тым им гражданам выражается еще и в том, что мало какой из этих
памятников имеет официальный статус, т. е. внесен в государствен-
ный реестр.
За немногими исключениями, памятники воздвигаются погибшим
жителям данной местности и/или людям, погибшим в этой местности.
Отсутствие общенациональной маркированности заставляет воспри-
нимать эти памятники не как знаки общенациональной трагедии, а
как особую память, привязанную к конкретному краю, городу, посел-
ку (ср. с памятниками павшим солдатам Великой Отечественной —
пирамидки со звездой в любом населенном пункте воспринимаются
и как памятники погибшим землякам, и как знак общенациональной
памяти о войне). Не это ли стимулирует и дальнейшее дробление об-
щей памяти о терроре на память различных сообществ, прежде всего
этноконфессиональных: национальных землячеств и религиозных
общин? Поляки ставят католический крест, украинцы — автоке-
фальный; евреи — звезду Давида и т. д. При этом совершенно игно-
рируется неизбирательный и, как правило, внеконфесссиональный
характер политического террора. Но эти люди принадлежали к раз-
ным конфессиям! Среди них могли быть православные, мусульмане,
иудеи, баптисты и так далее. Наконец, среди них были убежденные
атеисты. В таком случае, конфессиональная символика становится не
чем иным, как посмертным идеологическим насилием.
Каждое сооружение несет в себе лишь фрагмент памяти, о терроре
и этот фрагмент не становится знаком целого.
Не будем касаться художественных характеристик памятников,
отметим лишь, что все они поставлены на крайне небольшие сред-
ства, как правило — без участия скульпторов и художников, без пред-
варительного проекта.
Идеологическая составляющая этой памяти о терроре определя-
ется в первую очередь посвящениями. За немногими исключениями,
все они — и те, что установлены на кладбищах, и те, что стоят на ули-
цах и площадях, — посвящены «жертвам политических репрессий»
(небольшая вариативность эпитафий сводится к нескольким схо-
жим между собою формулам: «жертвам необоснованных репрессий»,
«жертвам массовых репрессий» и т. п.).
Что же касается символики этих памятников, их образной систе-
мы и скульптурных решений, то почти все возведенные монументы
можно свести к трем основным типам: «гранитный валун», «идолы
зла», «православный крест». Иногда они совмещаются.
784
О чем говорит нам эта образно-символическая система?
Гранитные валуны — бесформенные глыбы из природного кам-
ня — это знак вопроса, образ растерянности и уязвленности этой
проблемой и желание найти понимание сути происшедшей трагедии.
Недаром чаще всего эти валуны поставлены временно, как заклад-
ной камень, означающий, что «здесь будет памятник» (устроители
собирались заказать проект, собрать деньги, но большинство таких
закладных камней, поставленных в конце 1980-х и начале 1990-х гг.
так и остались стоять — похоже, что навсегда). Эти камни наиболее
точно отражают общую ситуацию: они символизируют отсутствие
понимания.
Другой тип памятников — «идолы зла» — воплощают образ Гула-
га, сложившийся в массовой культуре: лик безжалостного монстра,
перемалывающего жизни и души миллионов своих жертв, символ
политической системы, нацеленной на тотальное уничтожение всего
человеческого. Интересно, что в многочисленных конкурсах начала
1990-х гг. символика торжества сил смерти и произвола над челове-
ческой личностью превалировала — это умученные жертвы, груды
черепов, гигантские молохи в сопровождении колючей проволоки,
птицы с переломанными крыльями. Но воплощение зла и его жертвы
в бронзе оказалось делом дорогостоящим, и, за редким исключением
(«Молох тоталитаризма» в Петербурге, «Маска Скорби» в Магада-
не), все они остались в архивах худсоветов.
Затем на смену образам победоносного зла явилась другая, бо-
лее дешевая форма памяти — православный крест. Русская Право-
славная Церковь претендует на универсальность своей символики и
настойчиво ее утверждает в атрибутике памятников. И если другие
общины ставят свои этноконфессиональные знаки в память погиб-
ших членов этих общин, то РПЦ водружает памятники в виде кре-
стов и православных часовен всюду, и в первую очередь на общих
могилах. Тем самым она символически объявляет своей собствен-
ностью память обо всех погибших. Иными словами, берет на себя
функцию общей памяти обо всех — ту функцию, от которой от-
казалось государство.
Появление на общих могилах людей разных национальностей,
разных вероисповеданий этноконфессиональных знаков — это всегда
акт идеологического насилия над погибшими. Появление же право-
славной символики в данном случае — это еще и акт идеологической
агрессии.
* * *
Подведем итоги.
Преодоление наследия Гулага через осмысление памяти о нем, по-
нимание трудной и трагической истории страны — суть российской
785
культуры памяти второй половины XX в., сердцевина этой культуры.
Традиция памяти была одной из самых эффективных форм сопро-
тивления массовому террору. Поэтому в течение многих лет «право
на память» оставалось единственной надеждой и залогом будущего
преображения.
Главные вопросы: что возникает сегодня на стыке неофициаль-
ной и официальной памяти; как и во что воплотились понимание
катастрофы и попытки преодоления Гулага, предпринятые в 90-е гг.;
что останется в память и назидание потомкам? О чем сегодня пом-
нят люди, о чем они хотят помнить и что стараются забыть? Какие
воспоминания о XX столетии они готовы передать детям и внукам?
Память о неотвратимости и непреодолимости террора или опыт про-
тивостояния государственному насилию, опыт свободы? Сакральное
учение о массовых человеческих жертвоприношениях или муже-
ственные и упорные, пусть и почти безнадежные попытки осмыслить
одну из крупнейших гуманитарных катастроф столетия в контексте
отечественной истории?
Память о Гулаге, о советском терроре нельзя в полной мере на-
звать «памятью». Память — это прошлое, а государственный террор в
России не стал прошлым, это актуальное настоящее, в котором право
человека на жизнь по-прежнему остается недоказанным и неочевид-
ным, а право государства на убийство — естественным.
Поэтому речь не может идти о «преодолении Гулага». В слове
«преодоление» содержится представление о некоей проблеме, ре-
шение которой позволяет благополучно забыть о ней. Опыт Гулага
не подлежит забвению. Его следует не «преодолевать», а осмыслять,
причем процесс осмысления здесь не предполагает окончательно-
го результата, «окончательного решения» проблемы. Каждое новое
поколение будет возвращаться к теме Гулага — отныне одной из
ключевых тем отечественной и мировой истории, если, не дай Бог,
однажды не сочтет проблему решенной, а тему — закрытой. Тогда
этот опыт в один прекрасный день начнет сам доказывать свою ак-
туальность — так, как это не раз случалось с историческим опытом,
которым пренебрегли.
1
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ .5
ПЛЕНАРНЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ
Грегори П. Р. Нужен ли был Сталин? ЛО
Рогинский А. Память о сталинизме .. 21
Тишков В. Переименование как перерождение:
начало советской этнополитики.... .28
Фицпатрик Ш. Еще раз о повседневном сталинизме:
Советская Россия в 1930-1950-е гг. .51
Хлевнюк О. Сталин у власти. Приоритеты и результаты
политики диктатуры. . .62
ЧубарьянА. О. Феномен сталинизма в европейском контексте.75
Секция 1. ПОЛИТИКА. ИНСТИТУТЫ И МЕТОДЫ
СТАЛИНСКОЙ ДИКТАТУРЫ
Блюм А. Администраторы, научные элиты и отношения с властью. . 78
Верт Н. Сталинизм и массовые репрессии. .93
Виола Л. Коллективизация как гражданская война......102
Голанд Ю. М. Разрушение нэпа: экономические,
идеологические и политические предпосылки . . .112
Горлицкий И. Сталинская диктатура
в сравнительной перспективе .135
Красильников С. Социальная мобилизация как системная
характеристика сталинского режима: природа, формы, функции ... .150
Лейбович О. Маленький человек сталинской эпохи:
попытка институционального анализа.. .161
Куромия X. Фактор Сталина и теория «слабого диктатора» .. 176
Секция 2. МЕЖДУНАРОДНАЯ ПОЛИТИКА СТАЛИНА
Ватлин А. Ю. Государственные интересы в интернационалистской
упаковке: внешняя политика СССР и Коминтерн
во второй половине 1920-х гг... .. .184
Волокитина Т. В., Мурашко Г. П. Сталинизм в Восточной Европе:
специфика исторического опыта . . 197
Вольф Д. Сталин, Япония, Китай и Евразия: 1945-1953......207
787
Грациози А. Внешняя и внутренняя политика Сталина:
о национальном вопросе в имперском контексте, 1901-1926 215
Дюллен С. Логика великой державы и ловушки прошлого:
сталинская внешняя политика эпохи первой пятилетки. 236
Крамер М. Советско-югославский конфликт, советская военная
политика и попытки Сталина вернуть себе контроль
над Югославией: переоценка. 256
Мельтюхов М. И. Советский Союз и Германия:
взаимозависимость внешнеполитического маневрирования
в контексте генезиса Второй мировой войны 275
Наринский М. М. Международная политика сталинизма
в середине 1930-х гг.. 289
ПанцовА. В. Сталин и китайский вопрос: 1919-1927 гг. 299
Печатное В. О. Сталин и советско-американские отношения
в годы холодной войны 313
Понс С. Большевистское мировоззрение, европейская
революция и формирование внешнеполитического
мышления Сталина.... 323
Случ С. Советская внешняя политика (1939 г.) на пути
из изоляции в тупик.. 330
Филитов А. М. Сталин, сталинская дипломатия и германский
вопрос в период Великой Отечественной войны . 352
Секция З.ЧЕЛОВЕК В СИСТЕМЕ ДИКТАТУРЫ: 1
СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ АСПЕКТЫ
Кондратьева Т. Распределение как инструмент властвования .... 366
Кур-Королев К. Новый человек, или социальная инженерия
при сталинизме: некролог по мечтам о новом человеке. 372
Кухер К. Овладение досугом: отдых как составная
часть сталинизма... 378
Осокина Е. А. О социальном иммунитете, или критический взгляд
на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления.. 387
Рольф М. Изучение сталинского государства пропаганды:
культурные представления, обычаи и заимствования
при сталинизме. 407
Физелер Б. Проблема маргинализации и «ненужных» людей
в советской истории 422
Эннкер Б. Культ вождя как социокультурный проект
сталинской эпохи.... 433
Секция 4. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЯ СТАЛИНИЗМА
Белова Е., Лазарев В. Экономика КПСС и стабильность
советского режима: материалы партийных бюджетов 452
Дэвис Р. У. Сталинизм и экономические реформы...........464
788
Есиков С. А. «Бухаринская альтернатива» сталинскому
аграрному курсу... 468
Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 гг. в СССР — трагедия
советской деревни, результат аграрной политики сталинизма .. 480
Окуда X. «От сохи к портфелю»: деревенские коммунисты
и комсомольцы в процессе раскрестьянивания
(1920-е — начало 1930-х гг.). 495
Тархова Н. С. Красная армия в условиях политики
коллективизации и раскулачивания советской деревни. 528
Харрисон М. Сталинизм и экономика военного времени 546
Юрченков В. А. Аграрная политика сталинизма в национальных
республиках Поволжья: общее и особенное. 566
Секция 5. СТАЛИНИЗМ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
Эдгар А. Женщины, национальность и современность
в Центральной Азии при сталинизме. 576
Блитстайн П. Был ли Советский Союз колониальной империей?
Сталинские антисемитизм и полонофобия в сравнительной
перспективе. 584
Гатагова Л. Советская этнополитика как отражение
сталинской «империомании»: новые источники,
новые прочтения (1930-1940 гг.). 593
Дробижева Л. Сталинское наследие национальной
политики в массовом сознании современных россиян... 608
Илизаров Б. С. Утопизм, новаторство и архаика
в сталинском имперском строительстве.
(О социальном конструктивизме).. 615
Кадио Ж. От списка групп к индивидам: этническая
идентификация в Российской империи и при Сталине.. 632
Красовицкая Т. Ю. Сталин и проблемы федерализма
(1917-1922 гг.). 640
Мамсиров X. Б. Модернизация Северного Кавказа в контексте
сталинской национальной политики и постсоветской
историографии. 653
Слезкин Ю. Л. Сталинское государство и этничность... 663
Суни Р. Г. Российская империя и СССР: традиция и революция. 667
Секция 6. ПАМЯТЬ О СТАЛИНИЗМЕ
Адлер Н. Особенности исследовательской работы
над биографиями жертв сталинизма... 672
Гудков Л. Российский миф о Сталине. 680
Дубин Б. Символ разрыва, мифология слабых 697
Камински А. Памятники сталинизма, или увековечивание
сталинизма и коммунизма в Европе........................ 704
789
Книгге В. Исторические воспоминания, культурная память
и травмирующий опыт истории .............709
Митцнер П. Сталин, сталинизм, сталинисты —
в польской памяти..... ...718
Портнов А. «Великая Отечественная война» в политике
памяти Беларуси, Молдовы и Украины 722
Соколов Н. Реабилитация сталинизма в российских
школьных учебниках .... 735
Тун-Хоенштайн Ф. Роль литературного свидетельства
в европейской культурной памяти о ГУЛАГе....... 738
Ферретти М. Память и политическое использование
прошлого в России со времен перестройки до наших дней.......749
Флиге И. Язык и образы памяти о ГУЛАГе и терроре. ... 774
Научное издание
История сталинизма. Дебаты
ИСТОРИЯ СТАЛИНИЗМА:
ИТОГИ И ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ
Материалы международной научной конференции
Москва, 5-7 декабря 2008 г.
Ведущий редактор Е. Ю. Кандрашина
Редакторы Н. П. Зимарина, М. И. Лейко,
Л. Ю. Пантина, Г. М, Соколова,
Э. В. Чагулова, Е. Д. ЕЦепалова
Художественный редактор А. К. Сорокин
Художественное оформление П. П. Ефремов
Технический редактор М. М. Ветрова
Выпускающий редактор Е. Л. Бородина
Компьютерная верстка Т. Т. Богданова
ЛР № 066 009 от 22.07.1998. Подписано в печать 07.02.2011.
Формат 60x90/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 49,5. Тираж 1500 экз. Заказ 1444
Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН)
117393 Москва, ул. Профсоюзная, д. 82.
Тел.: 334-81-87 (дирекция)
Тел./Факс: 334-82-42 (отдел реализации)
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «ИПК «Ульяновский Дом печати».
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14