А. Л. Дзантиев
Сосланбек
ЕДЗИЕВ

Отсканировано в сентябре 2024 года
специально для эл. библиотеки
паблика «Баэрзаэфцаэг»
(«Крестовый перевал»).
Скангонд аерцыд 2024 азы сентябрь!
саэрмагондаэй паблик «Баэрзаэфцаэг»-ы
чиныгдонаэн.
МИр://ук.сот/Ьаг2а*са2

ЛЕНИНГРАД
«ХУДОЖНИК РСФСР»
1979

А. А. Дзаитиев
Сосланбек
ЕДЗИЕВ

80102-228 п_?9
Издательство «Художник РСФСР» . 1979 М 173(03)-79

ОСЕТИЯ — страна древних седовласых гор. Там же, где есть горы,
часто живут и трудятся ваятели, и не потому только, что под рукой
у них имеется замечательный материал для работы — камень, но,
главным образом, потому, что горы, эти дивные, фантастические творения
природы, не могут не вызвать в человеке стремления к пластическому
искусству. Горная Осетия выпестовала немало художников, резчиков по
дереву и камню. Она же явилась колыбелью и для выдающегося
народного скульптора Сосланбека Михайловича Едзиева.
На жизненной и творческой биографии Сосланбека Едзиева при всем
ее богатстве лежит печать некоего однообразия, вполне понятного, если
принять во внимание, что на протяжении своей отнюдь не короткой
семидесятичетырехлетней жизни он никогда не выезжал за пределы
Кавказа.
В конце 1931 года в одной из республиканских газет была
опубликована статья Махарбека Туганова «Скульптор-самородок Осетии»,
посвященная Едзиеву. Она интересна не только биографическими
сведениями из жизни Едзиева, но и отношением известного осетинского
художника-живописца, каким является Махарбек Туганов, к творчеству
народного умельца. Номера этой газеты давно уже стали
библиографической редкостью, и здесь уместно будет привести полностью небольшой
по объему текст статьи Туганова.
«В Северной Осетии, в селе Синдзикау работает 66-летний старик
Сосланбек. Вся Дигория знает его дом, украшенный каменными
фигурами и барельефами. Второго такого дома здесь не найти: и двери, и
фасад, и деревянная колонна — все здесь выполнено руками Сосланбека.
Сосланбек Едзиев — талантливый самобытный скульптор. В Северной
Осетии немало надгробий с его барельефами. Все его работы просты
по замыслу и легко воспринимаются. Художник очень близок к народу.
Среди его скульптур не встретишь случайных или ненужных работ,
некоторые из них являются поистине шедеврами народного искусства.
Сосланбек Едзиев — сын горца-осетина. Родился он в горном селе
Ход в 1865 году1, отец его был каменщиком. Вокруг села было
множество камней. Люди часто обращались к отцу с просьбой вырубить
что-нибудь из камня.
Ребенком Сосланбек обучался в школе писать свое имя и'фамилию,
юношей уехал в Садон. Здесь он довольно долго работал каменщиком
и штукатуром. В свободное от работы время выполнял заказы сельчан,
надгробные стелы. Осетины, как правило, просили запечатлеть на
надгробиях мужчин в боевых доспехах, а женщин в окружении бытовых
вещей. Эту новую для себя работу Сосланбек и стал осваивать. Со вре-
5

менем выполнить портрет умершего в окружении всевозможных
предметов не составляло уже для него труда. Есть у него и такое
надгробие: матери с причитаниями оплакивают умерших детей.
До 1890 года он работал в горах, потом переехал в село Синдзикау,
где продолжил свою работу. Выстроил себе дом, на стенах его выполнил
различные барельефы. На одной стене дома изображен горец, на
другой— обнаженная женщина. Во дворе над входной дверью — камень
с орлом. Из мягкого песчаника он вырезал головку своей жены... В
одной заметке не перечислить всех работ Сосланбека. Нужна специальная
экспедиция, чтобы полностью выявить творчество Едзиева. Нужно
создать ему хотя бы самые необходимые условия, чтобы он мог
заниматься любимым делом»2.
Это была одна из тех редких статей, что появились при жизни
художника. Ему суждено было прожить еще двадцать два года, в течение
которых он создал множество самых разнообразных произведений,
замечательных образцов народного творчества. Специальная экспедиция
для выявления и изучения разносторонней творческой деятельности
Едзиева, о которой упоминает Туганов в своей заметке, к сожалению, так
и не была организована ни при жизни художника, ни после его смерти.
Это незаслуженное забвение привело к тому, что часть работ Едзиева
была безвозвратно утеряна, да и то, что сохранилось, претерпело
немалые изменения. Надгробные памятники, выполненные в песчанике, почти
полностью осыпались, лишь пристальный взгляд может различить на
них едва заметные очертания некогда изображенных фигур. На других
надгробиях краска осыпалась, поблекла.
Автора замечательных скульптурных работ и целой серии
надгробных памятников Сосланбека Едзиева трудно назвать скульптором;
создателя единственных в своем роде деревянных палок и национальных
чаш, его трудно назвать резчиком по дереву; автора уникального
проекта двухэтажного каменного дома и его строителя, его трудно назвать
архитектором; трудно, как трудно назвать его мастером-каменщиком,
музыкантом-исполнителем, танцовщиком, хотя одинаково мастерски он
мог и обтесывать камни, и танцевать, и играть на осетинской гармонике.
Правильнее будет отметить безграничную влюбленность в жизнь этого
невысокого, крепкого человека с жилистыми руками и с лицом усталым,
но сосредоточенным и твердым. Жизнь потеряла бы для него половину
своей привлекательности, обеднела бы, назовись он только скульптором,
только резчиком, только каменщиком, только гармонистом. Едва ли
также он согласился бы называться только художником, каким бы
значительным и высоким ни выглядело для него это звание.
6

Он не мог, а точнее, не хотел всю свою жизнь посвятить только
искусству. Выросший в горах, на лоне дикой природы, не учившийся ни
в каких художественных студиях, Едзиев посчитал бы для себя, и не без
оснований, невозможным заниматься одним лишь искусством.
«Самое главное для художника — быть взволнованным, любить,
надеяться, трепетать, жить. Быть прежде всего человеком и только потом —
художником» (Роден). В таком смысле и в такой последовательности
Едзиев был и тем, и другим — и человеком, и художником. Его
творчество— результат упоения жизнью, богатством и красотой ее
оттенков, результат могучей, всепобеждающей силы человека-труженика.
Не так ли рождалось искусство на самой заре своей юности? Не
явилось ли оно насущной потребностью самой жизни, и не эта ли его связь
с жизнью обусловливает в конечном итоге истинный смысл занятия
искусством?
В юношеском возрасте, на рубеже XIX и XX веков, Едзиев, по
свидетельству знавших его людей, побывал в Тифлисе, где прибился к
группе побелыциков и каменотесов. Тифлис тех лет — своеобразный южный
город, многолюдный и шумный, с многоэтажными уютными домиками,
где галереи и балкончики самым непостижимым образом громоздятся
один над другим, чем-то напоминая изрезанную витиеватой резьбой
книжную этажерку, город, где в душных духанах льется вино и жарятся
шашлыки, где по горбатым улицам проносятся роскошные фаэтоны
с подвыпившими кинто, шагают, изгибаясь под своими ношами, муши,
снуют по дворам мацонщики и зеленщики, город, полный бродячих
актеров и музыкантов, людей самых необычных профессий. Пребывание
Едзиева в Тифлисе интересно не только тем, что, возможно, именно
здесь он получил первые навыки своей будущей специальности
каменотеса.
Этот факт представляется значительным в связи с тем весьма
любопытным обстоятельством, что примерно в эти же годы по улицам
Тифлиса бродил удивительный человек, маляр-живописец Нико Пиро-
сманишвили, и при определенной смелости воображения нетрудно
предположить, что, возможно, в каком-то из многочисленных духанов города
они и повстречались, Пиросманишвили и Едзиев, грузин и осетин, маляр
и каменотес, двое безвестных пока еще молодых людей, влюбленных
в жизнь и одержимых искусством. И не только повстречались, а,
возможно, даже перебросились словами. Конечно, эта встреча — не более,
чем предположение, но даже это предположение о возможной
мимолетной встрече двух впоследствии выдающихся художников-примитивистов
чрезвычайно волнительно.
7

Надгробие у дороги в с. Синдзикау

Мужчина с кнутом. Юноша с тростью.
Надгробие Надгробие

У Пиросмани и Едзиева больше родственного, общего, чем это
может показаться на первый взгляд. Ни тот, ни другой не получили
никакого специального образования и не являются
художниками-профессионалами, оба занимаются искусством в свое удовольствие, хотя часто
принуждены зарабатывать этим на хлеб. В замыслах их работ, в их
исполнении нет и намека на какую-то искусственность или мнимую
многозначительность. Творения их просты и бесхитростны.
Есть между ними, конечно, и различия. Родственные по духу, они
исповедуют разные художественные стили. Пиросмани более тонок,
изящен, лиричен; Едзиев — суров, прост, мужествен. Первого можно
было бы назвать поэтом, второго — прозаиком. Это их различие в чем-то
сродни различию, которое наблюдаешь в природе Осетии и Грузии. Если
природа севера пронизана первозданной суровостью и крепостью, то юг
более мягок и нежен. Возможно, именно это различие природы в
конечном итоге и породило у этих двух мастеров-самородков различие
художественных стилей.
Следовало бы сказать и о том, что слава Пиросмани, правда, не без
опоздания, облетела весь мир, Едзиева же еще только предстоит
открыть по-настоящему. Впрочем, это различие не столь существенно, да
к тому же и преходяще. Как ни глубока, ни стремительна река времени,
рано или поздно она прибивает к берегу предметы, некогда унесенные
ее течением.
В 1903 году Едзиев, истосковавшись по родине, возвращается в
Северную Осетию и поселяется в Карман-Синдзикау. Расположенное на
берегу горной реки Урсдон, Карман-Синдзикау — небольшое, типичное
для западных предгорных районов Осетии село. Теперь оно в
значительной мере благоустроено, а в те времена, о которых идет речь, быт
местных осетин был далек от совершенства: отсутствие электричества,
приземистые покосившиеся домики, улицы, покрытые непролазной грязью...
Много воды утекло с тех пор, многое изменилось в жизни горца. Дома
в Карман-Синдзикау теперь все сплошь каменные, над красными
черепичными крышами паутина телевизионных антенн, в садах под тяжестью
плодов клонятся к земле ветви, асфальтом покрыта центральная улица,
благоустроены и другие улицы села. И все же прошлое не может
исчезнуть вдруг и бесследно. Как когда-то, бежит по узенькой улочке ручей,
с веселым гоготом плещутся в воде гуси. Торопливо проносится всадник
на резвом скакуне. Сидящие у калиток женщины почтительно встают,
еще издали завидев идущих по улице стариков. Встают и при виде своих,
и при виде посторонних. Впрочем, откуда тут взяться посторонним, если
все село живет по законам единой спаянной семьи. Гость, чей бы он
10

ни был, и твой гость. Радость соседа — и твоя радость. Эти добрые
народные обычаи остались незыблемы, как неизменна природа,
окружающая село. Как и десятки лет назад, рокочет неугомонный Урсдон,
высятся темно-зеленые лесистые склоны по обе стороны села, и, как
когда-то, встают из дымки еле заметные отсюда вершины Скалистого
хребта. Там, вдали, царство гор рассекают дивные по красоте ущелья
Дигоры.
Можно гадать, почему именно в Карман-Синдзикау решил поселиться
Едзиев, но не вызывает никаких сомнений, что город, будь то Тифлис
или Владикавказ, был не по нем, что его всегда тянуло к земле, к
таким же горцам, как он сам. Здесь, в Карман-Синдзикау, Едзиев
проживет всю жизнь, здесь создаст лучшие свои произведения.
Примерно в это же время ему приходит в голову мысль устроить
свою жизнь, обзавестись семьей. Но семье нужна будет крыша над
головой. И не просто дом, а такой, какого нигде больше не сыщешь,
крепкий, добротный, отделанный красиво, со вкусом, чтобы не только для
жилья годился, а чтобы глаз на него не мог наглядеться. И чтобы
каждому было ясно: здесь живет человек, в особом почете у которого
красота и гармония. Конечно, труд на такой дом надо положить немалый,
но старость как будто еще далеко, сил, слава богу, хватает, да и
желанья не занимать. Что же до материала, то вот совсем под боком Урсдон
течет, камней множество.
И засучив рукава, Сосланбек принимается за работу. С русла реки
он перетаскивает к месту строительства громадные валуны, обтесывает
их в каменные блоки. Песок, щебень — все это ему щедро поставляет
река, ну а лес (он тоже недалеко отсюда) —доски и балки.
Поэтическим даром, даром художника Сосланбек обладал в избытке.
Ведь чем иным, как не стремлением к красоте, объяснить тот факт, что
в каменной арке над калиткой он кладет не просто обтесанный валун,
а украшает его изящным национальным орнаментом — работа на
месяц, а то и на два, учитывая нехитрый рабочий инструмент строителя.
Или в центре массивной арки над воротами выполняет барельеф —
голову юноши — символ вечно юной, прекрасной жизни. Отныне этот
юноша будет встречать неизменной улыбкой каждого, кто переступит
порог этого дома, и такой же улыбкой провожать в дорогу путника. Что
из того, что работа над орнаментом и барельефом надолго затянет
окончание строительства дома. Ведь строит он не на один день и не только
для себя. Здесь будут жить его дети, дети его детей, люди будут
приходить любоваться домом, и даже если к тому времени его, Сосланбека,
не будет в живых, останутся и эта арка над калиткой, и барельеф над
И

воротами. И еще вот эти фигуры на фасаде дома — Георгий
Победоносец, убивающий змея, девушка с гармоникой, спящая женщина,
горец в черкеске...
Почему именно эти сюжеты выбраны для украшения фасада дома?
Не скрываются ли за этими фигурами какие-то символы?
Теперь, когда хозяина и строителя дома уже нет в живых, трудно
сказать об этом что-либо определенное. Но было бы естественно
предположить, что сюжеты эти не случайны. Вполне могло статься, что,
выполняя барельеф Георгия Победоносца, убивающего змея, и отдавая
таким образом должное национальным религиозным верованиям, автор
хотел как бы обезопасить свой очаг от злых духов, от всего того, что
могло принести несчастье: «Святой Георгий, прими нас под свое
покровительство, не допусти беды на наш дом...»
Изображение девушки с гармоникой — добрый знак, символ радости
и счастья: «Да воцарятся в этом доме покой и радость, молодость и
веселье!..»
Полуобнаженная спящая женщина, над ней фигура горца в черкеске,
одна его рука сжимает ножны, другая — рукоять кинжала — символ
покоя и бдительности: «Да не будет нарушен покой этого дома;
а придет опасность, да найдутся у нас силы достойно
встретить ее...»
Конечно, естественный цвет камня красив, но для большей
нарядности барельефы покрываются бесхитростными, как и сами сюжеты,
красками. Конь под Георгием — белый, почти белоснежный; сам
всадник— небесно-голубой, он небожитель; змей, поражаемый Георгием,
конечно же — черный, ибо он — воплощение темных сил.
Пиросмани говорил: «Все в жизни имеет две стороны: добро и зло.
Вот белая корова — это символ нежности, спокойствия, любви, она дает
молоко, мясо, шкуру. Белый цвет — это цвет любви... Черный бык — он
дерется, орет — это война... Когда я пишу погибших ортачальских
красавиц, я их помещаю на черном фоне черной жизни, но и у них есть
любовь к жизни — это цветы, помещенные вокруг их фигур, и птички
у плеча. Я пишу их в белых простынях, я их жалею, белым цветом я
прощаю их грех».
Цвета белый, черный, синий, изредка еще красный и зеленый
—отныне они будут встречаться во всех работах, где Едзиев посчитает
необходимым применить раскраску. Эти цвета взяты из жизни, а потому
для каждого легко найти аналогию в природе: белое — день, черное —
ночь, голубое — небо, зеленое — лес, трава, красное — солнце, цветок.
«Природу иначе не победить, как ей повинуясь» (Микеланджело).
12

Цвета на палитре Едзиева нигде не смешиваются друг с другом,
а, наоборот, применяются открыто, смело, в резком контрастном
сопоставлении. Интересно, что эта скупость палитры ни в одной из
раскрашенных работ не выглядит бедно. Более того, создается впечатление
необычайного богатства красок, так что порой даже трудно поверить,
что камень раскрашен всего тремя-четырьмя цветами. Цвета эти
положены так искусно, в таких точных пропорциях, с таким пониманием
колористических принципов, что возникшее поначалу впечатление, будто
здесь присутствует не менее дюжины всевозможных красок и оттенков,
еще долго не покидает человека.
Земля и вода — вот вечные, неизменные спутники жизни. Там, где
они в избытке, биение жизни ни на секунду не прекращается. В горах
воды всегда было предостаточно: горные реки, ручьи, родники, а вот
земли, плодородной земли, на которой можно было бы взрастить
кукурузу или пшеницу, увы, недоставало. За самый крошечный клочок
земли горцу приходилось вступать в изнурительную, отчаянную схватку
с камнем. Человек, случалось, и побеждал, и терпел поражения, но
никогда не прекращал своей борьбы. И как ни парадоксально, в этой
извечной, непрекращающейся борьбе с камнем ему всегда приходил на
помощь все тот же камень, ибо он был для горца не только врагом, но
и другом-спасителем.
При помощи камня можно было развести огонь, наточить косу, нож,
взрыхлить землю. Из камня горец мог построить себе жилище, возвести
боевую башню, вытесать жернова для мельницы, камень мог послужить
для возведения плотины, его можно было использовать и в качестве
молота, и в качестве наковальни, да мало ли еще для каких целей мог
пригодиться камень!
Удивительно ли после этого, что материал, так широко используемый
в быту, явился основным материалом и в художественном творчестве?
И не только материалом, но даже и оригинальным образцом. Ведь какие
только яркие, необычные цвета и формы не дарует нам природа в
обыкновенном камне.
Причудливое многообразие застывших каменных форм развило
у местных жителей чувство пластики и объема. Народных мастеров
в Осетии всегда было множество. Они рождались в простых горных
семьях, основную часть своей жизни проводили с косой, за плугом или
на охоте и вместе с тем жили полнокровной духовной жизнью. Чувство
прекрасного сохранится у горца и тогда, когда наряду с работой по
камню он станет осваивать резьбу по дереву, работу по металлу, технику
керамики и фрескописи. Творчество было доступно каждому, каждый
13

мог полностью проявить в нем свою индивидуальность. Зимой, когда
так длинны вечера, горцы неторопливо вырезали своими примитивными
инструментами чаши, мастерили столы и стулья, покрывали их
национальными орнаментами, делали все так, как умели, так, как издавна
повелось в народе. По творениям народных мастеров можно зримо
представить красу вечных вершин и клекот парящих орлов, синь высокого
неба и шум пенящихся потоков, пение лесных птиц и грохот горных
обвалов, упорный труд и высокий талант человека. Творчество приносило
людям радость, облагораживало их, приобщало к поэтическому
восприятию природы, тонкому чувству гармонии, а в конечном счете помогало
формированию гуманистических, подлинно человеческих качеств.
Мастерство народных резчиков по дереву и камню не раз отмечалось
учеными-исследователями Осетии. Так, один из них — А. М. Дирр,
посетивший Осетию в 1911 году, писал: «...вообще осетины хорошие
мастера в резьбе по дереву. Чаши были большей частью очень хорошо
сделаны. Головы животных, которыми они их украшают, свидетельствуют
о замечательном скульптурном таланте, они похожи на живые, быстрые
наброски художника»3.
Осетинское искусство и в самом деле чрезвычайно богато поистине
великолепными образцами народного творчества, повествующими о
безграничных художественных возможностях народа. Конечно, Едзиев
не мог не знать этих образцов, и знал он их не по рассказам, он видел
их воочию, а, возможно, не раз бывал и свидетелем их создания. Сын
горца, сам горец, он рос среди народа, благодаря художественной
одаренности, вбирая в себя лучшие достижения народного прикладного
искусства. Процесс этот проходил для Едзиева незаметно,
постепенно, вероятно, даже полуосознанно, но, несомненно, он имел место
в жизни будущего художника. Раз и навсегда связывает Едзиев свою
деятельность творца с традициями народного искусства, с тем, что
оставили в наследство прошлые века, ибо своим здоровым крестьянским
умом понимает, что ничто не возникает на пустом месте и без изучения
прошлого создать ничего нельзя. В народном осетинском искусстве, в его
необозримых просторах и бездонных глубинах и следует искать истоки
творчества Сосланбека Едзиева.
Знаменательны в этом смысле слова Указа Президиума Верховного
Совета Северо-Осетинской АССР о присвоении Едзиеву звания
заслуженного деятеля искусств Осетии. Указ этот, опубликованный в начале
января 1944 года, — свидетельство не только признания заслуг
художника перед народом, но и той заботы, которую проявляли партия и
правительство даже в суровое военное время к народному прикладному
14

Искусству, к его сохранению и развитию. «В связи с пятидесятилетием
творческой деятельности присвоить звание заслуженного деятеля
искусств Северо-Осетинской АССР Едзиеву Сосланбеку Михайловичу,
создавшему большое количество ценных как по содержанию, так и по
своему высокому художественному значению типично осетинских
скульптурных произведений, памятников и предметов обихода, сохранившему
в своих работах лучшие элементы осетинского народного творчества».
А накануне этого знаменательного для художника события газета
«Социалистическая Осетия» писала: «Пятьдесят лет работает Сосланбек,
воплощая в камне и дереве жизнь и быт горца — тяжелые и грустные
раньше и свободные и радостные теперь. Пятьдесят лет в своих
интереснейших надгробных памятниках сохраняет и популяризирует мастер
прекрасный осетинский народный орнамент... Нет уголка жизни горца,
который не был бы отражен этим талантливым стариком. «С Советской
властью я вновь стал молодым, — говорит Сосланбек, — и работаю
так же, как в молодые годы»4.
Многие памятники мемориальной скульптуры на территории
Советской Осетии насчитывают сотни лет. По сей день сохраняется, особенно
в горах, обычай ставить памятники не только на кладбищах над
могилами умерших, но и за селом, по дорогам или на перекрестках дорог
в виде высоких каменных плит. Такая плита — цырт — как правило,
украшена элементами национального орнамента. Основными мотивами на
каменных плитах являются солнце, полумесяц, звезды, а также
человеческая фигура и различные предметы вооружения (газыри, плеть,
пороховница, кинжал, пистолет, ружье), если покойник был мужчина, и
предметы домашнего обихода (иголка с ниткой, кувшин, ножницы, утюг),
если это захоронение женщины. В линейно-геометрический и
растительный орнамент мастера вплетают эпизоды из народной жизни,
ритуальные сцены, изображения зверей, птиц, домашних животных. На древних
могильных плитах встречаются и целые композиции с изображением
громовержца и дракона, которого поднимают в небо на цепи, чтобы
спасти людей от несчастий. Все эти сцены, изящные узоры резьбы
исполняются с большим мастерством и любовью. Традиции древних
безвестных резчиков по камню и продолжает Едзиев в своем творчестве.
Но если древние мастера свои нехитрые сюжеты лишь едва намечали
на камне, прочерчивая острым резцом, то Едзиев в надгробных стелах
выступает как подлинный новатор, впервые применяя рельеф вместо
углубленной контурной линии. На первых порах рельеф очень низкий,
но со временем его выпуклость становится все зримее, четче, словно
в камне зреет неведомая сила, распирающая его изнутри. Разумеется,
15

Надгробие Галаова

Надгробие со звездой Надгробие с погрудным изображением девушки

это не просто стремление мастера перейти от более простых, уже не
доставляющих ему творческого удовлетворения решений, к более сложным.
В обращении к барельефу и горельефу Едзнев видит шаг на пути к
трехмерной, пространственной пластике.
В Карман-Сипдзикау по дороге к местному кладбищу на холме возле
дома под красной черепичной крышей стоит вкопанная в землю
каменная стела, принадлежащая резцу Едзиева. Рельеф ее, некогда высокий,
теперь осыпался, краска поблекла, но все еще можно различить
изображение горца в традиционном осетинском костюме — бешмет, черкеска,
газыри, кинжал. Стела, наполовину скрытая высокой травой, стоит
возле самого обрыва, и в первое мгновение ее принимаешь за силуэт
остановившегося здесь в задумчивости человека. Впрочем,
изображенный горец и в самом деле замер в задумчивости, он никого и ничего
не замечает, и если проследить за его пристальным, устремленным вдаль
взглядом, то можно заметить, что он не спускает глаз с единственной
ведущей в село дороги. Кого он ждет, этот каменный исполин, кого
надеется увидеть?
Местные жители рассказывают, что тот, кому этот памятник
воздвигнут, еще в далекое царское время вынужден был уйти из родного
села в поисках лучшей жизни, в поисках работы. Жестокая судьба
забросила горца за границу, не то в Канаду, не то в Америку. С тех пор
в селе его больше не видели, а известия от него приходили все реже и
реже, пока и вовсе не перестали поступать. Горькая, незавидная участь,
которая часто выпадала на долю осетин в дореволюционной Осетии!
Одинокий, сиротливый памятник у края обрыва и сам по себе
навевает скорбь, а грустный рассказ как бы довершает впечатление. Да и
может ли быть большая трагедия, чем навсегда потерять родину,
лишиться возможности видеть свою землю, свой народ? Горец,
вырубленный в^ камне, кажется, всем сердцем ощущает это. С какой щемящей
болью смотрит он на сельскую дорогу, с какой надеждой ждет встречи
с самим собой, с тем, кто много лет назад ушел по этой дороге, чтобы
никогда больше не вернуться. И сегодня эта каменная стела, уже
наполовину осыпавшаяся и покосившаяся, продолжает звучать своеобразным
завещанием, наказом свято оберегать свои кровные связи с землей,
которая зовется высоким словом Родина. Стела эта — своего рода пролог
к надгробиям, выполненным Сосланбеком Едзиевым для кладбища
в Карман-Синдзикау.
Многие годы своей жизни посвятил художник работе над
памятниками. Можно насчитать не менее трех десятков надгробных стел
Едзиева, более или менее сохранившихся до сего времени, а сколько их еще
18

погибло от времени и недосмотра! Невысокие, метр-полтора высотой,
памятники украшают давно забытые уголки сельского кладбища. Они
поросли мхом, слились, срослись с природой и выглядят здесь так же
естественно, как дикая груша или куст репейника. Порой их не сразу
и замечаешь, но вот по кладбищу пронесется ветерок, качнет, раздвинет,
точно занавес, густую зелень, и изумленному глазу предстанет стройная
фигура молодой женщины или пожилой горец в черкеске, точно они
вынырнули из-за поворота сельской улочки и теперь шагают вам навстречу.
На мемориальных плитах Едзиева можно встретить изображения
стариков, старух, детей, девушек, юношей, охотников, наездников,
гармонистов. Сельское кладбище стало поистине музеем трудов художника,
своеобразной .скульптурной галереей под открытым небом. Переходите
от одного памятника к другому, от одной сцены к другой, и перед вами
раскрываются десятки самых разнообразных характеров. Их
определяешь почти безошибочно, словно был знаком со всеми этими людьми,
знал их достоинства и недостатки, симпатии и привязанности, их ум,
доброту, мужество, честность, застенчивость, их жадность, тщеславие,
хитрость. Персонажи отличаются друг от друга так же, как они
отличались при жизни, и каждый из них волей художника как бы
продолжает жить своей жизнью.
Вот неуспевший состариться Капар, черноволосый, чернобровый,
в папахе, в застегнутом на все пуговицы бешмете, в широких галифе и
черных, начищенных до блеска сапогах. На груди под расстегнутой
курткой темной лентой свисает тесьма не то от часов, не то от пистолета.
Опущенные вдоль туловища руки крепко сжимают концы собранного
кнутовища. «Вечная память, Капар!»
Неподалеку от Капара облюбовал себе место Сосланбек Кайтуков —
круглолицый, приземистый, широкоплечий горец. Укрылся от солнца за
стволом дикой алычи. Не иначе, как в город Сосланбек собрался, в
нарядной серой черкеске, папахе, кинжал к поясу подвесил, плеть в
правую руку взял, коня своего поджидает. Стоит важный, напыщенный.
А вот и братья Гадзаовы. Лицом друг на друга похожи, а характеры,
смотришь, совсем разные. Старший, тот что руку на кинжал положил,
резкий, вспыльчивый; младший — степенный и сердцем добрый.
Кайтуковы изображены на надгробии всем семейством. В центре
отец н сын, Габдзи и Бекмурза, по левую и правую сторону от них —
Хамиза с маленькой дочерью и старый Асако. Славная семья, ничего
не скажешь. Мужчины все высокие, подтянутые, стройные, талии у них
узкие, плечи широкие, черкески ладные, у ^старших — темного сукна,
у младшего — светлого, и оружие у них богатое — ружья, кинжалы.
19

Каждое изображение у художника— неповторимый образ, характер
острый и глубоко жизненный. Смотришь на эти каменные изваяния и
словно бы даже начинаешь различать голоса этих людей, так что, в
конце концов, усомнишься: да полноте, мертвы ли они в самом деле, нет ли
здесь недоразумения, какой-то роковой ошибки? Эти мысли, это ваше
состояние — результат высокого мастерства скульптора, следствие
действенной силы его искусства.
Фигуры на памятниках выполнены в рост, строго в фас и рассчитаны
лишь на фронтальное обозрение — обстоятельство, при котором взгляд
зрителя невольно встречается со взглядом изображенных здесь людей.
Глаза их, словно бы изучающие вас, смотрят со строгой
пронзительностью, так что вскоре вы начинаете чувствовать на себе их
притягательную силу. Умершие, побеждая время и тлен, словно ведут безмолвную
беседу с вами, живыми. Художник любит подчеркивать этот взгляд
своих героев — острый, испытующий и (как это не вяжется с
мемориальным характером памятников!) по-настоящему живой. Зрачки глаз он
решительно выводит черной краской, тем же цветом прочерчивает
миндалевидной формы разрез глаз и опять-таки черным проводит плавно
изогнутые дуги бровей. Все выполняется с такой простотой и
непосредственностью, что остается непостижимой тайной, как он столь простыми
средствами достигает такой глубины и выразительности взгляда.
Пользовался ли Едзиев в своей работе каким-нибудь подсобным
материалом, скажем, фотографиями, или он работал, как принято говорить
в таких случаях, «по памяти»? Можно с большой долей вероятности
предположить, что фотографиями художник не пользовался. Откуда
было взяться фотографии в глухом осетинском селе в первые
десятилетия века (а именно к этому времени относится значительная часть
созданных Едзиевым мемориалов)? Если же в руки ему и попадала
фотография, то она могла быть только любительской. Да и сами надгробия,
манера их исполнения свидетельствуют о самом творческом отношении
скульптора к своей работе. Памятники имеют свой стиль, им присущи
отчетливые черты творческой манеры автора, поэтому их невозможно
спутать ни с чьими другими. Тем больших похвал заслуживает мастер,
умеющий не только воссоздать во всей сложности и цельности характер
умершего, но и способный всякий раз создать скульптурное
произведение, обладающее индивидуальными особенностями.
Художник хорошо знал тех, чьи портреты выполнял, постоянно
встречался с этими людьми, делил с ними горе и радость, хлеб и соль.
Еще при жизни своих героев он всесторонне изучил каждого из них,
невольно зафиксировал в своей художнической памяти черты лиц, осо-
20

бенности костюмов, манеру держаться. Вот откуда в надгробиях эта
решительность и точность в обрисовке характеров, этот смелый выбор
бытовых деталей — кнут, трость, книга, гармоника, ружье—всякий раз
таких неожиданных, по всегда, безусловно, необходимых, как бы
венчающих, завершающих образ.
Изображение на надгробиях предметов быта, к которым покойник
при жизни питал особую привязанность, имеет, как уже отмечалось,
давнюю традицию. Предки нынешних осетин верили в загробную жизнь.
Совершая похоронный обряд, семья покойника вместе с умершим
закапывала и его личные вещи, различные украшения и ценности. Мужчине
посвящали коня, на котором он якобы должен был совершить
путешествие в загробный мир. После посвящения коня убивали и закапывали
рядом с покойником. Со временем обычай захоронения животного,
а также различных ценных вещей отпал. Вместо этого стали
ограничиваться изображением на мемориальных памятниках оседланного коня
и вещей умершего — боевого оружия, одежды, разнообразных сосудов
и многого другого.
В отличие от старых мастеров, своих предшественников, Едзиев
придает вырубленным на надгробиях предметам быта живой волнующий
характер. Предметы эти в трактовке Едзиева словно бы продолжают
хранить самую тесную связь с жизнью человека. Они воздействуют так,
что при взгляде на них сжимается сердце. Интересно, что порой
предмет, изображенный на надгробии, скажем, трость, впоследствии почти
без изменения выполняется художником в дереве, приобретая характер
вполне самостоятельного произведения.
Особо следует сказать об изображении детей в надгробиях Едзиева.
Дети всегда рядом со взрослыми, и взрослые эти, как правило,
женщины. Это и понятно, ибо по-спартански строгие осетинские обычаи не
позволяли мужчине ни брать своего ребенка на руки, ни проявлять к нему
нежных чувств, в особенности на людях.
Поставленный перед необходимостью вырубить в одной плоскости
камня взрослого и ребенка, что отнюдь не просто для непрофессионала,
Едзиев решает эту, как и другие встающие перед ним проблемы, с той
простотой и естественностью, какие характеризуют все его творчество
художника-примитивиста. Ребенка он помещает впереди женской
фигуры, впереди матери. При этом, опасаясь, что слишком заметная
разница в росте нарушит принцип композиционной целостности, он смело
отрывает ребенка от поверхности земли. Но допустима ли такая
вольность и на чем теперь должен стоять ребенок, уж не на воздухе ли? На
чем? Да хотя бы на подоле матери!
21

В надгробии Хамизе Кайтуковой и ее дочери в то время, как сама
мать покоится на воображаемой плоскости земли, две крошечные ножки
девочки уперлись в самый край материнского подола — опора для
ребенка крепкая и достаточно надежная. Условность? Да, но вполне
оправданная и художественно убедительная.
Само изображение детей внешне мало чем отличается от
изображения взрослых. Фронтальная постановка фигуры, статичность — все это
присутствует и в детских портретах, и все же в них ощущается больше
живости и теплоты. Это заметно хотя бы на том же надгробии Хамизе
Кайтуковой и ее дочери, где подкупающе верно схвачены детский жест
рук и характерный наклон головы. Вообще образ девочки чем-то
неуловимым напоминает здесь изображение инфанты в «Менинах» Велас-
кеса — та же детская непосредственность в движениях, та же хрупкость
фигуры. Это неожиданное наблюдение вдруг порождает мысль, что пути
профессионального классического и народного искусства пересекаются,
что они не могут не пересекаться, ибо цели и задачи у этих искусств
одни: воспевание красоты и радости человеческого бытия, а на пути
к одной цели сближения и пересечения неизбежны, как бы различны
ни были используемые для этого приемы и методы.
Художественная трактовка надгробных памятников свидетельствует
о богатстве воображения и свободе мышления скульптора. Вглядываясь
в лица, далекие от идеализации, от какого бы то ни было стремления
придать им возвышенную красу, невольно думаешь о том, что здесь
между заказчиком и художником-исполнителем существовала некая
неписаная договоренность, согласно которой заказчик ни в коей мере
не препятствовал работе художника, всецело полагаясь на его талант
и вкус, сам же художник творил вдохновенно, раскованно, творил,
исходя из собственных представлений о красоте и гармонии. Отношения
искренние и добрые, основанные на взаимном уважении и
способствующие тому, чтобы талант художника-исполнителя проявился в самой
полной мере.
Вместе с тем, получая неограниченную свободу действий, Едзиев
никогда не злоупотребляет ею, не стремится к вычурности или
нарочитой усложненности. Он будто бы ощущает весь груз ответственности,
возложенной на него, художника. Свои работы он выполняет так, чтобы
они были понятны даже неискушенному в искусстве человеку. Он мог бы
сказать о себе словами Бурделя: «Я леплю на простонародном наречии».
Форма доводится до предельной простоты, обобщенности, естественности.
Этот лаконизм, высокая и мудрая простота усиливают выразительность
каждой выполненной им фигуры, каждого памятника. Говоря словами
22

Пиросмани, Ёдзиев смотрит на мир «глазами, не замутненными
предрассудками», и ни при каких обстоятельствах не теряет этого, быть
может, наиважнейшего для каждого художника качества. Вот почему
работы народного мастера обладают такой силой воздействия, вот
почему они всегда дышат взволнованной искренностью подлинного
искусства.
Почти все памятники Едзиева имеют соответствующие надписи
(среди них мы никогда не встретим подписи самого художника,
удостоверяющей авторство. Скромность? Желание остаться неизвестным?
Недооценка своего труда?), выполненные краской или процарапанные на
камне: фамилия и имя умершего, год его смерти, пожелания вечной
памяти. Надписи эти то располагаются над головой изображенного,
то неожиданно появляются сбоку от него, то над его плечом. В их
расположении видится большой элемент случайности, все, казалось бы,
зависит от минутного настроения художника, от его каприза, но более
внимательное их изучение убеждает в обратном. Ибо надпись всякий
раз так гармонирует с изображением, так точно вписывается в
композицию, что предположение о какой-то ее случайности отпадает, как
совершенно несостоятельное. Так, в надгробии отцу и сыну Кайтуковым
текст, полукругом расположившись над головами, не только сообщает
сведения о тех, кто здесь захоронен, но и создает для этих- фигур
своего рода орнаментальный фон и является составной частью
композиции.
Любопытно и то, что после каждого слова проставляется отчетливая
точка; это, по замыслу художника, очевидно, должно подчеркивать
орнаментальный характер надписи, да и вольное сокращение художником
слов свидетельствует о том же.
Искренность, простота и непосредственность художественного
видения, так ясно прослеживающиеся в творчестве Сосланбека Едзиева, и
являются теми основными качествами, которыми привлекает к себе
искусство примитива.
Выше говорилось о раскрашенных барельефах на фасаде дома
Едзиева. В надгробных памятниках цвет приобретает большое значение,
становится одним из компонентов скульптурного произведения.
Думается, здесь имеет место не столь часто встречающийся в
искусстве синтез ваяния и живописи, объема, формы и цвета. Одно подчинено
другому и немыслимо без него. Форма порождает цвет, цвет — форму.
Цветом художник не только сообщает произведению дополнительный
эмоциональный заряд, по и «лепит» им объемы, подчеркивает контуры,
усиливает светотени, используя лишь контрастные сочетания красок.
23

Мужчина в национальном костюме. Девушка с книгой.
Надгробие Надгробие

Старик в национальном костюме. Мужчина в шубе.
Надгробие Надгробие

Цветовые отношения у Ёдзиева всегда неожиданны и в то же время
гармоничны. В памятнике отцу и сыну Кайтуковым черный и белый
цвета черкесок великолепно сочетаются с красным фоном, мягким и
благородным, точно па фреске Дела Франческо. Рядом — в памятнике Асако
Кайтукову — столь же великолепное сочетание золотистого и черного,
создающее неповторимо тонкий колорит. А какая трепетная игра
голубого, белого и зеленого в памятнике матери и дочери Санакоевым, где
скульптор создал своего рода образ осетинской мадонны! В этом
памятнике ощущается поэтическая восторженность, безграничная сила
материнской любви. Вообще в мемориальных памятниках женщинам Едзиев
часто прибегает к цветам белым, зеленым, голубым, синим, справедливо
полагая, что они в большей степени отвечают образу женщины, издавна
символизирующему собой жизнь, любовь, нежность.
В том, что раскраска играет поистине незаменимую роль в пластике
Едзиева, убеждаешься, когда видишь памятники, на которых от времени
или природных воздействий красочный слой осыпался. В этом случае
вид памятников непостижимым образом меняется, фигуры сливаются
с фоном, исчезают объем, рисунок. Из произведения, казалось бы,
уходит сама жизнь. Зато как покоряюще выразительны, красочны работы
мастера, в которых цвет сохранился в своем первозданном виде!
Подобно тому, как живописное произведение обрамляется рамой,
надгробные стелы Едзиева обрамляются каменной или кирпичной
кладкой. В зависимости от характера памятника кладка имеет прямое,
круглое или треугольное завершение. Прежде надгробия-плиты вкапывались
непосредственно в землю и, не имея никакой опоры, быстро теряли
устойчивость, крепились и даже рушились. Кирпичное же или каменное
обрамление у Едзиева призвано придать памятнику необходимую
устойчивость. И все же назначение кладки, этим не ограничивается.
Обрамление по-своему обогащает произведение, скульптура выглядит
помещенной то в нишу, то под своеобразный навес. Порой
изображение на плоскости надгробной плиты, в свою очередь, обрамляется
орнаментом. Как правило, это орнамент, напоминающий переплетенный
жгут, — любимый мотив в творчестве художника, — и тогда обрамление
получается как бы двойным.
В каждом конкретном случае Едзиев умеет убедительно обыграть
кирпичную или каменную кладку, используя ее для сообщения
памятнику большей законченности и монументальности. Интересно в этом
плане надгробие, поставленное в селе Кора, у проезжей части дороги,
в память о трех братьях Кусраевых, погибших в годы Великой
Отечественной войны. Прямоугольной формы возвышение (призма), выложен-
26

ное из кирпича, подсказывает художнику неожиданное решение —
расположить каждую из трех фигур на соответствующей стороне призмы,
оставив четвертую, наименее обозримую, нетронутой. Таким образом
портретное изображение каждого из братьев зритель видит только при
круговом обходе памятника, и каждый раз новому изображению
соответствует новая надпись:
«Кусраеву Иналу Давидовичу 1942 памяти погибшему
танкисту на Отечественной войне»,
«Кусраеву Абубекиру 1942 памяти погибшему кавалеристу
на Отечественной войне»,
«Кусраеву Умарбеку 1944 памяти погибшему пулеметчику
на Отечественной войне».
Надгробиям Едзиева присуща большая искренность чувств, глубокая
человеческая скорбь. Статичность фигур, почти полное отсутствие жеста,
не говоря уже о разворотах тел, — все это ведет к тому, что человек на
мемориальных плитах оказывается словно бы распластанным,
пригвожденным к плоскости камня. Он будто бы скован по рукам и ногам
невидимыми цепями, неподвластен самому себе. Его уязвимость,
беспомощность, открытость всем ветрам и всем несчастьям отвечают
характеру скульптуры, звучат здесь щемящей, пронзительной нотой. И все же
это не песнь смерти, не воспевание гибели, а гимн бессмертию,
утверждение жизни через смерть.
Иначе и не могло быть, ибо Едзиев, какой бы сюжет он ни
разрабатывал, всегда и при всех обстоятельствах оставался гуманистом.
Творчество его неизменно жизнеутверждающе, оно обращено к людям
и полно любви к ним. Это гуманистическое начало особенно явственно
звучит в его надгробных стелах, там, где соседство смерти, ее близкое
холодное дыхание, казалось бы, неминуемо должно привести к
отчаянию и пессимизму. Но именно здесь раскрывается все величие, все
богатство души художника: его надгробия несут па себе не столько печать
смерти, сколько драматизм глубоких переживаний, они выполнены
не столько во имя усопших, сколько во имя и во славу живых.
В немногочисленных статьях, посвященных творчеству Едзиева,
художника иногда обвиняют в недостаточном умении рисовать, передавать
сходство с оригиналом, иными словами, в отсутствии должной
профессиональной грамотности. В одной заметке, к примеру, говорится: «Здесь
(то есть в памятнике. — А. Д.) есть упущения — верх шапок высечен
неправильно, не полностью соблюдена пропорциональность в фигурах,
не удалось передать и сходство лиц»5. Однако следует помнить, что па-
родное искусство, как, впрочем, и профессиональное, никогда не ставило
27

перед собой задачи в точности повторять, копировать оригинал, будь то
человек, дерево или животное. Оно лишь стремилось к тому, чтобы
схватить основное, характерное в этом оригинале, не повторять его, а
создать новый, пусть даже в чем-то отличный от натуры художественный
образ, вложив в него свое представление о мире. Да и не может
буквальное следование натуре быть высшим и единственным мерилом ценности
в народном искусстве. «Скрупулезная точность — это точность
фотографии и муляжа. Но искусство возникает лишь там, где есть внутренняя
правда» (Роден). Искусство и возникло как стремление человека понять
сущность вещей и явлений.
В силу поставленных перед собой задач Едзиев стремился, в первую
очередь, не к точности рисунка и пропорций, а к тому, чтобы то или
иное его произведение оказалось идентичным его замыслам.
С полным основанием он мог бы повторить слова Пикассо: «Я
изображаю мир не таким, каким его вижу, а таким, каким его мыслю».
Читатель может подумать — не приписываются ли здесь искусству
примитива качества, которыми оно никогда не обладало, не
преувеличиваются ли его возможности? Но так ли уж различны, далеки друг от
друга художественные принципы примитива и некоторые искания ис-
кусства XX века, существует ли ясная граница между ними, где она
пролегает, и не пересекаются ли пути этих искусств?
Определенный этап в творческом развитии Едзиева — обращение
к круглой скульптуре. Как бы значительны, интересны ни были
достижения художника в рельефе, его всегда тянуло к круглой скульптуре.
И это вполне естественно. Путь, пройденный Едзиевым в пластике,
напоминает путь, который ребенок проходит в своем развитии — от
первых робких, неуверенных шагов, когда на помощь непослушным еще
ногам приходят руки, отчаянно цепляющиеся за все встречные предметы,
и до того момента, когда окрепшие ноги решаются, наконец, взять на
себя нелегкий груз тела.
Предметом, за который отчаянно держался художник на первых
порах своего творчества, боясь потерять равновесие, была плоскость камня.
Он отрывался от нееч медленно, шаг за шагом, прилагал немалые
усилия: сначала робкий, едва заметный барельеф, фигура лишь чуть-чуть
выступает над фоном, словно боится оторваться от него, потерять с ним
связь, затем барельеф становится более высоким, фигуре уже легче,
свободнее дышится; следующий этап — смена барельефа горельефом; еще
один шаг, последнее усилие — и фигура окончательно вырывается из
плена каменной плоскости, освобождается, чтобы начать
самостоятельную жизнь в новом, трехмерном пространстве.
28

Едзиев обогащает, развивает принципы народного искусства, ищет
новые формы и средства изображения.
Он всегда сохраняет приверженность народным традициям и в то же
время обогащает их достижениями нового времени. «Автопортрет»
«Ангел с крестом» (оба 1943 г.), «Женщина с ношей»,
«Молотобоец», «Баран со змеей» (все 1947 г.) —все это объемные композиции,
где выразительно взяты основные массы, точно найдены силуэты,
выявлены характерные детали, яркие, как народная метафора. Эти работы
заставляют зрителя перенестись в их собственный пространственный и
образный круг. Они свидетельствуют не только о достаточной
творческой зрелбсти их автора, но и содержат те принципиальные образные
и пластические черты, которые Едзиев пронес с собой через весь
большой творческий путь.
Особая глубина чувств угадывается в «Автопортрете», она не в
открытом душевном порыве, а где-то в глубинах характера. Спокойно,
мудро, с удивительной ясностью смотрит на мир художник,
благожелательный к людям, ко всему доброму. «Хотя мною часто овладевает
волнение, тем не менее в глубине души царит спокойная, чистая гармония
и музыка» (Ван-Гог). Гармония внутреннего «я» художника куплена
ценой больших усилий и нелегкого познания. Такое спокойствие
достигается в борьбе против сил тьмы и означает волевое утверждение жизни,
добра и красоты. В характере произведения здесь и материал —
розовый камень. Создается цельный образ, душевно богатый,
эмоциональный. Едзиев не завершает свои работы в общепринятом смысле слова.
Поверхность его каменных изваяний как бы сохраняет живое
прикосновение рук скульптора. Об этом свидетельствуют то процарапанные
острым резцом линии, то отчетливые следы сколов. Эта
«незавершенность» служит добрым союзником художнику, усиливая выразительность
создаваемых им образов.
Монолитна, монументальна композиция «Баран со змеей» —
своеобразная притча о добре и зле, кротости и коварстве. Материал здесь
также призван усилить эмоциональное звучание произведения. В
камне— сером с белыми прожилками граните — Едзиев выявляет все те
свойства, что заложены в нем природой: тяжесть, весомость, статичность.
Массивность каменной глыбы, — а скульптор намеренно грубо
обрабатывает материал, любуясь крупнозернистой фактурой благородного по
цвету камня, — подчеркивает сдержанную энергию пластической формы.
«Скульптура должна быть массой, тяжестью и глыбой» (Бурдель).
Философское осмысление жизни заметно и в небольшой,
отличающейся сдержанным лаконизмом скульптуре «Ангел с крестом». Первое
29

чувство, какое навевает фигура ангела, неподвижно замершего у
креста, — сосредоточенность, погруженность в мир тягостных переживаний.
Но зритель, активно воспринимающий скульптуру, испытывает и более
сложные ощущения. Ощущения его вбирают в себя и представления
о мимолетности, суетности нашего бытия, и своего рода грезу о
здоровой, полнокровной жизни, в которой печали и скорби всегда сопутствует
негасимый свет надежды.
«Радость и печаль идут в жизнь рука об руку», — гласит осетинская
мудрость. В творчестве Сосланбека Едзиева печали неизменно
противопоставляется радость.
Образ Георгия Победоносца (в осетинской мифологии — Уастырджи)
занимает особое место в творчестве Едзиева. Скульптор выполняет
барельефы с его изображением и на фасаде своего дома, и на надгробиях.
В народе, при всей широте религиозных верований, никогда не было
особенно развито слепое почитание богов. Боги у осетин являются вполне
земными, со всеми присущими им слабостями и недостатками. Среди
них особым уважением в народе пользуется Уастырджи. Хотя он и
обитает па небесах, его ничего не стоит встретить и на горной тропе, как
какого-нибудь охотника или пастуха, и на народных празднествах. Он
выступает в качестве неизменного помощника людей, они поверяют ему
свои беды, ищут у него заступничества. «Культ Уастырджи, несомненно,
древний, и он не случайно получил столь широкую популярность в
Осетии [...] Поездки по узким горным тропам в соседние ущелья или
селения, дальние путешествия через грандиозные хребты и ледяные перевалы
были далеко не безопасным делом и не всегда кончались счастливым
исходом. Вот почему, отправляясь в путь, осетин приносит жертву
Уастырджи и просит его покровительства [...] В сознании горцев
Уастырджи как охранитель укоренился настолько прочно, что и сейчас
в ущельях и на перевалах можно видеть импровизированные дзуары
(святилища. — А. Д.) в виде ящика для жертвенных денег [.. .]»6
Народного художника, каким был Сосланбек Едзиев, не могла не
волновать тема, находящая столь горячий отклик в сердце народа.
Едзиев всегда изображает Уастырджи на коне с копьем, поражающим
змея-дракона — мотив, довольно традиционный в искусстве. Но делает
он это с тем простодушием и искренностью художника-примитивиста,
словно это и не божество вовсе, а вполне земной человек, смелый и
мужественный, не побоявшийся вступить в схватку с драконом —
воплощением всех человеческих несчастий.
По соседству с Карман-Синдзикау, близ села Кора, на склоне
высокой горы расположена удивительная по красоте роща. Деревья здесь —
30

сплошь дикие груши. Могучие, с раскидистой кроной, они стоят, слегка
накренившись, словно сбегают вниз по крутому склону. Деревья отстоят
друг от друга па таком расстоянии, чтобы и не мешать росту друг друга
и не создавать пустот. Дистанция эта всякий раз соблюдается с такой
безукоризненной точностью, будто роща насажена руками человека, но
все остальные приметы, да и утверждения местных жителей
свидетельствуют о ее естественном происхождении, и остается только лишний раз
поражаться чудесами природы.
Взобраться вверх по склону сразу, на едином дыхании, вам вряд ли
удастся, особенно если вы не имеете опыта подобных восхождений.
И вот при подъеме, останавливаясь передохнуть, вы чувствуете, будто
какая-то неведомая сила поднимает вас все выше и выше над миром,
между тем как внизу открываются все новые горизонты. Словно па
гигантском архитектурном макете видите вы панораму раскинувшихся
у ваших ног сел — Урсдон, Кора, Карман. Некогда обособленные, эти
села теперь соединились и представляют собой жилой комплекс. За
зеленью приусадебных садов вы замечаете красные черепичные крыши
домов, узкие ленты проселочных дорог, по которым проносятся, оставляя
за собой едва видимый отсюда шлейф пыли, колхозные грузовики,
улавливаете передвижения крошечных фигур людей. Еще какой-нибудь
десяток метров, и вот уже вашему взгляду открывается русло
поблескивающего на солнце Урсдона, а у противоположного, густо заросшего
лесом склона замечаете еще одну, но уже более широкую ленту дороги.
Эта трасса ведет к основанному еще в середине XIX века городу Алагиру,
откуда берет начало знаменитая Военно-Осетинская дорога. Эта ширь
и высь, эти картины и дали неизбежно захватывают дух.
Продолжая взбираться по склону, вы вдруг замечаете впереди сквозь
листву деревьев какой-то необычайно интенсивной раскраски предмет.
Впечатление таково, словно кто-то сплел из ярких цветов огромную
гирлянду и, повесив ее на куст, так и забыл о ней. Во всяком случае,
контраст зелени и оранжево-красных тонов разительный. Но приблизившись,
вы видите, что нет ни гирлянды, ни цветов. Под сенью диких груш на
небольшой площадке стоит наполовину скрытая землей каменная глыба.
На ней вырезаны человеческие фигуры, яркую их раскраску вы и
приняли издали за гирлянду цветов. Роща, расположенная у села Кора,—
святилище Уастырджи, рельеф же, вырезанный на скале, — работа Сос-
ланбека Едзиева, посвященная Уастырджи.
На противоположной от изображения стороне скалы имеется ровная,
без единой щербинки грань, будто какой-то сказочный великан пытался
отшлифовать каменную глыбу. У местных жителей существует предание,
31

Женщина в гроте Ангел с крестом

Баран со змеей

объясняющее неожиданное появление этой грани. Как-то к вечеру
утомленный святыми делами Уастырджи прилег отдохнуть на склоне горы
близ села. Небожитель задремал, а между тем из села раздались
тревожные крики о помощи. Неизвестно, что там приключилось, только
Уастырджи, внезапно пробудившись и выхватив булатный меч, единым
взмахом рассек ближайшую скалу. След от этого удара так и остался
на скале — ровный гладкий скол, и в самом деле напоминающий удар
острым оружием. С тех пор люди стали считать это место священным,
сюда собирались в праздники, в дни особых торжеств. Потом жители
села решили высечь на каменной глыбе изображение Уастырджи.
Работу поручили Едзиеву, и это было своеобразным признанием его
творческих заслуг.
Едзиев выполнил композицию с присущей ему лаконичной простотой
и смелостью. Это была, безусловно, одна из самых трудоемких его работ,
но в то же время и одна из почетнейших, ибо никогда, пожалуй,
художник не ощущал так остро необходимости, своего творчества для людей,
для народа. Возможно, именно потому в этом горельефе больше, чем
в любом другом произведении Едзиева, чувствуется страстное
стремление художника передать отвагу и мощь человека, побеждающего
темные силы природы.
И еще одно предание, рассказываемое все теми же сельчанами.
Получив задание вырубить в камне Уастырджи, художник долго не мог
найти решение будущей композиции. Каждый день немолодой уже
мастер взбирался на склон горы и здесь в полном уединении обдумывал
предстоящую работу. Наконец он решился приступить к ней. Однако
как ни бился мастер, продвинуться вперед ему никак не удавалось.
Усталый и неудовлетворенный возвращался он к себе домой, но и здесь
мысли о работе не давали ему покоя. Художник извелся муками и
сомнениями, и когда руки его готовы были уже опуститься, увидел во сне
Уастырджи, который и указал путь решения...
Горельефная сцена, высеченная Едзиевым в камне, имеет сложный,
многоплановый характер. Создать эту скульптурную композицию
мастеру было, по всей видимости, действительно непросто. Первый план
составляет фигура Уастырджи на белом коне, острым копьем
поражающего змея-дракона, и человеческая фигура с крепко сомкнутыми
перед собой руками. Следующий план — две симметрично расположенные
по отношению к фигурам лервого плана головы летящих ангелов; за
ними встает во весь рост фигура другого ангела, словно страж, с копьем
в руке бесстрастно глядящего перед собой. Последний план составляет
крупная, массивная голова, возвышающаяся над всей сценой и вен-
34

чающая ее. По мысли автора, это, очевидно, хуыцауты хуыцау —бог
богов. Именно от него исходит и на нем же замыкается изогнутая
лента жгутом переплетенного орнамента — мотив, как уже отмечалось,
довольно часто встречающийся у Едзиева. Однако нигде орнамент не
прорабатывается с такой тщательностью и не несет такой большой
композиционной нагрузки. Будто щупальца или раскинутые по сторонам
жилистые руки, охватывает он собой всю изображенную сцену.
Цвет здесь, как и в надгробиях Едзиева,- является составной частью
произведения, но, в отличие от надгробных памятников, здесь он
звучнее, насыщеннее, ярче. Сочетание оранжевого, белого, красного, синего
сообщает рельефу торжественную приподнятость, праздничность, а вся
сцена проникнута большой силой оптимистического звучания.
Георгий Победоносец, Уастырджи... Эта тема была и осталась
одной из любимых в творчестве Едзиева, а сам Уастырджи, неизменный
друг и помощник людей, — любимым героем. Это найдет
подтверждение и в том, что одного из своих сыновей художник назовет именем
Георгий. Всю свою жизнь безраздельно посвятивший искусству,
никогда не вступающий в компромисс со своей совестью художника, Ед-
зиев и в своих сыновьях разовьет мужество и острое чувство
прекрасного. Старший сын Пини, одаренный карикатурист и талантливый поэт,
в расцвете творческих сил погибнет на фронте Великой Отечественной
войны, второй сын — Аладин, педагог, тоже сложит голову в боях за
родную землю.
И все же будут светлые дни в жизни старого мастера. Учителем
рисования станет его сын Руслан, а Георгий, окончив Институт
живописи, скульптуры и архитектуры в Ленинграде, вернется в родное
село живописцем и вскоре получит широкую известность в республике.
Летит время, уносятся прочь годы. Сосланбеку все тяжелее
справляться с неподатливыми каменными глыбами. И тогда на смену
граниту приходит дерево: вишня, ясень, бук — материал, такой же
естественный и в такой же степени богатый в художественном отношении,
как и камень, только более «послушный», податливый. Претерпевает
изменения и тематика работ художника. Фантазия Едзиева порождает
теперь причудливые трости, изящные чаши и кубки, украшенные
необычными фигурками и орнаментами.
Старик, сидящий у стены сакли и неторопливо режущий палку, —
картина в общем-то обычная для горной Осетии. Но Сосланбек Едзиев
вкладывает столько любви, мастерства, содержания в свою работу
резчика, что трость под его руками становится подлинным произведением
искусства.
35

Многочисленные.и разнобразные по форме и сюжетам трости Ед-
зиева не служили своему прямому назначению. Взять с собой в путь
такую трость не придет в голову. И к тому же редко какой осетин,
разве что глубокий старик, решился бы выйти на люди, опираясь о
посох: это ущемляло бы его мужскую гордость, служило бы
красноречивым свидетельством слабости и немощи. Да и старики, выражая,
скажем, соболезнования в дни горя, отбрасывали свои трости прочь, как бы
заявляя: «В этот скорбный час я с вами, друзья, можете положиться
на меня, опереться о мое плечо».
Трости Едзиева носят ярко выраженный декоративный характер.
Если бытовое назначение той или иной трости невелико, то
поставленная в угол или повешенная на стену, она способна оживить, украсить
уголок сельского дома. В тростях художника видится своеобразная
скульптура, особый, чрезвычайно редкий жанр пластики. В самом деле,
здесь Едзиев никогда не ограничивается передачей чисто
орнаментального узора. Каждая трость — это целая поэма, повесть об исполненной
трудностей жизни горца-осетина. На ней неизменно присутствует
какой-нибудь сюжет — фигуры людей, животных, а в дополнение к ним —
национальный орнамент или резная надпись, часто в завуалированной
форме раскрывающая суть изображенной сцены. По стержню одной
из палок, например, вьются строки из стихотворения народного поэта
Осетии Коста Хетагурова, дословный перевод которых звучит так:
«Алдар (то есть князь, богач. — А. Д.) коварен, кожа человека тонка,
кому хочется умирать? .. »
Особенно любит художник украшать рукоятки палок. Рукоятью
служит то фигура горца в бурке или черкеске, непременно при оружии,
то понуро стоящий конь или еще какое-нибудь животное. На палках
встречаются порой удивительные мотивы, не имеющие аналогий ни в
народном, ни в профессиональном искусстве. Стержень одной из палок,
к примеру, представляет собой тугой, четырежды переплетенный жгут,
вызывающий в памяти длинную до пят девичью косу, которую так
любили носить осетинки. Этот жгут и в самом деле оказывается
переплетением девичьих кос. Их обладательницы — две взявшиеся за руки
полуобнаженные девушки — венчают стержень палки, образуя пластически
гибкую, изящную группу. Добавьте к этому фигурки двух юношей на
изгибе палки, в крепких объятиях сжимающих девичьи косы, — и вы
получите композицию необычайную, смелую и выразительную.
По стержню другой палки бесконечно длинной гибкой лентой вьется
змея, точно веревкой, опутывая собой человеческие фигуры. Центром
и вершиной этой композиции является фигура горца, держащего под
36

уздцы коня, который бесстрашно топчет копытами змеиную голову.
Конечно, и змея, и опутанные ею люди, и фигура всадника с боевым
другом конем — все это символы, в которые художник вкладывает свое
образное понимание мира.
В резных чашах Едзиева смелость и оригинальность решения
перекликаются с неиссякаемым буйством фантазии, однако мастер
способен и на изощренную тонкость, расчетливость, и тогда.под его резцом
возникают формы плавные, округлые, рисунок строгий и симметричный.
Но строгость и симметрия никогда не становятся у него синонимами
бездушности и холодности. Не движением бесстрастного циркуля
подсказаны линии и формы его чаш, а самой природой, извечной красотой
созревшего на дереве плода или отшлифованного горной рекой валуна.
И опять дивной, неожиданной формы чаша, вырезанная из цельного
куска дерева. Впрочем, назвать это произведение чашей представляется
не совсем правильным. Сама чаша с круто изогнутыми краями,
опоясанная орнаментом, покоится на крыльях какой-то фантастической
птицы. По обе стороны от нее свесились стилизованные турьи головы
с могучими рогами, и здесь же фигура горца, стоящего возле
оседланного коня и готового отправиться в путь, а вот он уже в пути, этот
горец, скачет верхом на коне... Не чаша — целая скульптурная
композиция с аллегорическими фигурами людей, животными, с национальным
орнаментом. Не просто изображение — биение жизни и сама жизнь!
В своих работах — будь то палки, чаши, надгробия — Едзиев всегда
близок к народу, к его творчеству. Он не только знал и любил, но и
изучал народное творчество, сохранял и развивал его традиции,
оберегал их чистоту. Мотивы народного искусства всегда оказывали
большое воздействие на творчество Едзиева, и, в свою очередь, его
творчество стало нерасторжимойчастью искусства народа.
В 1953 году смерть внезапно оборвала полную творческого горения
жизнь Сосланбека Едзиева. Во дворе дома, с таким старанием
выстроенного Сосланбеком, Георгий воздвиг памятник отцу. На
постаменте памятника начертано:
«Рабочему-каменщику, строителю домов,
основателю осетинской народной скульптуры
и архитектуры, прекрасному гармонисту и танцору». .
Сельское кладбище в Карман-Синдзикау и дом Сосланбека Едзиева
часто посещаются художниками, любителями искусства, туристами
не только из самой Осетии, но и всей страны.
37

Примечания
1 Сведения о годе рождения С. Едзиева расходятся. Туганов указывает на 1865 год,
по другим сведениям это 1874 год, на памятнике же Сосланбеку, установленному
сыном художника во дворе своего дома, стоит дата 1879. Этот год и представляется
наиболее вероятным.
2М. Туганов. Скульптор-самородок Осетии.— «Большевистское искусство», 1931,
9 декабря.
3 А. М. Д и р р . В Тагаурской и Куртатинской Осетии. — «Известия Кавказского
отделения Императорского русского географического общества». Т. 21. Тифлис, 1912,
с. 272.
4 Художник. Народный скульптор. — «Социалистическая Осетия», 1943, 24 октября.
5 «Советская Осетия». Альманах, 1964, № 24, с. 136.
6 В. Кузнецов. Путешествие в древний Иристон. М., «Искусство», 1974, с. 94, 95.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дом С Едзнева в селе Кариан-Синдзшыу

Ка читка в стене, окружающей дом С. Едзиева

Барельеф на стене дома С. Едзиева

Барельеф на стене дома С. Едзиева

Барельеф на стене дома С. Едзиева

Общий вид кладбища в селе Карман-Синдзикау

I
Надгробие Санакоевой

I
Старик Асако. Из надгробия Кайтуковых

Надгробие Кайтуковых

Надгробие Кайтуковых. Фрагмент

Рельеф с лошадьми. Фрагмент надгробия Кайтуковых

Девушка с книгой. Надгробие

Юноша с тросгью. Надгробие

Женщина с ребенком. Надгробие

Старик с кнутом. Надгробие

Святой Уастырджи. Рельеф

Святой Уастырджи. Фрагмент рельефа

Святой Уастырджи. Фрагмент рельефа

Надгробие двух братьев

Надгробие Сасинки Кайтуковои

Мужчина с ребенком. Надгробие

Юноша с гармоникой. Надгробие

Надгробие Инала Кусраева

Надгробие Б. Баева

Надгробие Капара

Надгробие С. Загалова и Д. Бекмурзаева

Автопортрет

Молотобоец

Трости декоративные

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

Трость декоративная. Фрагмент

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Портрет С. Едзиева работы Г. Едзиева. 1900. Масло, холст. Северо-Осетинский
художественный музей г. Орджоникидзе 2
Надгробие у дороги в с. Синдзикау. Камень, роспись 8
Мужчина с кнутом. Надгробие. Камень, роспись 9
Юноша с тростью. Надгробие. Камень, роспись 9
Надгробие Галаова. Камень, роспись 16
Надгробие со звездой. Камень 17
Надгробие с подгрудным изображением девушки. Камень, роспись ... 17
Мужчина в национальном костюме. Надгробие. Камень, роспись .... 24
Девушка с книгой. Надгробие. Камень, роспись 24
Старик в национальном костюме. Надгробие. Камень, роспись 25
Мужчина в шубе. Надгробие. Камень, роспись 25
Женщина в гроте. Камень. Северо-Осетинский художественный музей г.
Орджоникидзе . 32
Ангел с крестом. Камень, роспись. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе 32
Баран со змеей. Камень. Северо-Осетинский художественный музей г. Орджони-
никидзе . 33
Дом С. Едзиева в селе Карман-Синдзикау 41
Калитка в стене, окружающей дом С. Едзиева 42
Барельеф на стене С. Едзиева. Камень, роспись 43
Барельеф на стене дома С. Едзиева. Камень, роспись 44
Барельеф на стене дома С. Едзиева. Камень, роспись 45
Общий вид кладбища в селе Карман-Синдзикау 46
Надгробие Санакоевой. Камень, роспись 47
Старик Асако. Из надгробия Кайтуковых. Камень, роспись 48
Надгробие Кайтуковых. Камень, роспись 49
Надгробие Кайтуковых. Фрагмент. Камень, роспись 50
Рельеф с лошадьми. Фрагмент надгробия Кайтуковых. Камень .... 51
Девушка с книгой. Надгробие. Камень, роспись 52
Юноша с тростью. Надгробие. Камень, роспись 53
Женщина с ребенком. Надгробие. Камень, роспись 54
Старик с кнутом. Надгробие. Камень, роспись ........ 55
Святой Уастырджи. Рельеф. 'Камень, роспись ........ 56—57
Святой Уастырджи. Фрагмент рельефа. Камень, роспись 58
Святой Уастырджи. Фрагмент рельефа. Камень, роспись 59
Надгробие двух братьев. Камень, роспись 60
Надгробие Сасинки Кайтуковой. Камень, роспись ....... 61
Мужчина с ребенком. Надгробие. Камень, роспись 62
Юноша с гармоникой. Надгробие. Камень, роспись 63
Надгробие Инала Кусраева. Камень, роспись 64
Надгробие Б. Баева. Камень, роспись 65
Надгробие Капара. Камень, роспись .... 66

Надгробие С. Загалова и Д. Бекмурзаева. Камень, роспись 67
Автопортрет. Камень. Северо-Осетинский художественный музей г. Орджоникидзе 68
Молотобоец. Камень. Северо-Осетинский художественный музей г. Орджоникидзе 69
Трости декоративные. Дерево. Северо-Осетинский художественный музей г.
Орджоникидзе 70
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе 71
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе . . 72
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе 73
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский худоэюественный музей
г. Орджоникидзе 74
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе . . . 75
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе . . . 76
Трость декоративная. Фрагмент. Северо-Осетинский художественный музей
г. Орджоникидзе . . . 77

Анатолий
Александрович
Дзантиев
Сосланбек
ЕДЗИЕВ
Редактор А Н Тырса Художественный редактор
М А Бычков Оформление серии Е. Б.
Большакова. Корректор О Н. Нечипуренко. Сдано в
набор 19.04 77 г Подписано в печать 12 02.79 г.
Формат 70 х 901/|б Бумага мелованная. Печ.
л 5. Прив -печ. л. 5,850. Уч -изд. л. 4,969. Тираж
5000. М-10944. Заказ 100. Цена 95 коп
Издательство «Художник РСФСР». Ленинград, 195027,
Большеохтинский пр , 6, корпус 2. Изокомбинат
«Художник РСФСР» Росглавполиграфпрома
Государственного комитета РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли.
Ленинград, Промышленная, 40.