ИНСТИТУТ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА АН СССР
И. А. ЛЕДЯХ
НАЦИСТСКИЕ
ПРЕСТУПНИКИ
И СУДЕБНАЯ
ПРАКТИКА
В ФРГ
«ЮРИДИЧЕСКАЯ Л&Г£ВА44ША<
Москва — 1973

2ЛЫ-
Л39
1104—045
Л 80—72
012(01)—73
© Издательство «Юридическая литература», 1973

Более 25 лет прошло с того Дня, когда
Международный Военный Трибунал от имени народов мира
завершил в Нюрнберге судебный процесс над руководителями,
идеологами, военачальниками гитлеровской Германии.
Они были судимы за то, что, превратив агрессивную
войну в универсальное средство внешней политики,
сделали главным орудием осуществления своих
захватнических планов тотальное порабощение и массовое
истребление народов Европы. Генеральным принципом
нацистской политики 'стало беззаконие, умышленное
разрушение традиционных начал международного права
и основ справедливости.
Никогда ранее история человечества не знала такого
масштаба, такой степени концентрации преступной
деятельности государства, какую осуществляли
руководители гитлеровской Германии в течение кровавого
тринадцатилетнего господства фашизма. Преступление в этом
государстве стало нормой, буднями третьего рейха, его
правителей, чиновников, служащих, солдат: 6 тыс.
нацистских учреждений, организаций и лагерей, в которых
было занято свыше 100 тыс. служащих, скрупулезно
совершали свои преступления1.
Вместе с человеческими жизнями нацисты столь же
варварски разрушали и уничтожали исторические и
архитектурные памятники, грабили произведения
искусства, стремились уничтожить материальную культуру
целых народов. Фашизм, как чума, угрожал самому факту
существования человечества и его цивилизации.
Международный Нюрнбергский судебный процесс,
подобных которому не знала история, стал возможен в
1 cWie frei ist unsere Justiz?», Munchen, 1969, S. 83.
3

результате разгрома гитлеровской Германии и
уничтожения ее государственной машины. Решающая роль в
разгроме фашизма по праву принадлежит советским
вооруженным силам и советскому народу.
«Нельзя без гнева и боли, — говорил Л. И.
Брежнев, — вспоминать о зверствах гитлеровцев на нашей
земле, на территориях других стран. Времена
фашистской оккупации были трагедией для целых народов.
Можно ли забыть о чудовищных преступлениях
гитлеризма, совершенных в Советском Союзе, Польше,
Югославии, Чехословакии и других странах Европы, о
кострах из живых людей, о душегубках, о лагерях смерти.
Можно ли забыть о миллионах мужчин, женщин,
стариков и детей, сожженных в крематориях Освенцима,
удушенных в газовых камерах Майданека, замученных на
плацах Маутхаузена. Набат Бухенвальда и ныне
звучит в сердцах людей, будит в них ненависть к фашизму
и расизму, требует наказания тех, кто виновен в
преступлениях против человечества»1.
Суд над бывшими правителями нацистской
Германии был воспринят народами мира как исторически
важный и справедливый акт возмездия, как закономерный
вывод из итогов второй мировой войны2.
1 Л. И. Брежнев, Великая победа советского народа,
Политиздат, 1965, стр. 15.
2 В этой связи приходит на память интересная историческая
аналогия. В октябре 1968 года в Геттингенском университете
состоялась научная дискуссия по вопросам преследования нацистских
военных преступников в ФРГ. Бывший помощник главного
обвинителя от США на Нюрнбергском процессе, ныне западногерманский
адвокат, Роберт Кемпнер выступил с историческим обзором
проблемы. «Нюрнберг начался 9 ноября 1923 г.», — заявил он. Известно,
что в тот день состоялось открытие первого («Кельнского») из
общей серии так называемых Лейпцигских процессов, в ходе которых
перед имперскими судами предстали военные преступники —
государственные, военные, политические деятели Германии. Тогда
союзники удовлетворили требование Германии о том, чтобы осуждение
военных преступников было отнесено к ведению ее собственных
судов. Как и следовало предполагать, немецкий суд превратился в
фарс: преступники были оправданы. И теперь, когда Кемпнер
говорит о том, что Нюрнберг начался в 1923 году, он имеет в виду, что
вторая мировая война, а вместе с ней и чудовищные преступления
нацизма стали возможными еще и потому, что государственные
деятели, виновные в развязывании первой мировой войны, в свое
время ушли от заслуженного наказания и продолжали участвовать
в политической и государственной жизни страны.
4

Прогрессивное человечество с полным правом
расценивало Нюрнбергский приговор как необходимую
политическую и правовую превенцию. Историческое,
правовое и политическое значение решений
Международного Военного Трибунала трудно поэтому
переоценить.
Глубокий исторический и политический смысл
Нюрнберга состоит и в том, что процесс над главными
немецкими военными преступниками стал практическим
подтверждением и применением комплекса тех
международно-правовых оснований ответственности, на базе
которых впоследствии должна была осуществляться
политика уголовного преследования и судебного наказания
всех нацистских преступников. Устав Международного
Военного Трибунала и Нюрнбергский приговор,
подтвержденные Генеральной Ассамблеей ООН в 1946 году
в качестве безусловных принципов действующего
международного права, должны были стать исходными
правовыми ориентирами для всех государств, и прежде всего
для двух немецких государств, возникших в 1949 году
на территории бывшего рейха, которым необходимо
было решить важную задачу искоренения нацизма и его
наиболее опасных представителей — нацистских военных
преступников. Вопрос о международно-правовых
основаниях ответственности нацистских преступников в
советской юридической литературе подробно рассмотрен в
трудах А. Н. Трайнина, Н. Н. Полянского, А. А. Пион-
тковского, П. С. Ромашкина, А. И. Полторака, Д. Б.
Левина, Н. С. Алексеева, Г. Н. Александрова и др.1.
В предлагаемой вниманию читателя работе мы
выделяем особый аспект этой проблемы: анализу
подвергается деятельность западногерманских судебных органов
по преследованию и наказанию нацистских военных
преступников за прошедшие 25 лет, основные теоретические
1 А. Н. Трайнин, Избранные произведения, Защита мира и
уголовный закон, «Наука», 1969; Н. Н. Полянский,
Международное- правосудие и преступники войны, изд-во АН СССР, 1945;
П. С. Ромашкин, Преступление против мира и человечества,
«Наука», 1967; А. А. Пионтковский, Вопросы материального
уголовного права на Нюрнбергском процессе, М., 1948; А. И. Пол-
то р а к, Нюрнбергский процесс. Основные правовые проблемы,
«Наука», 1966; Д. Б. Левин, Ответственность государств в
современном международном праве, «Международные отношения», 1966.
б

и практические аспекты. Здесь делается попытка дать
им оценку не только в свете Нюрнбергского процесса
над главными немецкими военными преступниками, но
и в свете современных международно-правовых и
политических отношений.
Следует особо подчеркнуть, что и в наши дни
проблема преследования нацистских военных преступников
не утратила своей актуальности.
Актуальность проблемы ответственности и наказания
нацистских преступников именно в ФРГ в настоящее
время имеет еще один важный аспект. Многие из тех
буржуазных западногерманских историков и юристов,
которые все еще проповедуют реваншизм и антикоммунизм,
не только не прекращают атак против нюрнбергских
приговоров, но в последние годы, особенно в связи с
позитивной восточной политикой правительства Брандта—
Шееля, мобилизовали свои усилия на их
дискредитацию и опровержение. Неонацистская реваншистская
пресса усиливает злобную кампанию против
Нюрнбергского приговора.
Буржуазные историки и юристы, политически
связанные с правым крылом ХДС/ХСС, неонацистскими
организациями и реваншистскими землячествами, стараются
сделать все для того, чтобы воспрепятствовать
позитивному политическому развитию ФРГ. Выступая против
договоров, заключенных ФРГ с СССР, ПНР и ГДР, они
критикуют Нюрнберг как акт мести победителей. Они
цинично пытается изобразить нацизм как «массовое
национальное движение», преступления нацизма — как
неизбежные методы «национальной самозащиты»1.
Гитлеровский режим в целом они расценивают как
закономерный этап национального развития Германии,
«бегство» от хаоса Веймара и Версаля, а тоталитарный
вождизм — как средство, путь к национальной
консолидации, как защиту немецкой расы.
Оправдывая нацизм, который в этих целях будто бы
руководствовался «сверхчеловеческими ценностями», они
1 См. подробнее А. С. Бланк, Нюрнбергский процесс и
реакционная западногерманская историография («Новая и новейшая
история» 1971 г. № 5); П. Ю. Р а ш м и р, Современные тенденции
буржуазной историографии фашизма (там же, 1971 г. № 6).
В

твердят, что он «лежит по ту сторону вины» и «судить
его никто не вправе»1.
Здесь уместно вспомнить о той плачевной, если не
трагической миссии, которую в период Веймара
выполняли судебные органы. Вооружившись получившей
тогда широкое хождение правовой формулой релятивизма
(школа свободного права): «судья не должен применять
закон вопреки своим убеждениям», имперские судьи
умышленно саботировали все демократические
положения новой конституции и соответствующих законов.
Конечно, в принципиально отличавшихся условиях
общего подъема демократических сил Германии после
разгрома фашизма и освобождения советскими войсками
народов Восточной Европы попытка реакционных сил
Западной Германии сорвать преследование и наказание
нацистских преступников только путем негативной
судебной политики сама по себе была бы обречена.
Судебные процессы над нацистами и деятельность
западногерманских судов протекала в рамках
определенным образом сориентированной общей оккупационной
политики западных держав, направленной на
восстановление в стране экономических и политических позиций
германских монополий, их милитаристского потенциала.
В период двадцатилетнего пребывания у власти
правительства ХДС/ХСС судебная практика отражала в
конкретных правовых решениях особую политическую
конъюнктуру, сложившуюся в стране.
«Гражданская война», развернувшаяся в залах
судебных процессов над нацистскими преступниками, с
точностью барометра отражала все реакционные
установки внешней и внутренней политики христианско-
демократических правительств. В основе их
внешней политики лежали осужденные историей и
.народами, в том числе и самим немецким народом,
такие обветшалые доктрины, как притязание на
«единоличное представительство всей Германии», непризнание
ГДР в качестве суверенного государства, враждебная
«восточная» политика, отрицание итогов второй мировой
войны, выраженных в основополагающих документах
1 Н. G г a b e г t, Sieger und Besiegte. Der deutsche
Nationalisms nach 1945, Tubingen, 1966, SS. 219, 222, 323.
7

и принципах действующего международного права,
формула о правовой и государственной непрерывности и
идентичности ФРГ с третьим рейхом.
.Внутренняя политика соответственно проводилась в
духе воинствующего антикоммунизма, ограничения прав
и свобод граждан требованиями «политической
преданности существующему строю». Она характеризовалась
введением в уголовный кодекс состава так называемых
«политических преступлений» и уголовно-правовых
методов борьбы с инакомыслящими, созданием системы
специальных органов политической юстиции, принятием
конституционных чрезвычайных законов и т. д. В
сущности этими же принципами руководствовались и
западногерманские судебные органы в процессах по делам о
преступлениях нацистов. В данной работе проводится
анализ доктрины и практики таких процессов за периоде
с 1945 по 1969 год, т. е. во время пребывания у власти
ХДС/ХСС. Между тем развитие международных
отношений и в Европе и в мире в целом шло под знаком и
международно-правового и государственно-правового
признания окончательности и незыблемости итогов
второй мировой войны, прежде всего неизменности
европейских границ, факта существования двух суверенных
немецких государств. 'Борьба социалистических стран
во главе с Советским Союзом за всеобщее признание и
применение принципов мирного сосуществования
государств с различным общественным строем, за
обеспечение и укрепление мира принесла конкретные позитивные
результаты. Политические договоры, заключенные
Советским Союзом и Польшей с ФРГ, договор об основах
отношений между ФРГ и ГДР стали важным
поворотным пунктом в общем процессе разрядки напряженности
в Европе.
Реалистически оценивая тот неисчислимый ущерб,
который причинил народам Европы и самому
немецкому народу германский фашизм, лидер СДПГ В. Брандт
еще в 1968 году в книге «Политика мира в Европе»
писал: «Нравится нам или нет, но мы должны признать,
что через 23 года после конца войны мы все еще несем
на себе груз объективных и субъективных последствий
гитлеризма... Немцам не следует строить иллюзий, ибо
всему миру ясно, что вторая мировая война была
использована для преступных действий, с которыми ничто
8

не может сравниться в наше время. Невиданные по
масштабам преступные убийства опозорили имя немцев в
глазах всего мира»1.
В этой же книге Брандт счел необходимым заверить,
что от «имени немцев никогда больше не будут
совершаться убийства.., никогда немцы больше не будут вести
войну»2. Несомненно, что реалистическая внешняя
политика федерального правительства Брандта — Шееля
содействовала повышению международного престижа
ФРГ. В равной мере этому должно служить и
справедливое судебное наказание всех нацистских преступников,
находящихся на территории Федеративной Республики
Германии.
1 W. Brandt, Friedenspolitik in Europa, F/M, 1968, SS. 12, 18.
2 Ibid., S. 121.

ГЛАВА I
ПРАВОВЫЕ ОСНОВАНИЯ
ОТВЕТСТВЕННОСТИ НАЦИСТСКИХ
ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ В ФРГ
t. ОТКАЗ ОТ СОБЛЮДЕНИЯ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВЫХ
НАЧАЛ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ВОЕННЫЕ
ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ
ЧЕЛОВЕЧНОСТИ. «КРИТИКА» И ДИСКРЕДИТАЦИЯ
РЕШЕНИЙ МЕЖДУНАРОДНОГО ВОЕННОГО
ТРИБУНАЛА В НЮРНБЕРГЕ
Анализ правовой доктрины и судебной практики по
вопросам преследования и наказания нацистских
военных преступников в ФРГ за прошедшие после
Нюрнбергского процесса 25 лет свидетельствует прежде всего
о том, что западногерманская политика в этой области
с самого начала формировалась и постоянно
проводилась на доктринальном отрицании и практическом
отказе от соблюдения Нюрнбергских решений. Эта позиция
была возведена здесь в принцип. Отрицание
Нюрнберга прежде всего выявилось в критике Устава и
приговора Международного Военного Трибунала как в
теоретическом, так и в практическом аспекте. Оправдывая
нацистских военных преступников, критики особенно широко
пытались использовать ссылки на принципы: «закон
обратной силы не имеет» и «нет преступления без
указания на то в законе». С помощью этих принципов они
пытались доказать несостоятельность обвинения и
наказания нацистских преступников.
Отрицать правомерность Нюрнбергского Трибунала
начали еще адвокаты главных военных преступникор в
10

ходе самого процесса. Они утверждали, что поскольку к
ранее совершенным преступлениям применяются якобы
позднее установленные правовые санкции, то тем самым
нарушается основной принцип буржуазной законности
о недопустимости придания закону обратной силы.
Вместе с ними и вслед за ними подобную критическую линию
отстаивали и "такие известные буржуазные
юристы-международники, как Финч, Шварценбергер, Гугенхейм.
Особенно острую критику развернули немецкие юристы
Дам, Ешек, Гоффман, Книерем и др.1. В качестве
одного из аргументов они, в частности, выдвигали ссылку на
позицию американской делегации в комиссии по
подготовке Парижской мирной конференции после первой
мировой войны, где последняя (высказывала сомнения
относительно правомерности судебной ответственности
германского кайзера Вильгельма, ссылаясь именно на
принцип «закон обратной силы не имеет»2.
Несостоятельность этого аргумента применительно к
осуществлению правосудия над нацистскими военными
преступниками станет очевидной, если попытаться
выявить значение данного принципа по меньшей мере в двух
аспектах — правовом и историческом.
Изъяв принцип «закон обратной силы не имеет» из
обихода уголовного права, буржуазная реакционная
доктрина пыталась применить его произвольно и чисто
механически к сфере отношений, регулируемых
международным правом. На неправомерность такого приема
указывал известный советский криминалист профессор
Н. Н. Полянский. В своей работе «Международный
военный трибунал» он писал: «Положение, что уголовный
закон не может иметь обратной силы, вовсе не имеет
абсолютного значения. Оно перестает действовать, когда
законодатель находит нужным по тем или иным
исключительным соображениям отменить его. В области между-
1 G. Dahm, Volkerrecht, Bd. Ill, Stuttgart, 1961; G.
Hoffmann, Strafrechtliche Verantwortung im Volkerrecht,
F/M—Berlin, 1962; A. von Knierem, Nurnberg. Rechtliche und menschliche
Probleme, Stuttgart, 1953; H. Jeschek, Die VerantwoFtlichkeit
der Staatsorgane nach Volkerstrafrecht, Bonn, 1952; P. Fuhr-
mann, Der hohere Befehl als Rechtfertigung im Volkerrecht
Munchen—Berlin, 1963.
2 G. D ahm, op. cit., S. 314.
11

народных отношений, где закон уступает место договору,
это может сделать договор или соглашение»1.
Специфика формирования и регулирования
межгосударственных отношений по международному праву, как
известно, обусловлена не только их договорно-правовой
природой. Особенность международного права,
обусловленная постоянной эволюцией и подвижностью
межгосударственных отношений, с неизбежностью
предполагает, что в основе таким образом формирующегося
международного публичного правопорядка лежит требование
общеобязательности основополагающих принципов
действующего международного права. Признание и
соблюдение этих принципов со стороны всех участников
международного общения создают важное условие его
прогрессивного развития. Процесс постоянного движения,
свойственный международному праву в силу того, что
его основными источниками являются такие эволюцио-
низирующие формы', как договоры, конвенции, отнюдь
не беспределен. Напротив, как показывает практика,
этот процесс все более подвержен воздействию
общепризнанных принципов международного права, смысл
которых неоднократно толковался различными органами
ООН2. В определенной степени эти принципы находят
соответствующее выражение в обычаях, в исторически
сложившихся представлениях о морально-этических
ценностях, а также и в требованиях, выдвигаемых
международным общественным правосознанием.
Из того факта, что международное право не
ограничивается санкциями и требованиями, изложенными в
международных договорах, но основывается также и на
обычаях, в свою очередь следует, что в случае
совершения международного преступления не требуется, чтобы
оно как таковое было зафиксировано в какой-либо
писаной правовой норме.
1 Н. Н. Полянский, Международный военный трибунал,
Юриздат, 1946, стр. 11—12.
2 Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 95 (I) от 11 декабря
1946 г. о подтверждении принципов международного права,
признанных Статутом Нюрнбергского Трибунала; Резолюция
Генеральной Ассамблеи ООН 96 (I) от 11 декабря 1946 г. о преступлении
геноцида; Резолюция Экономического и Социального Совета ООН
1158 (XLI) от 15 августа 1966 г. о наказании военных преступников
и лиц, совершивших преступление против человечества.
12

В приговоре Международного Военного Трибунала
специфика международного права разъяснялась
следующим образом: «Законы ведения войны можно
обнаружить не только в договорах, но и в обычаях, и в
практике государств, которые постепенно получили всеобщее
признание, и в общих принципах правосудия,
применявшихся юристами и практиковавшихся в военных судах.
Это право не является неизменным, но путем
постоянного приспособления оно применяется к нуждам
изменяющегося мира. В действительности во многих случаях
договоры лишь выражают и определяют для большей
формальной точности принципы уже существующего
права»1. Из этого следует, что государство, допустившее
произвол и международное беззаконие, не может
оправдываться ссылкой на тот факт, что нарушенное им
правило не было записано в соответствующей конвенции,
и на этом основании отказываться нести ответственность
за преступные действия.
Связывая содержание принципа «nullum crimen sine
lege» с этой особенностью международного права,
известный бельгийский международник Стефан Глазер
пишет, что с точки зрения международного права действие
расценивается преступным уже в момент его
совершения, независимо от того, вытекает ли это определение о
преступности из договорного права или
непосредственно из права обычного. В этой связи С. Глазер
конструирует интересную концепцию о том, что международное
уголовное право ведет свое начало из международного
правосознания и защищает важные интересы, общие для
многих государств (opinio iuris vel necessitaties), а
потому он полагает, что основной заповедью законности в
сфере международного уголовного права является более
широкий, в естественно-правовом смысле
сформулированный принцип: «нет преступления без указания на то
в праве» («nullum crimen sine iura»2. Он полагает
также, что принцип аналогии в международном уголовном
праве отнюдь не противоречит идее законности, а явля-
1 «Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными
преступниками». Сборник материалов в семи томах, т. VII, Госюр-
издат, 1961, стр. 366 (далее — «Нюрнбергский процесс»).
2 «Zeitschrift fur die gesamte Strafrechtswissenschaft», Berlin,
1964, N 3, SS. 176, 178.
13

ется одним из ее специфических проявлений, поскольку
международное уголовное право не формируется из
составов преступлений, как это характерно для
внутригосударственного уголовного права. Тем более одиозной
представляется позиция, которая все еще имеет
сторонников в западногерманской юридической литературе.
Так, в вышедшей в 1967 году книге «Международное
право и немецкое право. Теоретическое и догматическое
исследование вопроса о применении
международно-правовых норм в ФРГ» Вальтер Рудольф писал: «Они (т. е.
нормы международного права. — И. Л.) не должны
быть универсальными. Достаточно того, чтобы они
признавались цивилизованными государствами, т. е. теми
государствами, чей цивилизаторский стандарт стал бы
образцом для подражания»1.
Критерием обязательности и в этом смысле
допускаемой универсальности для В. Рудольфа является
западная ориентация — стандарты «цивилизованных» народов,
а не правовые принципы международного права как
такового. Отрицание идеи универсальности отражало
общую политическую тенденцию правящих кругов ХДС/
ХСС на отказ от соблюдения нюрнбергских принципов,
а также непризнания со стороны ФРГ некоторых
специальных международно-правовых актов (решений и
резолюций ООН о неотвратимости судебного преследования
и уголовного наказания нацистских военных
преступников).
Распространенное в западногерманской юридической
и политической доктрине того периода непризнание
принципа универсальности в отношении норм
международного права непосредственно реализовывалось в
действиях органов юстиции, которые, упорно отрицая
значение нюрнбергских решений в судебных процессах над
нацистскими военными преступниками, проводили линию
на их оправдание. С другой стороны, второй —
исторический аспект проблемы об обратной силе закона в
процессах над нацистскими преступниками возник в
связи с позицией защитников главных немецких военных
преступников, согласно которой ведение агрессивной
1 W. Rudolf, Volkerrecht und deutsches Recht. Theoretische
und dogmatische Untersuchungen uber die Anwendung volkerrecht-
licher Normen in der BRD, Tubingen, 1967, S. 92.
14

войны, ранее, т. е. до принятия Лондонского соглашения
от 8 августа 1945 г., преступлением якобы не считалось.
Извращая традиционный правовой смысл этого
принципа, некоторые юристы-международники (Кельзен,
Смит, Хэнки и др.) оправдывали не только нацистских
военных преступников, но в сущности и агрессию как
таковую1.
Однако подобные утверждения оказались
несостоятельными. Устав Международного Военного Трибунала
установил три категории преступлений: преступления
против мира, военные преступления и преступления
против человечности. Все они являются
международно-правовыми составами преступлений, которые были
сформулированы в полном соответствии с принципами и идеями
действовавшего! !в тот период международного) права.
Что касается провозглашения принципа ответственности
как государства, так и отдельной личности, а также
определения составов преступлений, Устав
Международного Военного Трибунала не вносил изменений в
действующее право. В этой связи Международный Военный
Трибунал в приговоре по делу главных военных
преступников специально указал, что «создание Устава
являлось осуществлением суверенных законодательных
прав тех стран, перед которыми безоговорочно
капитулировала германская империя, и несомненное право
этих стран осуществлять законодательные функции для
оккупированных территорий признано всем
цивилизованным миром. Устав не является произвольным
осуществлением власти со стороны победивших народов.., он
является выражением международного права, которое
уже существовало ко времени его создания, и в этом
смысле сам является вкладом в международное право»2.
Обратимся к фактам из истории международного
права. Представления об агрессивной войне как о
преступной акции, общие конкретные запреты жестокого
обращения с военнопленными и ранеными, требование
1 См. подробнее А. Ф. Волчков, А. И. П о л т о р а к,
Принципы Нюрнбергского приговора и международное право («Советское
государство и право» 1957 г. № 1); И. М. Иванова,
Нюрнбергские принципы в международном праве («Советское государство и
право» I960 г. № 8).
* «Нюрнбергский процесс», т. VII, стр. 363.
15

гуманного отношения к гражданскому населению,
охраны его жизни и здоровья — все эти позитивные начала
составили содержание многих международных
конвенции, ставших источниками международного права еще
задолго до начала первой мировой войны.
Соответствующие санкции за нарушение правив ведения войны мы
находим, например, в Петербургской декларации от 29
ноября 1868 г. относительно запрещения
использования некоторых химических средств ведения войны, в
решениях Брюссельской конференции 1874 года, в Гаагских
конвенциях 1899 и 1907 годов. Характерно, что в
преамбуле IV Гаагской конвенции 1907 года «О законах и
обычаях сухопутной войны» был зафиксирован принцип
аналогии. В конвенции говорится, что в случаях,«не
предусмотренных принятыми государствами
постановлениями, «население и воюющие остаются под охраною и
действием начал международного права, поскольку они
вытекают из установившихся между образованными
народами обычаев, из законов человечности и требований
общественного сознания»1. Сам факт допущения
аналогии в международном праве, т. е. решения конкретных
случаев на основании общих принципов с помощью
расширительного толкования, представляется
закономерным именно в силу специфики международного права и
означает, что источником регулирования выступает
правосознание народов.
Известно, что после разгрома Германий в первой
мировой войне вопрос об уголовной ответственности за
преступления, совершенные в ходе ее, стал очень
актуальным. Основной международно-правовой акт,
оформивший итоги войны, — Версальский договор содержал
прямое и точное указание на необходимость привлечения к
уголовной ответственности агрессора (ст.ст. 227—230).
Статья 228 договора прямо обязывала бывший
кайзеровский рейх выдать всех немецких военных
преступников по первому требованию заинтересованных
держав.
Принятая позже Веймарская конституция хотя и
содержала общее положение о запрете выдачи немецких
1 Франц Лист, Международное право, Юрьев (Дерпт), 1917,
стр. CXI.
16

граждан иностранным державам (ст. 112), однако она
ничего изменить не могла, так как вопрос о
преследовании военных преступников регулировался
Версальским договором, ст. 178 которого специально
оговаривала, что «положения Версальского договора не могут
изменяться нормами Веймарской конституции». Под
влиянием победы Великой Октябрьской социалистической
революции и революционной ситуации в Германии здесь
был принйт закон о преследовании лиц, совершивших
военные преступления и правонарушения1, и
дополнительный закон о неприменимости сроков давности к
таким преступлениям2. (Речь шла прежде всего о предании
международному суду бывшего германского кайзера
Вильгельма II и его сподвижников3.)
Анализируя причины, побудившие союзные державы
смириться с поведением бывшего агрессора и почти без
борьбы отказаться от выполнения предписаний
мирного договора, советский юрист А. Н. Трайнин объяснял
подобную позицию, исходя из совокупности социально-
политических факторов того времени. Он писал: «Эта
торжественная и решительная декларация-обязательство,
провозглашенная пятью великими державами,
победителями в мировой войне, осталась словесной угрозой.
Политика борьбы с .революцией еще раз оказалась
сильнее политики борьбы за мир: в потрясенной войной
Европе, при всеобщем брожении масс и
революционном подъеме в Германии, судить императора, хотя бы и
бывшего императора, оказалось политически
невыгодным шагом. Суд над Вильгельмом организован не был.
Так безрезультатно и бесславно закончилась первая
попытка интернационального суда над агрессором»4.
1 «Reichsgezetzblatb, 1919, Т. I, S. 2125 (Далее RGBI).
2 RGB1, 1920, Т. I, S. 341.
3 Поскольку вопрос об уголовной ответственности за военные
преступления после первой мировой войны получил весьма
подробное освещение в советской юридической литературе, в трудах
А. Н. Трайнина, Н. Н. Полянского, А. А. Пионтковского, П. С.
Ромашкина, Д. Б. Левина, то мы ограничиваемся изложением лишь
самого факта в интересующем нас аспекте. (Подробнее см.Н. Н.
Полянский, Международное правосудие и преступники войны;
А. Н. Т р а й н и н, Избранные произведения, Защита мира и
уголовный закон.)
4 А. Н. Т р а й н и н, Избранные произведения, Защита мира и
уголовный закон, стр. 85,
17

Известно, что после окончания первой мировой
войны была создана специальная комиссия, занимавшаяся
разработкой вопросов об ответственности за войну и
военные преступления. Она выступила с рекомендацией,
принятой большинством голосов, относительно
образования Международного трибунала для суда над бывшим
кайзером Вильгельмом II. Однако представители США
и Японии голосовали против этих рекомендаций на том
«принципиальном» основании, что «главы государств и
правительств несут только моральную ответственность и
никогда не подвергались уголовным санкциям»1.
Для проблемы формирования международно-правовых
источников, устанавливающих индивидуальную
уголовно-правовую ответственность за военные, в связи с
принципом ex post facto, преступления, безусловный интерес
представляет аргументация правительства Голландии по
поводу отказа выдать Вильгельма II. Первый довод
Голландии состоял в том, что поскольку она не
подписывала Версальский договор, то не считает себя обязанной
соблюдать его положения. Затем она ссылалась на все
тот же принцип — lex retro поп agit (закон обратной
силы не имеет). Наконец, последний аргумент был
сформулирован на основании ст. 4 голландской конституции:
«Экстрадиция (выдача) возможна лишь, в случае, когда
преступление, дающее основание для такого рода
требования, было ясно определено в соглашении об
экстрадиции». На основании этих доводов Голландия
отказалась выдать бывшего германского кайзера
Вильгельма II. Последовавший затем обмен нотами между
союзниками и правительством Голландии ни к чему не
привел2.
Затем проблема ответственности военных
преступников вступила в стадию так называемого лейпцигского
периода. Созданная в 1919 году Международная
комиссия юристов разработала перечень военных
преступлений, на основании которого союзники составили -список
конкретных лиц и потребовали от Германии их выдачи.
Однако последняя категорически отказалась сделать
это, а после вступления в силу Версальского договора
1 G. Н о f f m а п n, op. cit., S. 133.
2 Тексты нот см. Т. Cyprian, J. S a w i с k i, Nuremberg in
Retrospect, Warszawa, 1967, pp. 15, 16.
18

(10 января 1920 г.) заявила, чтр указанные преступники
подлежат национальной юрисдикции. Союзники
вынуждены были согласиться. Из 3000 названных союзниками
и Польшей военных преступников лишь 45 предстали
перед имперским уголовным судом в Лейпциге.
" Первый процесс открылся в мае 1921 года; из 45
обвиняемых лишь 9 были осуждены. Остальные либо были
оправданы, либо их дела прекращены «за отсутствием
доказательств». Известный международник лорд Моэм не
без иронии объяснял тогда в своей речи в палате лордов,
что попытка судить немцев в Германии, по немецким
законам, естественно, оказалась обреченной на провал.
Этот процесс стал именоваться в международной
литературе как «Лейпцигский фарс». Главные военные
преступники, такие, как Гинденбург, Людендорф, Тирпитц,
Бетман-Гольвег и др., продолжали жить в Германии,
окруженные почестями и привилегиями. Позже
Гинденбург стал президентом Германской империи.
Но преступный характер ведения войны Германией и
нарушение ею общепризнанных принципов
международного права были настолько очевидны, что это
вынуждены были признать и ее собственные суды. Так, в
приговоре от 16 июня 1921 г. по делу двух немецких офицеров-
подводников Дитмара и Больдта имперский суд указывал,
что «по аналогии с сухопутной войной (IV Гаагская
конвенция) расстрел безоружного врага не допускается и в
морской войне; расстрел потерпевших кораблекрушение,
которые нашли прибежище <в спасательной лодке,
запрещен. Международное правило, о котором здесь идет
речь, общеизвестно и признано. По поводу его
обязательности не могут существовать какие-либо сомнения. Тем
самым уголовная наказуемость этих деяний, противных
международному праву, должна быть подтверждена»1.
Пытаясь выяснить исторические причины,
обусловившие и открывшие дорогу преступлениям гитлеровской
Германии, бывший помощник главного обвинителя от
США в Международном Военном Трибунале Роберт
Ке<шнер совершенно справедливо полагает, что особое
место среди других занимает тот факт, что после первой
1 Fr. Karl К a u 1, Zweiter Auschwitz—Prozess, Schlussvi
Berlin, 1966, S. 53.
2*
19

мировой войны союзникам не удалось осудить
государственных деятелей Германии за военные преступления и
прежде всего за развязывание агрессивной войны.
Фраза-заклинание, произнесенная накануне Версаля
государственным секретарем США Лансингом: «Мы
никогда не простим преступникам их ужасающие
преступления, совершенные против человечности», оказалась
брошенной на ветер. Аналогичная судьба постигла и
заявление, сделанное правительством Франции: «Те, кто
планирует и совершает преступления, должны нести
моральную, юридическую и материальную ответственность».
Великая Октябрьская социалистическая революция и
рождение первого в истории человечества государства
рабочих и крестьян — страны Советов — оказали
огромное влияние на развитие и формирование
международных отношений и соответственно международного
права.
Декрет о мире, Декларация прав трудящегося и
эксплуатируемого народа и другие внешнеполитические
акты молодого Советского государства, а также
миролюбивая внешняя политика, основанная на принципах
мирного сосуществования и уважения национального
суверенитета, выдвинули на передний план проблему
защиты мира, предотвращения войны. Идея исключить войну
как средство решения межгосударственных конфликтов
получила определенное выражение в требовании об
уголовной ответственности индивидов за преступления
против человечества. В этих условиях, когда ведение военных
действий сопровождалось появлением и использованием
новых массовых средств уничтожения людей,
неудавшиеся попытки предать суду государственных и военных
деятелей, ответственных за преступное развязывание
такой войны, крайне обострили в теории и практике
международного права 20-х годов проблему запрещения
агрессивной войны и установления ответственности
государственных и военных деятелей за ее планирование и
ведение1.
В этой же связи теоретики международного права
непрерывно дискутировали целый ряд важных вопросов,
касающихся источников международного права и норм,
1 См. А. Н. Т р а и и п н, указ. соч., стр. 73—147.
20

устанавливающих такую ответственность. На повестку
дня был поставлен вопрос о необходимости
кодификации принципов международного уголовного права.
Одновременно Лига Наций в 1920 году обсуждала в трех
комиссиях предложение барона Дескампа о создании
специального трибунала, компетентного вершить
правосудие за все нарушения международного публичного
порядка, а также за преступления против права наций.
Ассоциация международного уголовного права также
обсуждала данный вопрос на всех своих конференциях 1926,
1929, 1933 и 1935 годов и принимала соответствующие
резолюции. Этой проблемой занимался и
Межпарламентский Союз. Основываясь на резолюции, принятой на
конференции 1926 года в Вашингтоне, он поручил
правовому комитету разработать международный
уголовный кодекс, который будет применяться
Международным уголовным трибуналом. Проект кодекса был
подготовлен в марте 1935 года.
Вопрос об агрессии и ответственности за нее, а
также о международном уголовном кодексе и
Международном уголовном трибунале также не сходил с повестки
дня конгрессов Ассоциации международного права и
заседаний ее комитетов. Известные международники
того периода профессора Пелла, Белло, Сальдана и другие
составляли собственные проекты международного
уголовного кодекса и выступали с лекциями и докладами,
разъясняя его основные принципы.
Действовавшее в тот период международное право
определенно осуждало агрессивную войну как
международное преступление. Лига Наций в целом ряде
протоколов и решений объявляла агрессивную войну
международным преступлением, предполагающим уголовную
ответственность. Так, Проект Договора о взаимной помощи
1923 года, Женевский протокол от 2 октября 1924 г.,
принятый на V Ассамблее Лиги Наций, декларация
VIII Ассамблеи Лиги Наций от 24 сентября 1927 г.
осуждали агрессивную войну как противоправное
средство урегулирования международных споров,
квалифицируя ее как международное преступление.
Вся эта многосторонняя и в сущности
непрерывная деятельность послужила прологом к выработке и
принятию пакта Бриана — Келлога 27 августа 1928 г., в
числе первоначальных участников которого наряду с
21

другими были Германия, Италия и Япония. В ст. I пакта
говорилось, что стороны «осуждают обращение к войне
для урегулирования международных споров и
отказываются от таковой в своих взаимных отношениях в
качестве орудия национальной политики».
Позже Германия в двустороннем соглашении с
Польшей от 26 января 1934 г. еще раз заявила о признании
начал пакта Бриана — Келлога и обязалась
воздерживаться от применения силы при разрешении могущих
возникнуть конфликтов.
Из всей совокупности вышеназванных
международно-правовых документов со всей очевидностью
вырисовывается правовая ситуация, сложившаяся накануне
второй мировой войны, основной заповедью которой стала
квалификация агрессивной войны как преступной акции,
из чего следовал логический вывод об ответственности
государственных деятелей государства-агрессора.
Этот краткий экскурс в историю международного
права в период между двумя мировыми войнами с
достаточной убедительностью свидетельствует о полной
несостоятельности и исторической неправомерности ссылки
гитлеровских преступников и их адвокатов на принцип
«закон обратной силы не имеет».
Международно-правовое требование уголовной
ответственности политических, государственных, военных
деятелей и других конкретных лиц за тягчайшие военные
преступления, преступления против мира и человечности
становится очевидным правовым абсолютом с началом
второй мировой войны.
В первых же документах, подписанных державами
антигитлеровской коалиции, был поставлен вопрос об
уголовной ответственности гитлеровцев за преступное
нарушение германской стороной правил ведения войны.
Преступные акции против гражданского населения
сразу же вызвали протест не только народов и
общественности мира, но и определенных компетентных
международных .организаций и государственных органов. В
соответствующих декларациях, нотах, резолюциях эти действия
были заклеймены как преступные, а виновные лица пре-4
дупреждены о неотвратимости уголовного наказания.
Следовательно, так или иначе, но в момент совершения
преступлений нацисты знали о том, что они будут
переданы в руки правосудия.
22

Советский Союз, начиная с 1941 года, во многих
официальных нотах и посланиях всем государствам
обвинял гитлеровское правительство в систематическом и
сознательно-преступном нарушении принципов
международного права, совершавшемся в форме жестокостей и
зверств в отношении русских военнопленных, путем
насилий и разрушений, жестокого обращения с гражданским
населением.
Советское правительство, располагая сведениями о
тягчайших преступлениях, совершаемых гитлеровцами,
неоднократно предупреждало заправил фашистской
Германии о неминуемой, уголовной ответственности за
творимые зверства на временно оккупированных
территориях1.
Правительства Чехословакии, Польши, Югославии,
Норвегии, Греции, Бельгии, Голландии и Французский
национальный комитет обратились с коллективной нотой
к Советскому правительству и выразили пожелание,
чтобы со стороны Советского Союза было сделано
предупреждение об отретственности за злодеяния, совершаемые
гитлеровцами в оккупированных ими странах.
В заявлении Наркоминдела СССР от 14 октября
1942 г. в связи с этим указывалось, что Советское
правительство настоящим вновь заявляет во всеуслышание, со
всей решительностью и непреклонностью, что преступное
гитлеровское правительство и все его пособники должны
понести и понесут заслуженное и суровое наказание за
злодеяния, совершенные ими против народов Советского
Союза и против всех свободолюбивых- народов на
территориях, временно оккупированных немецкой армией и ее
сообщниками.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от
2 ноября 1942 г. была образована Чрезвычайная
Государственная Комиссия по установлению и
расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков'и их
сообщников.
13 января 1942 г. в Лондоне открылась первая
Международная конференция, которая специально обсуждала
проблему наказания виновных в преступлениях,
совершенных на территории оккупированных государств. В ра-
1 См. ноты Народного комиссариата иностранных дел СССР от
25 ноября 1941 г., 6 января 1942 г., 27 апреля 1942 г. и др.
33

боте конференции приняли участие правительства
девяти государств Европы, оккупированных к тому
времени Германией. На конференции присутствовали также
представители и некоторых других государств, в том
числе представители держав антигитлеровской
коалиции. В решениях конференции указывалось, что военные
преступники будут найдены и переданы в руки
правосудия. Правовое значение этих решений заключалось в
том, что в качестве одной из наиболее важных целей
войны объявлялось «наказание лиц, ответственных за
преступления, а именно — их осуждение, независимо от
того, что соответствующие лица лично виновны или
являлись соучастниками, отдавали они сами приказы или
только их выполняли или просто содействовали»1. СССР,
США и Великобритания присоединились к этому
заявлению, специально подчеркнув, что виновные должны
предстать перед судом и понести заслуженное наказание.
В 1942 году была Создана Международная комиссия
из представителей 17 государств для составления списков
военных преступников. Комиссия руководствовалась
универсальной идеей о том, что всех государственных,
военных и партийных деятелей фашистской Германии
следует рассматривать как военных преступников и
наказывать в судебном порядке. Комиссия отвергла мысль о
возможности применения лишь политических санкций.
В январе 1942 года она приняла декларацию о выдаче
военных преступников2, находящихся на территории
германской империи. К 24 апреля 1945 г. комиссия
составила семь списков преступников.,
В развернутом виде в качестве конкретной цели
проблема преследования и наказания была
сформулирована в совместной Московской декларации
правительств СССР, США и Великобритании от 30 октября
1943 г.3 Декларация закрепила принцип индивидуальной
уголовной ответственности нацистских военных
преступников и их подсудности. В этом документе излагались
также основополагающие принципы уголовного
преследования военных преступников, предусматривались орга-
1 Н е n k у s, Die nationalsozialistischen Gewaltverbrechen,
Stuttgart—Berlin, il964, S. 178.
2 T. Cyprian, J. С a w i с к i, op. cit., pp. 24—26.
3 См. «Внешняя политика Советского Союза в период
Отечественной войны», т..1, Госполитиздат, 1946, стр. 418—419.
24

низационные мероприятия по составлению списков,
устанавливалось в качестве международной обязанности
оказание правовой помощи в деле поимки, выдачи
преступников. В Московской декларации специально
указывалось, что офицеры, -солдаты, члены нацистской партии,
ответственные за злодеяния, жестокости и массовые
убийства или санкционировавшие их, должны быть
выданы судебным властям тех стран, где они совершили
свои преступления.
В Заявлении трех союзных держав, принятом в
феврале 1945 года на Ялтинской конференции, также
указывалось на необходимость «подвергнуть всех
преступников войны справедливому и быстрому наказанию и
взыскать в натуре убытки за разрушения, причиненные
немцами; стереть с лица земли нацистскую партию,
нацистские законы, организации и учреждения»1.
После разгрома и безоговорочной капитуляции
гитлеровской Германии, требование о предании суду и
наказании нацистских военных преступников было
изложено в Потсдамском соглашении, в котором союзные
государства взяли на себя обязательство, гласящее, что все
«военные преступники и те, кто участвовал в
планировании или осуществлении нацистских мероприятий,
влекущих за собой или имеющих своим результатом
зверства или военные преступления, должны быть арестованы
и преданы суду»2.
Таким образом, через все названные документы
красной нитью проходит идея о неизбежности
уголовного преследования и неотвратимости судебного наказания
нацистских военных преступников.
Для реализации целей судебного наказания страны-
победительницы сформулировали в ряде специальных
документов общие основания ответственности; они также
определили конкретные уголовно-правовые составы и
дали их перечень (Лондонское соглашение от 8 августа
1945 г., Устав и приговор Нюрнбергского
Международного Военного Трибунала, Законы № 10, 11 и 38
Союзного Контрольного Совета в Германии).
1 «Тегеран — Ялта — Потсдам. Сборник документов», «Междуна
родные отношения», 1967, стр. 142—143.
2 «Нюрнбергский процесс...», т. I, стр. 40.
25

Важно отметить то обстоятельство, что принципы и
конкретные нормы, содержащиеся в этих документах,
были впоследствии признаны ООН в качестве норм
действующего международного права. Положения Устава
Нюрнбергского Трибунала и его решения были
подтверждены в качестве принципов международного права в
резолюции Генеральной Ассамблеи от 11 декабря 1946 г.,
которая одновременно поручила Комитету по
кодификации международного права «рассматривать проекты,
имеющие целью формулировку и внесение принципов,
признанных Уставом Нюрнбергского Трибунала и нашедших
выражение в ето решении, в общую кодификацию пре:
ступлений против мира и безопасности человечества или
в международный уголовный кодекс».
Как указывалось выше, оценивая содержание норм,
провозглашенных державами антигитлеровской
коалиции в качестве правовых оснований уголовной
ответственности нацистских преступников за совершенные ими
тягчайшие злодеяния против народов мира,
Международный Военный Трибунал, а вслед за ним.и другие
военные трибуналы в ходе судебного разбирательства
неоднократно отмечали и специально обосновывали в
приговорах, что материально-правовые нормы Устава
Международного Военного Трибунала и Закона № 10
Союзного Контрольного Совета не противоречили ранее
существовавшим международно-правовым принципам.
Считая, что всеобщность и сила принципов международного
права присущи самой его природе, Трибунал выводил
уголовно-правовую ответственность обвиняемых за
нарушение норм действовавшего международного права из
признанных многими цивилизованными народами
принципов международного права. Трибунал определил в
приговоре, кроме того, что с точки зрения основной идеи
общего международного права заведомо преступными
являются действия, которые нарушают интересы,
защищаемые международным правом. В этом смысле состав
преступления против человечности не может
расцениваться как нововведение в действующее международное
право, он лишь конструируется как формула из
преступной практики фашизма1..
1 См. «Нюрнбергский процесс...», т. VII, стр. 363;
«Нюрнбергский процесс. Суд над нацистскими судьями», «Юридическая
литература», 1970, стр. 129, 134, 135.
26

Аналогичная трактовка проблемы дается в приговоре
американского военного трибунала по делу о
карательных отрядах (процесс № 2). Отвергая тезис защиты о
противоправности закона № 10 Союзного Контрольного
Совета, который она определяла как ex post facto law,
трибунал подчеркивал, что этот закон так же, как и
Устав Международного Военного Трибунала, представляет
выражение уже действовавшего к этому времени
международного права. Закон № 10 лишь кодифицировал
и дал систематическое изложение уже сущестровавших
правовых принципов, правил и обычаев,
зафиксированных в различных международных конвенциях, в которых
участвовала в том числе и Германия и которые в течение
десятилетий, если не столетий, являлись составной
частью международного права1.
Сам факт столь авторитетного, исторически
предопределенного признания международно-правовых
оснований ответственности, конкретизированных в принятых
союзниками актах, казалось бы, не оставляет места
для иной их оценки, в том числе и со ссылками на
абстрактные процессуальные принципы буржуазного права.
Конечно, в счет не могут идти заведомо
фальсификаторские нападки со стороны откровенных противников
нюрнбергского правосудия, единомышленников и
апологетов нацистских военных преступников —
западногерманских адвокатов или иных теоретиков от права. Но
тем более обращает на себя внимание позиция, которую
по этому вопросу занимали органы юстиции ФРГ и
особенно ее высшие судебные инстанции. Федеральная
судебная палата, решения которой ориентируют
судебную практику, неоднократно отрицала значение
общепризнанных принципов международного права как
основополагающих источников в деле преследования и
наказания нацистских военных преступников. Эта
нигилистическая позиция была четко сформулирована 20
февраля 1969 г. при рассмотрении апелляции на приговор
суда присяжных во Франкфурте-на-Майне по делу
эсэсовца Мулки (II Освенцимский процесс). В обоснование
своего решения Федеральная судебная палата ссыла-
1 См. Fr. Karl К a u 1, Zweiter Auschwitz—Prozess, Schlussvort-
rag, Berlin, 1966, S. 63.
27

лась на то, что международно-правовые составы
(определенные в Уставе Международного Военного Трибунала
и других документах) противоречат
конституционно-правовым ценностям ФРГ и потому не могут иметь для нее
силу обязательных правовых предписаний1.
Подобное отношение к нормам международного
права неправомерно сужало основания ответственности
нацистских преступников и в ходе судебных процессов над
ними открывало возможности их оправдания с помощью
догматических конструкций внутреннего уголовного
права ФРГ
В связи с констатацией этого факта возникает
следующий вопрос. Насколько и >в каких пределах
допустимо использование внутреннего уголовного
законодательства в качестве непосредственного источника
отправления правосудия над нацистскими военными
преступниками? В теории и на практике этот вопрос стал
актуальным в связи с тем, что судебные власти ФРГ
произвольно превратили внутреннее уголовное право в
единственное и исключительное основание уголовной
ответственности и наказания нацистских преступников.
Этот аспект отсутствовал в первые послевоенные годы,
а потому если вопрос и возникал тогда, то в чисто
умозрительном плане. В советской международно-правовой
литературе данный вопрос ставился и решался
совершенно определенно. Общепринятой считалась
констатация, во-первых, того факта, что гитлеровские
преступления по масштабам, характеру, объектам и целям вышли
далеко за пределы отношений и интересов,
защищаемых национальным уголовным правом; во-вторых,
признавалось, что эти преступления угрожали
существованию цивилизации и самого человечества, т. е.
ценностей и интересов, которые защищаются современным
международным правом. Следовательно, делался
вывод о том, что эти преступления относятся к ведению
международного права и международного уголовного
права.
Так, профессор А. А. Пионтковский отмечает, что
совершенные гитлеровцами преступления «выходят
далеко за пределы тех составов преступлений, которые
непосредственно предусматривают уголовную ответст-
1 См. «Neue Justiz>, 1971, N 11, S. 331.
28

венность за убийства, истязания, насилия... Здесь
нельзя говорить только об убийстве в смысле действующего
уголовного кодекса. Это — особые преступления,
которые по своей чудовищности далеко перерастают рамки
обычного нарушения норм уголовного закона,
охраняющего человеческую жизнь»1.
Ссылаясь на 'позицию, занятую Международным
Военным Трибуналом, А. А. Пионтковский допускал
возможность применения национального уголовного
законодательства как вторичного основания
ответственности. Он писал, что «факт создания норм
международного уголовного права для разрешения в полном объеме
всего вопроса об уголовной ответственности главных
военных преступников, однако, полностью не устранял
значения национального уголовного пра-ва при
определении ответственности главных преступников за их
злодеяния»2.
Известный советский криминалист А. Н. Трайнии
неоднократно указывал, что преступления против мира,
преступления против законов и обычаев войны и
преступления против человечества охватываются единым
родовым понятием международного .преступления, — все
они являются посягательствами на основы
международного общения.
Анализируя содержание конкретных составов,
перечисленных в ст. 6 Устава Международного Военного
Трибунала, и подчеркивая их международно-правовую
природу, А. Н. Трайнин обращает внимание на
положение п. «в» ст. 6, которая объявляет указанные в нем
действия (преступления в отношении гражданского
населения не только оккупированных территорий, но и
своей собственной страны, имевшие целью, однако,
осуществление преступлений против мира и военных
преступлений, или с ними связанные) преступными в
смысле международного уголовного права, «независимо от
того, являлись ли эти действия нарушением
внутреннего права страны, где они были совершены». «Здесь,—
пишет А. Н. Трайнин,—с особой отчетливостью
выступает неправильность смешения принципов
национального и интернационального права: согласно ст. 6 Устава,
1 А. А. Пионтковский, указ. соч., стр. 6—7.
2 Т а м же, стр. 9.
29

действия, правомерные с точки зрения национального
права, признаются преступными международным
актом— Уставом Международного Военного Трибунала.
Источник этого явления кроется в том, что значение
этих «правомерных» действий по существу выходит за
пределы национального права»1.
При определении понятия международного
уголовного права как самостоятельной отрасли вопрос о его
отношении к национальному уголовному
законодательству вновь ставит в 1948 году П. С. Ромашкин, который
определяет международное уголовное право как
самостоятельную отрасль права, котораявключает'в себя
нормы, устанавливающие и регулирующие ответственность
за международные преступления и условия судебной
помощи государств друг другу в борьбе с
международными преступлениями, предусмотренными
международными законами. Мы видим, что автор стремится
отграничить эту отрасль права как от международного
публичного и частного права, так и от национального
уголовного права2.
Вопрос о коллизии международного уголовного
права и национального уголовного права получил весьма
определенное решение и на международном уровне.
Когда Комиссия международного права по поручению
Генеральной Ассамблеи ООН в 1950 году приступила к
разработке принципов действующего международного
права на основании Устава и приговора
Международного Военного Трибунала, то она вывела следующий
(II) принцип: «Тот факт, что внутреннее право не
предусматривает ответственности за действия,
составляющие преступление согласно международному праву, не
освобождает виновное лицо от ответственности по
международному праву»3. В комментарии к этому
тексту поясняется, что комиссия сочла возможным
расширить ес^держание соответствующего положения ст. 6
п. «с» Устава, который вводил приоритет международ-
1 А. Н. Трайнин, Правовые проблемы Нюрнбергского
процесса («Советское государство и право» 1946 г. № 11—12, стр. 45).
2 П. С. Ромашкин, К вопросу о понятии и источниках
международного уголовного права («Советское государство и право»
1948 г. №3, стр. 25).
3 «-International Criminal Law», ed. by Mulier and Weise,
London, .1965, p. 281.
30

ного права перед внутренним только в отношении
категории преступлений против человечности1, и
сформулировать на его основании универсальный принцип.
В равной мере принцип приоритета международного
права перед внутренним в деле осуществления
правосудия над нацистскими преступниками прямо вытекал
из Устава и неоднократно подчеркивался
Международным Военным Трибуналом2.
Касаясь смысла данного заявления, американский
военный трибунал в ходе процесса над нацистскими
юристами дал следующую его интерпретацию: «Из этого
естественным образом вытекает, что не существует
национальной конституции какой-либо страны, на
которую можно было бы сослаться, чтобы признать
недействительными основные положения такого
международного законодательного акта»3. И далее:
«Инкриминируемые подсудимым обвинения не основываются на
нарушениях ими германского права. Напротив, юрисдикция
настоящего Трибунала основывается на
международном авторитете. Здесь мы имеем материальное право
высшего порядка, имеем Трибунал, которому поручено
и от которого требуется применять это право вне
зависимости от того, соответствует оно или нет
положениям внутренних германских законов»4.
Практика осуждения нацистских преступников но
германскому уголовному кодексу, проводившаяся
юстицией.ФРГ в период господства ХДС/ХСС, означала
прямой и открытый .вызов Нюрнбергу, стремление
укрыть преступников от заслуженного, справедливого
наказания. Поэтому, мотивируя неправомерность
ответственности нацистских преступников, их защитники
привлекали в качестве аргумента против нюрнбергского
правосудия ссылку на nullum crimen, nulla poena sine
lege, однако истолковывали ее в контексте уголовного
права. И хотя удел этого принципа до сих пор
составляет область, так сказать, «чистой» критики Нюрнберга,
он тем не менее до сих пор остается на вооружении
1 «International Criminal Law», p. 281.
2 «Нюрнбергский процесс...», т. VII, стр. 363.
3 «Нюрнбергский процесс. Суд над нацистскими судьями»,
стр. 125.
4 Та м же, стр. 140.
31

правоведов, ретроспективно стремящихся доказать
.неправомерность, несостоятельность нюрнбергских
принципов.
Другим достаточно распространенным аргументом б
пользу нацистских преступников в ходе Нюрнбергского
процесса был так называемый принцип «tu quoque»,
который в переводе на русский язык означает: «и ты
тоже», «как и другой»1. В сущности этот аргумент
маскирует в правовые формы попытку post factum оправдать
все преступные нарушения правил ведения войны
ссылкой на их якобы спровоцированный ответный характер.
Так, ссылка на «tu quoque» была выдвинута защитой
Геринга в ответ на обвинение его в варварских
умышленных бомбардировках Варшавы, Белграда,
Роттердама, Лондона, Москвы, Ленинграда, Киева и других
городов с целью уничтожения культурных, архитектурных
и исторических памятников. Защитники пытались
оправдать Геринга ссылкой на то, что, дескать, и страны-
победительницы виновны в совершении таких же
действий. Аналогичным образом поступали защитники
гитлеровских адмиралов Редера и Деница.
Несмотря на правовую несостоятельность принципа
«tu quoque», он продолжает использоваться некоторыми
западногерманскими судами в целях оправдания
нацистских военных преступников. Адвокат Ашенауэр во вре-^
мя второго Освенцимского процесса (1965 г.) пытался
построить на основании этого аргумента
оправдательную конструкцию в пользу своего подзащитного палача
Богера. Адвокат доказывал, что массовое уничтожение
военнопленных в концлагерях проводилось на
основании приказа Гитлера о расстреле советских комиссаров
и других советских граждан — активных коммунистов,
который якобы был ответной, вынужденной санкцией
против действий Советскою Союза.
Подобное «обоснование» вообще ничего общего не
имело ни с содержанием принципа «tu quoque», на с
действительностью. Во-первых, секретная директива
главной ставки Гитлера об уничтожении советских
комиссаров была издана 12 мая 1941 года, т. е. до начала
1 Обстоятельную критику спекулятивных манипуляций с
помощью аргумента «tu quoque» на Нюрнбергских процессах дает
А. И. Полторак (указ. соч., стр. 169—188).
32

войны, и, следовательно, ни о каких «ответных»,
«вынужденных» действиях не может быть и речи.
Во-вторых, Советский Союз в начале войны заявил в ряде
документов, что он будет неуклонно соблюдать Гаагскую
конвенцию 1907 года «О законах и обычаях сухопутной
войны», Женевскую конвенцию 192Э года «Об
обращении с военнопленными» и другие
международно-правовые акты.
Спекулятивные попытки оправдать эсэсовских
палачей ссылками на те или иные принципы
международного праза являются в таком контексте абсолютно
неправомерными.
Некоторые западные юристы квалифицируют
массовое, систематически организованное, заранее
планировавшееся уничтожение людей в гитлеровских
концлагерях как операции по расстрелу заложников, как
репрессалии, я'кобы вызванные сопротивлением со
стороны -оккупированного населения. Несмотря на то, что
подобные манипуляции с аргументом «tu quoque»,
казалось бы, мало чего стоят, а их «теоретическая»
несостоятельность и фальшивость совершенно очевидны, тем не
менее западногерманские суды так или иначе
принимали их в расчет. Этот аргумент равным образом
использовался для критических нападок на решения
Международного Военного Трибунала как один из доводов
против приговоров Нюрнберга—.в .пользу реабилитации
нацистских военных преступников. Такие юристы, как
международник Дам, криминалист Ешек,
конституционалист Мангольдт, используют данный аргумент для
отрицания и критики принципов Нюрнберга. На нем
откровенно спекулируют апологеты нацизма, такие, как
Август фон Книрием. За свою преступную деятельность
в качестве юрисконсульта концерна И. Г. Фарбенин-
дустри Книрием привлекался к уголовной
ответственности <в числе других 23 обвиняемых — директоров и
служащих этого концерна в процессе № 6
Американского военного трибунала, однако был оправдан.
В 1953 году Книрием опубликовал книгу «Нюрнберг.
Правовые проблемы человека»1, которая затем была
переведена и издана в США.
1 A. von К n i е г i e m, op. cit., 1953, S. 573.
3 Заказ 2752 33

Публикация Книриема тогда была высоко оценена в
западногерманской печати, при этом специально
отмечалось важное политическое значение антинюрнберг-
ски$ позиций автора; писалось, что «Нюрнберг
Книриема появился как раз вовремя. Если бы книга появилась
раньше, то возможно была бы неправильно понята. Все
в ней сделано с научной основательностью и
объективностью»1. В действительности же автор предстает перед
читателями как наиболее ярый противник Устава
Международного Военного Трибунала, Приговора суда
и Закона № 10 Союзного Контрольного Совета; он
вообще отрицает значение международного права в
качестве источника уголовной ответственности нацистских
военных преступников.
Для «большей аргументации» своей позиции Книри-
ем искусственно противопоставляет международное
право внутригосударственному, подтверждая эту позицию
чисто «эмоциональными» аргументами. Он пишет:
«Нюрнбергская практика поставила каждого человека перед
альтернативой — либо повиноваться закона^ своей
страны и таким образом превратиться в
международного преступника, либо следовать международному праву
и тем самым навлечь на себя определенные санкции
внутреннего права». Практический выход из этой
надуманной ситуации, как и следовало ожидать, Книрием
видит в применении германского уголовного права2.
Типичным для Книриема и его сторонников
является то, что, отвергая международное право и
высказываясь за применение внутригерманокого права, они
критикуют нюрнбергское правосудие, взывая к
международно-правовым принципам и институтам, заведомо
искажая их объективное содержание. Так, Книрием
обосновывает свою критику постоянными ссылками на
институт репрессалий, принцип «tu quoque» и т. п.
Следующий комплекс юридических модуляций,
используемых против принципов Нюрнберга, связан с
теорией суверенитета. В самом общем виде, как это
делает Г. Гофман, ссылки на суверенитет сводятся к
следующему. Положения Устава и Приговора
Международного Военного Трибунала якобы вызывают сомне-
1 «Neue Jurislische Wochenschrift», 1954, Н. 10, S. 381.
2 Ibid.
34

ния: не противоречит ли компетенция (юрисдикция)
стран-победителей и других государств осуществлять
уголовное наказание идее суверенитета, который
признается международным правом как исходное основание
международного общежития?1
На наш взгляд, подобную ссылку на суверенитет
часто пытаются использовать в том числе и для
оправдания нацистских преступников, которые якобы
выполняли приказ вышестоящего начальника, что в конечном
счете отождествляется с действиями самого государства —
«acts of states». Приказы и другие нормативные акты
трактуются в этой связи как выражение суверенной
воли государства. Ссылки на «acts of states»,
отрицающие индивидуальную уголовную ответственность
государственных деятелей, известны еще со времени
первой мировой войны, когда покровители Вильгельма II
именно таким образом защищали его от правосудия.
Несмотря на то, что «принцип уголовной
ответственности государственных "деятелей за преступления,
совершенные ими от имени и по поручению государства,
был многократно подтвержден и стал общепризнанным
в действующем международном праве, нападки на него
продолжаются. Ссылаясь на теорию суверенитета,
критики Нюрнберга без всяких оснований объя/вляют
решения Международного Военного Трибунала
несостоятельными в силу некомпетентности последнего. Суд
якобы был неправомочен вершить правосудие потому,
что в его составе не было представителей (судей) от
самой поверженной Германии, от самого агрессора, от
самого обвиняемого. В этой связи нюрнбергское
правосудие квалифицируется как месть, как расправа
победителей над беззащитными жертвами произвола и т. д. С
легкой руки главаря военных преступников Геринга и
его защиты эта «сентенция» авучала в судебных залах
ФРГ, выполняя роль «теоретического» ниспровержения
Нюрнберга.
Отклоняя надуманный довод о некомпетентности,
Н. Н. Полянский еще в годы войны .писал: «Если в
Международном суде над преступниками войны могут
принимать участие представители потерпевшего госу-
1 G. Н о f f m a n n, op. cit., S. 133.
3* 35

дарства, то из этого вовсе не следует, что возможно
допустить в состав суда представителей и другой
стороны. Дело в том, что Международный уголовный
трибунал вовсе не является третейским судом, который
действует на принципе паритета. Представительство
стороны обвиняемых, т. е. в данном случае
представителей от государства-агрессора, в корне (подорвало бы
гарантии правосудия»1.
Оценка осуществления правосудия в отношении
нацистских военных преступников как «беззакония» на
том основании, что государство-агрессор 'не было
представлено в составе суда, продолжает оставаться
на вооружении их защитников в теории и на практике.
Так, она была вновь использована на 'процессе по
делу Эйхмана, который проходил в Израиле в 1961 году.
Защита настаивала на исключительности
западногерманской юрисдикции и требовала передать слушание
дела западногерманскому суду, который «один только
и вправе вершить правосудие».
Подобная конструкция о некомпетентности
представляется надуманной. Дело в там, что действующее
международное право во всех конкретных документах,
касающихся поимки, выдачи, преследования и
наказания основывается на принципе универсальности
юрисдикции по делам о нацистских военных преступниках.
Претензии же бывших правителей Западной Германии
от ХДС/ХСС по поводу мнимого права на исключитель-
ность*ее юрисдикции подсказаны стремлением оправдать
нацистских преступников путем применения к ним
внутреннего уголовного законодательства.
Апелляция к принципу суверенитета, а также
позиция ФРГ по поводу юрисдикции не являлись в
рассматриваемый период последовательными. Так,
договор от 23 октября 1954 г. между ФРГ и тремя
западными державами, провозгласивший окончание
оккупационного режима и восстановление суверенитета
Западной Германии, содержал специальное ограничение
юрисдикции последней. Устанавливалось, что
приговоры, вынесенные военными трибуналами и
национальными судами трех держав, остаются б силе, они не мо-
1 Н. Н. Поляне к и и, указ. соч., стр. 89—90.
36

гут пересматриваться органами юстиции ФРГ (§ 3 «з»
Договора об урегулировании ©опросов, возникших з
результате войны и оккупации). Как видим, такая
ситуация устраивала западногерманские власти. Дело в
том, что сохранение в силе приговоров западных
держав (и прежде всего заочно вынесенных) и
невозможность привлечения таких преступников к суду в ФРГ
позволяли им спокойно проживать на ее территории,
не опасаясь ни суда, ни выдачи (в силу запрета ст. 16
Конституции ФРГ).
Длительная борьба французских ветеранов
движения Сопротивления за приведение пз исполнение
смертного приговора в отношении бывшего гитлеровского
генерала Ламмердинга— палача французской деревни
Орадур-сюр-Глан, а также и других приговоров
обострила'дискуссию вокруг этой проблемы. 2 февраля
1971 г. правительства Франции и ФРГ подписали
соглашение, разрешающее компетентным органам
юстиции ФРГ привлекать к суду нацистских военных
преступников, заочные приговоры в отношении которых
фактически не были приведены в исполнение.
Но как выясняется из многочисленных
комментариев по поводу указанного соглашения,
западногерманские органы юстиции не стремятся использовать это в
целях правосудия. 23 января 1971 г. газета «Франкфуртер
Альгемайне» писала, что с помощью снятия ограничений
«немецкая юстиция, пересмотрев приговоры,
рассчитывает исправить одну из величайших
несправедливостей войны».
Директор Людвигсбургского центра по
расследованию нацистских преступлений А. Ркжкерль изложил в
предварительном порядке следующую программу
действий юстиции ФРГ 350 заочно вынесенных
французскими трибуналами приговоров пересматриваться не
будут, поскольку они не связаны с убийствами.
Остальные будут пересматриваться лишь в зависимости
от того, идет ли речь о пособничестве или об убийстве
(Beihilfe zum Mord oder Mord)1.
Таким образом, если проблему преследования и
наказания нацистских преступников и соответственно
1 См. «Neue Justiz» 1971, Nr. 11, S. 3312.
37

систему действующих внутренних правовых норм ФРГ
рассматривать с точки зрения принципов и норм
действующего международного права, то станет
очевидным,.что эта проблема осталась в ФРГ в значительной
мере нерешенной.
Такой вывод подтверждается и самим
правительством ФРГ В Докладной записке в ООН от 9 июля
1970 г., распространенной в качестве Документа ООН
А/8038, правительство ФРГ указывало, что военные
преступления и преступления против человечности
наказываются, начиная с 1945 года, на основании общих
положений германского уголовного кодекса от 15 мая
1871 г. и соответствующего дополнения к нему от 25
августа 1958 г.
В этой же связи следует подчеркнуть, что
присоединение к Конвенции о геноциде и внесение в
уголовный кодекс ФРГ нового § 220 «а» нашли применение
в судебных процессах по делам о нацистских
преступниках опять-таки со ссылкой на принцип «закон
обратной силы не имеет».
Таким же образом был мотивирован отказ
присоединиться к Конвенции ООН о неприменимости срока
давности к военным преступникам и «преступлениям
против человечества от 26 ноября 1968 года, так как
этому, дескать, препятствуют «правовые
конституционные нормы» ФРГ.
Такого рода ссылки на «общие»,
«основополагающие принципы» конституции ФРГ или на
традиционные установки ее права достаточно часто
использовались и в теоретико-политических конструкциях и в
судебной практике с целью оправдания именно
нацистских преступников.
Так, из принципа «правового государства»
выводится ряд конкретных принципов, на которых строится
защита нацистских преступников. В этой связи особое
значение приобрела проблема, связанная с изданием
государством противоправных законов и их
исполнением чиновниками. Речь идет о формуле «верности и
доверия» (Treu und Glauben), которая трактуется судами
как порождающая не только повиновение чиновника,
но и встречную обязанность государства обеспечить
необходимую правовую охрану чиновников от
последующей ответственности. Иначе говоря, в случае, если
38

государственная власть существенно меняет свои
правовые установки, то она не вправе привлекать к
административной и тем более к уголовной ответственности
чиновников, выполнявших прежние, теперь
рассматриваемые ею как ошибочные приказы. Указывая на
подобного рода практику, профессор теории права
Ульрих Шейнер подчеркивает, что суды, исходя из
идеи «правового государства», освобождают
чиновников от ответственности за выполнение прежних
ошибочных'постановлений государства, т .е. в данном аспекте
— за выполнение преступных приказов1.
Что же касается практики применения уголовного
кодекса 1871 года, который действует лишь с
незначительными изменениями последнего времени (продление
сроков давности, трактовка соучастия), то она
противоречит и Нюрнбергским принципам, и общим
направлениям международно-правового развития.
Нюрнбергские решения оказали большое влияние
на последующее прогрессивное развитие послевоенного
международного права. Руководствуясь правовыми
нормами, направленными на борьбу против агрессии и
военных преступлений, Нюрнбергский Трибунал
применил уголовную ответственность не только в отношении
отдельных физических лиц, но также государственных
и политических организаций. Нюрнбергские решения
ввели в обиход действующего международного права и
современного правосознания народов такие дефиниции,
как международный заговор и соучастие в нем,
планирование, подготовка и ведение, агрессивной войны,
пропаганда войны, признав за ними преступный и,
следовательно, уголовно наказуемый характер.
Особый вклад в дело позитивного развития
действующего международного права на основах
Потсдама и Нюрнберга в целях обеспечения мира и
предотвращения войны внесли государства социалистического
лагеря. Последовательная и неуклонная политика
уголовного преследования и судебного наказания
нацистских военных преступников в этих странах
объективно содействовала укреплению международной безопас-
1 См. «Hundert Jahre deutsches Rechtsleben», Hrsg. von
E. v. Caemmerer. E. Friesenhahn, R. Lange, Bd. 2., Karlsruhe, 1960.
69

ности. Этому способствовали также проделанные здесь
кодификационные работы по -инкорпорированию
нюрнбергских постановлений в национальное право данных
стр^н.
В У|К НРБ 1968 года включены специальные
разделы, содержащие перечень преступлений против мира и
человечества и соответствующие санкции. Новый УК
ввел уголовную ответственность за различные виды
действий по подготовке агрессии (планирование,
подстрекательство к войне, пропаганда). Особо выделены
состав преступного попустительства и санкции за него,
дается развернутый перечень преступлений против
законов и обычаев ведения войны,
международно-правовыми основаниями которых являются Устав
Международного Военного Трибунала и Нюрнбергский
приговор, Женевские конвенции 1949 года о защите жертв
войны, Конвенция о защите культурных ценностей в
случае вооруженного конфликта 1954 года и др.
Аналогичная законодательная работа была
проведена в Венгрии, благодаря чему
международно-правовая обязаиность этого государства в деле уголовного
преследования нацистских военных преступников была
выполнена. Полностью выполнила свою международно-
прававую обязанность по осуществлению наказания
нацистских военных преступников и Германская
Демократическая Республика, перед которой стояла
историческая задача—искоренить и преодолеть преступное
наследие фашистского государства. За все послевоенное
время в ГДР были осуждены 12 828 нацистских
военных преступников. Это явилось следствием того, что
ГДР осуществила многие законодательные
мероприятия по приведению национального права в соответствие
с требованиями международного права. Особенная
часть УК ГДР 1968 года содержит девять различных
уголовных составов, которые предусматривают
уголовно-правовую ответственность за преступления против
мира, военные преступления и преступления против
человечности. В Общей части УК определяется, что на
эти преступления не распространяются общеуголовные
положения о давности.
Приведение национального законодательства в
соответствие с принципами и нормами действующего
международного права, как это имело место в социали-
40

стических странах, должно обеспечить справедливость
осуждения, т. е. соразмерность преступления и
наказания нацистских «и современных военных
преступников и в других странах.
2. ЗАПАДНОГЕРМАНСКИЙ ЮРИДИЧЕСКИЙ
ПОЗИТИВИЗМ — ФИЛОСОФСКО-ПРАВОВАЯ
ОСНОВА СУДЕБНЫХ ПРОЦЕССОВ
НАД НАЦИСТСКИМИ ПРЕСТУПНИКАМИ
Курс на реабилитацию нацистских военных
преступников сопровождался разработкой юридико-теоретиче-
ских концепций, которые оправдывали судебную
практику в ФРГ. Эту миссию в первую очередь призвана
была выполнить позитивистская теория права.
Позитивизм определяет право как волю, приказ
законодателя, навязываемые субъекту, а не как
требование разума или каких-либо правовых и нравственных
ценностей. Абсолютизируя волю законодателя,
позитивизм делает в то же время упор на принудительном
характере права как необходимом условии (средстве) его
реализации.
Раскрывая формулу буржуазного шозитив'изма,
советский юрист В. А. Туманов указывает, что
юридический позитивизм (например, в отличие от естественно-
правовой теории) именно за государством .признает
абсолютную и* главенствующую роль. Он пишет: «Из
всех внешних факторов, оказывающих воздействие на
право, позитивизм видел и признавал лишь
государство, суверенную политическую власть, законодателя...
Критерий, который позволил бы ему отделить право от
морали и других социальных норм, он усматривал в
санкции государства»1. И хотя исходная формула
позитивизма в силу своей формальности обладает
определенным постоянством, тем не менее буржуазная и
в данном случае немецкая теория позитивизма (Майер,
Лабанд, Тома) имеет свою политическую историю, в
течение которой она претерпевала определенные
изменения. Позитивизм в истории Германии 'неоднократно
1 В. А. Туманов, Буржуазная правовая идеология (к
критике учений о праве), «Наука», 1971, стр. 170 и др.
41

менял свои политические симпатии, обслуживая
различные режимы и системы.
В силу формализации характера взаимодействия
государства <и права эта теория часто приспосабливала
свою конструкцию под политические требования
времени. Этому в большой мере способствовал типичный для
позитивизма отказ от ценностного понимания права, от
обусловленности права экономическими,
.политическими, нравственными и иными критериями, которые
позволили бы ответить на вопрос, справедлив ли закои,
морален ли он и т. д.
В конце XIX — начале XX в. позитивизм полностью
отождествлял государство с правовым порядком и
рассматривал государство лишь как совершенный
действующий правопорядок. Ведущий государствовед того
времени Лабанд говорил, что «закон—это воля
Бисмарка, а государство Вильгельма покоится на гармонии
права и власти». Подобно тому как у Гегеля «мировой
дух» («объективный») воплотился в конституционной
монархии прусского образца, Лабанд и позитивисты
его времени объявили «политический дух» уделом
Бисмарка и кайзеровской империи. Лабанд освобождал
государство и право от исторических, политических и
философских воззрений. «Юридический позитивизм в
эпоху Бисмарка имел очевидное стабилизирующее
значение. Он был детищем своего времени, которое
нуждалось в безошибочных средствах, чтобы интересы
правящих кругов обеспечить послушанием, а приказы
начальства — беспрекословным исполнением
подчиненных». Так определяют содержание « миссию
позитивизма в эпоху Вильгельма сами западногер)манские
юристы1.
После первой мировой войны в сложных условиях
Веймарской республики, когда обострение классовой
борьбы сопровождалось в сущности
непрекращавшимся экономическим и политическим кризисом,
юридический позитивизм не мог более удерживаться на своих
ортодоксальных нормативистских позициях, он стал
рядиться в «социологические одежды». Зависимость
права от государства уже опосредовалась
социологическими факторами. В качестве правообразующих сил
1 См. «Juristenzeitung», 1969, Н. 23/24, $. 77}.
43

многие позитивисты в тот период наряду с
государством также признавали и роль политических партий
и движений.
В процессе формирования правовых концепций
особую роль в то время играло отношение к праву судей-
окого корпуса. Будучи чиновниками от правосудия и
консервативными хранителями правового наследия
империи, судьи в массе своей не приняли Веймарскую
конституцию. Их сопротивление вело к тому, что
многие новые законы были обречены .на бездействие.
Например, весьма демократический закон об участии
рабочих в управлении предприятиями 1920 года не
получил применения. Позитивизм все более уступал свои
позиции релятивизму, основывавшемуся на принципе
отказа от ценностного подхода к праву и
утверждавшего свободу судейского усмотрения. Подтверждение
этому обычно находят в речи немецкого теоретика
права Эриха Кауфманна, произнесенной им в 1926 году на
съезде государетвоведов в Мюнстере. Э. Кауфманы
тогда говорил: «Я приветствую тот факт, что*
позитивизм в правовой науке сегодня почти преодолен или
очень далек от нее. Переживания, которые перенес наш
народ и мы вместе с ним, основательно нас встряхнули
и привели к великому самосознанию. Эти переживания
доказали нам, что следует пересмотреть наши идеи о
•праве и государстве. По своей природе позитивизм
произрастал на почве стабильности и стабильных
отношений, и из него возникли настроения самодовольства.
Теперь, вследствие войны, революции, разгрома и
мирного договора, мы перестали быть самодовольным
народом...»1.
Отрицая позитивизм как некое начало,
стабилизирующее отношения государства и права, Э. Кауфманп
вкупе с К. Шмиттом выступили за право,
приспосабливающееся к меняющимся политико-социальным
отношениям. Основным ориентиром их «адаптирующегося
права» стала выдвинутая К. Шмиттом сразу же после
захвата власти нацистами формула «друг — враг»,
которая ориентировала государственный аппарат на
применение насилия и репрессий, то есть на использование
1 См. «Juristenzeitung», 1969, Н 23/24, S. 772.
43

откровенно внеправовых методов расправы и
подавления,
Если обратиться к западногерманским источникам,
то среди многих других мы находим следующую
характеристику позитивизма того периода, данную бывшим
председателем западногерманской федеральной
судебной палаты Генрихом Вайнкауфом в работе
«Германская юстиция и национал-социализм». Концепцию
позитивизма он характеризует следующим образом:
«Право это только то, что государство как обладатель
государственной власти, как законодатель утверждает в
качестве права. Оно становится правом только потому,
что государство утверждает его таковым. Государство
является сувереном и не связано никаким другим
предшествующим или надпозитивным правом.
Насколько при установлении государственно-правовых
положений законодатель связан нормами справедливое™,
должного и т. п., зависит только от него. Законодатель
в этом смысле является фактическим обладателем
государственной власти, добился ли он ее в результате
насильственного переворота или легальным путем»1. В
данном определении позитивизма Вайнкауф в более
•развернутом виде воспроизводит тезис Г. Еллинека о
том, что общеобязательность действующей конституции
(так же как и права) зиждется на «нормативной силе
фактического». Отказываясь от социальных ценностей
и материальных критериев при определении права,
позитивизм признает за государственной властью
монополию на правотворчество. Формализуя
взаимодействие государства и нрава, позитивизм тем самым
санкционирует любые нормы, независимо от их
материального содержания.
Эти крайности позитивистских концепций
послужили поводом для их резкой критики после разгрома
гитлеровской Германии. Многие представители
естественно-правовой школы трактовали позитивизм как
теоретико-философское кредо национал-социализма. Дело
доходило до того, что преступное нарушение третьим
рейхом* общепризнанных норм и принципов
международного права, попрание им морально-этических устоев
1 «Juristenzeitung», 1969, Н. 23/24, S. 772.
44

человеческого общежития, а также элементарных прав
и свобод целых народов и отдельной личности считали
«практическим выводом» из юридического позитивизма.
Получила распространение идея о том, что
позитивизм утвердился при национал-социализме в качестве
его правовой идеологии. Именно в таком свете
пытается представить дело известный западногерманский
теоретик права Эрнст фон Хиппель. Он пишет, что «на
Нюрнбергском процессе Международного Воепног о
Трибунала наряду с физическими лицами — главными
военными преступниками перед судом -предстала и
правовая «концепция — позитивистское учение о
государстве и власти, ибо оно 'выражало юридическое
кредо национал-социализма»1.
Упомянутый ранее Г. Вайнкауф также склонен
свалить вину за беззаконие и разрушение права при
национал-социализме на юридический позитивизм. Он
считает, что «юридический позитивизм обезоружил
юстицию,и судей перед проникновением государственного
бесправия в область права». Не будучи достаточно
аргументированным, это обвинение тем не менее завоевало
прочные позиции среди юристов ФРГ, Они упрощенно
выводят противоправную практику фашизма
непосредственно из позитивистского тезиса о том, что государство,
яъляясь законодательным сувереном, может издать
любые законы, любые нормы и тем самым может придать
антиправовым по содержанию нормам обязательную
силу. Однажо у сторонников такого толкования
«позитивистской практики» нацизма в Западной Германии
появилось достаточно много оппонентов. Последние не без
основания указывают на то, что в период Веймара
позитивизм постепенно сдавал свои исконные позиции, а
с приходом к власти Гитлера германский фашизм
вообще сбросил с себя всякие связывающие или
ограничивающие его преступную государственную практику
оковы. Менее всего национал-социализм склонен был
считаться с какими бы то ни было юридическими
теориями и связанными с ними ограничениями.
Для определения судьбы юридического позитивизма
в .условиях третьего рейха следует иметь в виду сле-
1 «Aktuelle Fragen aus modernem Recht unci Rechtsgeschichle»
Berlin, 1966, S. 35 (Далее «Aktuelle Fragen...»). "
45

дующие обстоятельства. Основополагающий тезис
позитивизма—«государство творит право, не будучи ничем
ограничено», т. е. тезис, оправдывающий бесправие,
если и был заимствован национал-социализмом, то с тем,
чтобы упростить механизм правотворчества до формулы:
«фюрер творит право», «воля фюрера—закон».
Немецкий философ-экзистенциалист Мартин Хайдег-
гер с приходом Гитлера к власти в 1933 году был
назначен ректором Фрайбургского университета. В речи во
время церемонии вступления в должность Хайдеггер
говорил 3 ноября 1933 г.: «Не принципы и идеи являются
правилами нашего бытия, а только вождь, и лишь он
один, олицетворяет собой настоящую и будущую
действительность Германии и ее закон»1.
Трактуя общественные отношения сквозь призму
афористической формулы «маска друга скрывает лицо
врага», Хайдеггер заведомо оправдывал террористическую
практику нацистского режима. Впоследствии эта
формула в устах другого апологета фашизма от права К.
Шмитта получила еще более одиозный смысл —
«друг — враг». Целью государственной политики она
объявляла уничтожение «врага».
Типичным для государственно-щравовой политики
фашизма было то, что она проводилась преимущественно
внеправовыми методами, т. е. путем прямого террора,
физического насилия, репрессий; при этом грань между
судебным и внесудебным террором в течение короткого
времени была полностью уничтожена.
В ходе дискуссии, которая развернулась на
страницах юридического еженедельника «Neue Juristische
Wochenschrift» в 1964—1965 гг. по вопросу о правовой
природе государственных актов и политических программ
национал-социализма, известный юрист и депутат
бундестага от СДПГ Адольф Арндт, ссылаясь на мнение
многочисленной группы западногерманских юристов,
свидетельствовал, что «в период с 1933 по 1945 г. в
Германии право не возникало в форме закона, ибо это были
произвольные акты, порожденные насилием и
злоупотреблением властью»2.
1 «Aus Politik und Zeitgeschichte», 1966, В 45/65, S. 11.
2 «Neue Juristische Wochenschrift», 1964, H. 29, SS. 1310—1312.
46

Известно, что юридический^ позитивизм неоднократно
подвергался нападкам со стороны идеологов и
правоведов национал-социализма именно за «культ» нормы
права, за абсолютизацию ее. После провала фашистской
инсценировки Лейпцигского процесса в печати началась
кампания против применения формально-юридического
метода в судебной практике, который будто бы
поставил 'под угрозу все «завоевания
национал-социалистской революции».
Такие немецкие юристы — а/пологеты идей
национал-социализма в области права, как криминалисты
Дамм и Зауэр, государствовед Шмитт и др.,
ниспровергали основные заповеди позитивизма. Они писали, что
бытие государства состоит исключительно в реализации
объективного права, которое является народным, а
потому любые действия в государстве всегда суть акты
права. Дамм в 1934 году также утверждал, что судья
уже более не глашатай и не раб закона, судья и_закоп
находятся в одной плоскости, и тот и другой являются
выразителями «здорового народного сознания».
Другой известный в тот период криминалист
(впоследствии председатель имперского «народного суда»)
Р. Фрайслер также утверждал, что «право народа это
вовсе не законы, а идеи, живущие в народе»1.
Приветствуя полное включение юстиции в
(преступную систему нацизма, тот же Фрайслер писал:
«Правосудие должно особенно гордиться тем, что именно оно
выступило носителем здорового развития права,
которое было отмечено применением постановления против
лиц, позорящих немецкую нацию»2.
Волеизъявления вождя, «ответственные литературные
высказывания» и программные заявления компетентных
лиц (например, высказывания о расовой политике в
книге А. Розенберга «Миф XX века», в передовицах
нацистских газет «Фелькишер Беобахтер» или «Ангриф»)
объявлялись имеющими решающее значение даже в тех
случаях, когда они не были облечены в юридическую
1 R. Freisler, Das neue Strafrecht als nationalsozialistisches
Bekenntnis, Berlin, 1936, S. 62'.
2 Cm. «Verordnungr gegen die Volksschadlinge» von 5.
November 1939, in R. Freisler und andere, Deqtsches Strafrecht, Bd I
Berlin, 1941, S, 19, ' '
47

форму и не имели в виду непосредственно
воздействовать на право.
Принцип вождизма становится главенствующим и
в праве, и в практике его применения. Он
конструируется на посылке, что только вождь является подлинным
творцом права. Во внедрении этой конструкции первая
скрипка принадлежит одному из активных деятелей
нацистского «правового фронта» — К. Шмитту, с 1 июля
1934 ir. назначенному главным редактором журнала
«Deutsche Juristenzeitung». В статье «Вождь охраняет
право» (1 августа 1934 г.) Шмитт писал: «Истинный
вождь «всегда является одновременно и судьей. Из
функций вождя проистекает и функция судьи». И далее:
«Мы не должны слепо придерживаться юридических
понятий, аргументов и прецедентов, порожденных
старческой и больной эпохой». В передовой статье «Высший
судья немецкого народа» редакция журнала «Das
Deutsche Recht» развивала эту же идею применительно
к деятельности судебного аппарата; «За каждым
судейским креслом стоит сам вождь». Смысл подобных
высказываний состоял в стремлении освободить нацистских
судей от необходимости придерживаться каких-либо
правовых критериев.
Произвол и беззаконие в третьем .рейхе развернулись
в невиданных масштабах. Национал-социализм выразил
свое отношение к праву в зловещей формуле: «право
или бесправие, но прежде всего — моя родина». В
сущности данная формула отрицания права стала
заповедью нацизма в его государственном и политическом
обиходе. Совершенно правы те советские юристы,
которые объясняют попытку описать преступления фашизма
на счет позитивизма намерением увести в сторону от
выявления подлинных социально-политических причин,
а также от тех исторических, экономических
предпосылок и факторов, которые способствовали приходу
фашизма к власти.
И если позитивизм получил широкое
распространение и приобрел практическое значение, то именно в
связи с судебными процессами по делам о нацистских
военных преступниках, >как теоретико^правовое
основание для их оправдания, для их реабилитации. Здесь
возможно выделить два периода и соответственно как
бы два метода использования позитивизма. Первый —
48

нюрнбергский. Тогда им пользовалась в основном
защита. Второй—западногерманский, когда он .стал
служить важным критерием судебной политики ФРГ
вообще.
В период Нюрнберга немецкие адвокаты вели защиту
своих подсудимых с позиций теории юридического
позитивизма. Отправная конструкция адвоката главного
военного преступника Иодля Г Яррайсса основывалась
на тезисе о «нормативной силе фактического»,
признающем за любым правовым актом силу общеобязательного
предписания. Исходя из отождествления закона и права,
Яррайсс утверждал, что все действия правителей Герома-
н-ии соответствовали целям суверенной /власти и ее
носителя-вождя, а потому были законными в смысле принципов
действовавшего права. «Я рассматриваю проблемы, —
заявлял он,— лишь в свете действующего права, а не
права требований, которое оно могло и должно было
бы в перспективе выставить во имя морали или
человеческого прогресса»1. Яррайсс категорически
утверждал, что в период господства национал-социализма ни
в правосознании народов, ни в сознании
государственных деятелей не сложились представления о войне как
преступной акции, а также и объективно не
существовало всеобщего международночправового режима
запрещения войны. При этом он строил свою конструкцию на
том единственно имевшем для него значение факте, что
в международном праве тогда якобы не было
конкретных, письменно оформленных норм, объявлявших
агрессию преступлением. Яррайсс безапелляционно
заявлял, что будто бы пакт Бриана — Келлога'1928 года не
запрещал войну как противоправное средство
разрешения споров между государствами. Из .своих
собственных домыслов Яррайсс делал произвольный вывод о
том, что невозможно с позиций права обосновать
наказание нацистских руководителей за нарушение мира
между государствами, то есть за агрессию2.
С позиций позитивизма Яррайсс развивал концепцию
повиновения и безусловного выполнения приказов,
ссылаясь лишь на тот факт, что в период
национал-социализма приказ вождя вытеснил все остальные правовые
1 «Aktuelle Fragen... S. 36.
2 См. Ibid., S. 35,
4 Заказ 2752
49

нормы: «В государстве, где вся власть сосредоточена в
руках одного человека-вождя, его приказы для всех
остальных членов этой иерархии становятся
обязательными к выполнению. Никому не дано ни право, ни
обязанность проверять приказы на предмет их
правомерности»1.
Таким образом защита пыталась отрицать наличие
состава преступления в деяниях главарей
национал-социализма, цепляясь за теоретические конструкции
юридического позитивизма.
Попытка Яррайсса и других защитников ib период
Нюрнберга приобрела значение своеобразного
.прецедента, ибо юридический позитивизм превратился в
постоянный источник правовой аргументации для защитников
нацистских военных преступников.
Разгром гитлеровского государства означал
одновременно и подрыв устоев позитивизма. Связанный с
этим процесс обновления философии права происходил
на базе возрождения естественного права через
утверждение «извечных» моральных и этических ценностей.
Расцвет и особая (популярность теории естественного
права имели под собой конкретные объективные
причины и были продиктованы реальными потребностями
общественного развития послевоенной Германии. На этой
почве намечался процесс обновления немецкой теории и
философии права. Особое место и роль здесь
принадлежит известным немецким юристам Густаву Радбруху и
Гельмуту Коингу. После войны Радбрух .подверг
суровой критике основные формулы юридического
позитивизма об абсолютном значении и обязательности закона.
Он считал, что в определенной степени эти формулы
обезоружили немецкий народ и юристов перед
произволом и жестокостями закона. Он пояснял, что избранная
нацистская формула «право — это то, что нужно народу»
оправдывала любое беззаконие и бесправие. В этом
отношении Радбрух и сам находился в плену
распространенных представлений относительно существования
права в качестве социально независимого феномена. А
потому, обвиняя позитивизм, в то же время сам
игнорировал социально-исторические пределы роли права и
особенно правовых конструкций.
1 «Aktuelle Fragen...», S$. 37, 38.
60

В связи с начавшимися в Западной Германии
первыми судебными процессами над нацистскими
преступника-ми Радбрух обосновывал уголовную
ответственность нацистских судей. Он выводил ее из своей
концепции о высшем ранге «естественных прав» и в этой «связи
утверждал, что существуют «.объективные пределы
повиновения судей закону». Он признавал за ними
«право на сопротивление против оформленного законом
бесправия» (richterlicher Widerstand gegen gesetzliches
Unrecht). Обобщая эту мысль, другой немецкий юрист
Артур Кауфман писал уже в 1968 году, что «право —
это сопротивление против бесправия»1.
Критикуя деятельность органов правосудия
Западной Германии в процессах над нацистскими
преступниками, бывший генеральный прокурор земли ГессенФриц
Бауэр комментировал это следующим образом:
«Установление объективного состава квалифицированного
убийства, а также и простого убийства в процессах
против нацистских преступников в соответствии с позицией
Радбруха не представляет трудностей. Даже если
подчиненный и считал волю фюрера законом, все равно их
действия носят объективно противоправный характер».
Бауэр цитирует следующее высказывание Радбруха из
статьи «Дискуссия о преступлениях против
человечества», опубликованной в 1947 году: «Неужели же
немецкий народ, включая преступников, лишился здравого
смысла и не мог осознать, что на основании законов и
приказов фюрера творилось «законное бесправие»2.
В практике этого судопроизводства были случаи,
когда бывшие нацистские судьи, обвинявшиеся в
вынесении неправомерных приговоров, ссылались прямо на
позитивистские концепции. Они утверждали в свое
оправдание, что «судья профессионально обязан
соблюдать и реализовать действительную волю закона,
принести в жертву авторитарному правовому приказу
собственное правосознание, опрашивая только, что есть
право, и никогда, а справедливо ли оно»3.
1 «Gedachtnisschrift fur Gustav Radbruch», Gottingen, 1968,
S. 189.
2 I b i d., S. 305.
3 Ibid., S. 101.
4*
51

Единоборство этих двух, казалось бы, трудно
совместимых в сущности.своей, правовых теорий —
позитивизма и естественного права чисто внешне завершалось их
примирением. Эта акция совмещения начал позитивного
и естественного права была проведена и получила
выражение в принципах и тезисах Основного закона ФРГ:
возведение достоинства личности на пьедестал
«естественного права» (ст. 2),теория «.правовогогосударства»,
основанная на смешении позитивного и естественного
путем отождествления закона и права (ст. 20). Наконец,
последний по времени шаг законодателя — возведение
права на сопротивление в ранг конституционного (п. 4
ст. 20), казалось бы, предпринят и выдержан в
традициях теории естественного права, однако был принят в
рамках чрезвычайного законодательства и в подтексте
•снабжен откровенной антидемократической
направленностью. Совмещение этих теорий ограничивается лишь
рамками конституционных деклараций. В силу
определенных политических и идеологических аспектов
практического эффекта оно не получило. Их формальное
сосуществование остается парадной вывеской на правовом
фасаде ФРГ, маскирующей тот факт, что это
совмещение на самом деле имеет чисто идеологическое и
политическое значение.
В действительности, как показывает практика
применения западногерманского права и особенно судебные
процессы против нацистских военных преступников,
позитивизм вновь занял здесь господствующие позиции.
Поскольку позитивизм понимает под правом все то, что
приказывает добившаяся успеха власть, и,
следовательно, правовым считается всякий приказ, исходящий от
фактического обладателя власти, постольку он 'находит
логическое обоснование для требования безусловной,
слепой подчиненности, для выполнения любых приказов.
Тенденция использования позитивизма именно в этих
целях наглядно проявилась в судебной практике по
делам о преступлениях нацистов. Причем между высшими
федеральными судами — апелляционными и
ревизующими инстанциями и основной массой «решающих»
судов, как нам представляется, сложилась своеобразная
система разделения труда. Верховные суды не заняли
по этому поводу твердой позиции: они то склонялись
(особенно в первые годы после войны) в пользу есте-
52

ственно-правовой доктрины, то переходили на рельсы
позитивизма. Эти колебания происходили в связи с
необходимостью ответить на вопрос о правовом значении
постановлений и приказов Гитлера.
В первые годы после образования ФРГ (1951 —
1952 гг.) Федеральная судебная палата вынесла ряд
решений, в которых объявила недействительными
некоторые из законов гитлеровского государства. Типичной
была следующая аргументация, .изложенная в решении
от 12 февраля 1952 т.: «Правители третьего рейха
издали множество актов, якобы устанавливающих право.
Однако они таковыми не являлись, ибо нарушали те
правовые принципы, которые действуют независимо от
признания государством, и более сильны, чем им
противостоящие а'кты. Последние в силу несоответствия
требованиям справедливости не создают права, и их
единственным содержанием остается бесправие»1.
Эта позиция была сформулирована также в
приговоре первого уголовного сената — Федеральной
судебной палаты от 29 января 1952 г.: «Сущность права
формируется в ходе исторического развития
цивилизованных народов, и закон должен придерживаться его
непреходящих основных принципов»2.
В то же время известно, что Федеральный
конституционный суд неоднократно признавал законную силу
нормативных актов и политических акций Гитлера,
откровенно основываясь на доктрине о «нормативной
силе фактического» и о «революционном происхождении
национал-социалистского государства»3.
С другой стороны, судебная практика по делам о
нацистских военных преступниках на уровне решения и
обоснования приговоров по первой инстанции
руководствуется исключительно критериями позитивизма. Об
этом убедительно свидетельствует тот факт, что ссылка
«а состояние крайней необходимости в силу приказа
стала наиболее «популярным» оправдательным
аргументом. Ясно, что суд расценивает приказ (заведомо
преступный, противоправный, т. е. вопреки его
содержанию) -как правовую норму общеобязательного значения.
1 «Aktuelle Fragen...», S. 56.
2 «Neue Juristische Wochenschrift», 1964, H. 4, S 134
3 Ibid., 1964, H. 36, S. 1658.
53

Таким образом, действие позитивизма в судебной
практике автоматически снимает исходную проблему об
антиконституционности законов, противозаконности
административных актов, т. е. в базирующемся на
позитивизме правосознании суда оправдывается любой акт
произвола. Следовательно, старая заповедь позитивизма
«право есть право, закон есть закон» остается
предпочтительной и поныне.
Известно, что в процессе № 3 американский
военный трибунал подверг специальному рассмотрению
вопрос о том, что есть право, может ли Международный
суд исходить из формального понимания законности, из
признания самодовлеющего характера внутреннего
права. В приговоре суд высказал следующее мнение:
«Ясно, что немецкие суды третьего рейха должны были
следовать германскому праву, выражавшему волю
Гитлера, несмотря на то, что оно противоречило
международному праву. Но подобное признание не может иметь
существенного значения для данного суда... Главное
звено обвинения в этом^ случае состоит именно в том, что
законы, гитлеровские указы и драконовская, продажная
и развращенная национал-социалистская правовая
система как таковая в совокупности представляет собой
военное преступление и преступление против
человечности. Участие в издании и применении таких законов
означало преступное соучастие». И далее трибунал
характеризует законодательство третьего рейха как далеко
зашедшую деградацию всей правовой системы1.
Из приведенной цитаты видно, что немецкие судьи
справедливо обвинялись не только в том, что они
смыкались с нацизмом на почве применения
формалистических концепций позитивизма, но в сущности прямо
руководствовались в своей деятельности нацистскими идеями.
А потому не менее очевидно и то, что признание
обязательности выполнения нацистских законов и приказов
с позиций позитивизма в послевоенный период также
прямо или косвенно выявляет стремление
неправомерного оправдания нацистских преступников.
Отрицая всесторонне обоснованный в Нюрнберге
довод о том, что и сама правовая система, и само гитлеров-
1 См. «Neue Juristische Wochenschrift», 1948, Н. 4, S. 123.
54

ское государство были преступными, теоретики
западногерманского права несколько лет подряд вели
дискуссию о характере нацистского права и пытались
доказать, что поскольку право есть право, независимо от
материального содержания его норм, то суд при оценке
характера деяний должен руководствоваться
материальными установками действовавшего в тот период права.
Указанная практическая миссия позитивизма с
достаточной определенностью была подтверждена в ходе
двухлетней (1964—1965 гг.) дискуссии на страницах
«Neue Juristische Wochenschrifb — органа
западногерманского союза адвокатов. В ней приняли участие
фон Резен, Вальтер Левальд, депутат бундестага Адольф
Арндт, Ганс Вельцель и др.
Дискуссия развернулась по вопросу об отношении
западногерманских судов к приказам и иным
нормативным актам третьего рейха. Участники дискуссии таюили
иначе признавали тот факт, что суды ФРГ очень часто
ретроспективно расценивают такие акты как
действовавшее право, обязательное к исполнению. Однако
характерно, что и сама критика в адрес судов ведется ими
с позиций юридического догматизма и наиболее
значительным критерием при оценке нацистского права
признается вопрос о должной публикации. Так, Вельцель
полагает, что, «противореча самому себе, фон Резен
находит возможным рассуждать относительно того, что
тайный приказ Гитлера о эвтаназии все же имел ранг
закона». Критикуя Резена за формализм, Вельцель
ведет спор в той же плоскости. Если для Резена
решающим является соблюдение требований формы
существования права и некоторые приказы Гитлера он считает
несостоятельными в основном потому, что они не
удовлетворяли требованиям публичности (например, не
были опубликованы в официальном вестнике
законодательства), то Вельцель возражает ему лишь по поводу этих
требований.
Однако в ходе дискуссии выявилась и другая,
близкая к естественно-правовой школе позиция,
критиковавшая такой подход как откровенно позитивистский. Ее
представитель Арндт писал: «Резен стоит не столько на
позициях позитивизма, но скорее чистого легализма,
даже номинализма, ибо определяет закон лишь по
внешним признакам и временной эффективности. К
сожалели

нпю, эта основная проблема затемняется тем, что все
еще из священного страха перед ситуацией правовой
беззащитности (Rechtsunsicherheit) применяются псев-
дйзаконы на том единственном основании, что под
ними стоят соответствующие подписи...»1. Этот упрек
Арндт обращает прямо в адрес западногерманских
судов: «К сожалению, правосудие и государственная
практика оставались неясными ,и двойственными.
Бюрократия, которая частенько признавала свод
гитлеровских законов и применяла их, тем самым приносила
право в жертву действующему правопорядку (Rechts-
sicherheit)»2. Высшие федеральные суды, по его мнению,
заняли аналогичную позицию. В качестве примера
Арндт приводит решение Федерального
конституционного суда (1957 г.) о признании силы действующего
права за договором (конкордатом) между Гитлером и
Римским папой о сотрудничестве в деле школьного
образования3.
Приверженность методу позитивизма, однако,
раскрывается в полном объеме, если обратиться
непосредственно к практике судопроизводства по делам о
нацистских военных преступниках. Наиболее отчетливо она
прослеживается в концепции о чрезвычайной
необходимости в силу приказа, в ссылках на принцип вождизма
и господства преступной воли одного Гитлера, в
приспособлении международно-правовой и политической
доктрины континуитета к области уголовного права;
наконец, в прямых призывах к суду рассматривать вопрос о
виновности на основании законов, действовавших в
нацистской Германии.
Однако было бы неправильным абсолютизировать
значение позитивизма и трактовать его как
единственную платформу, служащую целям оправдания. Как
свидетельствует сама практика, в ней достаточно широко
используются приемы перемещения проблемы
ответственности из рамок правовых категорий в область
политических и идеологических отношений. Инициатива,
получившая положительный эффект, принадлежит
профессору Мюнхенского института истории Бухгейму, ко-
1 «Neue Juristische Wochenschrift», 1964, Н. М, S. 488.
2 Ibid., 1964, Н. 29, S. 1311.
3 I b i d.
56

торый выступил на Освенцимском процессе в качестве
эксперта. Свою концепцию вины и ответственности Бух-
гейм построил на утверждении, что приказы
выполнялись из чувства преданности идее; наполнители будто
бы находились в плену тезиса об исторической миссии
немцев, которая как бы составляла для них надзакон-
ное оправдывающее основание, снимала с них
уголовную вину за преступные деяния. Тезис о том, что
приказы выполнялись в силу «убеждения», из верности
идее, был с энтузиазмом подхвачен защитниками
нацистских военных преступников для того, чтобы снять
шроблему преступности приказов и (вывести ее за
пределы уголовного кодекса. Вместо уголовной
ответственности и конкретного судебного наказания дело хотели
свести к выведению формулы о моральной
ответственности.

ГЛА&А II
ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ
В ОТНОШЕНИИ НАЦИСТСКИХ ПРЕСТУПНИКОВ
В ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ
Как уже указывалось выше, сквозь различие форм
и методов судебной политики, которую проводили
органы западногерманской юстиции в отношении
нацистских преступников, неизменно -прослеживается
тяготение « необоснованному смягчению приговоров,
несостоятельному оправданию, прекращению судебного
разбирательства, пересмотру или отмене вынесенных
приговоров. Конечно, было бы неверно абсолютизировать эту
тенденцию и расценивать ее таким образом, что всегда
и все нацистские преступники так или иначе были
оправданы. Практике известны случаи правомерного и
справедливого осуждения, однако они были
исключением.
Правилам же в период 20-летнего пребывания у
©ласти ХДС/ХСС стало использование соответствующих
уголовно-правовых форм и приемов в целях
освобождения военных преступников от наказания. В совокупности
своей это привело к тому, что механизм правосудия
превратился в Западной Германии в целенаправленную
деятельность по реабилитации. Такая тенденция со всей
очевидностью прослеживается и при анализе судебной
практики по делам о нацистских преступниках во
времени. В ретроспективном ее видении можно выделить
пять периодов. Конечно, предлагаемая периодизация с
неизбежностью будет иметь условный характер, так как
определенные формы и методы применялись на
протяжении всех периодов, став почти универсальными. С дру-
68

гой стороны, в пределах одного и того же периода
времени параллельно взаимодействовали различные
направления. Тем не менее именно наличие определенных,
во времени прогрессирующих тенденций позволяет
выделить основные этапы такой политики.
1. ПЕРВЫЙ ПЕРИОД: ЗАПАДНЫЙ ВАРИАНТ
«ДЕНАЦИФИКАЦИИ» И СУДЕБНАЯ ПОЛИТИКА
ТРЕХ ОККУПАЦИОННЫХ ВЛАСТЕЙ
Исторически первый этап охватывает период
времени от разгрома гитлеровской Германии до момента
образования западногерманского государства, т. е.
1945—1949 гг. Соответственно речь пойдет об общей
оккупационной политике и деятельности трех западных
держав и об их специальной судебной политике.
Анализ оккупационной политики трех держав
показывает, что она носила противоречивый характер, хотя
и должна была отвечать требованиям тех основных
законодательных актов о денацификации, которые
издавал Союзный Контрольный Совет и которые
одновременно и безусловно должны были вступать в силу на
территории всех четырех зон оккупации. Это прежде
всего Лондонское соглашение четырех держав от 8
августа 1945 г. «О судебном преследовании и наказании
главных военных преступников европейских стран оси»
и Потсдамское соглашение о целях и задачах оккупации
Германии, об искоренении милитаризма и нацизма и
последовательной демократизации страны.
Особое значение для реализации указанных задач в
плане практической оккупационной политики имели
специальные законы и директивы, конкретизировавшие
формы и методы такой политики1.
1 Для осуществления этих целей были изданы следующие акты:
Закон № 22 о дисциплинарной ответственности руководящего
административного персонала учебных заведений, преподавателей и
студентов, виновных в милитаристской, нацистской или
антидемократической пропаганде; Закон № 23 о запрещении военного
строительства в Германии; Закон № 24 об устранении нацистов и других
лиц, враждебных союзным целям, из учреждений и с ответственных
постов; Закон № 25 о контроле за научно-исследовательской
работой с военным уклоном; Закон № 34 о ликвидации вооруженных
59

В плане осуществления уголовно-правовой
политики оккупационных властей иажное место занимает
Закон № 10 Союзного Контрольного Совета от 20
декабря 1945 г., определивший составы нацистских
преступлений и принципы отправления правосудия.
Большое значение должен был иметь также и другой
акт Союзного Контрольного Совета — Закон № 38 от 12
октября 1946 г. Он предусматривал проведение целой
серии мероприятий, основными задачами которых были:
1) наказание военных преступников, нацистов,
милитаристов и промышленников, которые вдохновляли и
поддерживали нацистский режим; 2) полное и
окончательное уничтожение нацизма и милитаризма путем
изоляции видных его деятелей и сторонников или путем
ограничения деятельности этих лиц.
В тот период именно эти два документа должны
были стать правовыми основами преследования и
наказания нацистских военных преступников. Однако
практическая деятельность в этом направлении показывает,
что западные оккупационные власти пошли по другому
пути, о чем свидетельствует целый ряд обстоятельств.
Во-первых, Закон №38 применялся в отрыве, а в
конечном счете и в явном противоречии с Законом № 10.
Во-вторых, многие специальные органы западных
оккупационных властей, наделенные судебными функциями,
осуществляли их в таких формах и такими методами, что
искажали основную цель закона—подвергнуть
заслуженному наказанию всех нацистских военных
преступников. Факты свидетельствуют, что именно в судебной
деятельности, которая должна была составить одну из
важных форм проведения процесса денацификации, с
наибольшей очевидностью дали о себе знать уже в первые
месяцы после окончания войны сепаратистские
устремления западных оккупационных властей на отказ от
соблюдения международно-правовых требований относительно
демократизации Германии. Обратимся к рассмотрению
тех реальных форм и методов, в которые западные
державы облекли свой вариант политики «денацификации».
сил вермахта, об отмене военного уголовного и
уголовно-процессуального кодекса. (Подробнее об этом см. Б. С. Маньковский,
Вопросы уголовного права в законодательстве Контрольного
Совета в Германии, «Советское государство и право» 1946 г. № 11—12,
стр. 60.)
60

Особые «процессы» по денацификации были отнесены
к ведению специальных судебных палат (Spruchkam-
mer), которые назначались и контролировались
оккупационными властями. Судебной «проверке» подлежали
служащие третьего рейха, занимавшие определенное
положение: функционеры НСДАП, офицеры СС,
ответственные чиновники государственного аппарата, судьи,
прокуроры. Классификация преступников была
заключена в схему, составленную по количественному
признаку— «более или менее виновные», и ничего общего не
имела с установленной в основополагающих
международно-правовых документах системой международных
уголовно-правовых составов.
Предусматривалась следующие категории: 1) главные
преступники (Hauptschuldigen); 2) преступники (Bela-
steten—виновные) с двумя подгруппами типа: а) менее
виновные (второстепенные) и б) «причастные» (Mitlau-
fer); 3) реабилитированные лица, т. е. доказавшие перед
судом свою невиновность. Для каждой категории
устанавливались соответствующие меры наказания: 1) для
главных преступников—тюремное заключение от двух
до десяти лет с конфискацией имущества и лишением
права заниматься профессиональной деятельностью на
срок до десяти лет; 2) для преступников—высшая мера
наказания предполагала тюремное заключение сроком
на пять лет, запрет профессиональной деятельности и
денежный штраф.
Камеры действовали на основе презумпции
виновности: бремя доказывания невиновности было заботой
самого подозреваемого. В условиях «поточного» метода
обследования эта презумпция по сути дела играла на руку
обвиняемым. Поскольку суды, как правило, не
располагали необходимыми материалами и временем, были
чрезвычайно перегружены и работали в «невероятной
спешке», то обвиняемые, действуя по собственной инициативе,
предоставляли только те документы, которые говорили
в их пользу. Особую ценность заслуживали показания,
добытые у бывших жертв нацизма и
свидетельствовавшие в пользу обвиняемых таким образом, будто бы эти
последние обращались с ними гуманно. С этой целью
обвиняемые старались обзавестись всевозможными
«справками», подтверждающими их «пассивное
сопротивление режиму», их «помощь» и «сочувственное отноше-
61

ние» к жертвам национал-социализма и т. д. Основная
масса «справок» и «документов» представляла собой
подделки, лжесвидетельства и всевозможные фальшивки.
Поэтому вполне справедлив вывод, к которому приходят
западногерманские юристы—авторы известной книги
«Должностные преступления при национал-социализме»1,
о том, что осуществлявшаяся таким образом
денацификация вскоре превратилась в фарс. В книге приводятся
подробные статистические данные о результатах
деятельности судебных палат.
К 31 марта 1947 г. в американской зоне судебной
проверке были подвергнуты 94 294 нациста: по решению
судов лишь 501 из них был отнесен к категории «в
наибольшей степени виновных», 5538—признаны просто
виновными, 21 911 —отнесены к разряду «наименее виновных»,
основная масса—56 452 нациста были квалифицированы
как просто «причастные», остальные объявлены
невиновными.
Какое же наказание понесли эти по различным
категориям разбросанные «виновные» и «причастные»
нацисты? Статистические данные за 1949 год по американской
зоне говорят, что суды приговорили к выплате денежных
штрафов более 500 тыс. нацистов; ограничили в праве
заниматься профессиональной деятельностью около 124
тыс., 23 тыс. были дисквалифицированы в профессии;
26 тыс. поплатились имуществом; 30 500 приговорены к
принудительным работам по месту жительства и 9600
направлены в трудовые колонии. Однако имеются сведения,
что фактически в колониях в 1949 году оказалось лишь
300 человек2.
В 1969 году в Западной Германии вышла работа
известного политолога Юстуса Фюрстенау под названием
«Денацификация. Одна глава немецкой послевоенной
политики», в которой приводятся сводные данные о
результатах денацификации по трем западным зонам. Из
общего числа 3 660 648 нацистов, подвергнутых
процедуре судебной проверки, только 1667 были
квалифицированы в качестве «наиболее виновных», 23060—просто
«виновных», 150 425—«менее виновных», 1 005 875—наименее
виновных («причастных») и 1213 873—признаны неви-
1 Н е n k у s, op. cit., S. 192.
2 Ibid., S. 263.
62

новными, т. е. одна треть от общего числа. В отношении
остальных 1 265 748 нацистов судебные расследования
были приостановлены, дела прекращены по разным
причинам. Из них наибольшее количество нацистов ушли
даже от этого «судебного» разбирательства, потому что
«не подпадали под действие закона»1. По свидетельству
Людвигсбургского центра (Центральное ведомство
управлений юстиции в землях по преследованию
нацистских военных преступников в ФРГ), часть главных
нацистских преступников тогда была признана судебными
камерами вне подозрения (unbelastet), поскольку они
приобрели «нужные» бумаги2. Это вытекает из того
факта, что многие «главные» преступники, пройдя сквозь
механизм «денацификации», понесли лишь формальное
наказание. Еще в большей степени они выиграли на том,
что, ссылаясь на уголовно-процессуальный принцип
невозможности повторного наказания, они избежали
заслуженной кары и застраховали себя на будущее. В
результате многие действительно опасные преступники
получили минимальное наказание и смогли использовать его
как своеобразную охранную грамоту от возможных
преследований и обвинений в будущем. Таким образом,
практический эффект от проведенной западными
оккупационными властями «денацификации» имел более
далекоидущие последствия, нежели сам факт вынесения
несправедливо залиженных приговоров. Массовый охват и
минимальные наказания—такова была цель и таким оказался
результат использования своеобразной судебной
тактики при осуществлении политики денацификации.
Вся деятельность по денацификации в западных
зонах, кроме того, шла на убыль и в том смысле, что
«общественное» мнение здесь также претерпело
существенную метаморфозу— оккупационные власти взяли курс
на подмену «моральных» критериев. Цель, которая
практически осуществлялась в деятельности судебных камер,
а их формально-бюрократические методы обследования
были направлены на реабилитацию нацистских
преступников, начала обретать и теоретические обоснования.
Именно здесь она смыкается с идеей оправдания и кур-
1 J. Furstenau, Entnazifizierung. Fin Kapitel deutscher
Nachkriegspolitik, Darmstadt, 1969, S. 228.
2 Henkvs, op. cit., S. 2G3.
63

сом на реабилитацию нацистских военных преступников,
как бы являясь ее прелюдией. Анализ оккупационной
политики и судебной практики того периода по-
% казывает, что основы теории и практики оправ-
* дания нацистских военных преступников были
заложены уже в первые годы оккупации. И в
теоретическом и практическом отношениях уже тогда речь
шла о низвержении, о ревизии нюрнбергских принципов.
Только при поверхностном анализе может сложиться
представление относительно парадоксальности ситуации:
правомерно ли говорить о стремлении ревизовать
Нюрнберг, когда именно в тот период четыре
державы-победительницы совместно осуществляли правосудие над
главными военными преступниками? Противоречие здесь
лишь видимое, кажущееся.
Говоря о нюрнбергских принципах и первых попытках
их ревизии, мы имеем в виду серию из 12 так называемых
нюрнбергских процессов, которые в то время проводились
американскими военными трибуналами в городе
Нюрнберге. Это были процессы против 39 нацистских врачей,
14 юристов, 56 руководящих деятелей полиции и СС,
22 чиновников государственного аппарата, 42 магнатов
экономики, 26 военных чинов генерального штаба и т.д.1.
Здесь мы видим, что если ранее, т. е. в ходе
Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками,
были отвергнуты и разоблачены как несостоятельные
бесконечные ссылки обвиняемых и их защиты на приказ,
на отсутствие сознания о противоправности, на идейное
заблуждение, то теперь подобные ссылки возымели
действие. Иногда сочувственно воспринимались даже
лживые сентенции о том, что эти высокопоставленные
чиновники будто бы стремились в пределах возможного
«облегчить участь как немецкого, так и народов,
оккупированных Германией», будто бы они служили рейху с
одной только целью: «помочь немецкому народу
избежать возможно худшей участи»2. Политические и право-
1 Не nkys, op, cit., S. 187.
2 Например, бывший государственный секретарь имперского
министерства юстиции Шлегельбергер свою преступную
деятельность расценивал как наименьшее зло. Он пытался убедить суд в
том, что если бы власть и управление в области правосудия
захватили силы, не знающие законов, то немецкому народу пришлось бы
64

вые «убеждения» американских судей менялись
буквально на глазах. Поразительная снисходительность была
проявлена в процессе против «карательных отрядов СС»
(процесс № 9).
Известно, что несколько десятков таких
специализированных отрядов СС, каждый численностью от 800 до
1200 человек, проводили на оккупированных
гитлеровскими войсками территориях карательные акции по
массовому уничтожению гражданского населения. И если в
ходе Нюрнбергского процесса над главными военными
преступниками СС была признана преступной
организацией, то из всей совокупности инкриминируемых ей
преступлений деятельность карательных отрядов
безусловно представляет наиболее чудовищный комплекс.
Произвольно игнорируя этот факт, американские власти из
многих тысяч эсэсовских палачей предали , суду лишь
24 военных преступника. Трибунал вынес 14 смертных
приговоров, но вышестоящие инстанции утвердили лишь
4, остальные подсудимые были приговорены к
длительным срокам тюремного заключения, однако в течение
1950—1951 гг. почти все они были помилованы и
освобождены1.
В судебном процессе (№ 10) военный преступник
Альфред Крупп был приговорен к 12 годам тюремного
заключения, но уже в 1951 году он был помилован и ему было
возвращено имущество, хотя преступления семейства
Круппов общеизвестны. Семейство Круппов отдало свое
имя, престиж и финансы, чтобы способствовать захвату
власти нацистской партией. Являясь председателем
Ассоциации германской промышленности, глава семьи
Густав Крупп фон Болен создал специальный фонд Гитлера.
Защищая и поддерживая планы развязывания
агрессивной войны, он предписывал членам Ассоциации
принимать заказы на вооружение. В годы войны на
предприятиях семейства Круппов жестоко эксплуатировались
54 990 угнанных из оккупированных стран рабочих и
18 902 военнопленных.
еще хуже. С его «легкой» руки и другие нацистские военные
преступники также выдавали себя за «миссионеров», облегчавших в
пределах возможного участь как немецкого, так и оккупированных
Германией народов.
1 «Braunbuch, Kriegs- unci Naziverbrecher in der BRD»,
Berlin, II. Aufgabe, 1968.
5 Заказ 2752
65

Снисходительное отношение американских
трибуналов к нацистским военным преступникам в 12 судебных
процессах стало нормой, несмотря на то, что
подсудимыми были руководители третьего рейха, заслуживавшие
самых суровых приговоров. Этот вывод подтверждается
и вынесенными приговорами. Из 177 обвиняемых (не
считая 8, которые умерли естественной смертью) в ходе
12 процессов американские трибуналы оправдали 35
подсудимых; смертные приговоры были вынесены лишь
в трех процессах (по делу врачей, по делу чиновников
из административно-хозяйственного управления
концлагерей и по делу карательных отрядов СС), при этом из
24 случаев вынесения смертных приговоров лишь 12
были приведены в исполнение; к пожизненному заключению
приговорены 19 нацистов, остальные получили наказание
от 18 месяцев до 20 лет. Приведенные данные наглядно
иллюстрируют политику американских оккупационных
властей, проводившуюся ими вопреки решениям
Международного Военного Трибунала. Но абсолютного
значения эти цифры иметь не могут. Известно, что западные
оккупационные власти вскоре отменили либо снизили до
минимума сроки наказания. Таким образом, если
оценивать деятельность западных оккупационных держав в
деле преследования и наказания нацистских военных
преступников с учетом выносившихся ими приговоров,
то напрашиваются по крайней мере две характеристики
их судебной политики. Во-первых, это—беспринципность,
т. е постоянные манипуляции и произвольные
интерпретации по поводу норм международного права,
сопряженные с заведомым нарушением их подлинного смысла.
Во-вторых, это явно конъюнктурный характер судебных
решений, который предопределялся интересами западных
оккупационных держав.
В то время как закон № 10 Союзного Контрольного
Совета предусматривал создание единой правовой
основы для наказания нацистских военных преступлений во
всех четырех зонах, практика судопроизводства западных
властей пошла по другому пути. Наряду с указанной
формой—«судебной денацификацией»—изыскивались и
другие возможности. Одной из наиболее «перспективных»
оказалась политика передачи юрисдикции по делам о
нацистских преступлениях немецким судам присяжных,
которые с 1947 года начали действовать в землях Запад-
66

мой Германии. Это означало одновременно, что
преследование и наказание немецких военных преступников стало
осуществляться в соответствии с германским уголовным
правом.
Если в 1945—1946 гг. компетенция специальных
западногерманских судов, находившихся в стадии
становления, была ограничена рассмотрением дел о
преступлениях нацизма против граждан империи, т. е. совершенных
нацистами на собственной территории — «немцев против
немцев» («Путч Рема», «Хрустальная ночь»1, Бухен-
вальд, первыми узниками которого стали немецкие
антифашисты и коммунисты), то в 1947 году начала
активно внедряться практика распространения их юрисдикции
и на другие виды преступлений. Оккупационные власти
ввели систему специальных разрешений рассматривать
преступления нацистов против «ненемцев», т. е.
обширную категорию преступлений против человечности. К
моменту образования ФРГ немецкие суды с санкции (или
без нее) рассматривали практически все категории
преступлений национал-социализма, за исключением
военных. В этой связи особое значение приобрел вопрос о
правовых источникам их деятельности. Формально
ситуация сложилась таким образом, что преимущественной
силой обладали нормы так называемого оккупационного
права. Неотмененные оккупационными властями
законоположения германского права оставались в силе и также
могли применяться. Данный принцип был подробно
изложен впоследствии в п. 7 Оккупационного статуса от
10 апреля 1949 г. В 1947 году принцип был
конкретизирован в постановлении английских оккупационных
властей следующим образом: если речь шла о преступлениях
в соответствии с Законом № 10 Союзного Контрольного
1 Имеются в виду преступные акции, проведенные в Германии
СС совместно с СД сразу же после захвата Гитлером власти.
Первая такая акция под названием «путч Рема"» была предпринята
(30 нюня 1934 г.) против верхушки С А во главе с ее шефом Ремом.
Обвинив их в заговоре против рейха, СС учинила над ними
физическую расправу, расстреливая всех на месте без суда и следствия,
часто даже в служебных помещениях. Очевидная цель состояла в.
том, чтобы оправдать политику массового террора и одновременно
запугать население Германии. Вслед за тем предпринимались
массовые еврейские погромы. 9 ноября 1938 г. были разгромлена и
разграблены ювелирные лавки Берлина. Этот погром стал называться
«Хрустальная ночь».
5*
67

Совета (ст. Ill), то западногерманские суды обязаны
были руководствоваться этим законом; при
рассмотрении иных преступлений допускалось применение
уголовного кодекса Германии 1871 года1.
Фактически же, как свидетельствуют приговоры,
западногерманские суды так или иначе уклонялись от
соблюдения этих принципов. Прежде всего, если они и
квалифицировали состав преступления в соответствии с
положениями Закона № 10, то меру наказания они
назначали произвольно, притом, как травило, минимальную.
Например, суд присяжных в Зигене 24 апреля 1949 г.
начал рассмотрение дела шести нацистских чиновников
полиции по обвинению в преступлениях против
человечности и осуществлении геноцида в отношении цыган
в гитлеровской Германии (ликвидация цыганского
поселения близ Берлебурга, земля Северный Рейн-Вест-
фалия, и последующая депортация этих цыган в
Освенцим). Одного из нацистских чиновников суд оправдал, а
остальных, признав виновными, приговорил каждого к
одному году и шести месяцам тюрьмы. I сенат
Верховной судебной палаты английской зоны в Кельне в
порядке апелляции признал приговор правильным. Не
отрицая значения Закона № 10, сенат, однако,
высказался в том смысле, что этот закон не может в дальнейшем
применяться2.
В ходе разбирательства и при обосновании
приговоров западногерманские суды сразу начали активно
использовать уголовно-правовую формулу о
«пособничестве», трактуя ее смысл вопреки принципам Закона № 10.
Ссылаясь на эту формулу, суды занижали до минимума
меру наказания по самым чудовищным преступлениям.
Например, 30 января 1947 г. суд присяжных во Франк-
фурте-на-Майне начал процесс против медсестры W. по
обвинению в пособничестве убийству детей в
неопределенном количестве случаев по методу «эвтаназии» и
приговорил ее к восьми годам тюремного заключения. 16
апреля 1948 г. высший суд земли Гессен в качестве
ревизионной инстанции отменил приговор суда присяжных
1 «Justiz und NS—Verbrechen. Sammlung deutschen Strafurteile
wegen national—sozialistischen Totungsverbrechen», Amsterdam,
1970, Bd. IV, S. 159 (Далее —«Justiz und NS — Verbrechen...»).
2 «Justiz und NS—Verbrechen...», Bd. IV, S. 159.
68

и вернул дело на вторичное слушание с указанием еще
раз продумать формулу о пособничестве. Затем суд
присяжных во Франкфурте 9 февраля 1949 г. начал судебное
разбирательство по обвинению вместе с медсестрой W.
еще двух врачей — G. и We. Оправдав медсестру W. за
недоказанностью (?!), суд приговорил двух других
обвиняемых на основании формулы о пособничестве в
убийстве: G.—к четырем годам и шести месяцам и We.—к
трем годам и шести месяцам. Высший суд земли в этой
части оставил приговор в силе (23 июня 1949 г.), а в
отношении медсестры W. отменил и вновь направил в
суд присяжных, который 4 октября 1952 г. на основании
формулы о пособничестве в убийстве приговорил
обвиняемую W. к трем годам. Однако на этом дело не
кончилось. По обжалованию W. третий уголовный сенат
Федеральной судебной палаты приговор отменил и
медсестру W. оправдал1. Мы подробно остановились на
рассмотрении дела медсестры W. потому, что оно воочию
демонстрирует механизм пересмотра приговоров и
сложившуюся на этой основе своеобразную систему
движения дела по принципу «челнока».
Знакомство с конкретным прохождением дел по
принципу «челнока» показывает, что действие механизма
пересмотра довольно часто затягивалось на несколько лет.
Почти «классическим» в этом отношении является дело
бывшего рапортфюрера Бухенвальда Арнольда Штрип-
пеля2. В июне 1949 года суд присяжных Франкфурта-на-
Майне, рассматривая дело Штриппеля по обвинению его
в организации и проведении массовых расстрелов
заключенных, признал его виновным и приговорил к
пожизненному заключению. Однако уже в ноябре 1949 года по
жалобе осужденного первый уголовный сенат Высшего
суда земли определил состав преступления как
«нанесение тяжких телесных повреждений» и направил дело на
новое разбирательство. 10 февраля 1950 г. суд
присяжных, руководствуясь указанием вышестоящей инстанции,
изменил формулу обвинения и снизил наказание до
десяти лет тюремного заключения. Штриппель, однако,
продолжал писать жалобы и, воспользовавшись смертью
одного из главных свидетелей, обвинил его в даче ложных
1 См. «Justiz und NS — Verbrechen...», Bd. IV, SS. 71—78.
2 Ibid., SS. 679—698.
69

показаний и потребовал отмены приговора. В ноябре
1967 года в суде присяжных Франкфурта-на-Майне
состоялось новое разбирательство, в результате которого суд
отказался от обвинения по формуле «нанесение тяжких
телесных повреждений» и приговорил Штриппеля к пяти
годам заключения, а поскольку этот срок уже истек, то
Штриппель был освобожден. Однако по протесту
прокуратуры 19 сентября 1969 г. было начато новое
разбирательство. Теперь уже свидетелями по делу выступали
«однополчане» Штриппеля—эсэсовцы. Один из них, Ганс
Фишер из Ганновера, утверждал, что он вообще не
помнит, чтобы в Бухенвальде когда-либо расстреливали
евреев. Все свидетели говорили о «благородном»
поведении Штриппеля. Суд признал его виновным в
пособничестве убийству и приговорил 27 февраля 1970 г. к шести
годам тюремного заключения. Они были зачтены, а
Штриппель вновь освобожден.
В первые же годы западногерманские суды усиленно
применяли еще одну формулу. В качестве смягчающего
вину обстоятельства они указывали на факт совершения
преступлений в конце войны («Endphase des Krieges») с
таким откровенно оправдательным подтекстом, что
многие преступления стали будто бы неизбежным
следствием своеобразной психологической агонии, состояния
аффекта, наступившего в результате военного поражения и
отступления гитлеровской армии.
В процессе Дюссельдорфского суда в марте 1949 года
привлекались к ответственности три чиновника гестапо,
которые 17 апреля 1945 г. организовали судилище,
превратившееся в расправу над группой немецких
антифашистов, участников Сопротивления. Западногерманский
суд оправдал гестаповцев-палачей на том основании, что
«вынесение противоправного приговора не может
квалифицироваться в качестве преступления против
человечности»1. При этом указывалось и на то обстоятельство,
что исход «судебного процесса» был предопределен
ситуацией последних дней войны.
Политика передачи западными державами дела
преследования и наказания нацистских преступников
немецкой юрисдикции со всей очевидностью
продемонстрировала прямой отказ от принципов Нюрнберга, так как
1 «Justiz und NS — Verbrechen....», Bd. IV, S. 229.
70

применение к нацистским преступникам норм внутригер-
манского уголовного права создавало по сути дела
неограниченные возможности их оправдания.
Во-первых, это означало отрицание . международно-
правового характера нацистских преступлений,
низведение их до уровня обычных уголовных деликтов, а в
связи с этим дискредитировало принципы
ответственности и наказания за агрессию и совершение тягчайших
преступлений против человечества.
Во-вторых, уголовный кодекс ФРГ в течение
нескольких лет (до 1953 года) продолжал действовать с
многочисленными изменениями гитлеровского периода.
Наиболее важными из них были следующие. Например, до
1941 года для квалификации убийства достаточным
представлялось наличие преднамеренного умысла (§ 211).
Гитлеровский закон от 15 сентября 1941 г. дополнительно
ввел новые критерии этого состава: алчность, ревность,
жестокость и прочие низменные побуждения. Отсутствие
названных мотивов означало возможность
констатировать наличие простого убийства. Смысл подобных
нововведений состоял в том, чтобы оправдать типичное и
наиболее распространенное, наиболее массовое для того
периода преступление—убийство по политическим
мотивам. Такие мотивы были прямо изложены в 13
постановлениях, изданных во исполнение «Имперского
закона о гражданстве». Из контекста этих постановлений
вытекает, что законодатель вводил ограниченную или
даже «условную» ответственность «за убийство
определенных групп, объявленных им вне закона»; убийцей
считался прежде всего тот, кто совершил покушение на
«гражданина империи—арийца». Изменениям
подверглись также статьи УК о пособничестве и соучастии. Цель
этих изменений та же—исключить ответственность и
наказание за «политические» убийства. До 1943 года
соучастники — подстрекатели, пособники — подлежали
одинаковому наказанию с исполнителем, затем § 49 в
новой редакции ввел иное толкование пособничества,
оставляя место для аналогии с попыткой (§ 43),
что в свою очередь предполагало существенное
смягчение наказания. Поэтому западногерманские юристы
передергивают факты, когда пытаются представить дело
таким образом, будто суды применяли уголовный кодекс
Германии от 15 мая 1871 г. в его первоначальной редак-
71

ции. В действительности западногерманская юстиция в
этот период в основу уголовного преследования
нацистских преступников положила именно измененные при
нацистском режиме нормы уголовного кодекса1. По
свидетельству Хенкиса, применение УК в редакции
национал-социализма сделало практически невозможным
наказание за участие в престуллениях фашизма2.
Аналогичным представляется и факт применения
военного уголовного кодекса Германии (ВУК) в качестве
основания для осуждения нацистских военных
преступников. Известно, что в октябре 1939 года ответственность
подчиненного за выполнение преступного приказа была
ограничена целым рядом дополнительных условий, а по
Закону от 10 октября 1940 г. могла быть и вовсе
исключена. Вопреки специальным положениям Устава
Международного Военного Трибунала и Закона № 10 о
невозможности оправдания со ссылкой на приказ начальника
сначала немецкие суды, действовавшие в западных зонах
оккупации, а впоследствии и западногерманские суды
использовали положения § 47 в нацистском варианте для
вынесения приговоров к минимальному наказанию, а
часто и для оправдания преступников. Например, в
боннском Процессе «Кульмхоф» в 1963 году суд присяжных
освободил шесть обвиняемых от наказания. Их участие
в уничтожении 150 тыс. евреев в местечке Кульмхоф суд
определил как выполнение приказа на самой низшей
ступеньке иерархии подчинения, сославшись на абзац II
§ 47 военного уголовного кодекса.
Для полной характеристики политики западных
оккупационных властей на реабилитацию нацистских
военных преступников в первый периозрнеобходимо
рассмотреть еще один ее аспект, а именно—ее
антикоммунистическую направленность.
Известно, что особо важное и в идеологическом и в
политическом смысле значение для денацификации имела
установленная западными властями для органов печати
обязанность давать полный отчет о финансовых
источниках и личном персонале издательств.
1 В этой связи следует уточнить, что нацистские положения
УК оставались в силе и действовали вплоть до 1953—1954 гг.,
когда наиболее одиозные из них были отменены.
2 Henkys, op. cit., S. 181.
72

Первоначальный смысл этого требования
оккупационных властей состоял в том, чтобы не допустить
проникновения в органы печати бывших («нежелательных»)
нацистов. Как заявил издатель Люпсен, долгие годы
выполнявший функции докладчика Совета по вопросам
печати ФРГ: «Требование об отчетах сразу же стало
активно использоваться для борьбы с
антиконституционными элементами»1.
Политическая и судебная практика Западной
Германии, начиная с 1950 года, подтверждает, что
антиконституционными элементами здесь всегда считались
коммунисты и представители различных демократических
организаций. С помощью же требования об отчетности
именно коммунистические организации и их члены
лишались права свободы печати. Таким образом, вместо
нацистов, дискриминации подвергались коммунисты.
В первые послевоенные годы реакционные круги США
и Англии начали теть панегирики в адрес СС, воспевая
мужество, преданность и прочие рыцарские качества
«черных дьяволов». Это делалось в то время, когда СС
была признана Нюрнбергским Международным Военным
Трибуналом преступной организацией. Вместо того чтобы
разоблачать и выявлять чудовищные преступления этой
организации, реакционная печать США начала
восхвалять военную отвагу, способность сражаться, стойкость
и мужество эсэсовских палачей.
Циничное намерение поднять престиж СС особенно
проявилось в связи с делом об убийстве 71 американского
солдата близ местечка Малмеди в 1944 году. Эсэсовцы
обезоружили их и расстреляли. Американский военный
трибунал в июле 1946 года по этому делу вынес смертный
приговор в отношении 43 из 73 эсэсовцев. Через
некоторое время в США началась энергичная кампания за
пересмотр приговора, были выдвинуты обвинения по
поводу предвзятости следователей и прокуратуры. Конгресс
создал специальную комиссию для расследования. Явно
ощущалось стремление сложить легенду о
несправедливом и ошибочном отношении к СС. Журнал «Frontsoldat»
в хвалебной рецензии на книгу бывшего генерала СС
Хоссера писал: «Теперь следует признать, что наши
коллеги из войск СС не только не были преступниками, но
1 «Nteue Juristische Wochenschrift», 1969, Н. 18, S. 784.
73

скорее дисциплинированными солдатами на передовой
линии фронта, подобно членам других соединений наших
вооруженных сил»1. Здесь же сообщалось о том, что СС
не имела ничего общего с развитием событий в
концлагерях, а те незначительные отделения войск, которые несли
службу в концлагерях, не имели якобы возможности
препятствовать карательным операциям в лагерях.
Подобная фальсификация хотя и относится по
времени к 1965 году, но полностью воспроизводит
формулировки послевоенной кампании в защиту СС. Правда,
лживость и определенный идеологический расчет этих
современных оценок становятся еще более разительными, ибо
как раз в этот период в ФРГ проходили Освенцимские
процессы, на которых была выявлена зловещая
карательная деятельность СС, составлявшая ее постоянную
функцию, факты ее сотрудничества с промышленными
концернами, целью которых было взаимное обогащение
за счет жесточайшей эксплуатации узников концлагерей.
Кампания в защиту СС, развернутая в США,
несомненно была направлена против преследования и
наказания нацистских военных преступников вообще. Но она
также имела для только что созданного
западногерманского государства и то значение, что ускорила процессы
политического и организационного возрождения в ФРГ
эсэсовских формирований (различные объединения и
союзы бывших эсэсовцев), легализовала их политический
и правовой статус. Сложилась такая атмосфера, что СС
буквально стала организацией национальных героев. В
1954 году американский социолог немецкого
происхождения Пеетель опубликовал книгу «СС: контрибуция
в социологии национал-социализма», в которой делает
«смелый» вывод о миссии СС: «эсэсовцы были скорее
сражающиеся солдаты, нежели преступники, даже тогда,
когда они готовились убивать других за свои идеи... Это
была трагедия сотен тысяч достойных, честных молодых
людей. Остальное не имеет значения»2. В 1955 и 1957 го--
дах дело дошло даже до того, что в ФРГ были
опубликованы списки членов СС, удостоенных высших наград—
рыцарских и железных крестов.
Следовательно, социальное назначение политики реа-
1 «Frontsoldat», 1965, vol. 18, N 1.
2 См. Т. С у р г i a n, J. S a w i с k i, op. cit., p. 183.
74

билитации заключалось в том, чтобы формировать такие
настроения, которые полностью оправдывали нацистов,
независимо от тех конкретных преступлений, которые они
совершили. Общественное мнение Западной Германии
обрабатывалось таким образом, чтобы судебные
процессы против нацистских военных преступников представить
чуть ли не расправой над «национальными героями».
2. ОБРАЗОВАНИЕ ФРГ И МАССОВЫЕ
ПОМИЛОВАНИЯ РАНЕЕ ОСУЖДЕННЫХ
НАЦИСТСКИХ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ
Второй период (1949—1954 гг.) начинается и
совпадает с образованием западногерманского государства.
Организационно завершая раскол Германии, западные
державы планировали создать в лице ФРГ прежде всего
оплот для восстановления экономического и
политического господства, утверждения власти монополистического
капитала. Одновременно реакционные круги
международного империализма намеревались превратить
западногерманское государство в военный и политический
плацдарм против социалистических стран, дать здесь
прибежище силам реванша и милитаризма и
активизировать их антикоммунистическую деятельность.
Эти политические задачи и связанная с ними
идеологическая миссия ФРГ сделали актуальной проблему
кадров, решение которой западные державы совместно с
властями ФРГ видели в интенсивной реабилитации
нацистских военных преступников. По их расчетам,
использование нацистских кадров во всех звеньях
государственного аппарата, в том числе и на высоких
правительственных постах, должно было создать достаточно
надежную гарантию против возможности
демократического обновления страны, создать барьер тем процессам
демократизации, которые стали объективной
потребностью в послевоенной Германии. Кадровая политика
вновь созданного западногерманского государства
проводилась в двух основных направлениях. В сентябре 1950
года правительство Аденауэра приняло решение о
запрете коммунистам состоять на государственной службе.
В ходе чистки государственных учреждений члены
Коммунистической партии Германии изгонялись из госу-
75

дарственного аппарата. В ноябре 1951 года эта акция
была завершена ходатайством федерального
правительства перед Федеральным конституционным судом об
объявлении Коммунистической партии Германии вне
закона и запрете ее. В то же время оккупационные власти
западных держав начали в массовом порядке
освобождать из тюремного заключения ранее осужденных их
военными трибуналами нацистских военных
преступников. Эта акция осуществлялась либо путем пересмотра
вступивших в силу приговоров и сокращения сроков
заключения, либо путем помилования и освобождения из
тюремного заключения. В разгар этой деятельности была
создана совместная американо-западногерманская
комиссия. Западногерманская сторона, представленная в
комиссии чиновниками федерального министерства
юстиции, в ультимативной форме требовала проведения
всеобщей амнистии. Комиссия, ссылаясь на «Договор об
отношениях между тремя державами и ФРГ»,
подписанный 26 мая 1952 г. (так называемый «Боннский договор»),
и в частности на рекомендации, содержащиеся в одном
из прилагавшихся к нему «Соглашении об
урегулировании вопросов, возникших в результате войны и
оккупации», санкционировала эту своеобразную амнистию.
По свидетельству западногерманских исследователей,
заинтересованные круги через своих лоббистов
оказывали сильнейшее психологическое давление на
американские власти, шантажируя их тем, что ежели «немецкие
солдаты не будут освобождены, то никто не пойдет в
будущую немецкую армию».
Определенный поворот в судебной политике западных
оккупационных властей в этот период прежде всего
объясняется их военно-стратегическими планами в.
отношении ФРГ. Отводя этому государству особую роль в
качестве военного и политического плацдарма в борьбе
двух систем, они планировали скорейшее восстановление
военного потенциала Западной Германии и включение
этой страны в систему НАТО и других агрессивных
блоков. Инициаторы данных планов, естественно, понимали,
что наиболее квалифицированную поддержку для их
реализации они обретут в лице нацистских военных
преступников. Давая объяснение идеи и практики
«лихорадочного помилования», журнал «Шпигель» писал: «В
первые послевоенные годы процессе гитлеровских пала-
76

чей проводили и военные трибуналы союзников и
немецкие суды. Затем перевооружение Федеративной
Республики застопорило правосудие. Американцы,
англичане и французы нашли разумным, что закалить дух
милитаризма у своих новых партнеров по оружию можно
путем освобождения из тюремного заключения ими же
осужденных военных преступников»1. Таким образом,
конкретные задачи, актуальность которых превратила
вчерашних врагов в сегодняшних союзников, обусловили
и главные направления политики реабилитации в новый
период.
В 1949 году американский военный трибунал начал
слушать дело бывших министров: начальника имперской
канцелярии Ганса Ламмерса, начальника канцелярии
президента Отто Мейснера, государственного секретаря
министерства пропаганды, заместителя Геббельса—Отто
Дитриха и других ответственных чиновников МИД, МВД
и иных организаторов, планировавших и руководивших
преступной деятельностью гитлеровского государства, так
называемых убийц за письменным столом. Вынесенный
трибуналом приговор свидетельствовал о либерализации
позиции суда: лишь 19 обвиняемых были признаны
виновными и приговорены к лишению свободы сроком от
3 лет 10 месяцев до 25 лет (1 чел.). Из них 11 человек
осуждены на срок менее 10 лет, а государственный
секретарь МВД Вильгельм Штукарт получил минимальный
срок и «по болезни» был освобожден из-под стражи2.
Процессы о преступлениях крупнейших финансовых
и промышленных магнатов Германии в сущности
завершились моральным оправданием их деятельности.
Вынесенные приговоры были предельно снисходительными3.
Почти все осужденные в ходе 12 нюрнбергских
процессов подали прошения о пересмотре приговоров, и если
апелляционный суд в 1949 году не решился по
собственной инициативе удовлетворить ходатайства нацистских
1 K<Der Spiegel», 1968, Н 45, S. 42.
2 Т. С у р г i a n, J. Sawicki, Nicznana Norymberga, 12 рго
cesow norymberskich, Warszawa, 1965, sitr. 289—301.
3 Судебное разбирательство по делу директоров и владельцев
ИГ — Фарбен (процесс № 6) закончилось оправданием 5
подсудимых из 23; 6 лет тюремного заключения были наиболее высокой
мерой наказания; по делу директоров концерна Флика (процесс
№ 5) из 6 подсудимых 3 оправданы, один приговорен к 5 годам,
один — к 2 и один — к семи годам.
77

военных преступников, то первый «жест доверия» сделал
новый верховный комиссар США Джон Макклой,
назначенный на этот пост в 1950 году. Используя свои
специальные правомочия—утверждать приговоры в последней
инстанции, Макклой прежде всего добился изменения
состава апелляционного суда и его позиции, потребовав
вторичного рассмотрения 104 дел в предельно короткий
срок—5 месяцев. Результат этого вмешательства не
замедлил сказаться: пересмотр был произведен в пользу
почти всех осужденных, с грубейшими нарушениями всех
процессуальных принципов. 4 января 1951 г. Макклой
подписал Указ о помиловании первой группы нацистских
военных преступников. 3 февраля 1951 г. 28 заключенных,
во главе с Альфредом Круппом, покинули Ландсберг-
скую тюрьму. Деятельность апелляционных судов под
непосредственным руководством верховного комиссара
США продолжалась. Ранее, вынесенные приговоры
пересматривались в массовом порядке, и нацистские
военные преступники выпускались на свободу по различным
произвольно сформулированным основаниям. И без того
крайне редкие в практике западных трибуналов случаи
смертных приговоров были почти сплошь заменены
лишением свободы сначала на длительные сроки, а затем
сокращены до минимальных—«ниже низшего предела».
Значение этой политики поголовного помилования
нацистских военных преступников путем пересмотра
индивидуальных дел в первый период образования ФРГ
трудно переоценить. Она приобрела принципиальную
направленность, поскольку содержала откровенную
заявку на последующую широкую реабилитацию в
различных прямых и косвенных формах.
Судебная политика оккупационных властей в то же
время создавала специфическую
морально-психологическую атмосферу в стране. По мнению одного из ведущих
криминалистов ФРГ Питера Шнейдера, помилование и
освобождение наиболее матерых нацистских военных
преступников создали особую атмосферу, которая
тяготела над психикой судей и как бы исподволь направляла
судебную практику на оправдание всех других
нацистских военных преступников. Таким образом, Шнейдер
полагает, что помилование в массовом масштабе не только
формировало общественное сознание в духе всепрощения,
забвения прошлого, но и создало своеобразный, общего-
78

сударственного значения, прецедент. У многотысячной
армии сбежавшихся в ФРГ нацистских военных
преступников сложилась уверенность в полной безнаказанности.
Реабилитация нацистских военных преступников в
форме оправдания или помилования обладала особым
охранительным свойством, ибо прошлая судимость
освобождала их и на будущее от привлечения к уголовной
ответственности по обвинению в совершении других
нацистских преступлений. Подобная перспектива была
вполне реальной для большинства «помилованных».
Типичной в этом отношении представляется судьба
государственного секретаря имперского министерства
юстиции нацистского преступника Шлегельбергера,
который в числе других 13 обвиняемых был осужден III
американским военным трибуналом в Нюрнберге по
делу нацистских юристов и приговорен к пожизненному
заключению. Несмотря на правомерность приговора и
избранной меры наказания, в 1951 году Шлегельбергер
был освобожден ввиду якобы «неспособности выносить
тюремное заключение» (Unhaftfahigkeit). Это была та
самая наиболее емкая в силу своей неопределенности
мотивировка, под предлогом которой западные
оккупационные власти широко распахнули тюремные ворота
и выпустили основную массу нацистских военных
преступников. По-своему оценив смысл этого решения,
Шлегельбергер подал ходатайство о назначении*ему пенсии
в соответствии со ст. 131 конституции. Министр финансов
земли Шлезвиг-Гольштейн отказал в назначении пенсии
на том основании, что Шлегельбергер был осужден за
преступления против человечества и нарушение
принципов «правового» государства. Однако в ответ на жалобу
Шлегельбергера конституционный "суд земли подверг
решение министра резкой критике. По мнению суда,
Нюрнбергский приговор в уголовно-правовом смысле
продолжает свое действие и, таким образом, охраняет
соответствующее лицо от дальнейшего преследования, а в силу
того, что действие приговора не распространяется на
сферу регулирования административно-правовых
отношений, соответственно сохраняется и право осужденного
претендовать на пенсию.
Федеральная судебная палата по делу
Шлегельбергера поддержала позицию конституционного суда земли,
сославшись на то, что если осужденный и совершил про-
79

тивоправные деяния, то он, конечно, не осознавал и не
мог осознать их противоправности1. Ясно, что
федеральная судебная палата стремилась post factum узаконить
освобождение и вообще оправдать Шлегельбергера,
применив к нему довод относительно «ошибки в запрете»2.
Противоправность действий боннских властей в
истории со Шлегельбергером настолько очевидна, что не
нуждается в дополнительных комментариях. Однако
будет интересно узнать одну подробность по этому делу,
тем более что она достаточно убедительно иллюстрирует,
как политика помилования ведущих нацистских военных
преступников превратилась в постоянно действующий
фактор психологического воздействия на последующую
судебную практику. Известный в ФРГ адвокат, постоянно
защищающий нацистских военных преступников, Аше-
науэр в речи на втором Освенцимском процессе в 1966
году в защиту эсэсовского палача Богера ссылался на
«естественное» для подсудимого ошибочное понимание
противоправности его действий.
Не без основания Ашенауэр указал суду на то, что
полицейского чиновника Богера нельзя поставить на
одну доску с бывшим министром юстиции
Шлегельбергером, ибо, напоминал адвокат, министр дошел до того,
что на закрытом совещании в Берлине 23—24 апреля
1941 г. оправдывал массовое уничтожение по «системе
эвтаназии» и давал прокурорам и судьям указания не
чинить препятствий этой политике3. Адвокат Богера тем
1 «Monatsschrift fur Deutsches Recht», 1961, H. 4, S. 267.
2 В числе исключающих или смягчающих вину оснований
уголовный кодекс ФРГ называет «ошибку в запрете» (Verbotsirrtum
§ 69, V. См. Schonke — Schroder, Strafgesetzbuch Kommentar,
10. Auflage, Mtinchen—Berlin, 1-961, S. 358). Имеется в виду
ситуация, когда преступление могло явиться следствием отсутствия у
преступника представления (знания) о противоправности, запретном
характере деяния или о том, что существует соответствующая
запретительная норма.
3 Речь идет о запланированной в масштабах государства
специальной системе массового уничтожения определенных групп
населения Германии. Под предлогом устранения экономических
трудностей Гитлер в специальном приказе от 1 сентября 1939 г.
предписывал избавляться от так называемых «лишних ртов» —
нетрудоспособных, престарелых, слабоумных, трудновоспитуемых
подростков, полукровок и т. д. Именуемая «смертью из милосердия»
(«эвтаназия») система получила широкое применение сначала в
отношении граждан третьего рейха, а затем и народов оккупиро-
80

самым хотел сослаться в пользу своего подзащитного на
то, что если судебные власти освободили от наказания
одного из главных нацистских военных преступников, то
мелкий полицейский чиновник тем более может
рассчитывать на снисходительность судей. Правда, в силу
сложности политической ситуации в стране и широкого
внимания международной общественности к процессу
палачей Освенцима суд присяжных во Франкфурте-на-Май-
не не осмелился удовлетворить искусно составленное
ходатайство.
Столь же характерна история Ганса Эйзеле,
нацистского врача-экспериментатора. В процессе о
преступлениях, совершенных в концлагере Дахау, американский
военный трибунал в 1945 году за массовые убийства и
медицинские эксперименты над военнопленными
приговорил Эйзеле к смертной казни, затем в 1950 году
приговор был смягчен, а в 1952 году Эйзеле выпущен на
свободу. Как «поздно вернувшийся на родину», он
получил от властей ФРГ компенсацию в 6 тыс. немецких
марок, а затем кредит в 25 тыс. марок и разрешение на
частную практику в Мюнхене.
В 1954 году быший узник Бухенвальда опознал
Эйзеле и направил на имя прокурора Мюнхена жалобу.
Однако в течение четырех лет прокуратура не
предпринимала никаких мер. Один из сенаторов (член верховной
палаты парламента земли Бавария) обратился к
начальнику полиции Антону Хейгелю с требованием немедленно
арестовать Эйзеле. Но и на этот раз власти покрыли
преступника. И только в 1958 году, когда на процессе по
делу гауптшарфюрера СС Мартина Зоммера,
специализировавшегося на применении различных способов
повешения в Бухенвальде, вновь заговорили о
многочисленных преступлениях Эйзеле и против него были выдвину-
ванных стран. Была создана густая сеть специальных медицинских
лабораторий, где проводились самые чудовищные эксперименты.
Однако в первые годы частые случаи насильственного умерщвления
немецких граждан якобы из милосердия вызывали протесты со
стороны родственников несчастных и, следовательно, многочисленные
обращения в суды. Поэтому Шлегельбергер в 1941 году провел
секретное совещание для руководящих работников суда и
прокуратуры, на котором разъяснил им «законность и целесообразность
уничтожения людей «из милосердия». Впоследствии лаборатории
были оснащены «стационарами» в концлагерях, где проводились
массовые «медицинские» опыты».
6 Заказ 2752
81

ты новые обвинения, стали раздаваться требования
общественности о его аресте. Будучи своевременно
предупрежден, Эйзеле бежал за границу, распродав часть
своего имущества. После «тщательного» расследования
министр юстиции Баварии уволил прокурора Декера «за
халатность».
Однако Ассоциация судей и прокуроров Баварии
заявила протест и потребовала немедленно восстановить
доктора Декера в прежней должности, и ей удалось
этого добиться1.
Таким образом, в условиях реабилитации военных
преступников проблема кадров решалась почти
автоматически за счет бывших нацистов. Отказавшись от
денацификации, западные оккупационные власти позволили
многотысячной армии бывших высокопоставленных
нацистов: правительственным чиновникам—авторам и
исполнителям расовых законов, нацистским
дипломатам— стратегам геополитики и защитникам теории
господствующей расы и жизненного пространства,
офицерам СС — садистам и палачам лагерей смерти —
Захватить ключевые посты в только что образованном
западногерманском государстве.
Канцлер Аденауэр окружил себя чиновниками
гитлеровского рейха, известными своей преступной
деятельностью в угоду национал-социализму. Ближайшим
советником канцлера в течение десяти лет состоял Ганс
Глобке, который обладал огромной политической
властью и оказывал влияние на деятельность всего
правительственного аппарата. «Ни один министр не мог
принять сколько-нибудь важное решение без ведома Глобке;
все бумаги канцлера проходили через его
руки»,—писала 8 января 1961 г. «Нью-Йорк. Тайме». При национал-
социализме Глобке занимал высокие посты
ответственного чиновника МВД, он являлся автором и
комментатором расовых законов. По свидетельству журнала
«Шпигель», министр внутренних дел третьей империи
Вильгельм Фрик, приговоренный Нюрнбергским
Международным Военным Трибуналом к смертной казни,
весьма лестно отзывался о Глобке, как о самом
способном и деятельном чиновнике министерства.
Опыт и заслуги Глобке высоко ценились и активно
Der Spiegel», 1963, N 19; См. также Henkys, op. cit., S 247.
82

использовались в ФРГ «Серый кардинал» руководил
деятельностью Федерального ведомства печати,
ведомства федерального канцлера, направлял и контролировал
деятельность разведывательного центра—шпионскую
организацию Гелена.
Несмотря на настойчивые требования широких кругов
Западной Германии и мировой общественности об
отставке Глобке. и предании его суду, Аденауэр продолжал
упорствовать и защищать своего «кардинала». И только после
того, как Верховный суд ГДР на основании обширных
материалов и документов, доказывающих участие Глобке
в разработке нацистских преступных законов и
постановлений и его вину в массовом уничтожении народов
Европы, заочно осудил его в 1962 году, Глобке ушел в
отставку. Он получил высокую государственную пенсию и
часто выступал в процессах над нацистскими
преступниками в качестве свидетеля защиты.
Таков был принцип кадровой политики правящих
кругов ХДС/ХСС. Благодаря этому процесс проникновения
бывших нацистов, в том числе-и нацистских военных
преступников, в государственный аппарат зашел настолько
далеко, что и на посту главы этого государства также
оказался нацистский военный преступник—Генрих
Любке (ХДС/ХСС). Если согласиться с буржуазными госу-
дарствоведами, что глава государства—это главным
образом символическая фигура, то применительно к ФРГ
федеральный президент Любке стал здесь символом
вдвойне, ибо он символизировал прежде всего политику
всепрощения, намеренного отказа от правосудия в
отношении нацистских военных преступников. Но особенно
характерно то, что, будучи многократно и доказательно
разоблаченным, Генрих Любке оставался на этом
высоком посту полных два срока (1959—1969). Глава
западногерманского государства обвинялся в том, что он
участвовал в планировании и сооружении концентрационных
лагерей, основное и единственное назначение которых
сводилось к беспощадному использованию рабского
труда для нужд фашистской военной промышленности с
последующим массовым уничтожением «неспособных
работать узников. Известно, что в ходе судебного
процесса над главными военными преступниками использование
рабского труда в концентрационных лагерях в
соответствии с международным уголовным правом расценивалось
6*
83

как соучастие в военных преступлениях и преступлениях
против человечности. Кроме того, согласно Закону № 38
Союзного Контрольного Совета виновные в этих
преступлениях лица лишались права занимать
государственные должности, активного и пассивного
избирательного права, права политической деятельности и даже права
на вступление в какую-либо партию.
Обязательность этих положений сохраняет свою силу
и в наши дни, ибо ст. ст. 25 и 139 Основного закона
ФРГ, на верность которому присягал Любке,
подтверждают, что эти международные нормы имеют приоритет
перед внутренними законами. Таким образом, в
отношении Любке с самого начала не могли иметь места
привилегии, освободившие его от уголовного преследования,
которые обычно предоставляются федеральному
президенту на время его пребывания на этом посту. Более того,
на основании ст. 54 Основного закона можно сделать
вывод, что Любке стал федеральным президентом в
нарушение положений конституции и международного
права. Когда компетентные органы ГДР направили в МВД
ФРГ документы, неопровержимо доказывающие
непосредственное участие Любке в проектировании и
строительстве концентрационных лагерей по специальным
заказам гестапо, правительство Кизингера отвергло
обвинение как заведомо ложное, а документы как
сфабрикованные. Опровергая эти утверждения, известный
американский графолог-криминалист Говард Хэринг дал
заключение о подлинности документов и идентичности
подписи Любке на чертежах. В ответ на это
федеральное министерство внутренних дел пыталось принизить
значение экспертизы Хэринга и указывало на якобы
допущенные им профессиональные ошибки. Тогда
министр внутренних дел ГДР Диккель предоставил в
распоряжение западногерманских экспертов оригиналы для
изучения. Было ясно, чем закончится такая экспертиза.
Во избежание скандала бывший министр внутренних
дел Эрнст Бенда, ссылаясь на уголовно-правовой аспект
проблемы, предложил передать документы сначала на
рассмотрение прокуратуры, с тем чтобы она
санкционировала необходимость* проведения экспертизы. Как и
следовало ожидать, западногерманская прокуратура
отказала в таком разрешении под тем предлогом, что
поскольку строительство концлагерей не содержит состава
84

преступления, то и нет оснований для сбора
доказательств. Эта позиция тогда вполне устраивала правящие
круги Бонна. Отвергая все обвинения как якобы
клеветнические, они усматривали в этом попытку
дискредитировать престиж ФРГ. Генеральный секретарь ХДС Бруно
Хек, выступая от имени партии, пытался изобразить
благородное негодование по поводу «попыток врагов
превратить дело Любке в классическое доказательство того,
что у нас правят фашисты и милитаристы». Он призывал
взять Любке под защиту и тем самым спасти престиж
ФРГ и ее государственно-правовой порядок.
Развернутую картину проникновения нацистов в
основные звенья государственного аппарата ФРГ за период
двадцатилетнего пребывания у власти партии ХДС/ХСС
дают два издания «Коричневой книги. О военных и
нацистских преступниках в ФРГ»1. В ней названы 2300
руководящих нацистских деятелей—военных
преступников, которые занимали ключевые посты в
государственном аппарате, экономике, бундесвере, дипломатии,
юстиции, науке.
Забота о бывших нацистах и военных преступниках,
в частности, в рамках кадровой политики ХДС/ХСС
осуществлялась в различных формах. Известно, что
боннское государство оказывало им широкую финансовую
поддержку в форме различных экономических льгот,
привилегий, денежных субсидий и дотаций. Была
введена специальная форма правительственных субсидий,
выражающаяся в предоставлении денежных сумм в
порядке стимулирования их предпринимательской
деятельности в экономике страны. Например, нацистский
военный преступник, инициатор особой политики «Blut
gegen Ware» («товары вместо крови») Герман Крумей,
виновный в организации транспортировки из Венгрии в
Освенцим 400 тыс. евреев и их последующего
уничтожения, был арестован лишь в 1957 году; однако по
ходатайству объединения судетских немцев Крумей был
освобожден в 1958 году и сразу же добился получения
правительственной субсидии в виде лицензии на торговлю
аптекарскими товарами.
Покровительство нацистским военным преступникам
1 «Braunbuch. Kriegs—und Naziverbrecher in der BRD», Berlin,
Staatsverlag, I. Aufgabe — 1965, II. Aufgabe — 1968.
85

со стороны боннского государства получило особенно
широкий размах в форме назначения им государственных
пенсий1. Скандальным оказался случай с бригадным
генералом СС, главным медицинским экспертом Гитлера
Хейде, виновным в организации и насильственном
умерщвлении около 200 тыс. человек по так называемой
системе «эвтаназии». После ареста в 1947 году Хейде вскоре
бежал и скрылся под вымышленным именем Саваде.
Получив разрешение на частную практику, он несколько
лет состоял профессором медицинского факультета
Мюнхенского университета, где вел специальный курс
об опытах «знаменитого» Хейде по системе «эвтаназии» и
т. д. Но из всей этой почти фантастической истории
можно отметить следующее. Начиная с 1950 года и вплоть до
второго ареста Хейде-Саваде в 1958 году его жена
но ложному свидетельству о смерти Хейде получала за
своего мужа, который уже арестовывался как военный
нацистский преступник, высокую государственную
пенсию. Даже если предположить, что боннские
официальные власти не знали, кто такой Саваде, пенсию вдове
известного нацистского преступника Хейде они все же
назначили.
Щедро осуществляя помилование путем пересмотра
приговоров, оккупационные власти и боннская юстиция
одновременно стремились свести на нет всякую активную
деятельность по дальнейшему преследованию нацистских
военных преступников. Из официальных данных
федерального министерства юстиции за 1964 год известно, что
из всех состоявшихся к этому времени на территории
1 В уже упоминавшейся книге Хенкиса приводятся следующие
примеры выплаты пенсий бывшим военным преступникам (по
состоянию на 1963 год): бывший оберрейхсанвальт при фольксгерих-
те доктор Лаутц получал ежемесячную пенсию 1692 немецкие
марки; Франц Шлегельбергер, бывший госсекретарь имперского
министерства юстиции—1450; вдова президента «народного суда»,
кровавого судьи Роланда Фрейслера ежемесячно получает 1000
ненецких марок, вдова начальника СД Рейнгарда Гейдриха — 1000;
личный референт Геринга, бывший оберфюрер СС, доктор Гритцбах
ежемесячно получает 1293 немецких марки; бывший генерал СС
Отто Винкельман—1705; бывший обергруппенфюрер СС и
сотрудник Геринга Пауль Кернер — около 2000; бывший заседатель
«народного суда» доктор Вюстерман. участвовавший в вынесении более
чем 50 смертных приговоров, получает пенсию размером в 700
немецких марок (см. Henkys, op. cit., S. 352).
86

ФРГ процессов 90% было проведено до 1953 года и что
после того, как эта деятельность достигла в 1948 году
своего апогея, ее кривая затем (т. е. к 1953 году) упала
почти до нуля1.
По отчетам федерального министерства юстиции за
1950 и 1951 год^ы, т. е. за то время, когда
оккупационные власти полностью прекратили судебное
преследование и пошли по пути передачи всей юрисдикции по
делам нацистских преступников немецким судам,
западногерманские суды осудили лишь 730 нацистов на
основании Закона № 10 Союзного Контрольного
Совета. Приговоры отличались предельной мягкостью: 6 — к
пожизненному заключению, 115 — к различным
довольно низким срокам наказания; приговоры в отношении
остальных 609 нацистов были либеральными и
ограничивались либо денежными штрафами, либо тюремиым
заключением на незначительные сроки. «К 1953 году,—
пишет Хенкис,— волна процессов по поводу нацистских
уголовных преступлений (т. е. тех, которые с самого
начала были отданы на откуп немецких судов и правовым
основанием для которых всегда являлся внутренний
УК) совершенно спала. В общественном мнении
утвердилось убеждение, что правосудие над теми
преступниками, которые оказались в живых и были выявлены, в
основном завершилось»2. Дело дошло до того, что сам
термин «военный преступник» исчез в этот период из
обихода и был подменен термином «Kriegsverurteilte»
(«осужденный вследствие войны»). Более того, когда
американская администрация Ландсбергской тюрьмы в
1951 году собиралась привести в исполнение
смертный приговор в отношении эсэсовских палачей
из карательных отрядов Олендорфа, Наумана,
Блобеля и Поля, осужденных американским
трибуналом в процессе № 9 в 1949 году, то бывший
вице-канцлер ФРГ доктор Блюхер заявил официальный протест
на том основании, что конституция ФРГ отменила
смертную казнь3.
1 «Die Verfolgung der nationalsozialfetischen Verbrecher im Ge-
biet der Bundesrepublik seit 1945», Bonn, 1964, S. 45.
2 Henkys, op. cit., S. 193, 194.
3 Ibid.,S. 204.
87

3. РЕАБИЛИТАЦИЯ ПОСРЕДСТВОМ
УГОЛОВНОЙ АМНИСТИИ
Почти полное прекращение судебного преследования
нацистских военных преступников знаменует начало
третьего периода (1954—1957 гг.). После того как
западные оккупационные власти отказались от
сохранения оккупационного режима и заявили о
восстановлении суверенитета ФРГ (протокол от 23 октября 1954 г.),
они предприняли правовую акцию, которая в сущности
явилась новой формой дальнейшего проведения их
политике по реабилитации нацистских военных
преступников. В договор о регулировании отношений между
западными оккупационными властями и ФРГ было
включено специальное положение о правовой силе
приговоров (§ 3 «в»), вынесенных военными трибуналами
оккупационных властей в отношении нацистских
военных преступников. В нем указывалось, что наличие
таких приговоров, даже вынесенных заочно,
ограничивает по этим делам юрисдикцию ФРГ, исключая для
ее судебных органов возможность привлекать к уголов*
ной ответственности заочно осужденных1. В сущности
такой режим означал завуалированную реабилитацию
значительного числа крупных нацистских преступников
типа бывшего гитлеровского генерала Ламмердинга или
бывшего майора вермахта Молинари, заочно
осужденных французскими трибуналами к смерти. Однако
дело не ограничилось закреплением общей позиции в
пользу нацистских преступников. Договор в то же время
допускал применение западногерманскими судами системы
зачета при осуждении ими нацистов, ранее (очно)
осужденных военными трибуналами в полном соответствии
с установками действующего уголовного права (§ 60,
п. 3 УК ФРГ).
Как известно, система зачета получила широкое
распространение при осуждении нацистов, и часто
приговор означал их оправдание. Оценивая в 1971 году
значение этой акции западных властей, генеральный
прокурор земли Эрих Хеймесхоф писал: «Если речь
идет о каком-либо факте, уже однажды послужившем
1 «Deutsche Richterzeitschrift», 1971, N 3, S. 85 ff.
88

основанием для обвинения, то независимо от исхода
дела вторично этот факт уже не может послужить
поводом для обвинения со стороны органов юстиции ФРГ.
Таким образом, союзники сами исключили для ФРГ
возможность судить находящихся на ее территории
преступников». Объясняя отношение и позицию ФРГ, он
продолжает: «Многие заочные процессы во Франции
ФРГ не могла признать, ибо обвиняемые были
лишены возможности защищаться... Выдача же преступников
судебным властям для осуществления правосудия
также не могла иметь место в силу запрета ст. 16
Конституции» (запрет выдачи граждан ФРГ властям других
государств)1. Таким образом, после передачи всей
юрисдикции по делам о нацистских преступлениях судебным
органам ФРГ была изобретена система, по возможности
ограничивающая эту деятельность.
Далее. Если начиная с 1950 года применение
Закона № 10 Союзного Контрольного Совета «О наказании
лиц, виновных в военных преступлениях,
преступлениях против мира и против человечности» умышленно
свертывалось и в материальном и в процессуальном
отношении, то 30 мая 1956 г, бундестаг официально
сообщил об отмене закона. Оставив в качестве
исключительного правового основания внутригерманскии уголовный
кодекс, соответствующие власти ФРГ рассчитывали
прекратить деятельность по преследованию нацистских
преступников на основании параграфов германского
уголовного законодательства, практика применения
которого за 100 лет в условиях частой смены
политических режимов, военных крушений и т. п. выработала
высокую степень политической эластичности.
Кроме того, на руку нацистским военным
преступникам прямо играло и то обстоятельство, что уголовный
кодекс, даже после некоторых изменений, сделанных в
1953—1954 гг., применялся с основными реакционными
изменениями гитлеровского периода. Известно, что в
подтексте этих изменений лежала идея об исключении
ответственности и наказания за так называемые
политические убийства2.
1 «Deutsche Richterzeitschrift», 1971, N 3, S. 85 ff.
2 Это становится особенно очевидным в свете 13 постановлении
по применению закона о гражданах империи, которые в качестве
89

Таким образом, при прямом попустительстве
западных держав в ФРГ была произвольно и противоправно
изменена квалификация военных преступлений и
преступлений против человечности. Вследствие этого в
ФРГ возникла перманентная конфликтная ситуация в
области права: между основным и уголовным законом.
Отрицание и игнорирование общепризнанных норм
международного права, что происходит в результате
применения внутреннего уголовного права к нацистским
военным преступникам, являются недопустимыми и
прямо противоречащими предписанию ст. 25 Основного
закона ФРГ: «Общие нормы международного права
являются составной частью права федерации. Они имеют
преимущество перед законами и непосредственно
порождают права и обязанности для жителей
федеральной территории». Одностороннее изменение
западногерманской стороной квалификации военных преступлений
и отказ от выполнения международно-правовых
специально ей адресованных обязательств также ведут к
нарушению некоторых других положений конституции
этого государства (ст. 26 п. 1, ст. 139).
В этот период правительство Аденауэра, опираясь
на большинство христианских демократов в бундестаге,
17 июля 1954 г. приняло второй закон о всеобщей
уголовной амнистии, распространенный на «преступления,
совершенные в период с 1 октября 1944 г. по 31 июля
1945 г., т. е. в условиях чрезвычайных обстоятельств, в
связи с необходимостью выполнять приказ» (§ б)1.
Таким образом, западногерманский законодатель
умышленно нарушил соответствующие принципы
Устава Международного Военного Трибунала, а именно
ст. 8 — о неправомерности ссылки на выполнение
приказа как на исключающее вину обстоятельство.
Равным образом закон игнорировал и соответствующие
положения Закона № 10 Союзного Контрольного Совета.
Следовательно, законодатель намеренно отменил
уголовное наказание именно за категорию наиболее
бессмысленных по своей жестокости преступлений, зверс-
смягчающих или исключающих вину обстоятельств предусматривали
«политические мотивы», «государственные интересы» и т. д.
1 BGB1, 1954, Т. I, S. 204.
90

кий характер которых был усугублен агонией военного
поражения1.
В нарушение основных принципов, изложенных в
документах Нюрнбергского процесса*над главными
военными преступниками, бундестаг ФРГ произвольно, как
это следует из текста закона, одобрил ссылку на
чрезвычайность положения в силу приказа, признал
аргумент об ошибочном понимании обвиняемым
противоправности его действий как смягчающем или
исключающем вину обстоятельстве. Руководствуясь
стремлением амнистировать максимальное число нацистских
военных преступников, законодатель ФРГ пошел еще
дальше и противоправно применил к особой категории
международных преступлений дифференциацию убийств
.на простое (Totschlag) и квалифицированное (Mord),
заимствовав ее из арсенала обычного уголовного права.
Тем самым он санкционировал судебную практику в ее
стремлении квалифицировать нацистские преступления
как обычные.
Для рассматриваемого периода характерна и
другая направленность официальной политики:
активизация усилий в деле судебного преследования по мотивам
политического мировоззрения. Созданная по всей
стране система органов политической юстиции
специализировалась на преследовании деятелей Коммунистической
партии и других массовых демократических
организаций. И в историческом, и в современном аспекте эти
линии в проведении политики всегда и везде смыкаются,
логически дополняя одна другую. Антикоммунизм — это
обычно не только преследование прогрессивных сил, но
и система оптимальной поддержки крайней реакции,
неонацизма. Именно в этот период был закончен
судебный процесс над Коммунистической партией Германии,
и она была запрещена.
1 Известно, что преступная акция по транспортировке 400 тыс.
евреев из Венгрии в марте — июне 1944 года, т. е. буквально
накануне освобождения страны советскими войсками, осуществлялась в
крайней спешке. Гитлеровцы предприняли все усилия, чтобы
доставить смертников в Освенцим и уничтожить их о «рекордно»
короткие сроки. Ясно, что исполнители в данном случае, как и в других,
действовали с особым рвением, проявляя личную инициативу и
особую заинтересованность. Оправдывать такое отношение
эсэсовских палачей наличием приказа — значит заведомо глумиться над
элементарными принципами правосудия.
91

Характерна еще одна черта деятельности судебных
властей ФРГ. Органы юстиции на практике полностью
игнорировали решение Международного Военного
Трибунала о признани^зсновных нацистских организаций
преступными. Суды ФРГ еще не осудили ни одного
эсэсовца за членство в преступной организации.
Отрицая обязательность принципов и решений Нюрнберга
как общепризнанных норм действующего
международного права, судебные органы ФРГ нагнетали атмосферу
беззакония в стране. Они применяли уголовный закон,
карающий членство и деятельность в «подрывных
организациях», к членам Коммунистической партии
Германии, которых обвиняли в продолжении деятельности
запрещенной организации. Политическая
тенденциозность этих властей, их антикоммунистическая
ориентация изъяли из правового обихода принцип равенства,
который западногерманские идеологи трактуют как
неотъемлемый признак «правового государства».
Известно, что в 1951 году Федеральный
конституционный суд вынес приговор о запрете имперской
социалистической партии, признав ее политической
преемницей гитлеровской национал-социалистской партии
(НСДАП). Однако решение это имело
ограниченное действие, ибо не вводило общего запрета в
отношении иных пронацистских партий, а потому не исключало,
на будущее возникновение родственных ей партий. Это
привело к тому, что впоследствии на смену одной
Запрещенной пронацистской партии пришли десятки
однотипных, а НДП — прямая и откровенная преемница
осужденных еще в Нюрнберге преступных организаций — в
ФРГ ныне пользуется всеми правами. В своей
официальной программе НДП провозглашает целый ряд
требований, которые находятся в прямом противоречии с
положениями Основного закона ФРГ.
В «вертгеймском Манифесте», принятом в феврале
1970 года, партия прямо высказалась против любых
форм признания политических и правовых реальностей,
сложившихся в результате второй мировой войны.
«НДП решительно отвергает попытки отказаться от
прав на немецкие восточные области»,— говорится в
этом Манифесте. Такие заявления разоблачают
откровенно нацистский характер партии. Об этом же
свидетельствует и личный состав ее правления: из 31 члена
92

11 являются бывшими национал-социалистами, один
бывший штурмбанфюрер СС и несколько бывших
служащих войск СС. Эта пронацистская партия
действует до сих пор, хотя прогрессивная общественность
неоднократно и с полным основанием требовала от
правительства запретить НДП. Федеральное
правительство Кизингера в 1969 году отклонило это требование,
аргументировав свое решение необходимостью
существования «здоровой национальной оппозиции», с одной
стороны, и «прочностью боннской демократии, которая
достаточно сильна, чтобы не бояться НДП»,— с другой1.
И сейчас официальные власти в ряде документов
указывают на то, будто «в ФРГ вообще нет никакого
нацизма»2.
4. СОЗДАНИЕ ЗАПАДНОГЕРМАНСКОГО ЦЕНТРА
ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НАЦИЗМА
Четвертый период (1958—1965 гг.) отличается от
предыдущих известной активизацией
западногерманской юстиции в деле преследования нацистских военных
преступников. В 1958 году суд присяжных города
Ульм-Донау (земля Баден-Вюртемберг) слушал дело
10 бывших членов карательного объединения «Айнзатц-
командос Тильзит» по обвинению в уничтожении 4 тыс.
литовских граждан. Это был один из первых судебных
процессов над нацистскими военными преступниками
после нескольких лет почти полного застоя. Поэтому
реакция западногерманской общественности, как бы
пробудившейся от приятных иллюзий о том, будто уже
давно покончено с преступным прошлым, была очень
бурной. Юристы, по понятным причинам, пытались
поставить это в заслугу себе, развивая идею о том, что
будто только западногерманской стороне удалось
выявить в полной мере размеры и масштабы преступлений
нацизма.
Одновременно оккупационные власти «упрекались»
в том, что они, не выявив в полной мере преступления,
1 См. «Чрезвычайное законодательство ФРГ», «Юридическая
литература», 1970, стр. 257.
2 См. «За рубежом» 1971 г. № 5, стр. 8—9.
93

совершенные гитлеровской Германией за границей, и
изъяв основные нацистские архивы, тем самым якобы
лишили немецкие суды возможности осуществлять
преследование. Имея в виду эти и подобные претензии,
логично было бы предположить, что именно в целях
максимальной координации усилий судебных органов
федерации и земель была созвана в октябре 1958 года
в Бад-Гарцбурге конференция министров юстиции и
сенаторов всех земель. Участники ее пришли к выводу,
что только путем централизации всей деятельности по
выявлению преступников и сбору изобличающих
материалов возможно осуществить преследование основной
массы нацистских военных преступников. С этой целью
1 декабря 1958 г. было создано центральное
межземельное ведомство по осуществлению преследования
нацистских преступлений, так называемый Людвигсбургский
центр. Как указывалось в п. 2 соглашения о создании
Центра, к его ведению был отнесен сбор материалов о
преступлениях, совершенных за пределами Германии в
период с 1939 по 1945 год против гражданского
населения оккупированных государств. Деятельность Центра
при этом ограничивалась лишь сбором материалов,
которые затем пересылались в прокуратуры
соответствующих земель, и лишь эти последние были компетентны
решать вопрос о предании виновных суду. Через
некоторое время в помощь Центру в землях были созданы
специальные комиссии уголовной полиции.
Таким образом, Центр как орган, располагающий
подготовленными кадрами следователей и прокуроров,
имеющий доступ к многочисленным архивам,
пользующийся услугами полиции и т. п., созданный для
проведения расследований в достаточно централизованной и
организованной форме, мог бы в максимальной степени
способствовать расширению преследования нацистских
военных преступников на территории ФРГ. Он
располагал обширными материалами для предъявления
конкретным лицам соответствующего обвинения и при этом
мог использовать правовую помощь социалистических
стран. Однако этого не случилось.
Как показывает статистика, с 1958 года по 15 июня
1963 г. Центр провел всего 645 предварительных
расследований и из них только 418 направил в
прокуратуры земель. По этим материалам в судах присяжных бы-
94

ло проведено лишь 45 процессов, в которых обвинялось
152 чел., из них: 33 —оправданы, 19 —приговорены к
пожизненному заключению, 94 — к различным .срокам
лишения свободы.
Такое положение объясняется рядом причин.
Конечно, если подходить к вопросу сугубо формально, исходя
из внутреннего механизма деятельности Центра, то столь
низкая продуктивность явилась запрограммированным
результатом ограничения и сведения компетенции
Центра либо к преступлениям, которые были совершены
против гражданского населения в фирме
карательных акций, не предусмотренных военной
необходимостью, т. е. речь шла сг преступлениях «Einsatzkom-
mandoss», либо к преступлениям в концлагерях,
расположенных на территории ФРГ.
Такая ограниченная компетенция сохранялась до
декабря 1964 года, когда к ведению Центра были
отнесены и преступления, совершенные на территории
нынешней ФРГ непосредственно правителями третьего
рейха или по их заданию, но опять-таки вне рамок
военных действий. И наконец, 28 апреля 1965 г. в
ведение Центра были переданы преступления, совершенные
высшими органами власти империи, а также
специальными организациями и службами НСДАП. Центр стал
заниматься также комплексами преступлений,
совершенных в концлагерях, расположенных на территории
ФРГ.
Для того чтобы правильно оценить объективные
возможности Центра и судить о степени субъективной
эффективности его деятельности, следует иметь в виду,
что многократное расширение его компетенции было
произведено под давлением мировой и
западногерманской прогрессивной общественности. Равным образом
оказалось и то обстоятельство, что федеральному
правительству удалось реализовать свое намерение
использовать институт давности для оправдания нацистских
военных преступников. Это действительно так, но
очевидно и другое.
Первоначальное ограничение компетенции Центра
было явно нацелено на то, чтобы, создав
общефедеральный орган, а вместе с ним продемонстрировав и
видимость активизации преследования нацистских
преступников, в то же время максимально сузить его возмож-
95

ности изнутри. Такое решение вопроса о компетенции
Центра впрочем отражает распространенное в судебных
кругах ФРГ общее негативное отношение к системе
составов преступлений, установленных. Уставом
Международного Военного Трибунала и уточненных Законом
№ 10 Союзного Контрольного Совета. И в теории, и
особенно в судебной практике ФРГ, наблюдались
случаи, когда искусственно раздувалась дискуссия вокруг
вопросов о квалификации нацистских преступлений и
компетентности суда. При этом значение проблемы
разграничения между составом военных преступлений и
преступлений против человечности заведомо
преувеличивалось.
Критикуя союзнические трибуналы за смешение этих
составов, например в процессе, по которому проходила
жена коменданта Бухенвальда Ильза Кох,
западногерманские судьи пытались истолковать преступления
против человечности как военные, а эти в свою очередь
объяснить как ответные действия, предпринятые в силу
военной необходимости (репрессалии и т. п.). Так, в
западногерманских процессах о преступлениях
карательных отрядов обычно приходилось слышать о том, что
эсэсовцы убивали тысячи и тысячи гражданских лиц
якобы только потому, что считали их пособниками
партизан. В действительности эти «объяснения» были
сформулированы уже после войны. Например, в приказе
начальника полиции безопасности и СД в Риге от 6
февраля 1942 г., адресованном одному из карательных
отрядов, упоминалось «о проведении карательной
операции по уничтожению евреев, коммунистов, партизан,
душевнобольных и прочих (русских военнопленных,
цыган, поляков, армян)», т. е. прямо назывались все
«объекты уничтожения»1.
Получив статус автономного учреждения, Людвиг-
сбургский центр, казалось бы, располагал всеми
возможностями действовать целеустремленно и
объективно, выявлять и привлекать к уголовной ответственности
всех нацистских военных преступников на территории
ФРГ. Однако в действительности этого не случилось,
и не только потому, что первые шесть лет Центром ру-
1 «Rcchtliche unci politische Asjpekte...», S. 68.
96

ководил старый нацист обер-прокурор Эрвии Шюле, а
прежде всего потому, что Центр зачастую умышленно
оставлял без внимания поступающие сигналы.
Известно, например, что только при содействии
председателя нижнесаксонского объединения лиц,
преследовавшихся при нацизме, Людвига Ландвера вдове
Эрнста Тельмана удалось в 1962 году возбудить иск о
привлечении к уголовной ответственности убийц Тельмана,
бывших эсэсовцев из отряда смертников Отто и
Бергера, проживавших в ФРГ. Последние уже были однажды
осуждены американским военным трибуналом в 1947
году за другие преступления: Бергер — к
пожизненному заключению, Отто — к 20 годам*. Однако в 1951
году оба были освобождены и, попав под защиту
формулы «поп bis in indem», начали работать: Отто —
учителем, а Бергер — служащим банка. Даже после того,
как было начато уголовное следствие, которое
продолжалось два года, оба преступника находились на
свободе. Бергер так и умер, оставаясь на свободе. В ходе
следствия было допрошено 200 свидетелей, в основном
соучастники и единомышленники обвиняемых типа
Юппа Мюллера, который в свое время был осужден
американским военным трибуналом к пожизненному
заключению. В то же время свидетели обвинения — узники
Бухенвальда — допрашивались в явно издевательской
манере. Например, допрос свидетеля обвинения
прокурор доктор Кош начал таким образом: «Что вы,
собственно, имеете против Отто?»; или — «Обдумайте
хорошенько то, что вы скажете, если вы снова не хотите
попасть в тюрьму»1.
Наряду с этим выявились многочисленные случаи,
когда лица, по делам которых Центр начинал собирать
материалы, вскоре после этого исчезали, очевидно
заблаговременно получив предупреждение. Правда, этот
упрек в равной мере возможно сделать и в адрес
полиции или прокуратуры. Так и поступает, например,
прокурор из города Мангейма Варвара Юст-Дальман,
которая сетует по поводу того, что передача списков в
полицию часто приводит к прямо противоположному
результату — преступник исчезает с места жительства.
1 «Deutsche Ansscnpolilik», 1965, N 1, S. 94.
7 Заказ 2752 (]J

Для оценки практики преследования нацистских
военных преступников в связи с деятельностью Люд-
вигсбургского центра в рассматриваемый период важное
•значение приобретает проблема правовой помощи и
документации. Поскольку Центр был создан и наделен
соответствующими полномочиями в деле координации
и централизации всей деятельности по расследованию
и сбору материалов в пределах Федеративной
республики, то естественно, что особое место в этой
деятельности заняли международные связи, т. е. сношения с
другими государствами, особенно с теми, территория
которых была оккупирована в свое время третьим
рейхом.
.Проблема правовой помощи и документации стала
особенно острой в 1965 году в связи с дискуссией по
поводу намерения правительства Эрхарда узаконить
давность применительно к нацистским военным
преступникам, совершившим наиболее тяжкие
преступления. Один из аргументов в пользу этого намерения
состоял в утверждении официальных лиц ФРГ, что
основная масса престулников уже наказана, что иных
документов и материалов, дающих основание преследовать
других лиц, у западногерманских властей нет. Деятели
типа Эрвина Шюле, бывшего министра юстиции Зваль-
да Бухера пытались обвинить страны «восточного
блока» в том, что они поставляют не ту документацию или
вовсе отказывают в ней.
Директор Главной комиссии по расследованию
гитлеровских преступлений в Польше доктор Чеслав Пи-
лиховский нарисовал картину отношений между
Польшей и ФРГ в связи с проблемой оказания правовой
помощи. Польша передала судебным органам ФРГ
более чем 70 тыс. кадров микрофильмов и
приблизительно 15 тыс. показаний свидетелей, в том числе
непосредственно Людвигсбургскому центру за 10 лет его
деятельности1. Польша готова продолжать и дальше
оказывать помощь, подчеркнул Пилиховоиий. Однако ФРГ
не только не использовала оказываемую помощь по
1 «Die Strafe darf nicht ausbleiben», Moskau, 1969, S. 174;
Ч. Пилиховский, Нюрнбергский Трибунал и нюрнбергские
принципы. Вопросы преследования и наказания гитлеровских
военных преступников 1945—1971, Варшава, 1971, стр. 58.
98

назначению, но умышленно нарушала принцип
взаимности. Прежде всего ФРГ ни разу не переслала
Польше тексты обвинительных заключений и приговоров по
делам с участием польской стороны. Лишь в 1967 году
Польша, получила несколько актов обвинений и
приговоров, но в них специально были вычеркнуты
фамилии тех свидетелей, которые должны были бы
привлекаться к уголовной ответственности в качестве
соучастников, в то время как они проживают на свободе в
ФРГ.
Особенно остро проблема наказания нацистских
преступников встала в связи с вновь высказанным в
1964 году намерением правительства христианских
демократов использовать общеуголовный институт
давности для прекращения уголовного и судебного
преследования на этот раз в отношении всех категорий военных
преступников. Намерение правительства ФРГ
чрезвычайно накалило атмосферу. Дело в том, что как раз в
это время завершился первый и проходил второй Ос-
венцимский процесс — два наиболее крупных процесса
в ФРГ, еще раз выявивших и подтвердивших
чудовищность преступлений национал-социализма.
Общественное мнение Западной Германии было крайне
возбуждено, а потому стремление христианских
демократов прекратить преследование нацистских преступников
ссылкой на сроки давности вызвало ответную реакцию
возмущения.
Для того чтобы склонить это мнение в пользу
применения давности, идеологи правящих кругов пытались
играть на национальных чувствах западногерманского
населения. Была пущена в ход идея о том, что
сторонники проведения процессов над нацистами копаются в
мусорных ямах истории и стремятся унизить немецкий
народ в глазах других народов. Однако эти доводы с
достаточной наглядностью опровергались и оказывались
полностью несостоятельными в свете тех разоблачений
и доказательств, которые выявились в ходе судебных
процессов. Последние свидетельствовали о
доказанности вины и необходимости дальнейшего преследования
преступников. В связи с одним крупным процессом —
делом о злодеяниях в концлагере Треблинка,
проходившим в Дюссельдорфе, как раз в это время (1965 г.)
сообвинитель Иозеф Нейбергер утверждал в статье
7*
99

«Они делали больше, чем им приказывали», что
«наказание необходимо, если ФРГ всерьез намерена после
режима беззакония и террора восстановить
правопорядок»1.
В специальном послании Совета евангелической
церкви Германии ко всем немцам от 13 ноября 1963 г.
говорилось о том, что высокий долг правосудия в
отношении нацистских и военных преступников состоит в
том, чтобы «восста-новить разрушенные в прошлом
представления об обязательности и торжестве права и тем
самым содействовать внутреннему оздоровлению
народа»2.
В известной мере образование и деятельность Люд-
вигсбургского центра, а затем в 1961 году еще двух — в
городах Дортмунде и Кельне (земля Северный Рейн —
Вестфалия)—явились результатом активизации
прогрессивного общественного мнения в борьбе за
проведение и в ФРГ правомерного наказания нацистских
преступников. В размахе этой борьбы особое значение
имел факт справедливого осуждения нацистских
военных преступников в странах социалистического лагеря —
Чехословакии, Болгарии, Польше, Румьшии, Советском
Союзе, ГДР, а также в ряде буржуазных государств —
во Франции, Бельгии, Голландии и т. д. В пределах
ФРГ Центр определенно содействовал общей
активизации процесса преследования нацистских преступников.
Однако его деятельность, естественно, не могла
сколько-нибудь существенно изменить ситуацию. Как
показывает статистика, с 1 января 1958 г. по 31 декабря
1970 г. суды ФРГ рассмотрели лишь 255 дел. Обвинение
было предъявлено 666 подсудимым. Признаны
виновными 402 (60,4%), оправданы 169 (25,3%) обвиняемых.
В отношении 95 обвиняемых дела были приостановлены
или прекращены вследствие давности. Однако в силу
вступили приговоры только в отношении 45%
осужденных3.
1 «Handelsblatb, N 172, vom 7. September 1965.
2 «NS — Gewaltverbrechen...», S. 111.
n Cz. P i 1 i с li о w s k i, Die Naziverbrechen in Poleii unci die
Frage der Verantwortung der Urheber dieser Verbrechen; Warszawa,
1971, S. 24.
100

5. ПРИМЕНЕНИЕ ДАВНОСТИ
К НАЦИСТСКИМ ВОЕННЫМ ПРЕСТУПНИКАМ
Среди многих правовых и процессуальных форм,
используемых судебными органами ФРГ для защиты
нацистских преступников, особое место занимает институт
давности. Высокий коэффициент его «оправдательного»
действия объясняется тем, что суды используют
принцип автоматизма, который заложен в механизме
института давности в западногерманской трактовке.
Оперируя временными показателями—сроками давности с
момента совершения преступления, суды получают
возможность игнорировать общественно опасный характер
преступления и лица, его совершившего. Однако
противоправность политики усугубляется тем, что
общеуголовный институт давности вообще не применим к
категориям военных преступлений, преступлении против мира
и человечности, которыми являются нацистские
преступления. Таков незыблемый и основополагающий
принцип действующего международного права,
специально выраженный в Конвенции о неприменимости
срока давности к военным преступникам и
преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г.
Разъяснения и специальные правовые положения,
запрещающие применение института давности к
нацистским военным преступникам, содержались и в других
международно-правовых документах,
сформулировавших основания ответственности нацистских военных
преступников (Устав Международного Военного
Трибунала, резолюция Генеральной Ассамблеи ООН от
13 февраля 1946 г. о выдаче и наказании военных
преступников).
В нарушение норм и принципов международного
права западногерманские власти начали усиленно
использовать общеуголовный институт давности. Это
направление деятельности не может быть заключено в
четкие временные рамки, ибо само обрело давность и
имеет собственную историю1.
1 Подробно об этом см. П. С. Ромашкин, Международное
право и военные преступления («Международная жизнь» 1969 г.
№ 5); Г Н. Александров, Преступления нацистов не могут
быть преданы забвению («Советское государство и право» 1968 г.
101

В первом законе об отмене оккупационного права
от 30 мая 1956 г. бундестаг специально указал на то,
что введенные оккупационными властями ограничения
считаются утратившими силу и что сроки давности
устанавливаются в соответствии с положениями
германского уголовного права1.
С того времени западногерманские суды стали часто
прекращать слушание дел против нацистских военных
преступников под предлогом истечения срока давности.
Затем, 5 мая 1960 г. федеральное правительство
приняло решение о применении давности к группе нацистских
преступлений, квалифицируемых по аналогии с простым
убийством (Totschlag). Бундестаг 8 мая 1960 г. одобрил
решение правительства. Тем самым законодатель
создал для судов неограниченную возможность оправдания
практически любого военного преступника. Смысл
решения был абсолютно ясен — давность приобретала
значение амнистии. Поэтому, когда федеральное
правительство хотело погасить за давностью и наиболее
тяжкие преступления национал-социализма, которые
приравниваются к традиционному уголовному составу
квалифицированного убийства (Mord), то мировая
общественность выступила против этой очередной акции
в пользу реваншистских и нацистских сил. Было ясно,
что западногерманские власти сознательно отходят от
традиционного морально-политического смысла
института давности, пытаясь применить его к преступлениям
особого рода, состав и санкции в отношении которых
устанавливаются международным правом.
Однако, учитывая критику и справедливое
негодование мировой общественности, бундестаг вынужден был
отступить. 13 апреля 1965 г. он принял закон об
изменении исчисления срока давности в отношении
категории преступлений, наиболее обширной по количеству и
наиболее тяжкой по форме — квалифицированного
убийства (Mord). Исчисление срока давности
установят 2); Н. С. Алексеев", Ответственность нацистских
преступников, «Международные отношения», 1968; И. А. Ледях, Ф. М.
Решетников, Каждый нацистский преступник должен понести
наказание («Советское государство и право» 1965 г. № 2); И. А. Л е-
д я х. Наказание или оправдание? («Советское государство и
право» 1969 г. № 12).
1 BGB1, 1956, Т. I, S. 437.
102

лено не с 1945 года, а с момента образования ФРГ,
т. е. с 1949 года, и продлено до 31 декабря 1969 г. При
этом характерно, что в законе не содержалось даже
упоминаний о нацистских преступлениях, как будто
речь шла об обычных уголовных преступлениях1.
Законодатель не желал принципиального решения, отсрочка
была нужна для того, чтобы успокоить общественное
мнением сохранить возможность использовать давность
по другим категориям. Выраженная в этом законе
позиция вызвала ответную реакцию мировой
общественности. Известно, что, начиная с 1965 года, Организация
Объединенных Наций неоднократно осуждала эту
позицию и в различных документах подтверждала
принцип неприменимости давности к военным
преступлениям и преступлениям против человечества2.
Комиссия ООН по правам человека в двух
резолюциях от 9 апреля 1965 г. и 29 марта 1966 г.
подчеркивала, что «преследование и наказание нацистских
преступников должны удержать других от совершения
подобных преступлений, способствовать защите прав
человека и основных свобод, укреплять доверие между
народами, охранять мир и международную безопасность».
При этом комиссия специально разъяснила, что она не
устанавливает нового права, а лишь восстанавливает в
памяти то, что утвердил в свое время Устав ООН.
На заседаниях комиссии разъяснялось, что вообще
законы о сроках давности привлечения к уголовной
ответственности, известные внутригосударственному
праву, являются по своей юридической природе
специальными, ибо они исключают действие общего правила,
исконный смысл которого состоит в том, что за
преступлением неминуемо следует наказание.
Предупредительное, превентивное значение наказания состоит именно
в его неизбежности, неотвратимости. Наказание должно
всегда следовать за преступлением. Эта идея имеет
абсолютное значение, а потому стала правовым
принципом, основой как международного, так и внутреннего
правопорядка и законности. Давность же — это
исключение из правила, кстати сказать, неизвестное некото-
1 См. BGB1, 1965, Т. J, S. 315.
2 См. «Neue Justiz», 1967, N 13.
103

рым национальным системам права, например
англосаксонской системе1. Как всякое исключение, оно
правомерно лишь тогда, когда оно устанавливается
специальным законом.
Мнение комиссии ООН совпадает с общепринятой в
международно-правовой доктрине трактовкой смысла
и содержания института давности. Председатель
Международной ассоциации уголовного права, член
Кассационного суда в Женеве профессор Жан Гравен
следующим образом изложил эту позицию: «Исходным
является то положение, что давность преступлений не
может считаться основным правом личности и еще
менее — обвиняемого преступника, даже осужденного.
Дело в том, что это не требование самого правосудия,
освященного, как правило, в институтах
цивилизованных народов, а это — на практике возникшее
требование целесообразности, ставшее правилом лишь совсем
недавно. Однако оно еще не признается некоторыми
важными системами права». Но даже там, где оно
принято, ведутся дискуссии, в ходе которых часто
подчеркивается относительный характер давности.
Аргументируя принятую действующим международным правом
позицию, Жан Гравен называет уголовно-правовые
системы (австрийская, швейцарская), которые еще в
XIII веке содержали нормы о неприменении давности
за тяжкие преступления2.
Имея в виду, что наиболее распространенным
аргументом в ФРГ в защиту давности стала ссылка на
принцип о недопустимости придания закону обратной
силы, Комиссия ООН специально разъяснила
особенности международно-правового регулирования, к
исключительному ведению которого и относится проблема
1 Англо-американская система «common law» придерживается
и сегодня той позиции, что право преследовать вообще не
погашается за давностью; истечение определенного срока времени,
каким бы он ни был, не может повлиять на применение права
преследования преступника и осуществление правосудия, за редким
исключением, определенно обозначенным (например, нарушение
правил таможни и налоговых законов по истечении трех лет).
В Великобритании может осуществляться преследование,
предпринятое против подозреваемого в преступлении, независимо от того,
какой срок прошел с момента его совершения.
2 «Revue penal Suisse», t. 81, 1965, N 2, ip. 132.
104

наказания нацистских военных преступников.
Международное право регулирует те или иные проблемы на
основании опыта межгосударственных обобщений, для
урегулирования последствий тех событий, которые уже
имели место,, поскольку соглашения вырабатываются не
только на будущее. Государства поэтому могут придать
нормам международного права обратную силу. По
предложению комиссии по правам человека
Экономический и Социальный Совет ООН принял резолюцию от
28 июля 1965 г., в которой обратился ко всем
государствам с призывом продолжать деятельность, дабы
обеспечить розыск, арест и справедливое наказание в
соответствии с нормами международного права и
внутренними законами; ни один виновный в военных
преступлениях, совершенных в период нацизма, не должен
избежать скамьи подсудимых, где бы он ни находился
и когда бы он ни был обнаружен.
5 августа 1966 г. был принят еще один документ —
решение Экономического и Социального Совета ООН,
который требовал принять все необходимые меры,
чтобы воспрепятствовать применению давности и
добиться, чтобы все лица, виновные в преступлениях, были
арестованы, выданы и наказаны1.
Наконец, XXIII сессия Генеральной Ассамблеи ООН
большинством голосов приняла 26 ноября 1968 г.
Конвенцию о неприменимости срока давности к военным
преступникам и преступлениям против человечества2.
Изложенное в целом ряде важнейших документов это
требование приобрело значение
международно-правовой нормы, получившей единодушное признание и на
международном форуме юристов в марте 1969 года в
Москве. Участники этой конференции, обсуждавшие
проблемы преследования нацистских военных
преступников, заявили, что никакое государство не вправе по
своему усмотрению игнорировать общепризнанные
нормы международного права относительно преследования
и наказания военных преступников и преступлений
против человечества. Участники конференции неодно-
1 «Neue Justiz», 1967, N 13, S. 395.
2 «Международное право в документах. Сборник важнейших
международно-правовых актов», «Международные отношения» 1969,
стр. 511—514.
105

кратно указывали, что согласно международному праву
ни срок давности, ни тем более формула об обратной
силе закона не должны использоваться в целях
облегчения положения виновных в совершении тяжких
преступлений против международного правопорядка.
Однако проблема продолжала оставаться
актуальной и в политическом «и в правовом отношении, .ибо ФРГ
упорствовала в своем стремлении любой ценой
сохранить давность. Это проявилось прежде всего в отказе
ратифицировать Конвенцию ООН от 26 ноября 1968 г.
под тем предлогом, что она не согласуется с ооновными
принципами «германского правопорядка» и отменяет
давность в отношении составов, неизвестных
национальному праву ФРГ, и, следовательно, является
вмешательством во внутренние дела ФРГ. Бывший
федеральный министр Вольфганг Мишник писал по поводу
Конвенции ООН: «Я не могу принять аргумент, что в
отношении международных преступлений не должны
действовать национальные сроки давности. Важным
основанием для меня, как для политика, является
свободный конституционный строй (freiheitliche Verfassung)»1.
Отрицательное отношение ФРГ к Конвенции
сказалось и на формуле урегулирования этой проблемы в
рамках внутреннего права. 23 апреля 1969 г.
правительство большой коалиции (ХДС/ХСС—СДПГ) одобрило
законопроект об отмене положений уголовного кодекса о
сроках давности в отношении квалифицированного
убийства и геноцида.
1 сентября 1969 г. был" опубликован текст
уголовного кодекса со всеми изменениями2, которые были
сделаны в ранее принятых законах: в законе о первой
реформе уголовного права от 25 июня 1969 г., в девятом
законе об изменении уголовного права от 4 августа 1969 г.
и ряде других. Изменённый текст уголовного кодекса
ФРГ вступил в силу 1 апреля 1970 г.
Каким же стал режим давности в свете этих
законодательных новелл? § 67 уголовного кодекса о сроках
давности в новой редакции отменяет давность за
преступления, предусмотренные § 220а,— геноцид; что же
касается квалифицированного убийства (Mord), караю-
1 «Zeitschrift fiir Rechtspolitib, 1968, I. Jg., S. 63.
2 BGB1, 1969, T. I, S. 1445.
106

щегося пожизненным заключением, то прежний срок
давности в 20 лет продлен до 30 лет. В отношении
простого убийства, карающегося лишением свободы на
срок не менее пяти лет, а в особо тяжелых случаях
пожизненным заключением, срок давности соответственно
колеблется от 10 до 30 лет.
В ходе дебатов в бундестаге по этой проблеме
выяснились две позиции. Бывший в то время министр
юстиции доктор Эмке представлял ту часть СДПГ, которая
выступала за неприменимость давности только в
отношении квалифицированного убийства. Он уточнил свою
позицию при обосновании в бундесрате (верхняя
палата парламента) необходимости принять девятый закон
об -изменении уголовного права. Тогда Эмке доказывал,
что речь не идет о специальном законе против жесто-
костей нацистских преступлений (принять такой закон,
по его мнению, невозможно в силу принципа «закон
обратной силы не имеет»), а об общем законе, который
вообще лишает убийство давности, т. е. будет
распространяться на случаи убийства водителей такси, на
детоубийц, на изнасилования, сопровождающиеся
убийством, и т. п.1.
Противники отмены давности в национальном
уголовном законе выражали настроения реакционных
кругов ХДС/ХСС, позицию которых наиболее полно
изложил и докладчик от этой партии Адольф Зюстерхен. Под
общим лозунгом «отдадим прошлое на суд божий»
Зюстерхен защищал нацистских военных преступников
и одновременно критиковал Конвенцию ООН,
как-проявление грубого вмешательства во внутренние дела
ФРГ Он публично заклинал не признавать эту
Конвенцию, с тем чтобы она была обязательной лишь для
тех, кто ее подписал. Он доказывал, что она не носит
качества обязательного, основного принципа
международного права.
Несмотря на оппозицию, оба закона были приняты
большинством голосо© бундестага. Однако было бы
заблуждением эту законодательную акцию увязывать с
вопросом о применении давности к нацистским
преступникам. Известно, что после принятия девятого закона
1 «Das Parlamenb vom 12. April 1969.
107

об изменении уголовного кодекса западногерманская
газета «Христ унд Вельт» откровенно поздравила всех
с «чистым решением проблемы давности»1.
•По признанию самих западногерманских юристов
правовые последствия этих нововведений таковы, что
положение об отмене давности применительно к
преступлениям геноцида не распространяется па нацистских
военных преступников, чему препятствует принцип
«закон обратной силы не имеет». Что же касается двух
других составов о квалифицированном и простом
убийстве, то, как свидетельствует практика судебных
процессов, в том числе и самого последнего времени, суды
продолжают использовать давность в целях
освобождения от наказания2. Такое основание избрал, например,
суд присяжных Гамбурга в июле 1971 года по делу
оберштурмбанфюрера СС Фридриха Паулуса,
прекратив его за давностью. В приговоре указывалось, что
хотя подсудимый виновен в пособничестве убийству по
меньшей мере 186 поляков в апреле-июне 1940 года,
однако из-за наступления срока давности нельзя
вынести обвинительный приговор. Обосновывая такое
решение, суд пояснял, что по действовавшим в тот период
уголовным законам подсудимый мог быть осужден за
инкриминируемые ему преступления не более чем к
25 годам-заключения в каторжной тюрьме. Поэтому
суд исходит из того, что 8 мая 1960 г., через 15 лет,
наступил срок давности по этому виду преступлений
(Totschlag), тем более, что продление срока давности,
принятое в 1969 году, действительно только в
отношении преступлений, караемых пожизненным
заключением.
Таким образом, как было показано выше, судебная
практика западногерманских судов по делам
нацистских военных преступников с помощью разнообразных
форм сводилась чаще всего к реабилитации их.
1 «Dokumentation der Zeit», 1969, Н. 20, S. 1,6.
2 См. «Neuc Juristischc Wochenschrift», 1969, H. 27, S. 1181.

ГЛАВА III
ПРАВОВАЯ ДОКТРИНА
И СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА:
МЕХАНИЗМ РЕАБИЛИТАЦИИ
В СУДЕБНЫХ ПРОЦЕССАХ
1. УЧАСТИЕ БЫВШИХ НАЦИСТСКИХ СУДЕЙ
И ПРОКУРОРОВ В ОТПРАВЛЕНИИ ПРАВОСУДИЯ В ФРГ
Участие нацистских судей и прокуроров в
отправлении правосудия в ФРГ было, пожалуй, наиболее
циничным аспектом в сложной системе взаимодействия
многих объективных и субъективных факторов,
предполагавших и даже автоматически обеспечивавших
реабилитацию нацистских военных преступников.
Деятельность нацистских судей и прокуроров как бы
замыкала сложившуюся систему круговой поруки и
обеспечивала ipso facto постоянно действовавшим
«алиби» для нацистских военных преступников.
Особенно одиозный смысл приобрело это обстоятельство в
связи с тем, что бывшие нацистские судьи и
прокуроры в основной своей массе сами являлись
преступниками и должны были бы быть преданы суду. В
третьем рейхе они выполняли особо зло,вещую миссию:
осуществляя тотальный террор, они прикрывали его
правовыми одеждами. Насаждая беззаконие крайне
жестокими и преступными методами, они тем не менее
апеллировали к праву. Теоретики нацизма
квалифицировали эту деятельность как созидание высшей формы
«правового государства». Смысл этой демагогии
состоял в том, чтобы бесправие «освятить законом»,
беззастенчиво настаивая на ситуации «господства иацио-
109

пал-социалистского права». Лживость и
фальсификаторские претензии нацистских теоретиков и практиков
были полностью разоблачены в ходе Нюрнбергского
пдоцесса над главными военными преступниками. Во
время последующих специализированных процессов
военные трибуналы находили лишь новые факты
изобличения преступности нацистского режима и новые
подтверждения преступной роли его судей и
прокуроров.
Известно решение американского военного
трибунала в Нюрнберге (процесс № 3) но делу 14
ответственных чиновников имперского министерства юстиции.
Трибунал указывал: «Главный тезис обвинения
состоит в том, что законы, гитлеровские указы и
деятельность драконовской, продажной и разложившейся
национал-социалистской системы сами по себе являются
военным преступлением и преступлением против
человечности. Кроме того, участие в издании и применении
этих законов следует квалифицировать как соучастие.
Иными словами, обвинение -сводится к тому, что, якобы
во имя права прикрываясь авторитетом имперского
министерства юстиции и используя законы, юстиция
сознательно действовала в рамках охватившей всю
страну и направляемой правительством системы террора
и беззакония, нарушая правила ведения войны и
законы человечества»1.
Ратуя за восстановление законности в послевоенной
Германии, Густав Радбрух, бывший министр юстиции
социал-демократического правительства Германии в
1922—1923 гг., считал одной из важных гарантий
именно осуждение нацистских судей. Он писал 41 января
1948 г: «Я изучаю сейчас приговор и материалы
судебного процесса над нацистскими юристами в оригинале.
Потрясен чудовищной, моральной деградацией
имперского министерства юстиции, когда-то в высшей
степени деловой и профессионально квалифицированной
инстанции, что мне известно из собственного опыта... Идя
по пути все новых компромиссов и уступок и в
конце концов не замечая глубины своего падения, оно из
1 «Neonazismus in Westdeutschland. Dokumentation», National-
rat des NFdD, 1969, S. 37.
110

мнимого оппонента постепенно превратилось в
примитивное орудие режима...»1.
Документально подтверждено, что <в период
двадцатилетнего правления ХДС/ХСС общее число бывших
нацистских судей и прокуроров, находившихся иа
службе боннской юстиции, достигло 15832.
Объясняется это тем, что находившиеся у власти представители
западногерманского монополистического капитала
использовали реакционные убеждения и прошлый опыт
нацистских судей для того, чтобы активизировать
политику судебных репрессий против прогрессивно
настроенных деятелей и демократических движений в
ФРГ. Стремление отвести мёч правосудия от бывших
нацистских судей и прокуроров получило реализацию
и в официальной правовой политике ФРГ. Эта позиция
была выражена в федеральном законе о правовом
статусе судьи (Richtergesetz от 8 сентября 1961 г.)3.
Законодатель указал тогда в ст. 116 этого Закона:
«Судьям и прокурорам, участвовавшим в
осуществлении уголовного судопроизводства во время войны,
предоставляется возможность досрочно выйти в отставку».
Истинный смысл данного положения закона был
раскрыт в письменном докладе правовой комиссии
бундестага, где говорилось, что «если судья или прокурор
подаст прошение об отставке, то высшие судебные
власти могут отклонить прошение, если судья или
прокурор в качестве главной причины укажет лишь на
свое участие в осуществлении уголовного производства
в период с 1 сентября 1939 г. по 9 мая 1945 г.»4. Далее
разъяснялось, что участие в вынесении смертных
приговоров следует оценивать по совокупности
чрезвычайных обстоятельств того времени; специально
оговаривалось, что достаточным поводом для отставки
могут явиться лишь «смертные приговоры, вынесение
которых нельзя объяснить чрезвычайными
обстоятельствами». Такие оговорки в сущности сводили на нет
действенность внесенного в закон предписания. Уверен-
1 G. Radbruch, Briefe, Herausgegeben von Erik Wolf,
Gottingen-—Zurich, 1968, Brief an Franz und Ulrike Blum,
Heidelberg, den 11. Januar 1948.
2 «Morder in der Richterrobe», Dresden, 1969, S. 8.
3 BGBU961, T. J, S. -1665.
4 «Neue Justjz», 1961, N 19, S. 680.
ill

ность, высказанная тогда в бундестаге относительно
того, что «судьи окажутся порядочными и добровольно
выполнят пожелание закона»1, оказалась на практике
абсолютно несостоятельной, а «пожелание»
законодателя повисло в воздухе.
Согласно сообщению федерального министерства
юстиции от 21 сентября 1962 г. всего восемь судей и
четыре прокурора были уволены в отставку на
основании этого «пожелания» закона. Будучи в сущности
сформулированным ad hoc, § 116 даже в этих
временных пределах фактически не получил применения.
По мнению ряда западногерманских криминалистов,
«правовой эффект этого предписания был обречен на
бесплодность в силу того, что перевод на пенсию, с одной
стороны, зависел от инициативы (Antrag) «кающегося
судьи», а с другой — от усмотрения и склонности
(Ermessen) компетентной инстанции — удовлетворит
ли она такую заявку»2. Оценивая формулу закона,
западногерманский криминалист Шмидт подчеркивает,
что законодатель проявил максимум
снисходительности к бывшим нацистским судьям и прокурорам и
именно с этой целью избрал специальный механизм
перевода их на пенсию, ибо все другие случаи
осуществляются иным образом (§ 31, § 34, § 48, § 76 — т. е.
но старости, болезни и другим основаниям).
Либеральное отношение к нацистским судьям
проявилось и в другой форме. Речь идет о крайне редких
случаях предания суду нацистских юристов. И здесь
прослеживается столь же откровенная позиция на
реабилитацию. Типичным и по мотивам и по исходу
представляется дело нацистского судьи Ганса Резе. До
1945 года он был судьей «народного» суда и
участвовал в вынесении по крайней мере 231 неправомерного
смертного приговора. Среди жертв Резе был, например,,
профессор Пражского университета Эрнст Макс Мор,
приговоренный им к смерти за произнесение
«подрывных» речей в конце четвертого года войны. Известно,
что Мор «осмеливался определить положение Германии
как безнадежное», а Гитлера назвал «великим
безумцем». Этих «критических» высказываний оказалось до-
1 «Das Parlament» vom 28. Juni 1961.
2 «Juristenzeitung», 1963, N 3, SS. 80, 81.
112

статочно для того, чтобы «от имени немецкого народа»
судья Резе вынес смертный приговор. Аналогичный
приговор Резе вынес и в отношении католического
пастора Франца Хейдера за то, что последний
интерпретировал бомбежки немецких городов как заслуженное
возмездие.
После 1945 года член НСДАП Резе вновь
облачился в судейскую мантию и долгие годы служил западно-,
германской фемиде. Лишь в 1962 году против него был
начат процесс по обвинению в вынесении
противоправных смертных приговоров. Несмотря на наличие
соответствующих документов и свидетелей, суд затянул
разбирательство до 1967 года, и только тогда, под
давлением общественности, Резе был осужден и
приговорен-к пяти годам тюремного заключения. Однако его
тайные покровители и единомышленники добились
освобождения Резе под залог в 200000 марок1. Резе туг
же подал прошение о ревизии приговора. Федеральная
судебная палата отменила приговор в мае 1968 года и
передала дело на новое рассмотрение в
западноберлинский суд. Здесь суд присяжных сочувственно
интерпретировал действия нацистского судьи как
заблуждение относительно противоправности смертных
приговоров. «Резе не нарушал право, он лишь
заблуждался». Суд исходил из общей посылки о том, что
гитлеровские законы являлись подлинными, облеченными
должной правовой силой. Эта оценочная формула,
ставшая в ФРГ до известной степени распространенной,
прямо противоречит той оценке, которую державы
антигитлеровской коалиции дали нацистским законам как
антиправовым, а их разработку, издание и применение
квалифицировали как преступление. Суд присяжных
под председательством доктора Эрнста Оске счел
возможным оправдать 'бывшего нацистского судью Резе2,
который вскоре добился разрешения на адвокатскую
практику. Кроме того, боннские власти выплатили едлу
из фондов социального обеспечения 270 тыс.
западногерманских марок компенсации за время пребывания
его под судом и следствием3.
1 «Morder in der Richterrobe», SS. 16—17.
2 «Neonazismus in Westdeutschland», SS. 38—39.
3 «Morder in der Richterrobe», S. 17.
8 Заказ 275?
па

Столь же типичным представляется и дело
бывшего заместителя имперского прокурора Вольфганга Им-
мервара Френкеля. В 1962 году он был назначен на
пос? генерального прокурора ФРГ, хотя было известно,
что он виновен в вынесении по меньшей мере 50
неправомерных смертных «приговоров. Это назначение
вызвало резкий протест со стороны мировой общественности,
в том числе и в самой Федеративной республике.
Френкель вынужден был подать в отставку, хотя суд в
Карлсруэ в 1963 году и вынес ему оправдательный
приговор со ссылкой на имевшее якобы с его стороны
«идеологическое ослепление», на отсутствие
субъективного осознания обвиняемым противоправности своего
поведеиия. «Вынося смертные приговоры, Френкель
ошибочно считал их справедливыми. В данном случае
отсутствует доказательство осознания
противоправности и, следовательно, уголовно наказуемый характер
деяния»1. Таков был оправдательный вывод суда по
делу Френкеля.
Известно, что ГДР, располагая обширными
архивными материалами, предала гласности имена 1583
нацистских юристов, выносивших противоправные
приговоры в чрезвычайных судах, и направила в органы
прокуратуры ФРГ более 2 тыс. фотокопий
противоречащих международному праву смертных приговоров, в
вынесении которых участвовали нацистские юристы,
отправляющие функции правосудия в ФРГ. Однако
власти не дали хода этим разоблачительным
документам.
Естественно, что прямым и неизбежным
порождением такой политики становится ситуация круговой
поруки. Судьи, сами заслуживающие сурового наказания,
оправдывают нацистских военных преступников. Тем
самым вопреки всем требованиям права и
справедливости они искусственно сохраняют и распространяют
ситуацию «алиби» непосредственно на нацистских
военных преступников, а косвенно создают общую
атмосферу психологического и идеологического оправдания
преступлений национал-социализма вообще.
Правовая и политическая амнистия нацистских су-
1 «Die Haltung der beiden deutschen Staaten zu den Nazi- unb
Krtegsverbrechen», Eine Dokumentation, Berlin, 1965, S. ЦЗ.
JH

ден в ФРГ имеет еще одну характерную особенность.
Как уже говорилось, антидемократические убеждения
нацистских судей использовались в деле создания
системы организованного политического террора и
преследования демократических организаций, движений
настроении. В то время как уголовные преследования в
ФРГ нацистских судей исчисляются единицами, число
судебных процессов против демократически и
прогрессивно настроенных деятелей, начиная с 1951 года,
превысило 200 тыс. Таким образом, в Западной Германии
«правопреемство» осуществлялось именно в том
отношении, что те же судьи, которые в гитлеровской
Германии преследовали антифашистов, получали
возможность использовать свой опыт из нацистского
прошлого для борьбы с противниками реваншизма и
неонацизма.
2. КОНЦЕПЦИЯ «ПРИКАЗА»
КАК ОСНОВАНИЕ ОПРАВДАНИЯ
НАЦИСТСКИХ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ
Исходя из того, что преследование и наказание
нацистских военных преступников должны
осуществляться в соответствии с принципами международного
права, следует, что и все конкретные проблемы,
возникающие >в ходе расследования и судебного разбирательства
по делам о нацистских военных преступниках, также
не должны противоречить принципам и нормам
международного права, независимо от того, к ведению каких
органов — национальных или международных — отне-i
сено осуществление правосудия.
Умышленно отвергая это основополагающее
требование, западногерманские суды, инспирируемые
западными оккупационными властями, как отмечалось выше,
при преследовании и наказании нацистских
преступников стали руководствоваться нормами внутреннего
уголовного права, с тем чтобы, манипулируя
многочисленными уголовно-правовыми конструкциями этого праза,
получить возможность для реабилитации нацистских
преступников.
Одним из наиболее распространенных доводов
защиты и суда в ФРГ, используемых в качестве оправ-
8*
115

дательного или даже исключающего вину
обстоятельства, стала концепция из обихода внутреннего
уголовного права ФРГ, согласно которой нацисты будто бы
вынуждены были совершать преступления, в силу
необходимости выполнять преступный приказ (Befehlsnot-
stand). Данная концепция, применяемая п делах о
преступлениях нацистов, представляется в правовом
отношении полностью несостоятельной. При этом
важно отметить, что она уязвима и с точки зрения решения
проблемы преступного приказа, принятого в
большинстве национальных систем уголовного права, а также
противоречит нормам действующего
западногерманского уголовного кодекса. Судебная практика ФРГ
приходит в открытое столкновение и с нормами
действующего международного права.
Формулировки ст. ст. 7 и 8 Устава
Международного Военного Трибунала и ст. II, и. 4 «в» Закона
№ 10 Союзного Контрольного Совета отвергают
наличие приказа как исключающее вину обстоятельство.
Статья 8 Устава гласит: «Тот факт, что подсудимый
действовал по распоряжению правительства или по
«приказу 'начальника, не освобождает его от
ответственности, но может рассматриваться как довод для
смягчения наказания»1. Идентичный текст имеет ст. II, п. 4
«в» Закона № 10 Союзного Контрольного Совета2.
Международно-правовая доктрина и практика в
ходе процессов международных и союзнических военных
трибуналов не р^аз интерпретировала содержание этих
статей. Нюрнбергский Международный Трибунал,
излагая свое понимание проблемы приказа
применительно к нацистским военным преступникам, указывал на
то, что солдат, получивший приказ убивать и грабить
.вопреки основополагающим идеям и общепризнанным
.принципам международного права, никогда не мож&т
.быть освобожден от наказания. При этом трибунал не
решал проблему чисто формально, т. е. не сводил ее
лишь к факту существования приказа, а считал
определяющим вопрос о том, существовала ли для
подчиненного фактическая возможность свободы выбора решения3.
1 «Нюрнбергский процесс... т. I, стр. 68.
2 Т а м же, стр. 81.
3 См. «International Criminal Law» ed. by G. Muller and E. Wei-
sc, London, 1965, p. 282.
U6

Иными словами, суд должен выяснить, действительно
ли обвиняемый, оправдывающий свое преступление
наличием приказа, вынужден был выполнять его в
условиях реальной угрозы для жизни и здоровья, т. е.
находился ли он в условиях крайней необходимости и был
ли он действительно лишен свободы выбора решения.
Эта формула, связывающая чрезвычайную ситуацию с
наличием реальной и насущной угрозы для жизни и
здоровья подчиненного, который только в силу этого и
вынужден выполнять преступный приказ, стала
общепризнанной в период нюрнбергских процессов1.
Впоследствии эта формула была признана и как
основополагающий принцип Нюрнберга. В своде этих
принципов мы находим следующий (IV): «Тот факт,
что лицо действовало в соответствии с предписанием
своего правительства или начальника, не Освобождает
его от ответственности по международному праву, при
условии, что моральный выбор был фактически
возможен для него»2. Следует заметить, что другой из
указанных принципов (II) специально, на случай коллизии
с внутренним правом, устанавливал приоритет
международно-правовых норм при осуществлении правосудия
в отношении нацистских военных преступников. «Тог
факт, что внутреннее пра/во не предусматривает
уголовной ответственности за действие, составляющее
преступление по международному праву, не освобождает
такое лицо от ответственности по международному праву
(II)»3.
В этой связи действия судебных властей ФРГ, нас-,
тойчиво использовавших ссылку на приказ не только
как смягчающее, но подчас и как исключающее вину
обстоятельство, представляются противоправными с
точки зрения международного права. Однако в эгой
связи мы сталкиваемся со своеобразным для судебной
практики ФРГ явлением. Дело в том, что, игнорируя
названные принципы международного права в качестве
единственно правомерного источника ответственности
нацистских военных преступников, западногерманские
судебные органы нередко использовали ссылку на при-
1 «International Criminal Law», p. 282.
2 Ibid.
3 Ibid., p. 281.
117

каз, превратно толкуя ее уголовно-правовой смысл
даже с точки зрения традиционных постулатов
германской доктрины. В этой связи два обстоятельства
заслуживают внимания: регулирование проблемы
ответственности за выполнение преступного приказа по
военному уголовному праву Германии и специально в связи
со статусом чиновника.
Известно, что § 7 Закона о чиновнике, принятый в
1937 году, устанавливал общий принцип: «(1) Чиновник,
несет ответственность за соответствие его служебных,
действий закону. (2) Он обязан выполнять служебные
распоряжения своего начальника или распоряжения
уполномоченных на то лиц, поскольку закон не
предписывает иного; в таких случаях ответственность несут
лица, отдавшие приказ. Чиновник не имеет права
следовать распоряжениям, если ему известно, что их
исполнение противоречит уголовному закону»1.
Аналогичный режим для военнослужащих
устанавливал и § 47 военного уголовного кодекса Германии,
который продолжает действовать в ФРГ. Он гласит:
«Если исполнение приказа нарушает уголовный закон,
то ответственность за это несет исключительно
начальник, отдавший приказ. Однако выполняющий приказ
подчиненный отвечает как соучастник в случаях: 1.
Если он превысил свои полномочия; 2. Если ему было
известно, что .приказ начальника предписывает
действие, которое является общим или военным
преступлением или проступком»2.
Комментируя проблему преступного приказа в свеге
этих норм, известный в ФРГ теоретик уголовного праза
Юрген Бауман считает возможным сделать общий
вывод о том, что «даже в период нацизма преступные
приказы не обладали силой обязательного предписания и
что нацистская система в праве (rechtlich) никогда
не требовала исполнения преступного приказа»3.
Однако такая оценка ситуации представляется
упрощенной. Бауман ведет речь о формально-правовом
декоруме, который он создает из «мертвых», в третьем
рейхе не применявшихся норм. В противном случае против
1 Н е n k у s, SS. 296-297.
2 1 b i d., S. 297.
3 Ibid.
118

его суждения свидетельствует свойственная
нацистскому режиму практика издания и исполнения
противоправных законов, заведомо преступных приказов.
Нельзя, например, иначе трактовать приведенную и?д
выдержку из постановления о распространении
предписаний § 7 Закона о чиновниках на «партийные»
приказы (Parteibefehle), которые сплошь содержали
беззаконие и насилие. Такое распространение положений § 7
на деятельность партийного аппарата должно было бы
установить для партийных чиновников соответствующие
запреты не принимать к руководству и исполнению
преступные партийные приказы. Однако в действительности
этого не произошло. Дело в том, что постановление в
сущности снимает эти запреты путем введения такого
неопределенного критерия оценки содержания приказа;
как «совпадение интересов государства и права». В
постановлении говорилось: «Если чиновник, член НСДАП,
получив приказ начальника, откажется его выполнять
на том основании, что последний противоречит
предписаниям партийной инстанции, то отдавший приказ
начальник обязан тщательно проверить, насколько
интересы государства в данном случае совместимы с
интересами партии. В случае неясностей он должен войти
в -контакт с соответствующими партийными
инстанциями, а в случае безуспешности переговоров—запросить
мнение своего начальника. Чиновник же, отказавшийся
выполнять -приказ, в ожидании решения вопроса
подчиняется распоряжениям непосредственного
начальника».
Следует сказать, что определяющим критерием для
факта установления «чрезвычайной ситуации» с
последующим смягчением наказания по германскому
уголовному праву является «состояние внутреннего
принуждения». В § 52 УК (состояние принуждения) говорится:
«Действие не является уголовно наказуемым, если лицо
было принуждено к иополйению властью, которой оно
не могло оказать сопротивление, или если оно
действовало под угрозой насущной, иным образом
неустранимой опасности для здоровья и жизни»1. В комментарии
к этой статье уточняется, что одного факта наличия объ-
1 5 с h б n k e—S с h г 6 d е г, op. cit., SS. 292, 299.
U9

ективной опасности еще недостаточно; важно доказать,
что исполнитель находился под ее непосредственным
воздействием.
Таким образом, для установления степени вины и
меры ответственности решающим критерием становится
внутреннее отношение исполнителя к обязанности
выполнять преступный приказ, т. е. для смягчения наказания
требуются существенные доказательства негативного
отношения, внутреннего сопротивления со стороны
исполнителя. По справедливому и обстоятельному
суждению сообвинителя от ГДР на Освенцимских процессах
профессора Фридриха Кауля, ситуация крайней
необходимости предполагает прежде всего действительное
(а не мнимое) состояние принуждения для
исполнителя, который должен совершать преступные действия
против воли, внутренне сопротивляясь этому, находясь
под внешним давлением, под реальной угрозой для его
жизни и здоровья1.
Однако вопреки указанным довольно четким
требованиям международного и даже внутреннего права
западногерманские суды часто принимают ссылку на
крайнюю необходимость огульно как таковую, без выяснения
субъективных факторов. Иными словами, они
произвольно используют этот довод как основание,
достаточное не только для смягчения наказания, но даже для
оправдания. Характерно также и то, что они полностью и
вопреки объективным свидетельствам игнорируют тот
широко известный факт, что в период нацизма
процветал карьеризм, желание выслужиться любой ценой, а
потому бесирекосл9вное выполнение именно
преступных приказов расценивалось самими исполнителями
как залог успешного и наиболее легкого продвижения
по службе.
Вызванный в качестве свидетеля на Освенцимский
процесс бывший начальник отдела кадров главного
имперского управления безопасности Штрекенбах
показывал, что ему неизвестно ни одного случая отказа или
сопротивления выполнить преступный приказ в связи с
несением службы в концлагерях или карательных отря-
1 Fr. Karl К a u 1, Zweiter Auschwitzprozess, Schlussvortr.ag,
Berlin, 1966, S. 50.
120

дах1. На этом же процессе один из работников Люд-
вигсбургского центра по расследованию преступлений
национал-социализма, прокурор Хейнриксен на
основании обобщения проведенных в центре расследований
свидетельствовал, что до сих пор не удалось выявить ни
одного сколько-нибудь значительного случая отказа
выполнить приказ начальника, в связи с чем последовала
бы более суровая санкция, нежели увольнение,
понижение в чине или отправка на фронт2.
Известно, что защита нацистских преступников на
Освенцимских процессах (I и II) пыталась отыскать
такие случаи с помощью свидетелей. В этом отношении
особую «популярность» в роли свидетеля завоевал
некий Тирхоф, который кочевал из одного города в
другой, из одного суда в другой и повсюду ссылался на
судьбу врача-эсэсовца Зорге, который якобы
поплатился жизнью за отказ выполнять преступные приказы. В
расчете на успех защита подсудимого Клера, врача-
палача из Освенцима пригласила Тирхоф^ в качестве
свидетеля. Однако на сей (раз прокуратура установила,
что доктор Зорге еще жив, и 12 апреля 1964 г. он давал
показания во Франкфуртском суде. Оказалось, что
Зорге вообще не помнит, что последовало за его
отказом выполнить приказ, но важно то, что, отказавшись
от работы в концлагере, он остался цел и невредим. Из
показаний ряда свидетелей на этих двух процессах
было ясно, что нежелавшие выполнять преступные
приказы об уничтожении людей все же имели возможность
уйти с работы без прямой угрозы для жизни и здоровья.
Более того, представитель обвинения от ГДР доктор
Фридрих Кауль, специально изучив практику кадровой
политики СС, пришел к выводу, что обычно СС
реагировала на такие случаи весьма оперативно, стремилась
немедленно изолировать, убрать таких лиц, чтобы они не
оказали влияния на других. Именно из таких соображений
СС не желала устраивать процессов над непослушными
подчиненными, чтобы не давать оснований для
обсуждений, критики, беспокойства среди других эсэсовцев.
Таким образом, заключает Кауль, в действительности
1 Fr. Karl К а и 1, Zweiter Auschwitzprozess, Schlussvortrag,
Berlin, 1966, S. 59.
2 Fr. Karl К а и 1, Erster Auschwitzprozess, Berlin, 1965, S. 52.
121

существовали различные формы и возможности даже
для служащих СС избежать участия в совершении
преступлений против человечества1. ,
^Однако они совершались. Нацисты убивали по
самым различным основаниям и мотивам. Активность и
изощренность в методах и масштабах почти всегда
объяснялись желанием сделать карьеру, продвинуться иэ
службе; существенную роль имела и погоня за
материальными благами. Таким образом, необходимость в
силу приказа совпадала или даже перекрывалась
низменными побуждениями, корыстными мотивами.
На Освенцимском процессе зачитывались
чудовищные в своем цинизме выдержки из дневника бывшего
врача лагеря Кремера, позже ставшего профессором
медицины в Мкшстерском университете. В своих записках
он перемежал впечатления от участия в «особых
акциях» с ощущениями по поводу (прекрасного обеда. Из его
записей, а также из показаний свидетелей ясно, что
отнюдь не из верности государству, не только из
преклонения перед волей своего фюрера совершали
нацисты преступления. Мотивы были самые корыстные и
низменные.
После рассмотрения вопроса об использование
ссылки на приказ в практике судебной деятельности по
делам о нацистских военных преступниках можно
сделать вывод о том, что произвольная интерпретация
«состояния крайней необходимости» стала емким
основанием для оправдания нацистских военных преступников,
достаточным поводом для перевода их в разряд таких
исполнителей, которые вынуждены были выполнять
чужую, в том числе и преступную волю. Зачастую
оправдание со ссылкой на «выполнение приказа сверху»
используется судом почти автоматически, без должной
аргументации и анализа конкретных мотивов поведения
и отношения обвиняемых к факту приказа. При этом
нередко в позиции суда, вынесшего оправдательный
приговор, налицо явное противоречие. Например,
[решение суда по делу бывших оберштурмбанфюрера СС
Гайнца Рихтера и гауптштурмбанфюрера СС
Вильгельма Никюеля, обвинявшихся в расстреле не менее
1 Fr. Karl Kaul, Erster Auschwitzprozess, SS. 51—52.
122

600 заключенных каторжной тюрьмы Зонненберг весной
1945 года. Суд присяжных г. Киля оправдал 2 августа
1971 г. обвиняемых в пособничестве убийству,
определив, что не может считать представленные
доказательства, в том числе и свидетельские показания, полностью
состоятельными, ибо их «доказательственная сила за
26 лет значительно уменьшилась». Высказав эти
действительно сомнительные соображения, суд в то же
время бездоказательно положил в основу
оправдательного приговора утверждение обвиняемых, что они
против своей воли выполняли приказ, т. е., по мнению суда,
не являлись инициаторами преступления. Но даже
если один из них и был таковым, то суд все равно не
может считать, что их действия объективно содержат
признаки состава убийства с отягчающими
обстоятельствами. Издавая приказ, преступники не думали о том,
каким образом он может быть исполнен.
В пределах общей проблемы относительно
чрезвычайной ситуации в связи с необходимостью выполнять
приказ возникла и существует как самодовлеющая,
внутренняя проблема оценки исполнителем, осознания
им факта преступности приказа начальника. И при
рассмотрении этого вопроса сказывается ставшая
традиционной для судебной практики ФРГ тенденция
решать проблему в рамках внутреннего уголовного права.
Такая позиция достаточно фальшива прежде всего
потому, что она полностью игнорирует специфику
государственной службы в истории Германии вообще и в
третьем рейхе в частности. Такие исторически
традиционные качества чиновника-бюрократа, как послушание,
педантизм, верноподданничество, чинопочитание, в
совокупности нашли свое законченное воплощение в лице
прусского чиновника, олицетворяющего собой
классический тип чиновника.
Благодаря тому, что все названные элементы
становятся самоцелью, такой чиновник, руководствуясь
чисто карьеристскими соображениями, сознательно
отказывается от оценочного поведения. Установленный им
для себя психологический запрет не может быть
квалифицирован ни как «непонимание», ни как «ошибка
относительно запрета». Эти понятия из
уголовно-правового обихода совершенно неприменимы к нацистским
военным преступникам именно потому, что преступное
123

государство осуществляло свои преступные замыслы,
действуя в условиях конспирации, секретности. Тот
факт, что многие указы, приказы и постановления Гит-
лер'а никогда не были опубликованы в официальных
изданиях, а сохранялись в строгой государственной
тайне, сам по себе свидетельствует о понимании его
творцами и исполнителями преступного характера этих
актов. В пользу констатации этого факта говорит
также создание строго законспирированных,
закодированных преступных программ типа «Т—4», за которыми
скрывалась деятельность специальных учреждений по
уничтожению «неполноценных людей» (уничтожение из
«милосердия» — эвтаназия). Программа
«окончательного решения» еврейского вопроса, получившая название
«Endlosung», предусматривала полное- истребление
евреев.
В целях маскировки вводилась специальная
терминология: массовые репрессии именовались как «особая
акция» (Sonderaktion), допросы с применением пыток
и последующим уничтожением обозначались как
«особое обращение» (Sonderbehandlung), массовые расстрелы
узников 'в концлагерях именовались как «операции г
заложниками» (Geiseloperationen), как меры
пресечения (Suhnemassnahmen) и т. д.
С другой стороны, свидетельством того, что
противоправность некоторых приказов Гитлера в третьем рейхе
осознавалась и доктриной, и практикой, являются
высказывания юристов и историков Западной Германии,
которые выступали в качестве экспертов специально по
этой проблеме. Например, по делу Ферберга и Аллерса
(«эвтаназия-процесс»), слушавшемуся судом присяжных
во Франкфурте-на-Майне в 1968 году* (выступившие в
роли экспертов-специалистов профессора Вебер, Маунц
Бухгейм оказались единодушными ib признании того
факта, что приказы Гитлера, как правило, доводились
лишь до сведения заинтересованных исполнителей,
были засекречены, нидде не публиковались, не подлежали
огласке, т. е. были лишены и формальных признаков
государственного документа. Первый уголовный сенат
Федеральной судебной палаты в приговоре от 4
декабря 1960 г. по делу доктора Вальтера Шульца также
указывал, что «указ Гитлера от 1 сентября 1939 г.
представляет собой абсолютно лживый документ... Строгое
V24

сохранение его в тайне свидетельствует о том, что
авторы полностью отдавали себе отчет о несовместимости
своих замыслов с общими требованиями законности и
права»1.
Наиболее сложной психологической проблемой из
всего комплекса так 'называемого чрезвычайного
положения в связи с необходимостью выполнять приказ
представляется установление «судом факта наличия
угрозы для жизни и здоровья исполнителя. Необходимость
выполнять приказ только тогда имеет значение как
правовая ситуация, если одновременно будет установлено,
что отказ данного лица выполнить приказ содержал
реальную опасность для его жизни и здоровья (§ 52 УК
ФРГ). Эта формула, которая объективно могла бы быть
нацелена против нацистских преступников, тем не
менее часто используется судами в оправдательных целях.
За давностью лет, прошедших с момента преступления,
доказать или опровергнуть реальность угрозы для
жизни и здоровья исполнителя и, следовательно, решить
вопрос о наличии или отсутствии «свободы морального
выбора» — дело сложное. В силу этого ревизионные
суды часто отменяют приговоры за «недоказанностью».
Характерно в этом отношении дело бывшего обер-
штурмфюрера СС, врача концлагерей в Освенциме,
Равенсбрюке, Штутхофе, Заксенхаузене,— Лукаша.
Известно, что входе I большого Освенцимского процесса
Лукаш был признан виновным как «пособник в убийстзе»
и приговорен к трем годам и трем месяцам тюремного
заключения. В ответ на обжалование Лукашем
вынесенного приговора Федеральная судебная палата в порядке
ревизии отменила приговор на том «основании», что суд
присяжных во Франкфурте-на-Майне якобы
недостаточно проверил, не находился ли обвиняемый в состоянии
«крайней необходимости», когда он производил отбоо
узников для уничтожения в газовых камерах. В июне
1970 года дело Лукаша вновь рассматривается судом
присяжных Франкфурта-на-Майне. Лукаш обвиняется в
пособничестве убийству 4 тыс. узников Освенцима путем
проведения селекции. И что же? 8 октября 1970 г.,
ссылаясь на формулу о крайней необходимости в силу при-
1 Fr. Karl К a u 1, Schlussvortrag im Euthanasie Prozess,
Berlin, 1968, S. 133.
125

каза начальника, суд выносит Лукашу оправдательный
приговор. В обоснование суд указывает на то, что хотя
объективно Лукаш и виновен как пособник в убийстве,
поскольку в этом именно и состояла функция лагерного
врача (функция — убийство!), однако субъективно он не
имел свободы выбора и вынужден был выполнять
«приказ».
Наряду с уголовно-правовой концепцией о состоянии
крайней необходимости в.силу приказа в судебных
процессах над нацистскими 'Преступниками используется и
особая уголовно-правовая дефиниция «об ошибке в
запрете» (Verbotsirrtum). Речь идет о такой ситуации,
когда обвиняемый ссылается в свое оправдание на то, что,
выполняя преступный приказ, он будто бы не знал о
запретном, противоправном характере своих деяний
или ошибочно считал их правомерными. С мая 1969
по январь 1970 года в Любеке проходил процесс по
делу о массовых уничтожениях евреев в гетто близ
литовского городка Шауляй. Перед судом предстали Ганс
Гевеке и его помощник Эвальд Виб. В отношении Гевеке
суд вынес минимальный приговор—четыре года и
шесть месяцев, с зачетом четырех месяцев
предварительного заключения. Эвальда Виба суд присяжных
освободил от наказания, прекратив дело. Характерно
обоснование судом этого решения. В качестве
исключающих вину обстоятельств суд сослался на то, что
национал-социализм разрушил правосознание обвиняемого и
последний из-за этого заблуждался относительно
противоправного характера своих действий. Затем суд
также принял во внимание и то обстоятельство, что
обвиняемый уже находился в лагере для интернированных
лиц и в период «денацификации» был осужден
оккупационными властями к двухлетнему тюремному
заключению и денежному штрафу в 20 тыс. марок. Поэтому
суд, считаясь с тем, что обвиняемый «много пережил» и,
кроме того, якобы «сочувственно относился к евреям»,
освободил Виба от наказания. Против такого
«либерализма» суда свидетельствует тот факт, что прокуратура
требовала для нацистского преступника Виба
сравнительно сурового наказания в десять лет тюремного
заключения с последующим лишением его гражданских
прав сроком на шесть лет.
По аналогичным основаниям были оправданы в
126

1967 году обвиняемые врачи Аивием Ульрих, Клаус Эи^
друвайте и Генрих Бунке в первом франкфуртском
процессе по делу о пособничестве в массовом уничтожении
душевнобольных в больницах Вернебург и Зоннештам
(Саксония) по системе «эвтаназия». Суд считал
доказанным участие Ульриха в убийстве 1815 больных,
Бунке — 4950 и Эидрувайте — 2250. Тем не менее суд
не мог исключить казавшийся ему очевидным факт, что
три врача не сознавали противоправность своих
действий. Позже, правда, именно несостоятельность этого
довода послужила основанием для кассационного
протеста и отмены приговора вторым уголовным сенатом
Федеральной судебной палаты 7 августа 1970 г., с
возвращением дела на новое слушание.
Аргументация суда, которой он пользовался в
современный период, почти ничем не отличается от
аргументации двадцатилетней давности. Вот как, к примеру,
обосновал суд присяжных г. Амберга свое решение от
30 июня 1949 г. по делу о нацистских преступлениях
в концлагере Флоссенбург. Оперируя формулой о
«пособничестве в убийстве», суд выискивает к тому же
следующие смягчающие вину- обстоятельства: ранее не
судился, «порядочный»; участвуя в расстрелах,
действовал по приказу; хотел порвать с GC, но не решался;
«будучи по натуре неплохим человеком, обвиняемый
был ©тянут в СС и потерял здравый разум, поддавшись
национал-социалистскому дурману...», «много пережил»
и т. д.1. На основании подобного рода соображений
суды предельно смягчали меру наказания или .вовсе
освобождали от него.
3. РЕАБИЛИТАЦИЯ НА ОСНОВЕ ФОРМУЛЫ
О ПОСОБНИЧЕСТВЕ
С точки зрения приемов и методов, с помощью
которых западногерманские, суды оправдывали или
максимально занижали меру наказания, особое значение
также приобрела формула о пособничестве. Она
непосредственно взаимодействует с рассмотренной выше
концепцией приказа. Уже говорилось о том, что
использование концепции приказа строится на выявлении пси-
1 См. «Jusliz-und NS-Verbrechen», Bel. V, S. 172.
Г27

хологического отношения подсудимого, на выяснении
его волевого отношения к исполнению приказа, и в этом
смцсле он всегда исполнитель. Однако акцент
переносится судом именно на факт вынужденного исполнении
чужой воли, и этим суд аргументирует свой
оправдательный вердикт. Концепция же о пособничестве как часть
более общей теории о соучастии фиксирует внимание на
степени фактического участия обвиняемого. В делах о
нацистских преступниках в основе применения формулы
о пособничестве лежит концепция яриказа, которая
имеет характер исходной посылки и соответственно из
нее делается вывод о том, что почти -каждый
обвиняемый может рассматриваться в качестве пособника в
убийстве, ибо, выполняя чужую волю, он не мог стать
ни исполнителем, ни организатором, ни даже
соучастником.
Как свидетельствует практика судебных процессов
над нацистскими преступниками, формула о
пособничестве получила широкое применение. Используя факт,
организованного характера операций по массовому
уничтожению людей, для чего действовала
продуманная система разделения «труда» между исполнителями
и даже их определенная специализация (одоин
производил только селекцию, другой только составлял списки
обреченных, третий только конвоировал, четвертый
только стрелял, пятый только засыпал землей и т. д., а
в концлагерях вообще все обстояло проще —
уничтожали ведь печи, газовые камеры...), суды «затрудняются»
отыскать фигуру исполнителя, все становятся
пособниками.
Правовые «кулисы» УК ФРГ открывают
неограниченные возможности для такого маневрирования. § 49
УК ФРГ: 1) считает пособником того, кто советом или
действием сознательно оказывал исполнителю помощь
в совершении деяния, наказуемого в качестве
преступления или правонарушения; 2) наказание пособнику
устанавливается в соответствии с законом, который
применяется к данному преступлению, совершению
которого он сознательно оказывал помощь, однако мера
наказания может быть определена также в
соответствии с принципами наказания за попытку1.
1 Schonkc— Schroder, Strafgeselzbuch, Kommentar, Mim-
chen, 1970, S. 385.
128

Таким образом, квалификация нацистского
преступника по формуле пособника, как следует из текста
закона, позволяет суду при установлении меры наказания
руководствоваться положениями уголовного закона о
попытке. А § 44 УК устанавливает следующие меры
пресечения за попытку: 1) покушение на преступление
или правонарушение карается мягче, нежели
закопченное преступление; 2) если законченное преступление
карается пожизненным тюремным заключением, то в
случае покушения на такое преступление попытка карается
лишением свободы сроком не менее трех лет; 3) в
других случаях наказание равняется одной четверти низ-,
шего предела наказания за совершенное (законченное)
преступление1. i
Используя отсылку закона к данным положениям о
наказании в случаях попытки, западногерманский суд
мог и, как показывает практика, фактически занижал,
меру наказания нацистам, квалифицируя их как
пособников.
Особое значение и откровенно оправдательную
направленность формула о пособничестве приобрела, ког-
да ее начали активно распространять на особую
категорию нацистских преступников, так назьиваемых убийц
за письменным столом. Судебная практика,
результатом которой является произвольная квалификация этой
категории по формуле о пособничестве, представляется
крайне опасной в силу того, что обширный контингент
лиц избегает заслуженного, более сурового наказания,,
нежели те минимальные сроки, которые дают him суды.,
Опасный характер такого рода практики, кроме того,
становится очевидным, если иметь в виду, что д
условиях господства нацизма преступления против
человечности стали функцией государства. Именно в недрах
нацистского государственного аппарата систематически
вынашивались и разрабатывались преступные акцил,
которые затем уже исполнялись на местах, и именно
чиновники различных имперских министерств и зе-
домств изо дня в день ex officio осуществляли
преступную деятельность. В результате огромная армия
чиновников третьего рейха представляла собой средоточие
преступников от государства, инициаторов и организа-
1 S с ho n ke — Sell г б d e r.Strafgcsetzbuch, Kommentar, S. 315.
9 Заказ 2752
129

торов преступлений, а вовсе не безликих, подневольных
исполнителей, пособников.
Не случайно поэтому, что понятие «убийца за'
письменным столом» возникло еще в ходе судебного
процесса американского военного трибунала (процесс № 11)
по делу «Вильгельмштрассе»1, когда к ответственности
привлекались высокопоставленные чиновники
государственного аппарата, которые специально разрабатывали
и издавали преступные директивы, приказы,
распоряжения о наиболее оптимальных способах массового
уничтожения людей. j
В приговоре вышеназванного трибунала
подчеркивалось, что нацистские чиновники, сидя в тиши своих!
министерских кабинетов, непосредственно участвовали
в уничтожении гражданского населения
оккупированных стран, составляя необходимые распоряжения и
приказы. «Они также виновны, как и коменданты
концентрационных лагерей», — заключал трибунал2.
Вопреки этой позиции западногерманская юстиция
сразу же превратила эту дефиницию в смягчающее
вину обстоятельство. Начальник личного штаба Гиммлера
обергруппенфюрер Вольф организовал и проявил массу
изобретательности, чтобы в июле 1942 года обеспечить
в максимально короткие сроки депортацию 300 тыс.
евреев из Варшавского гетто в Треблинку с целью их
уничтожения3. По этому поводу он вел интенсивную
переписку с заместителем генерального директора
имперской железной дороги Ганценмюллером, которая
свидетельствует об активной роли Вольфа в организации
уничтожения 300 тыс. человеческих жизней.
Переписка эта сохранилась, н о ее существовании
известно еще со .времени основного Нюрнбергского
процесса. Оба преступника пережили войну. В 1946 году
Вольф за содействие в проведении медицинских
экспериментов над узниками Дахау был «осужден»
немецким судом (Spruchkammer) к четырем годам лишения
свободы в трудовом лагере, но даже не отбыл и это г
1 Такое название обусловлено бывшим местом расположения
министерства внутренних дел и иных ведомств, руководители
которых предстали перед этим судом.
2 Н е n k у s, op. cit, S. 228.
3 Т. Cyprian, J. Sawicki, Nieznana Norymberga, str. 289—
301.
130

короткий срок. Все двадцать лет эти преступники
чувствовали себя в полной безопасности, а Вольф в 1963
году даже опубликовал мемуары. Лишь «в 1964 году
Вольф был привлечен к уголовной ответственности.
Однако суд присяжных в Мюнхене, ссылаясь на трудности
с доказательствами обвинения, прекратил слушание
дела. Впоследствии (1969 г.) он был осужден, но уже
за другое преступление.
Аналогичный случай имел место с нацистским
военным преступником Радемахером, руководителем
одного из отделов министерства иностранных дел,
который поддерживал постоянную связь с имперским
управлением безопасности по поводу сотрудничества в
деле транспортировки и ликвидации евреев.
Непосредственно в обязанности Радемахера входило устранение
любых внешнеполитических или юридических
трудностей, которые могли препятствовать окончательному
«решению еврейского вопроса». Тем не менее суд
присяжных в Нюрнберге в 1952 году приговорил его всего к
трем годам и ляти месяцам тюремного заключения. В
ожидании пересмотра решения Радемахер под залог
был освобожден и, воспользовавшись этим, бежал из
Западной Германии1.
О противоправности квалификации действия этих
«убийц за письменным столом» как пособников и
занижении меры наказания критически пишут и сами
западногерманские юристы; Так, известный теоретик
уголовного права Герберт Егер констатирует, что действие,
которое внешним образом состоит лишь в подписании
документа или телефонном звонке, может быть
признано убийством и особенно по действующему германскому
праву в полном объеме и без каких-либо ограничений.
Егер утверждал это по поводу и под впечатлением
позиции защиты и дискуссии в ходе судебного процесса над
Эйхманом2. Тогда Эйхман вместе со своим защитником,
западногерманским адвокатом Серватиусом,
предприняли попытку изобразить преступную деятельность
подсудимого как пособничество, как типичный пример
действий чиновника, который, сидя за письменным столом
1 Н е n k у s, op. cit., S. ©29.
2 «Monatsschrift fur Kriminologie und Strafrechtsreform», (1962,
H. 3/4, S. 8.
9* 13!

и якобы заботясь о государственной безопасности,
выполнял свой служебный долг, не подозревая о
результатах и масштабах своей деятельности. Подобный
экспорт западногерманской аргументации за пределы ФРГ,
где она получила широкое хождение и принесла свои
плоды, оказался абсолютно несостоятельным в деле
такого матерого нацистского преступника, как Эйх-
ман.
Характерной является дискуссия вокруг понятия
«убийцы за письменным столом», развернутая в ходе
судебного процесса по делу бывшего посла Германии в
Софии Беккерля и бывшего советника имперского
министерства иностранных дел Хана. Суд присяжных во
Франкфурте-на-Майне 5 июля 1968 г. вызвал в качестве
свидетеля федерального канцлера Курта Кизингера1. Но
не сам факт привлечения Кизингера в качестве
свидетеля защиты придал процессу сенсационность, а именно
позиция Кизингера по существу.
В связи с обвинением названных ответственных
чиновников министерства иностранных дел в организации
депортации из Германии, Югославии и Болгарии 30 ты:,
евреев защита выдвинула на процессе тезис о том, что
подсудимые выполняли свои служебные обязанности и
содействовали депортации, не подозревая, что речь идет
о последующем уничтожении депортируемых в
концлагерях. Отсутствие с их стороны умысла, по мнению
защиты, позволяет усмотреть в их действиях факт ошибки
по поводу запрета (Verbotsirrtum), что исключает
возможность их осуждения.
К. Кизингер полностью солидаризировался с этим
тезисом и свидетельствовал, что, находясь на посту
заместителя руководителя отдела имперского
министерства иностранных дел, занимавшегося составлением
политической информации для радиовещания, он сам не
имел ни малейшего представления о нацистской
политике массового уничтожения евреев (Endlosung), a
узнал об этих акциях и вообще о существовании
концлагерей будто бы лишь после окончания войны.
Практика применения уголовно-правовой категории
о пособничестве дд^ оправдания «убийц за письменным
столом» получила официальные права гражданства
См. «Volksstimme» vom 6. Juli 1968.
132

благодаря Закону от 24 мая 1968 г. об изменении
редакции § 50, п. 2 УК ФРГ Новая формулировка § 50
открывает в сущности неограниченные возможности
квалификации «убийц за письменным столом» в
качестве пособников (поскольку «у соучастника
отсутствуют особые личные качества, отношения или
обстоятельства, которые определяют и обосновывают
виновность исполнителя») и смягчения для них меры
наказания по аналогии с попыткой1.
Выше мы уже писали о том, что суды ФРГ начали
использовать «пособничество» как правовой эквивалент
давности2, игнорируя тот факт, что в соответствии с
принципом уголовного права срок давности в
отношении исполнителя и пособника одинаков, ибо он
исчисляется в зависимости от степени общественной
опасности самого преступления, а не формы участия.
Путем вольного толкования уголовно-правовой
теории соучастия судьи при поддержке правовой доктрины
вывели еще специальную категорию
эксцесс-исполнителей (Exzesstater, т. е. преступник, действующий особо
жестоким способом,— в русском варианте возможно
употреблять термин «эксцесс-исполнитель»). К таким
преступникам из числа нацистов судебная практика
ФРГ относит тех, кто, действуя на основании приказа,
превышал меру «дозволенного», т. е. освященного
фашистским законом садизма, проявлял в силу личных
садистских наклонностей крайнюю жестокость.
Из подобной интерпретации и сложился термин
«эксцесс-исполнителя». Важную роль в выведении этой
категории и разработке механики ее применения к
нацистским преступникам сыграла западногерманская
правовая доктрина. Проблема «эксцесс-исполнителя»
стала предметом специального обсуждения на 46
съезде юристов ФРГ в 1966 году. Одним из ее сторонников
на съезде выступил адвокат Конрад Редекер. Он
настойчиво предлагал различать среди нацистских
преступников (Gewaltverbrecher) две группы:
эксцесс-исполнителей, т. е. наиболее оголтелых исполнителей,
превышавших предписания приказов и тем самым
поставивших себя не только вне закона, но вне государства и
1 S с h б n k e—S с h г б d е г, op. cit., S. 405.
2 См. гл. II § 5 настоящей работУ.
133

общества; и, с другой стороны, тех, кто действовал в
соответствии с моралью третьего рейха, т. е. конформиро-
вался и с обществом и с государством. При
установлении вины Редекер призывал суды учитывать
соотношение объективных причин и субъективных побуждений,
т. е. расценивать «моральные постулаты» общества, как
смягчающие вину обстоятельства. По его мнению,
преступления, связанные с выполнением (программы
тотального уничтожения евреев — Endlozung, следует
отнести к категории «свыше санкционированных»,
поскольку нацистское «общество» не высказывало нч
малейших признаков неодобрения этой «программы»1.
Другой участник съезда Эрнст Вальтер Ханак (Гей-
дельберг) предлагал находить особые надзаконные,
смягчающие вину обстоятельства и отказываться от
абсолютизации наказания за убийство. Смысл такого
предложения заключался в смягчении наказания
применительно к основной массе преступников, за исключением
«Exzesstater». Поскольку же садистские наклонности и
особые злоупотребления доказать, как правило, бывает
довольно затруднительно, следовательно, суд может
получить возможность, ссылаясь на отсутствие
доказательств, вовсе оправдать нацистского преступника. Что
касается судебной практики, то она действовала во
многих случаях именно таким образом. По сути дела, была
разработана схема, по которой заслуживающими
наказания признавались те исполнители, которые
собственноручно совершали массовые убийства. В качестве
разновидности и был придуман тип так называемого
эксцесс-исполнителя.
Что скрывается за этой позицией? Следует прежде
всего иметь в виду, что основная масса процессов того
времени велась по делам о массовых преступлениях в
концлагерях. Поскольку концлагери были превращены
в фабрики смерти, где все было подчинено одному
«делу»— убивать, то ясно, что у служащих этих лагерей не
было особой необходимости «действовать из умысла»,
в силу особых корыстных побуждений. Убийство здесь
являлось будничным делом-^-каждый на своем месте,
по заранее разработанной схеме, без малейших колеба-
1 cJuristenzeitung», 1966, N 21, S. 715.
134

ний, не рассуждая и не размышляя, неукоснительно
выполнял приказ убивать, который в условиях
концлагерей следует понимать в широком смысле как
функцию, ибо единственное назначение концлагерей
состояло (в уничтожении человеческих жизней. Конечно,
пользуясь беззащитностью заключенных и практически
неограниченной над ними властью, охранники (всячески
изощрялись в методах и приемах насильственного
уничтожения, но сама атмосфера садизма уже стала
рутиной, традицией концлагерей как неотъемлемая часть
самой системы, как функциональное начало.
Тенденция западногерманских судо»в искусственно
проводить различие между непосредственными
исполнителями и теми, кто, сидя за письменным столом,
планировал, сортировал заключенных и определял
очередность их умерщвления, может быть расценена
исключительно как попытка освободить от заслуженного
наказания «убийц за письменным столом». Именно эту
категорию преступников западногерманские суды
объявляли пособниками, действовавшими в силу
приказа, а не по собственной воле, и на этих искусственно
созданных положениях суды занижали наказание либо
вовсе освобождали от него.
Такая практика получила широкое
распространение. В процессе (октябрь 1964 года — сентябрь 1965
года, Дюссельдорф) против десяти эсэсовцев, виновных
б уничтожении более 700 тыс. узников в концлагере
Треблинка, суд как и на Освенцимском процессе,
отстаивал позицию, что только те, кто лично и
непосредственно участвовал «в исполнении акций массового
уничтожения, должны привлекаться к уголовной
ответственности, а так называемые убийцы за письменным
столом подлежат оправданию1.
В то же время искусственно выведенная дефиниция
«эксцесс-исполнитель» является более емкой в смысле
доказательственности. Она связана с необходимостью
выявления конкретных фактов, доказывающих наличие
эксцесса, т. е. показаний свидетелей-очевидцев,
которые, естественно, одни и могут подтвердить факт
«садистских излишеств». А это в свою очередь открывает
1 См. «Dokumentation der Zeit», 1965, N 347.
135

Дополнительную возможность всячески препятствовать
вызову и допущению свидетелей, давать отрицательную,
оценку их показаниям и т. д.
Несколько лет тянулось в Дортмунде дело
бывшего оберштурмфюрера СС Понтера Табберта. Будучи
начальником полиции в латвийском городе Даугавпил-
се, он руководил массовыми расстрелами еврейского
населения. В ходе следствия были собраны
многочисленные документальные доказательства (виновности
Табберта, его опознали и разоблачили свидетели —
очевидцы совершенных им злодеяний. Со дня возбуждения
дела Табберт находился, однако", на свободе под
денежный залог. Наконец, в 1969 году начался судебный
процесс, который продолжался несколько месяцев. В
суде дали показания 99 свидетелей. Судьи в
Дортмунде придирчиво копались в этих показаниях, пытаясь
выявить в них неточности или противоречия.
Достоверность показаний свидетелей полностью подтвердилась
документами, и прокурор вынужден был поддержать
выдвинутые против Табберта обвинения. Тем не менее
суд оправдал нацистского преступника, признав его
непричастным к преступлениям в Даугавпилсе.
Аргументируя оправдание, председатель суда Мюллер
указывал на то, что обвинение в адрес Табберта
основывалось на неправдоподобных показаниях свидетелей-
евреев и что в этих свидетельствах будто бы
обнаруживались неточности и противоречия1. Обычно на таких
процессах суды использовали трудности и
объективного порядка. Поскольку свидетели — это обычно узники
концлагерей, гетто, из которых в живых остались лишь
единицы,'то суды часто прекращали слушание дел за
недоказанностью. В основе искусственного
противопоставления убийцы, собственноручно расправлявшегося
со своими жертвами,— «убийце за письменным столом»,
как, впрочем, и различия .между исполнителем и
пособником лежит теория о «маленьких людях», жертвах
нацистского режима, главньими и основными
виновниками которого объявляются Гитлер и его окружение.
Комментируя эту идею о жертвах, шпрингеровская
«Ди Вельт» распространила ее на всех без исключения
1 См. Г. Александров, Неонацизм в судебной практике
ФРГ, «Международная жизнь» 1969 г. № 11, стр. 33—40.
136

чиновников вплоть до Эйхмана, который «тоже
действовал по приказу»,— писала газета1. В конечном
счете, смысл подобных построений сводился к тому,
чтобы любыми аргументами оправдать судебную
политику реабилитации нацистских преступников.
4. ПОЗИЦИЯ ЗАПАДНОГЕРМАНСКОЙ АДВОКАТУРЫ
И ОТНОШЕНИЕ К НЕЙ СУДА.
ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ПРИГОВОРЫ —
РЕЗУЛЬТАТ АДАПТАЦИИ СУДОМ АРГУМЕНТОВ
ЗАЩИТЫ. ПРОБЛЕМА СВИДЕТЕЛЕЙ
При рассмотрении вопроса о формах и методах
проведения судебных процессов над нацистскими
преступниками особое место должно быть отведено
характеристике поведения и роли западногерманской
адвокатуры. Первое, что характерно для нее,— это
однозначность ее правовой и политической позиции,
которая выражается в огульном отрицании вообще всякой
вины за нацистскими преступниками. В большинстве
случаев, за редким «исключением, защита требует
оправдания нацистских преступников, прекращения
процесса за давностью или же применения самых
незначительных сроков наказания. Следующая
характеристика сводится" к тому, что защита постоянно
оперирует одними и теми же доводами, создав своеобразный
формально-юридический шаблон, по которому она
пытается обелить всех и каждого.
В Освснцимских процессах некоторые адвокаты
(Ашенауэр, Латернзер, Фертиг и др.) осуществляли
защиту сразу нескольких обвиняемых и делали это без
особого напряжения, по раз и навсегда составленной
схеме защитных «рефлексов». Детали их не
интересовали, они не вдавались в анализ полученных в ходе
судебного разбирательства доказательств. Они либо
вообще отрицали вину и настаивали на отсутствии
состава преступления, либо, если таковая была очевидна,
выдвигали общие основания для прекращения дела —
давность и т. п.
1 «Die Welt» vom 26. April 4969,
137

За этим скрывается не только злая воля или
правовая недобросовестность отдельных адвокатов, не
только своеобразный профессиональный заговор. Здесь
речь идет о выполнении определенного политического
заказа. Ясно, что устами адвокатов говорят и через
них действуют определенные политические круги,
представляющие волю и интересы западногерманских и
международных «монополистических и реваншистских
альянсов. Об этом, помимо указанных соображений,
свидетельствует и следующее. Многие обвиняемые
имели по два адвоката, тогда как их материальное
положение едва ли могло им позволить нанять даже
одного. Очевидно, что определенные силы и организации з
ФРГ и за ее пределами субсидируют обвиняемых и
финансируют участие иэвестных, дорогостоящих
адвокатов.
Выступая на Освенцимских процессах (I и II) в
качестве сообвинителя от ГДР, профессор Фридрих
Кауль дал исчерпывающую характеристику наиболее
распространенным аргументам защиты. Кауль весьма
убедительно показал, как формально-догматическая
трактовка тех или иных юридических институтов
обращает их на службу самым реакционным идеям и целям.
Например, аргумент о чрезвычайной необходимости
выполнять преступный приказ применяется крайне
формально. Адвокаты Ашенауэр, Фертиг и- другие самым
циничным образом манипулировали с помощью этого
аргумента. Начиная с утверждения о том, что приказы
фюрера и «безусловная» необходимость их выполнять
снимают со всех совершенных нацистами «деликтов»
характер преступлений, они договариваются до того,
что поскольку уничтожение определенных групп людей
(геноцид) осуществлялось по политическим мотивам,
то в условиях нацизма оно не имело характера
уголовно наказуемого деяния. Из этой неверной посылки
западногерманские адвокаты делают следующий вывод:
требование прокуратуры наказать обвиняемых за
действия, которые нацизм не считал преступными,
противоречит установленному в § 2 уголовного кодекса
принципу: «нет наказания без указания на то в
законе».
Многие адвокаты требуют прекращения судебного
преследования на том «основании», что государствен-
138

ная власть ФРГ, осуществляя судопроизводство над
чиновниками или служащими третьего рейха, как бы
творит самосуд. Как полагает, например, Фертиг,
гитлеровское государство продолжает свое
существование, свой жизненный путь в лице ФРГ.
«Государственная власть национал-социалистского государства
идентична государственной власти ФРГ, ^которую здесь
представляют судьи»,— говорил он. «Не как
гражданское, частное лицо убивал обвиняемый Клер, а по
воле, по поручению государства, его власти, которая
была в период 1933—1945 пг. тем же, что и сейчас». И
наконец, заключает он, «государство не вправе сегодня
отдавать приказы убивать, а завтра за это судить».
Следовательно, Фертиг и другие приспособили
государственно-правовую и политическую доктрину о
континуитете к нуждам уголовного права. Известно, что в
течение двадцатилетнего пребывания у власти
правительство ХДС/ХСС в качестве официальной
доктрины отстаивало тезис о том, что существующая в ФРГ
государственная власть является звеном в цепи
континуитета, который начинается в империи Вильгельма, а
затем через Веймарскую республику и третий рейх
завершается в ФРГ.
Манипуляции с теорией континуитета в аспекте
проблемы преследования нацистских военных
преступников не выдерживают даже самой общей критики, не
говоря уже о том, что настаивать в наше время на
правовом континуитете с преступной системой могут лишь
лица, вынашивающие идеи реванша и не считающиеся
с послевоенными объективными реальностями. Они
умышленно игнорируют тот факт, что капитуляция
1945 года вовсе не ограничилась признанием факта
военного поражения, но, распространившись на все
области экономической, политической, правовой и
социальной жизни Германии, прежде всего
свидетельствовала о крахе фашистской государственности.
Известно, что нацисты разрушили всякую
государственность, и лишь страны-победительницы благодаря
военному разгрому создали условия, необходимые для
возрождения немецкого государства;
международно-правовые и конституционные основания этого возрождения
были определены в Потсдамском соглашении.
Наказание военных преступников определяется в нем как не-
139

укоснительная обязанность этого будущего
государства.
Своеобразной прелюдией к этим аргументам зкщи-
щ является требование рассматривать вопрос о
виновности на основании законов, действовавших в
нацистской Германии. Иными словами, защита требовала от
суда, чтобы вопрос относительно преступления и
наказания решался в свете правовых представлений
правителей третьего рейха. Она пытается противопоставить
таким образом два правовых основания
ответственности— международно-правовое и внутригосударственное.
Защитники нацистских военных преступников
формально, по заранее заготовленным . схемам пытаются
оправдать нацистских военных преступников. Однако-,
ссылаясь на те или иные уголовно-правовые
конструкции и институты, адвокаты, как правило, грубо
искажают их смысл и назначение. Приведем несколько
примеров из зала судебных заседаний во время Освенцим-
ских процессов. Адвокат доктор Эгерт защищал двух
обвиняемых, бывших адъютантов коменданта лагеря,
Мулку и Хекера. В отношении Мулки оначала адвокат
утверждал, что вообще отсутствуют доказательства
вины, затем он обвинял прокуратуру, что она «демонизи-
рует» деятельность адъютантов концлагеря; оспаривая
возможность найти состав уголовного преступления з
их функциональной деятельности, он определил, что она
сводилась якобы к приему почты и исполнению
полученных распоряжений. Далее он оспаривал
достоверность показаний свидетелей. Наконец он потребовал
прекратить процесс против Мулки, ибо деятельность
последнего может быть квалифицирована по крайней
мере как пособничество. А потому, в соответствии с
нормами и принципами правосудия того времени
(1942—1943 гг.), уголовное преследование за
истечением давности должно быть прекращено. Вместе с тем
адвокат подсказывает суду еще два возможных
варианта: либо оправдательный приговор, либо зачет
срока заключения в английском военном лагере.
Гестаповца Богера, прославившегося изобретением
специальных «качелей для пыток», защищали сразу
два адвоката — Шаллок и Ашенауэр. Первый пытался
оправдать безрассудную «преданность» Богера
нацизму тем, что преступник происходил «из доброй патрио-
140

тичсской семьи». Садизм, издевательства Богера
защитник объяснял необходимостью выполнять функции
лагерного гестапо: раскрывать контакты" 'и связь между
группами Сопротивления. Для этого ему понадобились
специальные орудия пыток, «ибо, — пояснял Шаллок,—
допросы на «качелях» являлись единственно
эффективным методом физического воздействия, который
обеспечивал необходимую реакцию». При этом Шаллок
стремился доказать безопасность этого изобретения для
здоровья жертв Богера. Он сравнивал позу жертвы на
качелях с позой зародыша ib чреве матери, когда
жизненно важные органы защищены от ударов. «Целью
этого распятия и истязаний никогда не было убийство»,—
цинично заключал он свои изуверские домыслы.
Показания свидетелей Шаллок отвергал за небросовестностыо,
поскольку усматривал противоречия между ними в
описании методов «допроса»,
Ашенауэр, продолжая защиту Богера, строил ее на
общей посылке о том, что обвиняемый действовал в
условиях тоталитарного государства. Ссылаясь на
труды профессоров Яррайса и Маунца, Ашенауэр
утверждал, что приказы высших инстанций подлежали
беспрекословному исполнению, и обвиняемый не мог в тех
конкретных условиях размышлять относительно их
правомерности. При этом защитник подчеркивал, что
Богер был полицейским чиновником, а не юристом.
Однако Ашенауэр оправдывал действия подзащитного не
только формальными моментами, но и ссылками на
материально-правовые основания. Так, Ашенауэр строил
защитительную версию на оценке правового значения
приказа Гитлера 1941 года об уничтожении комиссаров
и советских военнопленных. Он пытался доказать, что
этот приказ не следует безоговорочно расценивать как
«очевидно противоправный» по двум причинам: 1)
издан высшими инстанциями, которые усматривали в
этом свою историческую миссию; 2) война с
большевизмом носила политико-идеологический характер, что
не обязывает к соблюдению правил ведения войны»1.
Кроме того, Ашенауэр пытался рассматривать
расстрелы советских военнопленных, как расстрелы
заложников, что нельзя признать, по его мнению, очевидно про-
1 См. Fr. Karl К a u 1, Zweiter Auschwitz—Prozess, S. 30.
141

тивоправным, ибо международное право допускает
такие действия. На основании этих и подобных
«правовых домыслов» Аше/науэр в заключение требовал
квалифицировать как пособничество действия обвиняемого
Богера при наличии «ошибки в запрете» (Verbotsirr-
tum).
Обзор деятельности западногерманских адвокатов
на I и II «больших», на III и IV «малых» Освенцим-
ских процессах, которые в общей сложности
продолжались пять лет, а также на процессах 1963 и 1968
годов по делу «об эвтаназии» свидетельствует о том,
что они манипулировали следующими
уголовно-правовыми формулами: состояние крайней необходимости в
силу приказа (Befehlsnotstand), мнимое состояние
крайней необходимости (Putativnotstand), ошибка в
запрете (Verbotsirrtum), non bis in idem квалификация
в качестве пособника, истечение срока давности и т. д.
Однако эту недобросовестную игру с помощью
названных правовых понятий, кроме того, усугубляет крайний
цинизм, полное отрицание всякого значения морально-
этических ценностей в праве и политике. Свои
отработанные приемы западногерманская адвокатура
экспортирует и за пределы ФРГ.
Свидетельством тому стал процесс против Эйхмана
в 1961 году в Израиле. Представлять интересы
обвиняемого взялся известный своим постоянным участием
в процессах по делам нацистских военных
преступников Роберт Серватиус. Он начал эту свою миссию еще
на первом Нюрнбергском процессе в качестве
защитника главного военного преступника Заукеля и
одновременно защитника национал-социалистской партии.
Как и раньше, так и в 1961 году Серватиус одним
из определенных доводов выставил концепцию о
необходимости выполнять приказ. Он утверждал, что будто
бы Эйхман, один из руководящих чиновников имперской
службы безопасности СС, ничего не решал сам, а лишь
выполнял приказы своего шефа, обергруппенфюрера
Генриха Мюллера. «И это неопровержимо, —
утверждал Серватиус, — что Эйхман обязан был выполнять
приказы своего начальника. Это знает каждый, кто был
военным»1. Далее Серватиус ссылался на то, что имя
1 См. «Die Welt» vom 23. Marz 1962.
Г42

Эйхмана упоминалось на Нюрнбергском процессе
лишь попутно. Остановившись на трагедии,
разыгравшейся в чешской деревне Лидице, западногерманский
адвокат отрицал вину палача Эйхмана «а том
откровенно циничном основании, что в Лидице убивались
чешские, а не еврейские дети.
Приведенные нами примеры характеризуют
позицию защиты нацистских военных преступников в
Западной Германии. Эта защита интересует нас не
столько как «вещь в себе», а главным образом в плане
выявления реальных отношений, складывающихся в
процессе судопроизводства. Оовенцимокие процессы,
будучи наиболее крупными, наиболее типичными, позволяют
судить о позиции сторон и их взаимодействии: защиты
—обвинения — суда, и особенно в плане оценки
взаимоотношений защиты и суда, что в свою очередь
делает очевидны^ вывод о существовании между ними
единой «линии обороны», о факте их взаимодействия.
Эти выводы напрашиваются, с одной стороны, из
содержания некоторых приговоров суда, с другой —
они столь же очевидны из сопоставления аргументов
защиты в пользу .обвиняемых и той аргументации,
которую суд приводит в обоснование своих приговоров
(по I и по II процессам). Прежде всего, что касается
приговоров, то они дают наиболее наглядную картину
этого взаимодействия. Например, обвинение требовало
для 16 из 20 подсудимых высшей меры наказания, т. е.
пожизненного заключения, тогда как защита
настаивала на оправдании 18 обвиняемых1. А какова же
позиция суда? Если проанализировать его решения по
существу, т. е. с точки зрения фактической значимости
сроков наказания, то мы видим, что суд приговорил
6 нацистов к пожизненному заключению, 10—на
сроки от 14 до 3 лет каторжных работ. Один подсудимый
приговорен к 10 годам «Jugendstrafe», т. е. будет
отбывать наказание в местах лишения свободы для
несовершеннолетних, где установлен достаточно мягкий
режим2. Трое были оправданы за недоказанностью
обвинения. После оглашения приговора суда на свободе
1 См. «Neue Justiz» 1965, N 18, S. 668.
2 На том основании, что совершал свои преступления в юноше-
с#ом .возрасте, не достигнув 21 года.
143

оказались еще двое, поскольку срок их пребывания в
предварительном заключении по действующей системе
зачетов исчерпал срок наказания. Вследствие болезни
был досрочно освобожден Мулка. Четверо из
осужденных рассчитывали на освобождение ib течение одного-
двух лет «за хорошее поведение». Эта картина
фактического содержания приговора показывает, что суд в
основном реализовал требования защиты, проявив
максимум «либеральности», благодаря которой половина
эсэсовских палачей оказалась на свободе,
О рецепции и адаптации судом аргументов защиты
также в полной мере свидетельствуют и выдвинутые в
обоснование приговора мотивы. Прежде всего суд
полностью солидаризировался с позицией защиты, когда
рассматривал эсэсовских палачей в качестве
бесправных исполнителей, «маленьких людей» в конце
конвейера, вынужденных исполнять приказы Гитлера,
Гиммлера, Геринга, Гейдриха и .комендантов лагерей, давно
умерших. Подсудимые же не имели, по мнению суда,
ни умысла, ни преступных намерений. Затем суд,
исходя из теории об идентичности власти в ФРГ и
нацистском государстве, расценивал принципы права и
законы третьего рейха как основание для решения
вопроса о наличии вины конкретного подсудимого и
правомерности уголовного наказания. Одновременно суд
долго дискутировал вопрос о том, являлись ли (следует
ли считать) приказы фюрера об уничтожении
различных групп людей «действующим правом». И хотя ответ
был отрицательным, но сопровождался он чисто
формальными доводами о нарушении принципа
публичности, так как приказы и постановления издавались
секретно, без публикации. Этот принцип признавался и в
третьем рейхе.
Руководствуясь этими доводами, суд в десяти
случаях определил действия обвиняемых как «коллективное
пособничество при осуществлении массового убийства» и
лишь в шести—как квалифицированное убийство. При
этом суд различал убийство и пособничество
посредством обнаружения «эгоистических побуждений».
Таким образом, суд умышленно игнорировал
специфику нацистского государства — массовый,
организованный характер, систематичность его преступной
деятельности и социально-экономические аспекты этой де-
144

ятельности. Суд специально сделал оговорку, что его
не интересуют скрытые причины и что он не будет вы-
яонять ;иные проблемы, кроме наличия уголовной вины.
Однако совершенно ясно, что вне вопросов о месте
и значении Освенцима в осуществлении расовой теории,
о сотрудничестве СС и промышленных концернов понять
и оценить преступную деятельность каждого
подсудимого 'невозможно. Решить этот вопрос с помощью
традиционных уголовно-правовых представлений об
обычной уголовной вине, основу которой составляют
корыстные побуждения или волевые устремления, — значит
заранее ориентировать ход судебного разбирательства на
последующее оправдание преступников. Ясно, до каких
очевидных /нелепостей и (несправедливостей может
довести автоматическое, механическое применение норм
уголовного кодекса ФРГ к преступлениям нацизма.
Здесь очевидно и другое.
В Освенцимских процессах суд сознательно
извращал смысл уголовно-правовых институтов, усугубляя
степень /противоправности тем, что даже в пределах
уголовного кодекса сумел подменить обоснованную
квалификацию— убийство на безосновательно навязанную
версию о пособничестве. Такая позиция суда, помимо
объективных факторов, f1 объяснялась и субъективным
его составом. Председательствовал в I процессе Хоф-
мейер, возглавляющий уголовный сенат Верховного
суда земли Гессен. Этот бывший нацистский юрист, во
время войны — обер-судья при штабе фронта, в 1946 году
прошел сквозь процедуру «денацификации» и ныне
вновь вершит правосудие. Обвиняемых защищали 17\ад-:
вокатов, некоторые из них — Ашенауэр, Латернзер, Шо-
лтинг—ранее представляли интересы главных военных
преступников в Нюрнберге.
Из аргументации, которую Франкфуртский суд
положил в основу приговора, видно, что основные доводы
имеют уже двадцатилетнюю давность. Вот, к примеру,
какими смягчающими вину обстоятельствами
руководствовался суд присяжных г. Амберга при обосновании
приговора от 30 июня 1949 г. по делу о нацистских
преступлениях в концлагере Флоссенбург. Констатируя
«пособничество в убийстве», суд указал на следующие
обстоятельства: ранее не судился, «свидетели давали
обвиняемому хорошую аттестацию», «участвуя в расстрелах,
Ю Заказ 2752
145

он действовал по приказу»; «будучи по натуре неплохим^
человеком, обвиняемый был -втянут в СС и потерял,
здравый разум; опутан нацистским дурманом». Во
время проведения денацификации был отнесен /к категории
«виновных» и «приговорен к пяти годам трудовых работ
с конфискацией имущества. В соответствии с ранее
имевшим место наказанием и на основании § 74
уголовного кодекса суд определяет общее наказание в пять
лет, с зачетом девяти месяцев предварительного
заключения1.
А вот как составлено обоснование оправдательного
приговора, вынесенного в январе 1970 года судом
присяжных г. Любека по делу о преступлениях Ганса Геве-
ке и Эвальда Виба в еврейском гетто близ Шауляя
(Литва). В отношении первого суд определил
минимальное наказание — четыре года и шесть месяцев, с
зачетом четырех месяцев предварительного заключения.
Другого обвиняемого суд присяжных освободил от
наказания, прекратив в отношении него дело. Суд
руководствовался следующими смягчающими вину
обстоятельствами. Во-первых, он указал на то, что национал-
социализм разрушил правосознание обвиняемого и
последний заблуждался относительно правового
запрета. Во-вторых, суд принял во внимание и то, что
обвиняемый уже находился в лагере для
интернированных лиц и в порядке денацификации был осужден
оккупационными властями к двухлетнему заключению
и денежному штрафу в 20 тыс. марок. Учитывая то, что
обвиняемый «много пережил» и «сочувственно
относился к евреям», суд освободил Виба от наказания.
Против подобного безосновательного «либерализма»
суда и степени действительной виновности
обвиняемого свидетельствует хотя бы тот факт, что (прокуратура
требовала для него десяти лет тюремного заключения
с последующим лишением в гражданских правах
сроком на шесть лет.
Проблема свидетелей, форм и способов их
привлечения, отношение к ним со стороны западногерманского
суда и адвокатуры в процессах по делам нацистских
1 См. «Justiz-und NS-Verbrechen...», BcJ. V. S. 172,
146

преступников вышли за пределы только
процессуального значения. Здесь просматриваются чисто «политические
и .подчас морально-этические аопекты линии поведения
суда. Нам представляется, что вопрос о положении,
составе и роли свидетелей в этих процессах в полной'мере
выявляет предубеждение, предвзятость, наконец чисто
политический подтекст поведения западногерманского
суда в процессах по делам нацистских преступников.
Проходящие по делам о нацистских военных
преступниках свидетели, как правило, составляют две
категории.
Свидетели защиты — обычно это коллеги,
сослуживцы обвиняемых, бывшие чиновники, служащие гестапо,
СС, вермахта. Почти все они дают показания в пользу
обвиняемых. Иногда свидетельствуют даже
высокопоставленные чиновники. Сам по себе этот факт весьма
примечателен. Если, например, в первые годы
существования ФРГ чиновники избегали в какой бы то ни было
форме предаваться воспоминаниям о прошлом, то со
временем они настолько уверовали в свою
безнаказанность, что нагло оправдывают нацистских преступников.
Защищать 'нацистских преступников стало «астолько
обычным, привычным делом, что даже бывший канцлер
Кизингер, как уже упоминалось, согласился выступить
свидетелем защиты на процессе во Франкфурте-на-Майне
(июль 1968 г.), а бывший председатель бундестага Гер-
стенмайер свидетельствовал на процессе в Кобленце.
Большинство свидетелей защиты сами являлись
соучастниками преступлений фашизма. Показания их по
содержанию и направленности обычно смыкаются с
показаниями обвиняемых. Защита добивалась того, чтобы
круг вопросов этим свидетелям был очень узким. Когда,
например, в Освенцимском процессе допрашивались
связанные и сотрудничавшие с СС служащие концернов
ИГ-Фарбен, то они всячески уходили от ответов, а
некоторые защитники договаривались даже до того, что-
де допросы этих свидетелей подрывают экономические
устои ФРГ.
Другую категорию представляют свидетели
бывшие уэники концлагерей, непосредственно
пострадавшие от бесчинств нацизма. Поскольку речь идет о
преступлениях нацизма в концлагерях или на территориях
оккупированных государств, то в большинстве своем

свидетели этой категории проживают вне ФРГ и
приезжают туда из -друвдо стран. Каково же.". отнощедце
защиты, а подчас и суда к этим свидетелям? Адвокаты
обычно делают все, чтобы вызвать недоверие,
представить показания свидетелей ,как ложные,
подсказанные чувством мести; они трактуют их показания как
политическую пропаганду. Часто .в присутствии суда,
т. е. официальных властей, обвиняемые и их защитники
в сущности издеваются над людьми, пережившими
нечеловеческие страдания, над людьми, многие из
которых в тяжелых условиях концлагерей проявили
мужество и героически боролись. При этом случается, что суд
в сущности потворствует такому обращению. Часто суд
ссылается на весьма расплывчатое процессуальное
правило о том, что свидетель, уже однажды выступавший с
аналогичными показаниями, не имеет права выступать
по этому поводу в другом процессе, а потому суд
отводит эти показания. Осуществляется умышленное
затягивание процессов путем отвода свидетелей, отклонения
документов либо путем розыска и вызова новых
свидетелей.
Так, I Освенцимский процесс в отношении 22
эсэсовцев из охраны концлагеря, вина которых
исчерпывающим образом была доказана еще в стадии
предварительного следствия, затянулся на 16 с половиной месяцев
(с 20 декабря 1963 г. до 7 мая 1965 г.). В течение 155
дней были допрошены 356 свидетелей и 8 экспертов. В
процессе участвовал 21 сообвинитель из Польши,
Чехословакии, Англии, Франции, США, Канады, Венгрии,
Австрии, Бельгии, Греции, Румынии, Нидерландов,
Швейцарии, Мексики, Австралии, т. е. буквально весь
мир свидетельствовал и обвинял.
Старший прокурор доктор Курт Тегге из Гамбурга,
отстраненный от работы в 1970 году, говорил, что
медлительность в расследовании дел приводит к ненужному
затягиванию процесса и соответственно увеличивает
длительность процессов: так, если в 1966 году
прокуратуре требовалось на расследование в среднем пять лет,
то теперь — семь—восемь лет.
В процессе судопроизводства над нацистскими
преступниками частые перерывы для сбора дополнительных
доказательств, вызова все новых свидетелей, в
результате чего процессы становятся фантастически дорогими
148

и обременительными для бюджетов земель, стали уже
системой. Процесс над группой эсэсовцев Бишофом,
Гельмутом, Сандлером и Бустой, совершивших зверские
преступления в концлагере Дора, тянулся во Франкфур-
те-на-Майне более двух лет (с 17 ноября 1967 г. по март
1970 года). Было проведено 170 судебных заседаний,
допрошено 300 свидетелей. Процесс в Дармштадте
против оберштурмфюрера СС Эриха Вольшлегера по
обвинению в массовых расстрелах евреев начался 24 апреля
1968 г. и затянулся на три года, поскольку защита все
время требовала новых свидетелей, а суд, удовлетворяя
это требование, вел бесконечные допросы.
Отказ от объективности и строгого правового
характера судоговорения в процеосах по делам нацистских
военных преступников нам представляется прямым или
косвенным следствием того воздействия йа ход
конкретных процессов, которое оказывают неонацистокие, ре-
'ваюшистские силы, осуществляющие миссию защиты и
покровительства в отношении «попавших в беду» своих
единомышленников. Особую активность в этом смысле
проявляют многочисленные землячества — организации,
объединяющие переселенцев из восточных областей по
территориальному принципу. Как правило, у
руководства их всегда стоят оголтелые реваншисты, причем
некоторые из них в период пребывания у власти ХДС/ХСС
занимали важные посты в государственном аппарате
федерации и земель. Например, такие разоблаченные
нацистские военные преступники, как Зеебом, Оберлендер,
Крафт, Шюц, Зейбот и др., в разные времена являлись
министрами. Нет ничего удивительного, что эти
организации считают своим долгом защищать нацистских
военных преступников. Когда один из (помощников Эйхмана,
руководитель отдела в имлерском управлении службы
безопасности, непосредственно возглавлявший операцию
по транспортировке 400 тыс. венгерских евреевв
Освенцим, оберштурмбанфюрер СС Герман Крумей был в
1957 году арестован, то землячество судетских немцев
публично выступило в его защиту, и он был вскоре
освобожден. В 1964 году он вновь предстал перед судом.
Суду стало известно и о другой преступной
деятельности Крумея: он участвовал в проведении особой
политики нацизма — «Blutgegen Ware» («жизнь в обмен на
149

товары»), в результате которой он «выменял 1 млн.
еврейских жизней на 10 тыс. вагонов оружия и
продовольствия из-за границы для снабжения гитлеровской
армии»1. Франкфуртский суд в феврале 1965 года, после
девяти месяцев судебного разбирательства,
приговаривает Крумея к пяти годам тюремного заключения, что
представляется равносильным оправданию, поскольку
срок предварительного заключения почти погасил срок
наказания.
Кроме землячеств в ФРГ и за ее пределами,
создано множество законспирированных и часто действующих
нелегально специальных организаций и агентств,
непосредственно занимающихся подготовкой и организацл-
ей побегов, оказанием услуг при транспортировке
нацистских военных преступников, фабрикацией
фальшивых документов и т. д. В связи с бегством 47-летнего
бывшего майора СС Ганса Цех-Нентвиха из тюрьмы в
Брауншвейге в мировой печати появились сообщения о
деятельности тайной нацистской организации «Паук».
Видную роль в координации этой деятельности
играет бывший штурмбаяфюрер СС Отто Скорцени.
После войны он начал восстанавливать связи с
эсэсовскими группами и создал названную организацию с
резиденцией в Испании, штаб-квартирами в Гамбурге и
Мюнхене, отделениями в 40 западногерманских городах,
которая щедро финансируется западногерманскими
монополиями.
5. ПРАКТИКА ВЫНЕСЕНИЯ ПРИГОВОРОВ
И ПРИВЕДЕНИЯ ИХ В ИСПОЛНЕНИЕ.
СИСТЕМА ОБЖАЛОВАНИЯ И РЕВИЗИИ
ПРИГОВОРОВ ВЫШЕСТОЯЩИМИ СУДАМИ
Двадцатипятилетняя практика судебных процессов
над нацистскими преступниками убедительно
свидетельствует об утвердившейся в ней тенденции к
вынесению оправдательных приговоров или максимальному
занижению меры наказания.
1 Henkys, op. cit., SS. 151—152.
150

Однако неверно было бы обобщать указанную
тенденцию в том смысле, что в ходе правосудия, особенно по
первой инстанции, суды присяжных всегда действуют
таким образом. Иногда объективные материалы
обвинения оказываются сильнее субъективных устремлений
суда и вынуждают приговаривать .нацистских
преступников к относительно суровым мерам наказания (в
крайне редких случаях это пожизненное заключение).
Например, так закончился в 1970 году процесс по делу
бывшего коменданта концлагеря Треблинка гауптштурм-
фюрера СС Франца Штангеля. Единственный из
оставшихся в живых эсэсовских руководителей,
непосредственно участвовавших в организации массового
уничтожения узников, он обвинялся в депортации из Польши,
Германии, Югославии, Болгарии, Франции и других
стран 400 тыс. человек и их последующем уничтожении
в газовых камерах концлагерей Собибор и
Треблинка. Штангель скрывался в Латинской Америке, в
1967 году был обнаружен в Сан-Паулу и выдан ФРГ.
В результате судебного процесса, который проходил в
Дюссельдорфе с 13 мая по 22 декабря 1970 г. суд
присяжных приговорил Штангеля к пожизненному
заключению.
Но когда мы говорим о том, что преобладающей
являлась именно оправдательная практика, то имеем в
виду действие механизма судопроизводства в целом,
т. е. путь прохождения дела от судов первой инстанции
до высших апелляционных судов. Обвиняемый и его
защита, как правило, каждый приговор обжалуют перед
вышестоящим верховным судом земли, а затем и перед
уголовным сенатом Федеральной судебной палаты.
Система обжалования приговоров, которая зачастую
приводит к отмене первоначального решения, к пересмотру
его, превратилась в еще один достаточно эффективный
способ реабилитации нацистских преступников. Обычно
отмена приговора сопровождается передачей дела на
новое рассмотрение в суд первой инстанции, решение
которого затем вновь подвергается обжалованию. В
результате этого рассмотрение тех или иных дел
затягивается на долгие годы. Так, судебная история по делу
бывшего рапортфюрера Бухенвальда Арнольда Штрип-
пеля затянулась более чем на 20 лет. В 1949 году
первый суд приговорил его за убийство многих сотен
151

узников к пожизненному заключению, затем приговор
пересматривался шесть раз, и в конце концов
последний приговор от 27 февраля 1970 г. изменил формулу
обвинения на «пособничество в убийстве» и определил
срок наказания в шесть лет.
Или взять дело бывшего шефа гестапо в
оккупированной Норвегии штурмбанфюрера СС, имперского
правительственного советника Гельмута Рейнгарда,
руководившего массовым вывозом норвежцев в концлагеря,
а также проводившего операции по ликвидации
участников движения Сопротивления в Норвегии. После
войны Рейнгарду удалось скрыться, и до 1964 года он под
вымышленным именем проживал в Западной Германии;
когда, наконец, oih предстал перед судом присяжных в
Баден-Бадене, то участие его в операциях по
ликвидации партизан было квалифицировано как простое
убийство, а потому наказание погашалось за давностью.
Депортация же по его приказу 532 человек в Освенцим
была расценена судом как форма лишения свободы,
которая, по заключению суда, погашалась за давностью.
Прокуратура обжаловала приговор, и Федеральная су-*
дебная палата отменила приговор, однако лишь в той
части, где суд присяжных ошибочно квалифицировал его
деяния как «простое убийство». В остальных пунктах
обвинения приговор оставлен в силе, в том числе и
относительно «оригинального» истолкования депортации
в концлагерь как формы лишения свободы. По решению
Федеральной судебной палаты дело было передано на
повторное слушание по первой инстанции суду
присяжных в Карлсруэ. Рейягард был арестован 10 сентября
1969 г. В качестве защитников он нанял
западногерманских юристов: франкфуртского адвоката Эриха Шмид-
та-Лейхнера и профессора уголовного права Гейдель-
бергского университета Эрнеста Харнака. Суд в
Карлсруэ 23 сентября 1970 г. вынес Рейнгарду
оправдательный приговор.
Механизм пересмотра первоначальных приговоров в
порядке их ревизии апелляционными судами
приобретает подчас эффект амнистии. В этом отношении
характерной представляется судьба приговора
франкфуртского суда в I «большом» Освенцимском процессе
(1965 г.). Один из осужденных тогда, бывший обер-
штурмфюрер СС Лукаш, добился пересмотра пригово-
152

pa, и его дело повторно слушалось в 1970 году
франкфуртским -судом присяжных. В ходе процесса слушались
показания и других осужденных в 1965 году —Богера,
Баретцки, Хекера, Онтеля, Юрашека, Гофмана.
Выяснилось, что бывший оберштурмфюрер СС Карл Хекер,
приговоренный к семи годам тюремного заключения,
уже па -свободе и работает в г. Любеке коммивояжером.
И другой осужденный, Курт Юрашек из Гейдельберга,
также оказался на свободе. В Освенциме он заведовал
аптекой и сейчас имеет аптеку. Естественно, что эти
коллеги Лукаша, выступая свидетелями защиты,
всячески восхваляли Лукаша в качестве «человека, всегда
готового прийти на помощь». Лукаш был оправдан.
Как показывает практика ревизии приговоров,
результат ее часто однозначен — окончательное
оправдание или занижение меры наказания «ниже низшего
предела».
На стадии приведения приговора в исполнение
особое значение приобрела система зачета. Она
предполагает сокращение срока наказания в связи с «хорошим
поведением», зачет срока пребывания в
предварительном заключении или зачет срока пребывания в лагере
для военнопленных и т. п. В судебной практике
освобождения нацистских военных преступников под
предлогом зачета, ставшей ,в ФРГ повседневной, достаточно
типичным представляется дело бывшего генерала СС,
начальника гитлеровской полиции безопасности в
Голландии, Вильгельма Гарстера.
В 1947 году за многочисленные преступления он
был приговорен голландским судом к 12 годам
тюрьмы. После 8 лет заключения освобожден, переселился в
Западную Германию и получил здесь в соответствии со
ст. 131 Основного закона ФРГ как бывший чиновник
рейха высокую пенсию. Милости продолжали сыпаться
на преступника Гарстера, и вскоре он был принят на
государственную службу сначала в качестве
правительственного советника, а затем повышен в звании до
старшего правительственного советника1. Однако в 1966
году по требованию западногерманской
общественности он был вновь предан суду за соучастие в убийстве
1 «Dokumentation der Zeit», 1967, Н. 378.
153

Анны Франк и уничтожении в общей сложности 82454
голландских евреев. Мюнхенский суд 24 февраля 1967 г.
приговорил Гарстера к 15 годам каторжной тюрьмы, но
при определении меры наказания суд зачел 8 лет,
которые обвиняемый отбыл в голландской тюрьме. В рюле
же 1968 года судебные власти Мюнхена вообще
освободили Гарстера, ссылаясь на закон о зачете, который
допускает освобождение, если осужденный отбыл 2/з
назначенного, срока. Имелись в виду все те же 8 лет.
КакМвидим, использование (системы зачетов'.в пользу»
нацистских преступников могло «успешно» применяться.
Общую оценку деятельности западногерманских
судов на стадии вынесения приговоров, сопровождаемую
выявлением и критикой юридических конструкций*
используемых для обоснования приговоров, дал 46-й съезд
объединения юристов ФРГ в сентябре 1966 года. В
повестке дня специально стояла проблема преследования
и наказания нацистских военных преступников.
Предварительно президиум объединения поручил группе
известных юристов-криминологов, в составе генерального
прокурора Фрица Бауэра, профессора НЭргена Баумана,
Ганса Бухгейма, Герберта Егера, Ульриха Клюга и др.,
изучить практику деятельности судов и дать подробное
заключение. Выводы этой комиссии оначала явились
предметом дискуссии в апреле 1966 года в Кенигштейне,
а затем были сообщены участникам съезда. Комиссия
указывала на следующие характерные обстоятельства1.
В большинстве случаев суды выносят до
чрезвычайности заниженные приговоры. Это, по мнению комиссии,
является следствием квалификации состава убийства
как пособничества. Независимо от того, с каких
позиций комиссия трактовала соучастие —с позиций ля
теория субъективной/или объективной йины, ее {вывод
был воспринят съездом как правильный.
Далее комиссия выявила, что ссылки на
чрезвычайное положение или мнимое чрезвычайное положение в
силу якобы реальной угрозы для жизни и здоровья
подсудимые, как правило, не могли доказать, однако суды
принимали их в ^расчет как смягчающие вину обстоя-»
тельства. Комиссия установила также, что многие лрес-
1 «Juristenzeitung», 1966, N 21, SS. 714—715.
154

тупники действовали лод влиянием неопределенной
угрозы.
Кроме того, в тех случаях, когда суды
квалифицируют нацистские военные преступления в качестве
пособничества, то меру (пресечения они низводят до
самого низшего предела, предусмотренного законом.
Комиссия осудила такую практику как абсолютно
недопустимую, особенно в тех случаях, когда обвиняемый
занимал высокую должность или активно
способствовал совершению преступления либо если он
неоднократно совершал преступления.
Наглядную картину реабилитации нацистских и
военных преступников дают следующие статистические
данные. По официальным сведениям федерального
министерства юстиции, на территории ФРГ за период с
8 мая 1945 г. ло 31 декабря 1967 г. следствие было
возбуждено против 77004 нацистских и военных
преступников; были же осуждены только 6192 человека,
т. е. менее 8%; при этом большая часть из них
получила незначительные наказания1. Основная масса
преступников не понесла никакого наказания.
Однако следует учитывать, что эти цифры
распространяются и на деятельность военных трибуналов и
немецких судов в оккупационный период. Что же
касается объема и направленности судопроизводства,
осуществлявшегося западногерманскими органами, то
известно, что в течение 1958—1970 гг. в ФРГ состоялось
255 судебных процессов, в ходе которых привлекались
666 обвиняемых. Из них признаны виновными и
осуждены 402 человека (60,4%), 169 человек (25,3%)
оправданы; вследствие истечения давности процессы
прекращены в отношении 95 (14,3%). Однако из
вынесенных судами первой инстанции приговоров в силу
вступили только 45%2. К тому же среди представших
перед судом едва ли удастся обнаружить хотя бы
одного бывшего нацистского юриста из состава
фашистских так называемых «народных судов» или
гитлеровских специальных военно-полевых судов, от рук кото-
1 См. «Der Spiegel», 1968, N 45, S. 42.
2 Cm.Cz. Pi lichowski, Die Naziverbrechen in Polen und
die Frage der Verantwortung der Urheber dieser Verbrechen, Wars-
zawa, 1971, SS. 31—32.
155

рых пали жертвами десятки тысяч патриотов почти
всех стран Европы; ни одного сообщника главных
военных преступников; ни одного члена наблюдательного
совета и правления концернов — военных преступников,
которые нещадно эксплуатировали заключенных
концентрационных лагерей и военнопленных; ни одного из
многочисленных, проживающих в Западной Германии,
гауляйтеров или уличенных в преступлениях
гитлеровских генералов.
Чтобы получить относительно адекватное
представление о характере и мерах наказания в отношении
нацистских военных преступников, сошлемся на
сведения, которые приводит директор Людвигсбургского
центра А. Рюкерль из судебной практики за период с
января 1965 года rio октябрь 1966 года. В это время
закончилось 46 процессов против 176 обвиняемых. В
ходе этих процессов к пожизненному заключению
приговорены 26 преступников; к тюремному заключению
сроком от 10 до 16 лет приговорено 15; от 5 до 10 лет
— 31; менее 5 лет — 50; оправданы или дела
приостановлены в отношении 54 преступников. Но и эти
вынесенные приговоры были неокончательными. Как отмечает
А. Рюкерль, приговоры вступили в силу только в
отношении 48 обвиняемых1.
Анализ судебной «практики по делам о нацистских
военных преступниках свидетельствует о том, что
политика и право в деятельности органов юстиции ФРГ
всегда тесно переплетаются, что особенно четко
прослеживается на примере двадцатилетнего пребывания у
власти реакционных кругов ХДС/ХСС. Происшедшие в
ФРГ в последние годы реальные сдвиги в пользу
признания итогов второй мировой войны и прежде всего
нерушимости европейских границ, закрепленных в
договорах, заключенных ФРГ с СССР и ПНР,
содействуют разрядке напряженности и укреплению мира не
только в Европе, но и во всем мире. Эти позитивные из-
f «Rechtliche und politische Aspekte der NS-Verbrecherprozes-
se», S. 63.
156

менения создают благоприятные условия для
активизации усилий в деле справедливого наказания всех
нацистских преступников, что в свою очередь будет
способствовать дальнейшей разрядке напряженности.
Установив индивидуальную правовую
ответственность за преступления против мира, военные
преступления и преступления против человечности, Устав
Международного Военного Трибунала, а в соответствии с
ним и Нюрнбергский суд придали безусловную силу
важнейшим международным юридическим принципам,
созданным во имя защиты нрава и справедливости в
отношениях между народами. В свою очередь
практическое признание Нюрнбергских принципов со стороны
судебных органов любого государства является
главным мерилом эффективности национального
правосудия.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава I. ПРАВОВЫЕ ОСНОВАНИЯ
ОТВЕТСТВЕННОСТИ НАЦИСТСКИХ ВОЕННЫХ
ПРЕСТУПНИКОВ В ФРГ
1. Отказ от соблюдения международно-правовых начал
ответственности за военные преступления и преступления против
человечности. «Критика» и дискредитация решений
Международного Военного Трибунала в Нюрнберге 10
2. Западногерманский юридический позитивизм — философсхо-
правовая основа судебных процессов над нацистскими пре
ступниками
41
Глава II. ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ
В ОТНОШЕНИИ НАЦИСТСКИХ
ПРЕСТУПНИКОВ В ЗАПАДНОЙ ГЕРМАНИИ .... 58
1. Первый период: западный вариант «денацификации» и
судебная политика трех оккупационных властей 59
2. Образование ФРГ и массовые помилования ранее
осужденных нацистских военных преступников 75
3. Реабилитация посредством уголовной амнистии 88
4. Создание западногерманского центра по расследованию
преступлений нацизма 93
5. Применение давности к нацистским военным преступникам 101
Глава III. ПРАВОВАЯ ДОКТРИНА И СУДЕБНАЯ
ПРАКТИКА: МЕХАНИЗМ
РЕАБИЛИТАЦИИ В СУДЕБНЫХ ПРОЦЕССАХ
1. Участие бывших нацистских судей и прокуроров в
отправлении правосудия в ФРГ 109
158

2. Концепция «приказа» как основание оправданий
Нацистских военных . преступников И5
3. Реабилитация на основе формулы о пособничестве . . . 127
4. Позиция западногерманской адвокатуры и отношение к
ней суда. Оправдательные приговоры — результат адаптации
судом аргументов защиты. Проблема свидетелей 137
5. Практика вынесения приговоров и приведения их в
исполнение. Система обжалования и ревизии приговоров
вышестоящими судами 150

Ле дях Ирина Андреевна
«НАЦИСТСКИЕ ПРЕСТУПНИКИ И СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА В ФРГ»
Редактор И. Н. Арцибасов
Обложка художника А. А. Кущенко
Художественный редактор Э. П. Стулина
Технический редактор В. А. Серякова
Корректор Г. П. Якушина
Сдано набор 14/11 1973 г. Подписано в печать 29/VI 1973 г.
Бумага типографская № 3, формат 84X108732.
Объем: усл. печ. л. 8,40; учет.-изд. л. 8,28. Тираж 5000 экз. А-08678.
Издательство «Юридическая литература», Москва, К-64, ул. Чкалова, 38—40.
Заказ 2752.
Областная типография управления издательств, полиграфии и книжнвй
торговли Ивановского облисполкома, г. Иваново-8, ул. Типографская, 6.
Цена 50 коп.