Логический анализ языка. Избранное. 1988-1995 - Арутюнова Н.Д., Спиридонова Н.Ф.

Содержание серии «Логический анализ языка»

M.A. Дмитровская. Знание и мнение: образ мира, образ человека

И.М. Кобозева. Отрицание в предложениях с предикатами восприятия, мнения и знания

Е.В. Падучева. Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос из семантики слова?

Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Чем обусловлена транзитивность знания?

II. ПРАГМАТИКА И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНОСТИ

Е.М. Вольф. Субъективная модальность и семантика пропозиции

Е.С. Яковлева. Согласование модусных характеристик в высказывании

III. РЕФЕРЕНЦИЯ И ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТООБРАЗОВАНИЯ

IV. ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНЫХ И ПРАГМАТИЧЕСКИХ КОНТЕКСТОВ

Е.Э. Разлогова. Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос

В.В. Петров, В.Н. Переверзев. Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель?

V. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ И АНОМАЛЬНОСТЬ ТЕКСТА

Л.А. Демина. Парадоксы нереференциальности

О.Йокояма. К анализу русских сочинительных союзов

М.Ю. Михеев. Перформативное и метатекстовое высказывание, или Чем можно испортить перформатив?

Л.В. Кнорина. Нарушения сочетаемости и разновидности тропов в генитивной конструкции

Т.М. Николаева. О принципе «некооперации» и/или о категориях социолингвистического воздействия

М.А. Кронгауз. Структура времени и значение слов

Н.И. Голубева-Монаткина. Тождество возможных миров и вопросо-ответная последовательность

В.М. Труб. К проблеме функционального сходства нейтрального и контрастивного отрицания

A.Д. Кошелев. Классификация аспектуальных значений процессных глаголов по референтно значимым признакам

B.И. Силецкий. Терминология смертных грехов в культуре позднего Средневековья и Возрождения

Н.П. Гринцер. Греческая ἁλήθεια: очевидность слова и тайна значения

В. Туровский. Память в наивной картине мира: забыть, вспомнить, помнить

Е.Л. Калакуцкая. Лексико-семантическая тема «уныние — меланхолия — задумчивость — забвение» в русском языке и культуре второй половины XVIII в

А.Б. Пеньковский. Радость и удовольствие в представлении русского языка

Ю.С. Степанов, С.Г. Проскурин. Концепт «действие» в контексте мировой культуры

B.Ю. Апресян. « Природные процессы » в сфере человека

Ф. Джусти Фичи. «Действие» в русском и итальянском языках

C.Б. Код засов. Виды перформативности и их показатели

Г.Е. Крейдлин. К проблеме языкового анализа концептов «цель» vs. «предназначение»

Е.С. Кубрякова. Глаголы действия через их когнитивные характеристики

A.И. Полторацкий. Три «действия» в составе одного «деяния»

И.И. Макеева. Исторические изменения в семантике некоторых русских ментальных глаголов

Н.И. Лауфер. Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний

М.Я. Гловинская. Русские речевые акты со значением ментального воздействия

Е.Г. Черная. Картезианское cogito в семантике возможных миров

В.Г. Гак. Речевые рефлексы с речевыми словами

Т. Ройтер. О перифрастических наименованиях речевой деятельности

И.М. Кобозева, Н.И. Лауфер. Интерпретирующие речевые акты

Ю.П. Князев. Речевые действия: их следствия и особенности обозначения

С.А. Ромашко. Греческое rhêma: язык и языкознание

Г.И. Кустова, Е.В. Падучева. Перформативные глаголы в неперформативных употреблениях

Т.Е. Янко. Описания мира и речевые действия: о способах выражения иллокутивных целей говорящего....

А.Г. Грек. О словах со значением речи и молчания в русской духовной традиции

С.М. Толстая. Вербальные ритуалы в славянской народной культуре

XI. ИСТИНА И ИСТИННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ И ЯЗЫКЕ

И.Б. Левонтина. «Звездное небо над головой»

Т.В. Топорова. Древнегерманские представления о праве и правде

Г.В. Гриненко. Магия и логика истинных имен

С.Е. Никитина. Представление об истине в русских конфессиональных культурах

А.Д. Шмелев. Суждения о вымышленном мире: референция, истинность, прагматика

Н.К. Рябцева. Истинность в субъективно-модальном контексте

Author: Арутюнова Н.Д. Спиридонова Н.Ф.

Tags: языкознание и языки лингвистика языкознание логика культурология

ISBN: 5-85759-232-1

Year: 2003

Similar

Логический анализ языка: Языки этики

Логический анализ языка. Адресация дискурса

Логический анализ языка. Между ложью и фантазией

Логический анализ языка. Проблемы интенсиональных и прагматических контекстов

Text

10С ШСКАЯАК.АД МНЯ НАУК
4«»Л
тхшгтштш/*
,1 . \
ИЗБРАННОЕ
1988-1995

российская академия наук
институт языкознания
υ
ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА
ИЗБРАННОЕ
1988-1995
Составитель и ответственный редактор
член-корреспондент РАН Н. Д. Арутюнова
•^^ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ИНДРИК»
Москва 2003

УДК 81
ББК 81
Л 69
Коллектив издательства поздравляет
Нину Давидовну Арутюнову
с юбилеем.
Долгих вам творческих лет
Логический анализ языка. Избранное. 1988—1995 /
Редколлегия: Н.Д.Арутюнова, Н.Ф.Спиридонова. — М.: Инд-
рик, 2003. —696 с.
ISBN 5-85759-232-1
В «Избранное» входят статьи из 11 выпусков серии
«Логический анализ языка», опубликованных в период с 1988 по 1995
год. В них рассмотрены комплексы проблем, относящихся к
логико-лингвистическому, прагматическому и
культурологическому анализу разных видов дискурса и образующих его
компонентов: пропозиций и пропозициональных установок,
ментальных и речевых актов, референции и модальности, механизмов
создания текста и методов его анализа — логических и
лингвистических. Специальное внимание уделено общим для логики и
лингвистики концептам, таким как истина, противоречие,
модальность, знание, мнение и др. Книга предназначена для
лингвистов, логиков и культурологов.
© Коллектив авторов, 2003
ISBN 5-85759-232-1 © Издательство «Индрик», 2003

СОДЕРЖАНИЕ
О работе группы «Логический анализ языка»
Института языкознания РАН (Н. Д. Арутюнова) 7
Содержание серии «Логический анализ языка» 24
I. ЗНАНИЕ И МНЕНИЕ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 44
М. А. Дмитровская. Знание и мнение: образ мира, образ человека... 47
И. М. Кобозева. Отрицание в предложениях с предикатами
восприятия, мнения и знания 56
Е. В. Падучева. Выводима ли способность подчинять косвенный
вопрос из семантики слова? 68
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Чем обусловлена транзитивность
знания? 79
П. ПРАГМАТИКА И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНОСТИ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 85
Ε. Μ. Вольф. Субъективная модальность и семантика пропозиции... 87
Анна А. Зализняк. О семантике сожаления 102
М. Г. Селезнев. Вера сквозь призму языка 121
Е. С. Яковлева. Согласование модусных характеристик
в высказывании 129
III. РЕФЕРЕНЦИЯ И ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТООБРАЗОВАНИЯ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 147
П. Б. Паршин. Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге
(функционирование лексемы хоть) 149
ТаньАошуан. Неявная пропозициональная установка
в контексте полемики (на материале китайского языка)... 170
IV. ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНЫХ
И ПРАГМАТИЧЕСКИХ КОНТЕКСТОВ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 191
Е. Э. Разлогова. Когнитивные установки в прямых и непрямых
ответах на вопрос 195
Д. Пайар. К теории перфективизации 212
В. В. Петров, В. Н. Переверзев. Прагматика: формальная
репрезентация или логическая модель? 222

4
Содержание
V. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ И АНОМАЛЬНОСТЬ ТЕКСТА
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 233
Л. А. Демина. Парадоксы нереференциальности 239
О. Йокояма. К анализу русских сочинительных союзов 247
М. Ю. Михеев. Перформативное и метатекстовое высказывание,
или Чем можно испортить перформатив? 251
Л. В. Кнорина. Нарушения сочетаемости и разновидности тропов
в генитивной конструкции 260
Т. М. Николаева. О принципе «некооперации» и/или о категориях
социолингвистического воздействия 268
М. А. Кронгауз. Структура времени и значение слов 276
VI. ТОЖДЕСТВО И ПОДОБИЕ
П. Серьо. Сравнение, тождество и имплицитная предикация 282
Н. И. Голубева-Монаткина. Тождество возможных миров
и вопросо-ответная последовательность 296
В. М. Труб. К проблеме функционального сходства нейтрального
и контрастивного отрицания 303
A. Д. Кошелев. Классификация аспектуальных значений процессных
глаголов по референтно значимым признакам 315
VII. КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 325
B. И. Силецкий. Терминология смертных грехов
в культуре позднего Средневековья и Возрождения 327
Н. П. Гринцер. Греческая αλήθεια: очевидность слова
и тайна значения 336
В. Туровский. Память в наивной картине мира:
забыть, вспомнить, помнить 345
Е. Л. Калакуцкая. Лексико-семантическая тема
«уныние — меланхолия — задумчивость — забвение»
в русском языке и культуре второй половины XVIII в 350
В. А. Плунгян. К описанию африканской наивной картины мира
(локализация ощущений и понимание в языке догон) 358
Л.Б.Лебедева. Слово-аслова 365
Р. И. Розина. Человек и личность в языке 369
А. Б. Пеньковский. Радость и удовольствие в представлении
русского языка 375

Содержание
5
VIII. МОДЕЛИ ДЕЙСТВИЯ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 384
Н.Д.Арутюнова. Язык цели 386
Т. В. Радзиевская. Семантика слова цель 397
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин. Концепт «действие»
в контексте мировой культуры 403
B. Ю. Апресян. «Природные процессы » в сфере человека 414
Ф.Джусти Фичи. «Действие» в русском и итальянском языках 420
C. В. Кодзасов. Виды перформативности и их показатели 424
Г. Е. Крейдлин. К проблеме языкового анализа концептов
«цель» vs. «предназначение» 430
Е. С. Кубрякова. Глаголы действия через их когнитивные
характеристики 439
A. И. Полторацкий. Три «действия» в составе одного «деяния» 447
IX. МЕНТАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 456
И. И. Макеева. Исторические изменения в семантике некоторых
русских ментальных глаголов 461
Е. Д. Смирнова. Парадоксы и мышление 468
Н. И. Лауфер. Уверен и убежден: два типа
эпистемических состояний 478
М. Я. Гловинская. Русские речевые акты со значением
ментального воздействия 486
Б. А Плунгян, Е. В. Рахилина. Безумие как лексикографическая
проблема (к анализу прилагательных безумный
и сумасшедший) 494
Б. Л. Борухов. Мышление живое и мертвое: «рассудок» и «разум»
в философии П. Флоренского (по книге «Столп
и утверждение истины») 502
Е. Г. Черная. Картезианское cogito в семантике возможных миров 509
X. ЯЗЫК РЕЧЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ
От редактора (Н.Д.Арутюнова) 515
B. Г. Гак. Речевые рефлексы с речевыми словами 519
Т. Ройтер. О перифрастических наименованиях речевой
деятельности 525
И. М. Кобозева, Н. И. Лауфер. Интерпретирующие речевые акты.... 533

6
Содержание
Ю. П. Князев. Речевые действия: их следствия и особенности
обозначения 542
С. А. Ромашко. Греческое rhema: язык и языкознание 549
Т. А. Михайлова. О функции слов во вредоносной магии
(Ирландские песни «поношения») 553
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева. Перформативные глаголы
в неперформативных употреблениях 561
Т. Е. Янко. Описания мира и речевые действия:
о способах выражения иллокутивных целей говорящего.... 571
А. Г. Грек. О словах со значением речи и молчания в русской
духовной традиции 581
С. М. Толстая. Вербальные ритуалы в славянской народной
культуре 591
Приложение: Лингвисты тоже шутят
(Молчание и чувство) (В. Г. Гак) 598
XI. ИСТИНА И ИСТИННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ И ЯЗЫКЕ
От редактора (Н. Д. Арутюнова) 606
И. Б. Левонтина. «Звездное небо над головой» 611
Т. В. Топорова. Древнегерманские представления
о праве и правде 616
Т. Б.Алисова. Концепт истины у Данте 620
Г. В. Гриненко. Магия и логика истинных имен 628
Хольгер Куссе. Истина и проповедование. «Живое слово»
архиепископа Амвросия (Ключарева, 1820-1901)
и соотношение между гомилетикой и риторикой 636
С. Е. Никитина. Представление об истине в русских
конфессиональных культурах 645
АД. Шмелев. Суждения о вымышленном мире: референция,
истинность, прагматика 655
Чан Ван Ко. Единство «ян» и «инь» как истина
(Постановка проблемы) 664
Н.К. Рябцева. Истинность в субъективно-модальном контексте 669
Приложение: Лингвисты тоже шутят (В поисках истины) (В. Г. Гак).... 685

О РАБОТЕ ГРУППЫ
«ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА»
ИНСТИТУТА ЯЗЫКОЗНАНИЯ РАН
В начале 1986 г., когда казалось, что начинался период
«начала всех начал», ко мне обратился акад. Г.В.Степанов, бывший
тогда директором Института языкознания РАН, с предложением
начать новое направление в работе Института. Так возникла
свободная по своему составу проблемная группа «Логический анализ
(естественного) языка» (ЛАЯз), руководство которой взяла на
себя я. В 60-80-е гг., как, впрочем, и теперь, в лингвистике не было
единства. Разнонаправленность теоретической мысли во многом
определялась взаимодействием лингвистики со смежными
областями знания — гуманитарными и негуманитарными: филологией
(анализом художественных текстов), психологией, особенно ее
когнитивным направлением, антропологией, гносеологией,
семиотикой (учением о знаковых системах), разными видами
компьютерной деятельности, математикой, классической и
математической логикой. Разрабатывались многочисленные методики
формального анализа языка: метод структурного и
математического анализа, дескриптивная и генеративная лингвистика,
модель описания языка «от смысла к тексту» и «от текста к
смыслу», дистрибутивный и компонентный методы анализа,
функциональная грамматика, прагматический и коммуникативный
подходы к языку и др.
Теоретическая лингвистика не была отделена от разработки
процедур формального анализа, необходимых для практических
целей автоматического анализа текста, нашедших несколько позд-

8 О работе группы «Логический анализ языка»
нее применение в компьютерных операциях с языком. Более того,
теория языка в известной мере была им подчинена.
Перед организатором группы встала проблема выбора
направления исследований. Он был сделан в пользу логического подхода
к описанию языка и мотивирован тем, что в основе языка и
языков лежит единая и неизменная система человеческого
мышления, доступ к которой возможен только через анализ
естественных языков, сколь бы разнообразны ни были их типы, структуры
и звуковой облик. Не случайно у истоков логической мысли
лежит анализ языка: сам термин логика, введенный стоиками,
обозначал словесное выражение мысли (logos). В ранних греческих
грамматиках категории логики и их языковые аналоги
обозначались одними и теми же терминами: onoma означало и имя
существительное, и субъект суждения (подлежащее предложения),
слово rhema могло быть отнесено и к глаголу как части речи и к
предикату суждения (сказуемому). Таким образом, обращение к
логическим основаниям языка, как считал организатор группы,
должно было способствовать преодолению или уменьшению
методического и концептуального разброса в подходах к языку и
приближению к его сущности. Это оправдалось лишь отчасти.
Диапазон лингвистических исследований продолжал
неукоснительно расширяться. После длительного периода преобладания
структурного подхода к языку, исключавшего обращение к
природе человека, началась вторичная гуманизация лингвистики. В
фокус ее интересов вошло отражение в языке всего духовного
содержания и опыта человека, не ограниченного ментальной сферой,
но включающего весь его внутренний образ — эмоциональные
состояния, этические принципы поведения, процессы чувственного
и эстетического восприятия мира. Одновременно был поставлен
акцент на прагматическом аспекте функционирования языка, и
прежде всего на коммуникативных целях высказываний.
Различие целей (явных и скрытых) требует различий в средствах.
Полифункциональность языка оборачивается его противоречивостью.
Возможно, наибольшее противоречие определяется связью языка
со структурой мышления, с одной стороны, и ситуациями жизни —
с другой. Связь языка со структурой мышления проявляется в
формировании суждения (пропозиции), связь с ситуациями жизни
и психологией человека проявляется в формировании
пропозициональных установок — коммуникативных целей,
подчиняющих себе пропозицию. Язык постоянно балансирует между
упорядоченностью мышления и неупорядоченностью интенсиональных
состояний человека и жизненных положений. Говорящему неред-

О работе группы «Логический анализ языка»
9
ко приходится управлять потоком речи, меняя его направление на
ходу и по ходу развития мысли и изменения коммуникативных
ситуаций. Чтобы облегчить эту задачу, язык вырабатывает
определенные конвенции и стратегии, которые помогают говорящему
ввести высказывание в прагматическую рамку, с одной стороны,
и осуществить координацию его внутренних составляющих,
прежде всего модуса, выражающего отношение суждения к
действительности, и самого суждения (диктума), — с другой.
Итак, в образовании высказывания участвуют разнородные
факторы: категории мышления, фонд общих знаний и
представлений о мире говорящего и адресата, системы ценностей —
личных и социальных, «житейская логика» и логика практического
рассуждения, психологические механизмы, сознательно или
бессознательно действующие во внутреннем мире говорящих, вне-
языковая действительность, входящая в сообщение,
непосредственная коммуникативная ситуация, цель, явная или скрытая, с
которой делается сообщение (его иллокутивная сила) и др.
Обращение языковедов к этому комплексу вопросов отражает
существенное расширение интересов лингвистики, поставившей задачу
изучения языка не в отвлечении от жизни, а в своей в нее
погруженности. Достижение этой цели потребовало выхода за пределы
формальных методов и установления более тесных контактов с
гуманитарным знанием — философией, психологией,
социологией, антропологией. Логический анализ естественного языка в этом
новом контексте также раздвинул свои рамки, включив в свой
репертуар категории прагматики. Аналогичное расширение
коснулось и семантического аппарата, применяемого теперь не
только к значениям конкретных слов того или другого языка, но и к
концептам, нередко распределенным между разными словами и
словосочетаниями. Короче говоря, анализ языка все больше
погружался в жизнь: на смену высказыванию пришел речевой акт,
на смену тексту — дискурс. Позволим себе здесь напомнить
слова Алеши Карамазова, сказанные им в момент выхода его из
монастыря в мир, брату Ивану, склонному к философским
рассуждениям и в то же время любившему жизнь — «клейкие листочки
и голубое небо»: «Я думаю, что все должны прежде всего на свете
жизнь полюбить... прежде, непременно что прежде логики, и
тогда только я и смысл пойму». Группа ЛАЯз, подобно упомянутым
братьям, стала постепенно жизнь языка любить больше
организующей ее логики мышления. Такова жизнь. C'est la vie. Но
логико-лингвистические проблемы никогда не выходили за
пределы интересов группы ЛАЯз, к работе которой постоянно привле-

10 О работе группы «Логический анализ языка»
кались и продолжают привлекаться логики и философы. В
первый период своей работы (1986-1989) интересы группы ЛАЯз
были сосредоточены на отношении ментальных и перцептивных
глаголов (знать, видеть, слышать, считать, полагать, верить,
веровать, думать) к пропозиции (суждению), влияющем на
истинностное значение высказывания. Тема пропозициональных
установок, выражающих отношение говорящего (шире — субъекта
установки) к истинности суждения, выдвигает много проблем.
К ним относятся: распределение установок по категориям
(ментальные, сенсорные, или перцептивные, волитивные, прескриптив-
ные и др.), взаимодействие установок с разными типами
пропозиции (суждения), отношение между мнением говорящего и мнением
субъекта установки при передаче чужой речи, сфера действия
отрицания и возможность его «подъема» (ср.: Я думаю, что он не
приехал и Я не думаю, что он приехал), введение в зависимую
пропозицию вопросительных местоимений (Я знаю, кто пришел,
но *Я думаю, кто пришел), вид, время и модальность зависимой
пропозиции, возможности инверсии высказываний (Известно,
что Петр уехал — То, что Петр уехал, известно), возможности
перенесения коммуникативного фокуса с пропозиции на глагол
пропозициональной установки и наоборот. Особенно пристально
было рассмотрено отношение между ментальными предикатами
знания и веры (работы М. Г. Селезнева и А. Д. Шмелева). Таким
образом, первый период работы группы проходил под знаком
логико-прагматической проблематики (см. Литература № 1-6).
Однако лингвистическая мысль в последние десятилетияXXв.,
как уже упоминалось, не ограничивалась обращением к
логико-прагматическому аспекту языка. Она развивалась в сторону
концептуального анализа, и прежде всего анализа культурных
концептов, начатого крупными философами современности —
Л.Витгенштейном, Г.Х.фонВригтом, М.Хайдеггером, Х.Г.Гада-
мером, М.Бубером, а в нашей стране — Н. С. Бердяевым, Г. П.
Федотовым, П. А. Флоренским, Ф. А. Степуном, А. Ф. Лосевым и др.
Культура является для человека «второй реальностью». Он
создал ее, и она стала для него объектом познания, требующим
особого — комплексного — анализа. Культура тесно связана с
создавшим ее народом. В ее арсенал входит набор общечеловеческих
мировоззренческих понятий, определяющих «практическую
философию» человека, таких как истина, правда, ложь, свобода,
судьба, зло, добро, закон, порядок, беспорядок, долг, грех, вина,
добродетель, красота и др. Вместе с тем каждое из этих понятий
национально специфично. Инвариантный смысл названных слов

О работе группы «Логический анализ языка» 11
и их коннотации вырисовываются на фоне контекстов их
употребления, формирующих то, что можно условно назвать «языком»
(или «грамматикой») того или другого концепта. Не случайно
современные философские школы — феноменология,
лингвистическая философия, герменевтика и др. — постоянно апеллируют к
языку. Действительно, этимологии слов, круг их сочетаемости,
типичные синтаксические позиции (ср. судьба играет человеком),
семантические поля, оценки, образные ассоциации, метафорика —
все это создает для каждого понятия особый «язык», дающий
возможность осуществить реконструкцию концепта, определить его
национальную специфику и место в обыденном сознании человека.
Подчеркнем, что изучение культурных концептов важно еще и
потому, что они выполняют функцию своего рода посредников
между человеком и той действительностью, в которой он живет.
Размышляя над последним и роковым выбором Пушкина,
В. Соловьев писал: «Есть предметы порядка духовного, которых
жизненное значение для нас прямо определяется, кроме их
собственных реальных свойств, еще и тем понятием, которое мы о них
имеем» (В.С.Соловьев. «Стихотворения. Эстетика и литературная
критика». М., 1990; курсив автора). К их числу В. Соловьев
относил концепт судьбы (см. ниже).
Концептуальный анализ, наряду с логическим и
логико-прагматическим, определил второе направление работы группы ЛАЯз.
В 1990 г. ею была проведена большая конференция, посвященная
культурным концептам (см. Литература № 7, 9), во многом
определившая последующие исследования лингвистов в этом
направлении. В декабре 1991 г. группа ЛАЯз совместно с Научным
советом по истории мировой культуры при Президиуме РАН
организовала большую конференцию «Понятие судьбы в контексте
разных языков и культур». В ней приняли участие, наряду с
лингвистами, также философы, логики и филологи (см. Литература № 14).
Вокруг центрального понятия — судьбы — группируются
термины, интерпретирующие все то, что происходит с человеком
помимо его воли: рок, фатум, доля, удел, жребий, случай, фортуна,
предопределение и некоторые другие.
Анализ концептуального поля «судьбы» рассматривался на
материале разных и разносистемных языков: индоевропейских и
восточных (китайского, вьетнамского), а также в контексте
разных культур — древних и современных (Месопотамии, Египта,
Древней Греции) и в разных философских и религиозных
системах — исламе, конфуцианстве, древнекитайской философии, в
русской религиозной философии и др. Особое внимание уделя-

12
О работе группы «Логический анализ языка»
лось славянским языкам и народной культуре; ср. публикации
С. Е. Никитиной, С. М. Толстой (см. Литература № 14).
Концептуальное поле судьбы обширно. «Судьба» определяет
один — личностный и субъективный — полюс «практической
философии» человека. Другой — объективный — полюс образует
понятие «истины».
Между ИСТИНОЙ и СУДЬБОЙ расположены три группы
важных понятий: ДЕЙСТВИЕ, МЕНТАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ и РЕЧЕВОЕ
ДЕЙСТВИЕ. Их объединяет концепт действия, формирующий мир
жизни, в котором человек выступает в роли агенса сознательной
деятельности. Если судьба предопределяет человеческую жизнь,
то действие ее создает. Первая не терпит выбора, второму
предшествует выбор цели. Если судьба исключает человека из
центральной позиции субъекта, то синтаксис действий — реальных,
ментальных и речевых — обнаруживает антропоцентризм языка.
Этот — третий — комплекс проблем обсуждался на
конференциях 1991-1993 гг. (см. Литература № 10-13).
Цель этих конференций состояла в последовательной
категоризации действий с целью последующего использования моделей
действий при изучении ментальных актов и речевой
деятельности человека. Именно через действие человек вступает в
активные отношения с реальностью. Развитие этих отношений
упорядочивает понятие о естественных родах, создает артефакты,
формирует нормы существования человека в природной и
социальной среде. Действие — это -координационный центр,
регулирующий отношения между человеком и миром. Не случайно к миру
приложимо определение действительный, а сам он (его
состояние) называется существительным действительность.
Переход от действий как таковых к речевым актам
осуществляется легко и естественно. Прямое отождествление некоторых
видов речевых актов с действием восходит к известной теории
перформативов, обоснованной Дж. Остином в начале 60-х гг. Пер-
формативом (от лат. performo 'действую, совершаю') Остин
называл речевые акты, равноценные поступку, такие как клятвы,
обещания, приговоры, присвоение имен и т. п. Перформатив
близок ритуалу, церемонии. Но дело не только в перформативах.
Сама структура речевого акта в основных чертах воспроизводит
модель действия: в ней присутствует намерение, цель и
производимый эффект (результат). Есть области, в которых вся совокупность
действий сводится к речи. Это политика и дипломатия, управление
и юриспруденция, дело- и судопроизводство. Более того, в них
часто стираются границы между письменными и устными речевыми

О работе группы «Логический анализ языка» 13
действиями: заключать мир (договор), давать предписания,
выражать протест и пр. И тем и другим свойственны намерения,
мотивы, цели — явные и скрытые, побочные эффекты, результаты —
прямые и косвенные, следствия, оценки — утилитарные и
этические. Человек несет ответственность как за речевые, так и за
неречевые действия, если они нарушают принятые нормы
поведения. И те и другие могут служить основанием для обвинения; и те
и другие нуждаются в оправдании. И речевые и неречевые действия
развертываются во времени, и те и другие имеют начало и конец,
завершение. Для тех и других вырабатываются стратегии
осуществления, объединяющие речевые и неречевые акции: слово может
стимулировать дело, а действие — слово. Тем самым слово входит в
контекст жизни, поэтому даже пустые речи в известном смысле це-
леориентированны. Несмотря на аналогию слов и дел, речевых
актов и поступков, речевые действия специфичны. Их основной
отличительной чертой является адресованность. Речевое действие
обращено к «другому» — личному или социальному адресату,
знакомому или незнакомому, современнику или будущим
поколениям, самому себе (т. е. отчужденному от «Я» — «другому»), душам
умерших, наконец, к Богу или святому. Речь, сказанная в
«абсолютную пустоту», не является речевым действием.
Между речевым актом и действием существует обратная связь.
Свойства высказывания влияют на структуру действий, входящих
в контекст межличностных отношений. Этикет и ритуал
характеризуют как речевое, так и неречевое поведение человека.
Высказывание, обращенное к адресату, приобретает черты речеповеденче-
ского акта, а поведенческий акт, рассчитанный на восприятие его
другим, всегда семиотичен, то есть подлежит интерпретации. Не
случайно спрашивают «Что значит ваш поступок?»,
приравнивая этим поступок к словам.
Другой еще более важной чертой, отличающей речевое
действие от неречевого, является наличие в нем суждения
(пропозиционального содержания — полного или редуцированного,
участвующего в осуществлении действия. Так, от речевых актов может
быть сделан шаг к ментальным действиям, отвлекающим речевой
акт от категории времени, ибо суждение атемпорально.
Благодаря наличию пропозиционального содержания речевые действия
могут получать не только этическую и утилитарную, но и
истинностную оценку. Обращение к ментальным актам, как мы
увидим, направило исследовательский путь группы ЛАЯз в сторону
понятия истины и истинности, характеризующей суждение и
отвлеченной от категории времени.

14
О работе группы «Логический анализ языка»
Теперь поставим вопрос так: всякая ли пропозиция (суждение)
имплицирует наличие характерной для речевых актов
коммуникативной цели? По-видимому, нет. Истинные общие суждения об
устройстве Вселенной (типа Земля имеет форму шара) наименее
приспособлены к вхождению в повседневную коммуникацию. Они,
однако, охотно включаются в контекст ментальной деятельности.
В нем они получают функциональные характеристики, становясь
аксиомами, посылками, тезисами, гипотезами,
подтверждениями, опровержениями, доказательствами, теоремами, доводами,
аргументами и контраргументами и т. п. Ментальный акт, пока
его содержание не стало общей истиной, не освобожден от
мыслящего субъекта: установка на истину не препятствует диалогичности.
Функции ментальных актов оказали глубокое влияние на
формирование иллокутивных сил, отвечающих теоретическому дискурсу —
полемике, спору, дискуссии, судебному разбирательству и др.
Итак, речевые акты имеют черты общности с неречевыми
действиями, с одной стороны, и с ментальными актами — с
другой. С первыми их сближает, прежде всего, целенаправленность,
со вторыми — наличие пропозиционального содержания.
Речевые действия выполняют роль посредника между ментальной и
реальной деятельностью человека, образуя вместе с ними единый
комплекс. Поэтому дискуссия о речевых действиях человека
вошла в одну серию с обсуждением моделей действия и ментальных
актов (см. публикации: Литература № 10-13).
Анализ моделей речевых и неречевых действий открывал два
пути дальнейших исследований. Один вел в отвлеченную от
времени ментальную сферу, другой — в сторону концептуализации
времени в лексике и грамматике разных языков.
После этого — третьего — направления исследований,
закончившегося изучением ментальных актов, группа ЛАЯз перешла к
четвертому комплексу проблем — наиболее важной для
ментальной деятельности человека и для логического анализа языка в
целом проблеме истины и истинности (см. Литература № 15).
Понятие «истины» неоднородно. Это обнаруживают те оппозиции, в
которые оно может входить. Религиозная истина родилась из
противопоставления земной реальности истинному
(Божественному) миру, данному человеку в откровении. Истина может
подразумевать также оппозицию сущности (идеи) и явления.
Логическая истина противостоит ложному высказыванию и
определяется соответствием суждения (ментальной категории) положению
дел (действительности). В любом случае истина обладает
признаками вечности (независимости от времени), неизменности, един-

О работе группы «Логический анализ языка» 15
ственности и принадлежности идеальному миру. Истина
единственна, но она возможна, только если мир двойствен, то есть если
он распадается на мир реальный и мир идеальный. Последний
отражает (или моделирует) реальный мир и в этом — логическом —
смысле вторичен. В отличие от религиозного и философского
понимания истины, основывающегося на оппозиции материи и духа,
феномена и ноумена, логическое противопоставление истинных и
ложных высказываний обусловлено природой человека как
познающего субъекта, с одной стороны, и как субъекта речи — с
другой. Говорящий постоянно ищет баланс между неполнотой
информации и необходимостью вынести о ней истинное суждение. Он
избегает категоричности. Естественный язык живет в постоянной
борьбе с двузначной логикой, расшатывает ее законы, скрывает и
затемняет ясные смыслы, заменяя объективные суждения
субъективными. Логика, со своей стороны, борется против
естественного языка и вместе с тем постоянно к нему обращается. Набор
естественноязыковых средств уклонения от истины очень велик.
К их числу, кроме модальных слов, принадлежат
многочисленные знаки приблизительности (более или менее,
преимущественно и др.), необоснованные обобщения (вообще говоря, в общем и
целом), знаки модальной неопределенности (как бы, как будто,
точно, вроде, похоже), знаки количественной неопределенности
(примерно, около, почти) и др. Эти и многие другие вопросы были
рассмотрены на конференции, проведенной группой ЛАЯз в 1994 г.
(см. Литература № 15).
Комплексный анализ речевых и неречевых моделей действия
открывал, как упоминалось выше, наряду с изучением
вневременных категорий, путь к изучению отношений между языком и
временем. Оно стало предметом следующего — пятого —
направления исследований группы ЛАЯз: «Язык и время» (см. Литература
№ 18). Группа обратилась к таким проблемам, как
концептуализация времени в лексическом фонде языка, отражение времени в
его грамматической системе, влияние на устройство
высказываний одномерности (линейности) времени и др. Ф. де Соссюр
считал линейность речи одним из двух фундаментальных принципов,
определяющих механизмы языка. (Напомним, что первым
является, по Соссюру, произвольность языкового знака.) К этому
следует добавить однонаправленность движения времени. В итоге: два
свойства времени — линейность (невозможность ветвления,
однонаправленность, одномерность) и необратимость движения
составляют основные характеристики речи. Они оказывают глубокое
воздействие на внутреннюю организацию языка, стремящуюся

16 О работе группы «Логический анализ языка»
преодолеть налагаемые временем ограничения. В языке
развиваются показатели дистанцированных (далеких) связей —
служебные слова, знаки согласования и управления, местоимения,
анафора, отсылающая к ранее упомянутым словам, и др. В конечном
счете целостность высказывания, выражающего суждение,
подавляет фактор времени. Протяженность — это характеристика речи,
а не мысли. Итак, два важных свойства речи — линейность и
однонаправленность — обусловлены ее протеканием во времени. Оба
они оказывают влияние на формирование в языке системных
отношений. Синхронная система языка атемпоральна, но само ее
создание обусловлено темпоральными свойствами речи. Язык
зарождается в речи. Речь же приходит в движение под действием
механизмов языка.
Необходимо отметить, что, «подавив» время, логика
включила его в сферу своих интересов. В рамках модальной логики были
разработаны языки временных логик, формализующих изучение
структуры динамического мира. Начало временным логикам
было положено логикой действия и продолжено логикой прогноза,
предметом которой является вероятностная оценка будущих
событий. Эта проблематика также нашла свое отражение в работе
конференции «Язык и время» (см. Литература № 16).
Книга «Язык и время» посвящена памяти акад. Никиты
Ильича Толстого, открывшего конференцию докладом «Изоморфность
временных циклов и их магическое осмысление». Н.И.Толстой
посвятил целую серию исследований представлениям о времени в
славянском мире, в котором отчетливо проступает «природная»
интерпретация времени (ср. время в значении «время» и
«погода»). Особое внимание на конференции было уделено
особенностям концептуализации времени в славянском мире.
К проблематике, связанной с концептами речевых и неречевых
действий, а также с понятием времени, примыкает тематика
конференции «Языки динамического мира», проведенной в 1998 г. в
Дубне совместно с Международным Университетом природы,
общества и человека «Дубна» (см. Литература №19). На ней были
рассмотрены лексические и грамматические способы
концептуализации движения в физическом, социальном и ментальном
пространствах. Анализ выполнялся на материале современных и
древних языков. Особое внимание уделялось символическим
значениям движений в коммуникации, обряде и ритуале, а также в разных
национальных и конфессиональных культурах и в
художественных мирах (М. Кузмина, Вяч. Иванова, А. Платонова, В.
Хлебникова, И. Бродского, О. Мандельштама, Б. Пастернака и др.).

О работе группы «Логический анализ языка» 17
В Дубне была проведена также конференция «Языки
пространств», примыкающая к тематике времени и движения, но все
же выдвигающая новый — шестой — комплекс проблем в
исследованиях группы ЛАЯз (см. Литература № 19). Были
рассмотрены проблемы отношения пространства и времени как двух
основных и противостоящих одна другой форм бытия материи: время
динамично, пространство статично, время одномерно,
пространство трехмерно. Время и пространство воспринимаются человеком
посредством восприятия материи. Пространство более
«наглядно». Поэтому пространственная семантика первична и более
экстенсивна, чем темпоральная. Слова, обозначающие положение в
пространстве и параметры предметов (высокий и низкий, широкий
и узкий, длинный и короткий, прямой и кривой и др.), их форму
(круглый и продолговатый, квадратный и кубический и т. д.) и
другие пространственные характеристики, участвуют в
моделировании социальных и родовых отношений, внутреннего мира
человека, его личной сферы, его этических характеристик,
мифологических миров, научных знаний. Они являются источником
бесчисленного множества метафорических значений, среди которых
большую роль играет метафора пути, являющаяся ключевой в
осмыслении духовной жизни человека и его целенаправленных
действий. Модели предметно-пространственного мира и
пространственной ориентации в нем человека (левое и правое, переднее и
заднее, верхнее и нижнее) играют большую роль в познании
непространственных объектов, понятий и категорий. На конференции
(и ее опубликованных материалах) большое место отведено
семантике пространственных параметров и их переносным значениям в
разных языках. Особое внимание уделяется лингво- и культурос-
пецифичным пространственным концептам (в дагестанских,
африканских языках, языке северных селькупов и др.). Большой
раздел посвящен образам пространства в художественных мирах
разных авторов (Ф. Достоевского, А. Платонова, М. Кузмина, Ф.
Тютчева, В.Хлебникова и др.). В книге опубликованы также статьи,
посвященные логике пространства. Они принадлежат перу
крупнейшего логика и философа современности Г. X. фон Вригта.
Большое место в работе группы ЛАЯз сыграл еще один —
седьмой — комплекс проблем, которому была посвящена
конференция 1996 г.: «Образ человека в культуре и языке» (см.
Литература]^ 17).
Если Бог создал человека, то человек создал язык —
величайшее свое творение. Если Бог запечатлел свой образ в человеке, то
человек запечатлел своц-^браз в языке. Он запечатлел в языке

18
О работе группы «Логический анализ языка»
всё, что узнал о себе и о другом человеке: физический облик и
душевный склад, свою боль и свою радость, свое отношение к
предметному и непредметному миру. Он передал языку свое игровое
начало и способность к творчеству. Язык насквозь антропоцен-
тричен. Путь к осмыслению феномена человека лежит не столько
через естественные науки, сколько через естественные языки.
Природе подчинен физический человек, но она ничего не знает о
духовной личности. «Нам так хорошо в мире природы, — писал
Ф. Ницше, — потому что у нее нет о нас мнения». Но у человека
оно есть. И не только мнение, но и знание. Оно выражено в языке.
Передавая знание, язык формирует сознание. Не случайно
основные направления философии XX в. развиваются под знаком
языка. Это объясняется тем, что объектом философской мысли стал
человек. Натурфилософию сменила философия жизни.
Главным предметом обсуждения на конференции,
посвященной языковому образу человека, стали основные концепты,
характеризующие внутреннего человека: душа, дух, сердце, стыд,
совесть, ум, рассудок и др. Они рассматривались применительно
к разным культурным ареалам: русской народной культуре,
античному миру, культурам Западной Европы (Испании, Швеции,
Ирландии, Англии, Германии), северным народам (селькупам),
странам Дальнего Востока (Корее, Китаю) и др. Темой ряда работ
был образ человека в художественных мирах (Ф. Тютчева, В.
Хлебникова, Б. Пастернака, А. Платонова и др.), а также в философской
системе А. Ф. Лосева. Были рассмотрены разные аспекты
феномена человека — перцептивный, ментальный, эмоциональный,
волитивный, семиотический (национальная и универсальная
семантика жестов и симптомов), социальный, коммуникативный,
относящийся к действиям, моделям поведения и межличностным
отношениям.
«Языки этики» составили седьмой комплекс проблем,
вошедших в поле зрения группы ЛАЯз. Он непосредственно связан с
предшествующей темой и является ее развитием. Конференция,
посвященная философии морали и этическим концептам,
состоялась в 1998г. Книга «Языки этики», содержащая материалы
конференции и посвященная памяти постоянного участника
семинаров и конференций группы «Логический анализ языка»,
блестящего лингвиста Татьяны Вячеславовны Булыгиной (16.04.1929 —
19.04.2000), увидела свет в 2000 г. (см. Литература № 20). На
конференции обсуждались проблемы философии нравственности,
деонтической логики, типы деонтического дискурса (заповедь, проповедь,
назидание, притча, законодательные акты и др.). Этическая оцен-

О работе группы «Логический анализ языка» 19
ка рассматривалась на общем аксиологическом фоне, то есть в ряду
других оценок (утилитарной, технической, гедонистической, или
сенсорной, эстетической и др.). Большое внимание было уделено
понятию деонтической нормы и его варьированию, а также
влиянию веры и неверия, религиозных и социальных учений на
нравственность человека как личности и как члена общества. В работе
конференции приняли участие философы (Ю. А. Шрейдер, ныне
покойный, А.А.Гусейнов, Р.Г.Апресян, Л.В.Максимов), логики
(И.А.Герасимова), богословы (Х.Куссе, Германия, А. В. Жовнаро-
вич, Москва). Большое внимание было уделено анализу этических
концептов, таких как добро, зло, справедливость, стыд, совесть,
долг, грех, позор, порок, добродетель, чистота и др., в разных
языковых культурах — европейских и восточных (в частности, в
конфуцианстве; см. статью Тань Аошуан). Рассматривалось
также место деонтических (ценностных) суждений в языке религии,
духовных стихах, художественной литературе и обыденной речи.
Конференция 2000 г. имела своим предметом семантику
«КОНЦА» и «НАЧАЛА», составившую восьмую область работы группы,
продолжившую тематику, начатую на конференциях «Язык и
время», «Язык речевых действий» и «Языки пространств».
(Материалы конференции см.: Литература № 21.) На конференции были
рассмотрены концептуальные поля, в центре которых стоят понятия
«конца» и «начала», «старого» и «нового», «первогои «последнего».
Понятие «концов» (разделение конца и начала — явление
достаточно позднее, и оба эти слова восходят к одному корню) лишь в малой
степени свойственно природному миру (*конец дерева, *конец
ноги, *начало ствола и др.). Конец реки называется устьем, а ее
начало — истоком, конец горы — вершиной, а ее начало — подножьем.
Природа и ее составляющие мыслятся в терминах целого и его
частей, а целое нейтрализует противопоставление начала и конца. Не
случайно говорят о кончиках пальцев или кончике носа как о
частичках соответствующих частей тела, а не об их границах. Лишь
построение геометрических моделей мира, восходящее к Евклиду
и Платону (см. его диалоги «Государство» и «Тимей»), и
представление о линейности и однонаправленности движения времени (см.
выше) послужили основанием для формирования понятий
«начала» и «конца», в равной мере приложимых как к течению времени
и протекающим во времени процессам, так и к находящимся в
пространстве объектам, имеющим признаки линейности и
направленности (прежде всего, дорогам, путям, тропам, улицам и пр.).
Наряду с понятиями «конца» и «начала» на конференции были
рассмотрены также философские проблемы, побудившие обратиться к по-

20 О работе группы «Логический анализ языка»
нятиям безначального и бесконечного (доклады А. В. Жавнеровича,
В. И. Постоваловой, А. В. Рафаевой, а также Н. В. Солнцевой о
понятии начала в древнекитайской философии). Естественно, что
тематика конференции направляла внимание к следующим основным
комплексам вопросов: проблеме вида глагола и возможности
редукции продолженного действия к точке на временной оси,
совмещающей начало и конец, семантике глаголов, их приставочным
формам, а также сознательности или самопроизвольности начала
и конца осуществляемых человеком действий. Особое внимание
было уделено началу и концу поэтического текста в разных
литературных школах (доклад О. Хансена-Лёве о конце у Хармса, А.
Хакер — о начале и конце в «Досках судьбы» В. Хлебникова и др.).
Была рассмотрена также «семантика обветшания», лежащая
между «началом» и «концом», и «семантика обновления»,
расположенная между «концом» и «началом» (ср. глаголы оживать и
воскресать, проанализированные в докладе В.Ю.Апресян), а также
многочисленные коннотации, сопутствующие понятию «конца»
(ср. конец-завершение и конец-разрушение, конец как достижение
цели и конец как невозможность ее достигнуть, конец-выигрыш и
конец-проигрыш и др.).
Общее направление исследовательских интересов группы
ЛАЯз — реконструкция моделей мира по данным естественных
языков — привело к девятой в общем тематическом ряду проблеме:
«КОСМОС» и «ХАОС» (концептуальные поля «порядка» и
«беспорядка»), которой была посвящена конференция 2001 г. В задачи
конференции входило рассмотрение двух противостоящих друг
другу понятийных сфер, одна из которых формируется
глобальным концептом «космоса» {космос, порядок, норма, закон,
закономерность, гармония, организованность, аккуратность и др.),
а другая — концептом «хаоса» {хаос, беспорядок, аномалия,
девиация, отклонение, нарушение правила, суета, бедлам,
безалаберность, случайность, дисгармония и т. п.). Оппозиция порядка
и беспорядка обсуждалась на конференции очень широко:
применительно к миру жизни в его предметно-пространственном и
временном аспектах, применительно к внутренней жизни
человека — ментальной и эмоциональной, применительно к действиям
человека и, наконец, к сферам социальной и культурной жизни,
межличностным отношениям, разным видам дискурса. Большое
внимание привлекла к себе проблема эстетизации хаоса в
художественных мирах, в частности дионисийский аспект хаоса в
творчестве Вяч.Иванова, а также взаимодействие иррационального,
стихийного начала, присутствующего в художественном творчест-

О работе группы «Логический анализ языка» 21
ве, и эстетических требований, предъявляемых поэтической
формой (ритмом, рифмой, метром и т. п.). В конференции, наряду с
филологами, принимали участие физики, логики и философы:
Е. Д. Смирнова, В. Г. Буданов, Л. В. Максимов, Е. Г. Веденова и др.
Материалы конференции подготовлены к публикации.
В начале июня 2002 г. группа ЛАЯз провела конференцию
«Языки эстетики», посвященную концептуальным полям прекрасного
и безобразного. Этот — десятый — комплекс проблем завершил
цикл, образуемый триадой «ИСТИНА, ДОБРО, КРАСОТА», который
был начат изучением понятия истины, продолжен этической
проблематикой, а в 2002 г. закончен изучением отражения в разных
языках и культурах эстетических значений. Общая задача
конференции — анализ и описание лексических, синтаксических,
интонационных и других средств выражения эстетической оценки —
положительной и отрицательной. В качестве материала
предполагается использовать: современные тексты — искусствоведческие,
художественные и публицистические, разговорную речь разных
слоев общества, данные диалектов и фольклора, этимологии,
исторические памятники, данные древних языков. Особое место было
уделено различию эстетической оценки реальных объектов и их
художественных образов в разных видах искусства (словесном,
изобразительном, музыкальном), границам эстетической оценки,
эстетической оценке в религиозно-философских контекстах,
специфике эстетической оценки в разных национальных, культурных
и социальных ареалах. Особое внимание было уделено
эстетизации образа человека и его духовного мира, отношению
прекрасного к статике и динамике, хаосу и порядку, метафорам и другим
образным средствам выражения эстетической оценки разных
типов объектов живой и неживой природы, допустимости
верификации суждений, выражающих эстетическую оценку,
диахроническим изменениям эстетических оценок в жизни и в искусстве.
Материалы конференции предполагается издать.
* * *
В работе группы ЛАЯз участвуют логики, философы, филологи и
лингвисты. В первые годы в работе группы принимал участие
крупнейший логик Владимир Александрович Смирнов (ныне покойный),
способствовавший самой ее организации. Состав группы не является
стабильным. В ее семинарах и конференциях участвуют те
специалисты, которым интересна та или другая проблематика. Большую
организационную работу, в частности по редактированию и подго-

22 О работе группы «Логический анализ языка»
товке к печати выпусков серии «Логического анализа языка»,
выполняют Н. К. Рябцева, Т. Е. Янко и Η. Φ. Спиридонова.
Режим работы группы ЛАЯз складывается из ежемесячных
семинаров (последняя пятница каждого месяца), на которых
обсуждается доклад одного из участников группы или
приглашенного коллеги, ежегодных конференций (май-июнь) и
публикации материалов конференций или рабочих совещаний, которые в
первые годы проводились параллельно с конференциями. В
семинарских дискуссиях участвуют преподаватели учебных центров и
научные сотрудники исследовательских институтов. На
конференции приезжают многие коллеги из разных городов России,
Украины и Белоруссии: Калуги, Новгорода, Ростова-на-Дону,
Калининграда, Дубны (где были проведены две конференции ЛАЯз,
организованные совместно с Дубнинским университетом), Рязани,
Киева, Луганска, Хмельницкого, Минска и др. городов. Среди
докладчиков на семинарах и конференциях можно назвать также
многих зарубежных коллег: Д.Пайара (Франция). П.Серьо и Д.Вайса
(Швейцария), Д. Вандервекена (Канада), Б.Тошовича, Т.Ройтера,
А. Ханссен-Лёве (Австрия), Й.ванЛёвен-Турновцову, Т.Анштатт,
Х.Куссе (Германия), Р.Гжегорчикову (Польша), Дж.Лакоффа,
О.Йокояму, А.Ченки, О.Меерсон, Л.Янда (США), А.Вежбицкую
(Австралия), Ф. Джусти Фичи, Р.Бенаккьо (Италия), Б. Нильссон
(Швеция), П. Дурста-Андерсена (Дания) и др.
В качестве темы обсуждения на конференции 2003 г.
предварительно намечен квантитативный аспект языка.
ЛИТЕРАТУРА
1. Пропозициональные предикаты в лингвистическом и логическом аспекте.
Тезисы докладов конференции. М., 1987.
2. Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.
3. Референция и проблемы текстообразования. М., 1988.
4. Логический анализ языка: Знание и мнение. М.: «Наука», 1988.
5. Логический анализ языка: Проблемы интенсиональных и прагматических
контекстов. М.: «Наука», 1989.
6. Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста. М.:
«Наука», 1990.
7. Концептуальный анализ: методы, результаты, перспективы. Тезисы
докладов конференции. М., 1990.
8. Тождество и подобие, сравнение и идентификация. М., 1990.
9. Логический анализ языка: Культурные концепты. М.: «Наука», 1991.
10. Действие: Логические и лингвистические модели. Тезисы докладов
конференции. М., 1991.

О работе группы «Логический анализ языка» 23
11. Логический анализ языка: Модели действия. М.: «Наука», 1992.
12. Логический анализ языка: Ментальные действия. М.: «Наука», 1993.
13. Логический анализ языка: Язык речевых действий. М.: «Наука», 1994.
14. Понятие судьбы в контексте разных культур. М.: «Наука», 1994.
15. Логический анализ языка: Истина и истинность в контексте разных
культур. М.: «Наука», 1995.
16. Логический анализ языка: Язык и время. М.: «Индрик», 1997.
17. Логический анализ языка: Образ человека в культуре и языке. М.:
«Индрик», 1999.
18. Логический анализ языка: Языки динамического мира. Дубна, 1999.
19. Логический анализ языка: Языки пространств. М.: «Языки русской
культуры». М., 2000.
20. Логический анализ языка: Языки этики. М.: «Языки русской культуры»,
2000.
21. Логический анализ языка: Семантика начала и конца. М.: «Индрик», 2002.
22. Логический анализ языка: Хаос и космос. Концептуальные поля порядка и
беспорядка (в печати).
23. Логический анализ языка: Языки эстетики. Концептуальные поля
прекрасного и безобразного (подготовлено к печати).
ЛИТЕРАТУРА О ГРУППЕ «ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА»
МечовскаяН.Б. Между лингвистикой и философией познания: Н.Д.Арутюнова и
группа «Логический анализ языка» //Russian Linguistics. 1996. V. 20. S. 283-297.
Кобозева И. Μ., КустоваГ.И. Хроника конференции «Языки пространств»//
Известия РАН. Сер. лит. и яз. 1997. Т. 56. № 6.
Ковшова М. Л. Хроника конференции «Семантика конца и начала» // Проблемы
филологии. 2000.
Jachnow Η., Mcckovskaja N. Das «Thema» Sprache und Kultur in der postsowjeti-
schen Sprachwissenschaft (ein analytischer Uberblick 1-2 Teile)// Zeitschrift
fur Slawistik. 2002. T. 47. № 3-4.
* * *
При составлении «Избранного» соблюдались следующие
принципы: в сборник включалась только одна статья каждого автора
и не включались статьи, уже перепечатанные в других изданиях.
В «Избранном» читатель найдет статьи тех участников наших
семинаров и конференций, которых уже нет с нами и о которых мы
все храним светлую и благодарную память, — Т. В. Булыгиной,
Е. М. Вольф, Е. Л. Калакуцкой, Л. В. Кнориной, Л. Б. Лебедевой
и А. И. Полторацкого.
Член-корреспондент РАН Н.Д.Арутюнова

СОДЕРЖАНИЕ СЕРИИ
«ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА»
1. ЗНАНИЕ И МНЕНИЕ
От редактора
М. А. Дмитровская. Знание и мнение: образ мира, образ человека
И. Б. Шатуновский, Эпистемические глаголы: коммуникативная
перспектива, презумпции, прагматика
С.В.Кодзасов. Интонация предложений с пропозициональными
предикатами мышления
В. В. Падучева. Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос
из семантики слова?
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Вопрос о косвенных вопросах: является ли
установленным фактом их связь с фактивностью?
Е.Р.Иоанесян. Некоторые особенности функционирования предиката
не знать
Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. Чем обусловлена транзитивность знания?
И. М. Кобозева. Отрицание в предложениях с предикатами восприятия,
мнения и знания
Е. Э. Разлогова. Эксплицитные и имплицитные пропозициональные
установки в причинно-следственных и условных конструкциях
Анна А. Зализняк. О понятии импликативного типа (для глаголов с
пропозициональным актантом)
Е. Д. Смирнова. Референция в интенсиональных контекстах
2. ПРАГМАТИКА И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНОСТИ
От редактора
Прагматика: семантика, синтаксис, текст
Ю.Д.Апресян. Прагматическая информация для толкового словаря
А. Н. Баранов, И. М. Кобозева. Модальные частицы в ответах на вопрос
И. М. Богуславский. О прагматике синтаксиса, или один способ
разрешения синтаксического конфликта
Ε. Μ. Вольф. Субъективная модальность и семантика пропозиции
Н. И. Голубева-Монаткина. К проблеме иллокутивной логики
вопросительного предложения (вопросительное предложение в речевом акте)
Т. М. Николаева. «Лингвистическая демагогия»
Интенсионалъностъ:
пропозициональные установки. Модальность
М.А. Дмитровская. Знание и достоверность
Анна А. Зализняк. О семантике сожаления
Е. Р. Иоанесян. Знание и восприятие
Н. К. Рябцева. Противопоставления в классе когнитивов
М. Г. Селезнев. Вера сквозь призму языка

Содержание серии «Логический анализ языка» 25
И.Б.Шатуновский. Эпистемические предикаты в русском языке
(семантика, коммуникативная перспектива, прагматика)
Е. С. Яковлева. Согласование модусных характеристик в высказывании
3. РЕФЕРЕНЦИЯ И ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТООБРАЗОВАНИЯ
От редактора
Референция: проблемы квантификации
Т.В.Булыгина, А. Д. Шмелев. Механизмы квантификации в русском
языке и семантика количественной оценки
Л. А. Демина. Референция и сингулярные термины
А. Д. Кошелев. О референциальном подходе к изучению семантики вида
(опыт референциального описания видовых значений)
Е. Г. Черная. Логическая структура интенсиональных контекстов с
анафорической номинацией
A. Д. Шмелев. Проблема выбора релевантного денотативного
пространства и типы миропорождающих операторов
Дискурс: проблемы тпекстпообразования
I часть
С. Е. Никитина. Общие признаки научного и фольклорного текста
Т. В. Радзиевская. Ведение дневника как вид коммуникативной деятельности
Н.Д.Арутюнова. Образ (опыт концептуального анализа)
B. В. Туровский. Как, похож, напоминать, творительный сравнения:
толкования для группы квазисинонимов
II часть
П. Б. Паршин. Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге
(функционирование лексемы ХОТЬ)
Тань Аошуан. Неявная пропозициональная установка в контексте
полемики (на материале китайского языка)
Г. Е. Крейдлин,А. К. Поливанова. Дедуктивная правильность текста
3. М. Шаляпина. К проблеме моделирования языковой компетенции и
языковой деятельности человека в рамках общей модели языковой
действительности
Приложение
Л. М. Байч. Элементарная комбинаторика слов
4. ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНЫХ И ПРАГМАТИЧЕСКИХ КОНТЕКСТОВ
От редактора
Пропозициональные установки и интенсионалъностъ
Н.Д.Арутюнова. «Полагать» и «видеть» (К проблеме смешанных
пропозициональных установок)
Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. Ментальные предикаты в аспекте аспекто-
логии

26 Содержание серии «Логический анализ языка»
Ε. М. Вольф. Эмоциональные состояния и их представление в языке
A. В.Дорошенко. Побудительные речевые акты в косвенных контекстах
Анна А. Зализняк, Е.В.Падучева. Предикаты пропозициональной
установки в модальном контексте
Е. Р. Иоанесян. Проблемы эпистемического согласования
Е. Э. Разлогова. Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах
на вопрос
И. Б. Шатуновский. Пропозициональные установки: воля и желание
Прагматика в логическом и лингвистическом аспекте
Ю. Д. Апресян. Тавтологические и контрадикторные аномалии
И. М. Богуславский. О некоторых типах семантического взаимодействия
между словами со значением 'достаточно* и частицами
С. В. Кодзасов. Перформативность и интонация
B. В. Петров, В. Н. Переверзев. Прагматика: формальная репрезентация
или логическая модель?
Н. К. Рябцева. Интеррогативность научного языка
Конференция по аспектологии {хроника научной жизни)
И. Б. Шатуновский. Проблемы русского вида (обзор докладов)
Д. Пайар. К теории перфективизации
Summary
5. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ И АНОМАЛЬНОСТЬ ТЕКСТА
От редактора
Логика высказывания и противоречие
Л. А. Демина. Парадоксы нереференциальности
Анна А. Зализняк. О понятии «факт» в лингвистической семантике
Е. Р. Иоанесян. Противоречивость и точка отсчета
М. А. Кронгауз. Структура времени и значение слов
Л.Б.Лебедева. Высказывания о мире: содержательные и формальные
особенности
Е. Г. Черная. Многомерные операторы в анализе временных контекстов
И. Б. Шатуновский. Аномалия и отрицание (К проблеме «перенесения
отрицания»)
А. Д. Шмелев. Парадокс самофальсификации
Дискурс: норма и отклонение
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Аномалии в тексте: проблемы интерпретации
М.А.Дмитровская. «Переживание жизни»: о некоторых особенностях
языка А. Платонова
Л. В. Кнорина. Нарушения сочетаемости и разновидности тропов в гени-
тивной конструкции
И. М. Кобозева, Н. И. Лауфер. Языковые аномалии в прозе А. Платонова
через призму процесса вербализации

Содержание серии «Логический анализ языка» 27
А. И. Полторацкий. Риторические алогизмы: перенесение эпитета в
англоязычной художественной речи
Т. В. Радзиевская. Прагматические противоречия при текстообразовании
Н. К. Рябцева. «Донаучные» научные образы
Прагматика и аномалии
Н.Д.Арутюнова. Феномен второй реплики, или о пользе спора
О. Йокояма (США). К анализу русских сочинительных союзов
И. М. Кобозева. Прагмасемантическая аномальность высказывания и
семантика модальных частиц
С. В. Кодзасов. Интонация контраста и противоречия
Μ. Ю. Михеев. Перформативное и метатекстовое высказывание (или чем
можно испортить перформатив?)
Т.М.Николаева. О принципе «некооперации» и/или о категориях
социолингвистического воздействия
Е. С. Яковлева. О связи дейксиса и модальности
Т. Е. Янко. Еще раз о союзах аино
Хроника научной жизни:
проблемная группа «Логический анализ языка»
Ф.Джусти Фичи (Италия). Объект и транзитивность
Summary
6. ТОЖДЕСТВО И ПОДОБИЕ. СРАВНЕНИЕ И ИДЕНТИФИКАЦИЯ
Из рецензии И. М. Кобозевой
Тождество и подобие
Н.Д.Арутюнова. Тождество и подобие (заметки о взаимодействии
концептов)
А. Д. Шмелев. Парадоксы идентификации
И. Б. Шатуновский. Тождество и его виды
Аошуан Тань. Предложение тождества и акт отождествления (на
материале китайского языка)
Л. Б. Лебедева. Сходство, различие, тождество в интенсиональных и
экстенсиональных общих высказываниях
Н. И. Лауфер. От образа к подобию
Сравнение. Метафора. Аналогия
А. И. Полторацкий. Соотнесение лексических синонимов в
англоязычной художественной речи
Г. Е. Крейдлин. Некоторые пути и типы метафоризации слов в языке.
П. Серьо. Сравнение, тождество и имплицитная предикация
М. А. Дмитровская. Тождественность себе и неизменность: мир и
человек в произведениях Андрея Платонова
Н. А. Смолярова. Метафора в географической терминологии

28 Содержание серии «Логический анализ языка»
Сходство. Различие. Нейтрализация
Н. К. Рябцева. Научное знание и мнение: пределы нейтрализации
Н. И. Голубева-Монаткина. Тождество возможных миров и вопросо-от-
ветная последовательность
В. М. Труб. К проблеме функционального сходства нейтрального и кон-
трастивного отрицания
Е. С. Яковлева. Языковая картина пространства, задаваемая наречиями
с семантикой «далеко» / «близко»
А.Д.Кошелев. Классификация аспектуальных значений процессных
глаголов по референтно значимым признакам
7. КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ
От редактора
Философские понятия и язык
Ю.С.Степанов. Концепт «причина» и два подхода к концептуальному
анализу языка — логический и сублогический
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Концепт долга в поле долженствования
Н.Д.Арутюнова. Истина: фон и коннотации
И.Б.Шатуновский. «Правда», «истина», «искренность», «правильность»
и «ложь» как показатели соответствия/несоответствия содержания
предложения мысли и действительности
Н. П. Гринцер. Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения
Е.С.Яковлева. Время и пора в оппозиции линейного и циклического
времени
Мир человека
Р. И. Розина. Человек и личность в языке
Л. А. Жданова, О. Г. Ревзина. «Культурное слово» милосердие
A. Д. Кошелев. К эксплицитному описанию концепта «свобода»
Т. В. Радзиевская. Слово судьба в современных контекстах
Н. К. Рябцева. «Вопрос»: прототипическое значение концепта
М. А. Дмитровская. Философия памяти
Е. С. Кубрякова. Об одном фрагменте концептуального анализа слова память
B. В. Туровский. Память в наивной картине мира: забыть, вспомнить, помнить
C. Л. Сахно. «Свое — чужое» в концептуальных структурах
Термины культуры
Ю. И. Левин. Структурный инвариант философии Вл. Соловьева
Б. Л. Борухов. «Зеркальная» метафора в истории культуры
С. Е. Никитина. О концептуальном анализе в народной культуре
С.Г.Проскурин. Мифопоэтический мотив «мирового дерева» в
древнеанглийском языке и англосаксонской культуре (концептуальный анализ)
В. И. Силецкий. Терминология смертных грехов в культуре позднего
Средневековья и Возрождения

Содержание серии «Логический анализ языка» 29
Н. Ю. Гвоздецкая. К проблеме выделения «имен чувств» в языке древне-
германского эпоса (на материале «Беовульфа» и «Старшей Эдды»)
Е.Л.Калакуцкая, Лексико-семантическая тема «уныние— меланхолия —
задумчивость — забвение» в русском языке и культуре второй
половины XVIII в.
А Б. Пеньковский. Радость и удовольствие в представлении русского языка
В. А Плунгян. К описанию африканской наивной картины мира
(локализация ощущений и понимание в языке догон)
Мир языка
С.А.Ромашко. «Язык»: структура концепта и возможности
развертывания лингвистических концепций
Е. В. Падучева. Говорящий: субъект речи и субъект сознания
И.М.Кобозева, Н.И.Лауфер. Семантика модальных предикатов
долженствования
Е. Р. Иоанесян. Аргументативная направленность высказываний с эпи-
стемическими предикатами
И. М. Кобозева. «Смысл» и «значение» в «наивной семиотике»
Анна А. Зализняк. Считать и думать: два вида мнения
Л. Б. Лебедева. Слово и слова
ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
Приложение. Публикации проблемной группы «Логический анализ языка»
8. МОДЕЛИ ДЕЙСТВИЯ
От редактора
Действие и действительность
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин. Концепт «действие» в контексте
мировой культуры
Н.Д.Арутюнова. Язык цели
Г. Е. Крейдл ин. К проблеме языкового анализа концептов «цель» vs.
«предназначение»
Т. В. Радзиевская. Семантика слова цель
А. И. Полторацкий. Три «действия» в составе одного «деяния»
М. А. Дмитровская. Понятие силы у А. Платонова
Действие и смысл
A. Л. Блинов. Формальная онтология действий
Н. А Кронгауз. Игровая модель диалога
Н. К. Рябцева. Мысль как действие, или риторика рассуждения
Е. В. Падучева. Глаголы действия: толкование и сочетаемость
B. Г. Гак. Номинация действия
Е. С. Кубрякова. Глаголы действия через их когнитивные характеристики
C. Л. Сахно. Действие в контексте естественного языка
Е. Л. Григорьян. Действие и деятель
Л. А. Прозорова. Семантика отношений характеризации: место и действие

30 Содержание серии «Логический анализ языка»
Действие и слово
Т.В.Булыгина, А, Д. Шмелев. Идентификация событий: онтология, ас-
пектология, лексикография
Е. С. Яковлева. Слово в модальной перспективе высказывания
Μ. Я. Гловинская. Русские речевые акты и вид глагола
С. В. Кодзасов. Виды перформативности и их показатели
Ф.Джусти Фичи (Италия). «Действие» в русском и итальянском языках
Анна А. Зализняк. Контролируемость ситуации в языке и в жизни
Г. И. Кустова. Некоторые проблемы анализа действий в терминах контроля
В. Ю.Апресян. «Природные процессы» в сфере человека
Е. И. Кириленко. Различительные компоненты фазовых глаголов
Тань Аошуан. Отрицание и модель действия (К типологии категории
отрицания в современном китайском языке)
9. МЕНТАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ
Введение
Spatium mentale
Ю.Д.Апресян. Синонимия ментальных предикатов: группа считать
В. Г. Гак. Пространство мысли (Опыт систематизации слов ментального поля)
Г. Е. Крейдлин. Таксономия и аксиология в языке и тексте
(Предложения таксономической характеризации)
И. И. Макеева. Исторические изменения в семантике некоторых
русских ментальных глаголов
Е. В. Муравенко. Еще раз о лингвистических задачах
Н. К. Рябцева. Ментальный модус: от лексики к грамматике
В. М. Труб. Лексика целесообразной деятельности (Опыт описания)
Verba mentalia
Н.Д.Арутюнова. Вторичные истинностные оценки: правильно, верно
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Гипотеза как мыслительный и речевой акт
М. Я. Гловинская. Русские речевые акты со значением ментального
воздействия
Е. Р. Иоанесян. Классификация ментальных предикатов по типу
вводимых ими суждений
И. М. Кобозева. Мысль и идея на фоне категоризации ментальных имен
Н. И. Лауфер. Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний
Е.В.Падучева. К аспектуальным свойствам ментальных глаголов:
перфектные видовые пары
В.А.Плунгян, Е.В.Рахилина. БЕЗУМИЕ как лексикографическая
проблема (К анализу прилагательных безумный и сумасшедший)
И. Б. Шатуновский. Думать и считать: еще раз о видах мнения
Linguae mentales
Б.Л.Борухов. Мышление живое и мертвое: «РАССУДОК» и «РАЗУМ» в
философии П. Флоренского (по книге «Столп и утверждение истины»)

Содержание серии «Логический анализ языка» 31
М. М. Вознесенская, М. А. Дмитровская. О соотношении ratio и чувства
в мышлении героев А. Платонова
Н. П. Гринцер, Подражание как ментальный акт (К теории языка у Платона)
Е. Д. Смирнова. Парадоксы и мышление
Е. Г. Черная. Картезианское cogito в семантике возможных миров
A. Д. Шмелев. «Хоть знаю, да не верю»
Summary
10. ЯЗЫК РЕЧЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ
От редактора
Грамматика речевых действий
B. Г. Гак. Речевые рефлексы с речевыми словами
Ф.Джусти Фичи. Чужая речь (пересказывание) в балканославянских языках
Ю. П. Князев. Речевые действия: их следствия и особенности обозначения
М. А. Кронгауз. Текст и взаимодействие участников в речевом акте
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева. Перформативные глаголы в неперформа-
тивных употреблениях
Е. В. Падучева. Вид и время перформативного глагола
B. И. Подлесская. Непрямые употребления глаголов речи и их
грамматикализация
C. А. Ромашко. Греческое rhema: язык и языкознание
Семантика речевых действий
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев. Оценочные речевые акты извне и изнутри
С. И. Гиндин. Речевые действия и речевые произведения
И. М. Кобозева, Н. И. Лауфер. Интерпретирующие речевые акты
И. Б. Левонтина. Время для частных бесед
Т. Ройтер. О перифрастических наименованиях речевой деятельности
Н. К. Рябцева. Коммуникативный модус и метаречь
В. Н. Телия. «Говорить» в зеркале обиходного сознания
Т. Е. Янко. Описания мира и речевые действия: о способах выражения
иллокутивных целей говорящего
Прагматика речевых действий: культурные контексты
Н.Д.Арутюнова. Молчание: контексты употребления
A. Г. Грек. О словах со значением речи и молчания в русской духовной
традиции
М.А.Дмитровская. Природа: язык и молчание (О миросозерцании А.
Платонова)
Е.А. Земская. Категория вежливости в контексте речевых действий
B. Б. Иванов. Уровни вежливости в метафарси
Г. Е. Крейдлин. Голос, голосовые признаки и оценка речи
Т.А. Михайлова. О функции слов во вредоносной магии (Ирландские
песни «поношения»)
C. Е. Никитина. Пение и говорение в народном восприятии
А. И. Полторацкий. Проблема «слов» и «дел» в произведениях Шекспира

32 Содержание серии «Логический анализ языка»
С. М. Толстая. Вербальные ритуалы в славянской народной культуре
Приложение. Лингвисты тоже шутят
В. Г. Молчание и чувство
11. ИСТИНА И ИСТИННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ И ЯЗЫКЕ
От редактора
Истина и истины
Н. Д. Арутюнова. Истина и этика
B. Г. Гак. Истина и люди
И. Б. Левонтина. «Звездное небо над головой»
А. Б. Пеньковский. Тимиологические оценки и их выражение в целях
уклоняющегося от истины умаления значимости
Ю. С. Степанов. «Бог есть любовь», «Любовь есть бое». Отношения
тождества — константа мировой культуры
Т. В. Топорова. Древнегерманские представления о праве и правде
А. Д. Шмелев. Правда vs. истина в диахроническом аспекте (Краткая
заметка)
Истина и истинное
Т. Б.Алисова. Концепт истины у Данте
Г. В. Гриненко. Магия и логика истинных имен
М. А. Дмитровская. Эволюция понятий «истина» и «смысл» в
творчестве А. Платонова
Х.Куссе (Германия). Истина и проповедование. «Живое слово»
архиепископа Амвросия (Ключарева, 1820-1901) и соотношение между
гомилетикой и риторикой
C. Е. Никитина. Представление об истине в русских конфессиональных
культурах
Е. В. Падучева. Разрушение иллюзии реальности как поэтический прием
А. И. Полторацкий. Слово truth в произведениях Шекспира
(Риторический дискурс)
С. М. Толстая. Магия обмана и чуда в народной культуре
А.Д.Шмелев. Суждения о вымышленном мире: референция, истинность,
прагматика
Чан Ван Ко. Единство «ян» и «инь» как истина (Постановка проблемы)
Истина и истинность
Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. «Правда факта» и «правда больших
обобщений»
Дени Пайар (Франция). О двух аспектах истинности в высказываниях с
дискурсивными словами
Н. К. Рябцева. Истинность в субъективно-модальном контексте
Е. Д. Смирнова. Истинность и природа логического знания
И.Б.Шатуновский. Коммуникативные типы высказываний,
описывающих действительность
Е. С. Яковлева. О семантике экспрессивных модификаторов утверждения

Содержание серии «Логический анализ языка» 33
Т. Е. Янко. Коммуникативный статус выражений со словом правда
Избранная библиография зарубежных работ по проблеме «Истина».
Сост. В. 3. Демьянков
Послесловие
Н.Д.Арутюнова. Неопределенность признака в русском дискурсе
Приложение. Лингвисты тоже шутят
В. Г. В поисках истины
12. ЯЗЫК И ВРЕМЯ
От редактора
1. Время в славянском мире
Н. И. Толстой. Времени магический круг (по представлениям славян)
СМ. Толстая. Время как инструмент магии: компрессия и растягивание
времени в славянской народной традиции
Т.В.Радзиевская (Киев). О некоторых словах времени в украинском языке
Г. М. Яворская (Киев). «Время» и «случай»: фрагмент семантического
поля времени в славянских языках
2. Модели времени
Н.Д.Арутюнова. Время: модели и метафоры
К.Г.Красухин. Три модели индоевропейского времени на материале
лексики и грамматики
Н. К. Рябцева. Аксиологические модели времени
ТанъАошуан. О модели времени в китайской языковой картине мира
Чан Ван Ко. Время и восточная астрология
Н. А. Потапенко (Пятигорск). Время в языке (опыт комплексного описания)
3. Семантическое поле времени
В. Г. Гак. Пространство времени
Ю. П. Князев (Новгород). Настоящее время: семантика и прагматика
Г. Е. Крейдлин. Время сквозь призму временных предлогов
М.А.Кронгауз. Глагольная приставка, или координата времени
В. А. Плунгян. Время и времена: к вопросу о категории числа
Н.Д.Арутюнова. О новом, первом и последнем
Е.В.Рахилина. О старом: аспектуальные характеристики предметных имен
В.М. Труб (Киев). О семантической интерпретации высказываний с
частицами еще, пока, уже
4. Слова времени
Анна А. Зализняк, А. Д. Шмелев. Время суток и виды деятельности
А. Д. Кошелев. Наречие сейчас (ядро и прототипы)
Е. В. Падучева. Давно и долго
Е. С. Яковлева. Час в системе русских названий времени
Т.Е.Янко. Обстоятельства времени в коммуникативной структуре
предложения

34 Содержание серии «Логический анализ языка»
5. Время в поэтическом контексте
B. П. Григорьев. «Где время цветет, как черемуха...»
М.А.Дмитровская (Калининград). «Загадка времени»: А.Платонов и
О.Шпенглер
И.Б. Левонтина. «Нам время устроили с целью гипноза...»
Н.А. Фатеева. Интертекстуальная организация времени
6. Логика и время
Е.К.Войшвилло, О.В.Попов. Проблема истинностного значения статуса
высказываний о случайных будущих событиях (фаталистический
аргумент Аристотеля)
A. В. Циммерлинг. Логика прогноза
13. ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА В КУЛЬТУРЕ И ЯЗЫКЕ
Н.Д.Арутюнова. Введение
1. Внутренний человек
Е.В. Урысон. Дух и душа: к реконструкции архаичных представлений о
человеке
C. Е. Никитина. Сердце и душа фольклорного человека
Е.Б.Яковенко. Сердце, душа, дух в английской и немецкой языковых
картинах мира (Опыт реконструкции концептов)
Анна А. Зализняк, И. Б. Левонтина. С любимыми не расставайтесь
О. Ю. Богуславская. Откуда ты знаешь, что она умная?
2. Человек в языке и о языке
B. Г. Гак. Человек в языке
Д.Вайс (Цюрих, Швейцария). Человек, лицо, личность и особа: четыре
неравных соперника
Б. Нильссон (Стокгольм, Швеция). Человек и мужчина— о классах,
индивидах и инстанциях. К постановке проблемы (на материале русского
и шведского языков)
И. Б. Левонтина. Homo piger
Р.Бенаккьо (Падуя, Италия). Новый тип человеческих отношений:
обращение на Вы в петровскую эпоху
М.А.Кронгауз. Обращения как способ моделирования
коммуникативного пространства
Л.Б.Лебедева. Бессознательное в языковом стиле
Т.В.Булыгина,А.Д.Шмелев. Человек о языке (Метаязыковая рефлексия
в нелингвистических текстах)
Е.Я.Шмелева, А.Д.Шмелев. «Неисконная русская речь» в восприятии
русских
3. Человек семиотический
Г. Е. Крейдлин. Национальное и универсальное в семантике жеста
А, Д. Шмелев. Homo spuens: символические жесты и их отражение в языке
Н. Р. Добру шина. Была не была! (О реплик ах-жестах отчаяния)

Содержание серии «Логический анализ языка» 35
4. Человек: проблема субъекта
Т. Е. Янко. Человек и мир в коммуникативной структуре предложения
А.В.Циммерлинг. Субъект состояния и субъект оценки (Типы
предикатов и эпистемическая шкала)
Г.И.Кустова. Перцептивные события: участники, наблюдатели, локусы
И.Л.Исаакян (Рязань). Пространственные предлоги и альтернативные
миры человека
5. Национальные образы человека
К. Г. Красу хин. Три историко-семантических этюда об индоевропейском
человеке
Т.В.Топорова. Об антропоцентризме древнегерманского
космогонического мифа
Т.А. Михайлова. Персонификация смерти в ирландской эпической и
фольклорной традиции: банши
О. А. Казакевич. Между гневом и страхом (Человек и его эмоции в
фольклоре северных селькупов)
И. Ф. Рагозина (Ростов-на-Дону). Страх и бесстрашие: ценности и модели
поведения (на материале русских и французских сказок)
ТанъАошуан. Китайский концепт души, или история о забытой души
К.В.Антонян. Понятие личности в китайских фразеологизмах
(парадигматические связи лексемы shen)
Л. И.Харченкова, Ю.А.Шашков (Санкт-Петербург). Облик человека в
зеркале русского и испанского языков
6. Человек в авторском тексте
Н.Д.Арутюнова. Понятия стыда и совести в текстах Достоевского
М. А. Дмитровская (Калиниград). Мифопоэтические представления о
связи души и дыхания у А. Платонова
М. Ю. Михеев. Портрет человека у Андрея Платонова
В. П. Григорьев. Маяковский в зеркале судьбы Хлебникова
Н. Н. Перцова, А. В. Рафаева. О славянских древностях у Вяч. Иванова и
В.Хлебникова
В.В.Башкеева (Улан-Уде). Возрастные парадигмы в русском
художественном мышлении первой трети XIX века
ДО. А Гурская. Рогнеда в белорусской и русской поэзии
В. И. Постовалова. Бог, ангельский мир, человек в религиозной
философии А. Ф. Лосева
14. ЯЗЫКИ ДИНАМИЧЕСКОГО МИРА
1. Движение в лексике
Н.Д.Арутюнова. Путь по дороге и бездорожью
М.Гиро-Вебер, И.Микаэлян (Экс-ан-Прованс, Франция). Семантика
глаголов прикосновения во французском и русском языках: toucher',
касаться, трогать

36 Содержание серии «Логический анализ языка»
О. П. Ермакова (Калуга). Обратимость куда и зачем в русском языке
А.Д.Кошелев. Описание когнитивных структур, составляющих
семантику глагола ехать
Т.А.Майсак, Е.В.Рахилина. Семантика и статистика: глагол идти на
фоне других глаголов движения
И.И.Макеева. Семантические константы глаголов движения в истории
русского языка
В.В.Морозов (Дубна). Сопоставительный анализ глаголов движения в
английском, русском и французском языках.
Е.В.Падучева. Глаголы движения и их стативные дериваты (в связи с
так называемым движением времени)
Р. И. Розина. Движение в физическом и ментальном пространстве
Н.К.Рябцева. Помехи, преграды и препятствия в физическом,
социальном и ментальном пространстве
Η. Φ. Спиридонова. Глухой забор, или бег с препятствиями
В. М. Труб (Киев). О семантической структуре предикатов поисковой
деятельности
2. Движение в грамматике
В.И.Гаврилова. Сознательные действия, стихийные процессы и
ситуация создания и снятия преграды
В.В.Гуревич. От движения к покою или наоборот? (О некоторых
парадоксах семантической деривации)
Ю.П.Князев (Новгород). Обозначение направленного движения в
русском языке: средства выражения, семантика и прагматика
В.А.Матвеенко. Вечное против «мимошедшего». Преодоление
грамматического времени
В. А. Плунеян. К типологии глагольной ориентации
Б. Тошович (Грац, Австрия).Глагол в треугольнике «движение —
покой — отношение».
И. Б. Шатуновский (Дубна). Настоящее динамическое НСВ в
современном русском языке
3. Движение в национальных культурах
Е.М.Верещагин. Язык статического мира: замирание движения в
славяно-русской гимнографии
О.А. Казакевич. Путешествие шамана (по материалам шаманских
легенд и волшебных сказок северных селькупов)
Е. Ю. Кукушкина. Типы перемещений в севернорусском свадебном
обряде (по материалам свадебных причитаний)
И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. На своих двоих: лексика пешего
перемещения в русском языке
Т. А. Михайлова. «Прыжок в Иной мир» как элемент обряда инициации
С.Е.Никитина. Роду путешественного... (о концепте пути в русских
конфессиональных культурах)
Г. М.Яворская (Киев). Образ человека в движении (к описанию
этноцентрических стереотипов)

Содержание серии «Логический анализ языка» 37
4. Семиотика движения
Анна А. Зализняк. Метафора движения в концептуализации
интеллектуальной деятельности
И. П. Земскова. Концептаульное поле ПОРЯДКА
Г.Е.Крейдлин. Движения рук: касание и тактильное взаимодействие в
коммуникации людей
Л. Б. Лебедева (Дубна). Модальности восприятия и их отражение в языке
Й. ван Лейвен-Турновцова (Йена, Германия). Динамическое и
статическое на фоне противопоставления иррационального и рационального
Н.Б.Мечковская (Минск). На семиотическом перекрестке: мотивы
движения тела в невербальной коммуникации, в языке и метаязыке
5. Образы движения
А. В. Гик (Калининград). О соотношении движения вверх / вниз / по
кругу в физическом и ментальном пространствах лирического субъекта
М. Кузмина
A. Г. Грек (Луганск, Украина). Символика движения — неподвижности в
стихах из «Римского дневника 1944 года» Вяч. Иванова
B. П. Григорьев. В. Хлебников: Веха, двигава и путь
М.А.Дмитровская (Калининград). Противопоставление кругового и
прямолинейного движения у А. Платонова
А.В.Емец (Хмельницкий, Украина). Метафорическое использование
предикатов движения в рассказах Дилана Томаса
С.Н.Лобода (Луганск, Украина). Физика и метафизика движения в
поэзии Н. Гумилева и И. Бродского
Л.Г.Панова. Du mouvement avant tout chose, или движение в поэзии
О. Мандельштама
Н. Н. Перцова9А. В. Рафаева. «Старче Божий! Зачем идешь? »
(комментарий к последнему стихотворению В. Хлебникова)
Л.Н.Синельникова (Луганск, Украина). Смерть как феномен движения
и изменения, связанный с моментом истины
Н.А. Фатеева. «Опять бежать...?» (о концепте «бега» у Б. Пастернака)
С.В.Шешунова (Дубна). Движение огненного колеса (А. И. Солженицын
и Дж. Р. Р. Толкиен)
6. Движение: аксиологический аспект
Таня Анштатт (Тюбинген, Германия). Стремление к лучшему:
семантическое поле движения как база для выражения оценки
Т. Е. Янко. Движение к худшему: глаголы движения в значении порчи
15. ЯЗЫКИ ПРОСТРАНСТВ
Г.Х. фон Вриет (Хельсинки). Модальная логика местоположения
Г.Х. фон Вриет (Хельсинки). О локализации ментальных состояний
1. Динамика пространства
О. Ю. Богуславская. Динамика и статика в семантике пространственных
прилагательных

38 Содержание серии «Логический анализ языка»
АннаА.Зализняк. Преодоление пространства в русской языковой картине
мира: глагол добираться
A. Д. Кошелев. Еще раз о значении имени существительного
Г.И.Кустова. Тип концептуализации пространства и семантические
свойства глагола (группа попасть)
Ф. И. Рожанский. Направление движения (типологическое исследование)
Р.И.Розина. Устранение преграды (семантика и аспектуальное
поведение группы русских глаголов)
2. Параметризация пространства
Р. Гжегорчикова (Варшава). Понятийная оппозиция верх — низ (пол.
«wierzch» — «spyd») и языковая модель пространства
Е. С. Кубрякова. О понятиях места, предмета и пространства
Л.Б.Лебедева (Дубна). Семантика «ограничивающих» слов
B. И. Подлесская, Е. В. Рахилина. «Лицом к лицу»
Н. К. Рябцева. Размер и количество в языковой картине мира
СЮ. Семенова. О некоторых свойствах имен пространственных параметров
3. Пространственные отношения
B. Г. Гак. Пространство вне пространства
П.В.Дурст-Андерсен (Копенгаген). Предложно-падежная система
русского языка. Понятие контакт vs. неконтакт
И. М. Кобозева. Грамматика описания пространства
Б. Тошович (Грац, Австрия). Глаголы каузации положения в пространстве
А.В.Циммерлинг. Обладать и быть рядом
И. Б. Шатуновский (Дубна). Предложения наличия vs. бытийные и
локативные предложения в русском языке
Т.Е.Янко. Бытование и обладание: конструкции с глаголом быть
4. Типы пространств
Н.Н.Болдырев (Тамбов). Отражение пространства деятеля и
пространства наблюдателя в высказывании
Н. Р.Добрушина. Воздух: вещество или пространство, материя или дух
C. В. Кодзасов. Фонетическая символика пространства (семантика
долготы и краткости)
Е.В.Падучева. Пространство в обличий времени и наоборот (к
типологии метонимических переносов)
К.А. Переверзев. Пространства, ситуации, события, миры: К проблеме
лингвистической онтологии
Е. С. Яковлева. Пространство умозрения и его отражение в русском языке
5. Пространственная метафора
Т. В. Булыгина,А.Д.Шмелев. Перемещение в пространстве как метафора
эмоций
О. П. Ермакова (Калуга). Пространственные метафоры в русском языке
Н.Б.Мечковская(Минск). К характеристике аксиологических потенций
слова: концепты «круг», «колесо» и их оценочно-экспрессивные дериваты
М.В.Филипенко. Следы «пути» в высказывании

Содержание серии «Логический анализ языка» 39
6. Пространство в культурных контекстах
А. А. Золкин (Дубна). Пространственная структура карнавала (на материале
Mother Goose Rhymes)
О. А. Казакевич, Селькупская дорога (пространственная ориентация в
фольклоре северных селькупов)
М.Л.Котин. «Царство»: от локального к трансцендентному (История
переосмысления в древнегерманских христианских памятниках)
И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. Родные просторы
С. Е. Никитина. Келья в три окошечка (о пространстве в духовном стихе)
А. Д. Шмелев. « Широта русской души »
7. Пространство в художественных мирах
Н.Д.Арутюнова. Два эскиза к «геометрии» Достоевского
А.В.Гик. «Случится все, что предназначено...» (путь и судьба в идеости-
ле М. Кузмина)
A. Г. Грек (Луганск). Пространство жизни и смерти в двух циклах стихов
Вяч. Иванова
B. П. Григорьев. Хлебников: «Настоящий голод пространства»
М.И.Михеев. Деформация пространства в пределах русской души (по
текстам Андрея Платонова)
М.А.Дмитровская (Калининград). Трансформации мифологемы
мирового дерева у А. Платонова
Л. Г. Панова. Пространство в поэтическом мире О. Мандельштама
Ю.Д.Тильман. Пространство в языковой картине мира Ф.И.Тютчева
(концепт круг)
16. ЯЗЫКИ ЭТИКИ
Памяти Т. В. Булыгиной
С.А. Крылов. О работах Т. В. Булыгиной по логическому анализу
естественного языка
1. Лингвофилософские проблемы этики
И. А. Герасимова. Деонтическая логика и когнитивные установки
Л. В. Максимов. О дефинициях добра: логико-методологический анализ
ТанъАошуан. Модель этического идеала конфуцианцев
ТаньАошуан. Ментальность срединного пути
2. Этические концепты
Н. Д.Арутюнова. О стыде и совести
О. Ю. Богуславская. И нет греха в его вине (виноватый и виновный)
В. Г. Гак. Актантная структура грехов и добродетелей
Е.Л.Григоръян. Значение ответственности в синтаксическом
представлении
Анна А. Зализняк. О семантике щепетильности (обидно, совестно и
неудобно на фоне русской языковой картины мира)

40 Содержание серии «Логический анализ языка»
А.Д.Кошелев. О языковом концепте «долг»
Г. И. Кустова. Предикаты интерпретации: ошибка и нарушение
Й. ван Лейвен-Турновцова (Йена, Германия). Панстратические и панто-
пические аспекты семантизации отклонений от нормы в стандарте и
нон-стандарте европейских языков
Е. В. Падучева. Семантика вины и смещение акцентов в толковании лексемы
Л. Г. Панова. Грех как религиозный концепт (на примере русского слова
«грех» и итальянского «peccato»)
Η. К. Рябцева. Этические знания и их «предметное» воплощение
Е. В. Урысон. Голос разума и голос совести
A. В. Циммерлинг. Этические концепты и семантические поля
Е.С.Яковлева. О концепте чистоты в современном русском языковом
сознании и в исторической перспективе
3. Деонтический дискурс
Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. Грамматика позора
Ε. Μ. Верещегин. Об относительности мирской этической нормы
О. И. Ермакова. Этика в компьютерном жаргоне
Ю.П.Князев (Новгород). Видо-временная структура нарратива как
способ выражения этической оценки
К. Г. Красу хин. Грамматическое выражение долженствования в
древнейших индоевропейских законодательных текстах
Яг/ссеХольгер (Франкфурт-на-Майне, Германия). Парадоксы оправдания
в религиозном дискурсе
И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. За справедливостью пустой
Н. Б. Мечковская (Минск). Законы об авторских правах: модальные
операторы в диагностике коллизий и тенденций развития
Л. Пеппель (Стокгольм, Швеция). Фигура умолчания в политическом
дискурсе
И.Ф.Рагозина (Ростов-на-Дону). Логика этических рассуждений в романе
«Преступление и наказание» и специфика их языкового выражения
И. Б. Шатуновский (Дубна). Речевые акты разрешения и запрещения в
русском языке
4. Этика в национальных культурах
Л.Н.Виноградова. Новобрачная в доме мужа: Стереотипы этикетного и
ритуального поведения
О. А. Казакевич. Этические нормы традиционного селькупского общества
сквозь призму фольклора
Г.Е.Крейдлин. Русские жесты и жестовые фразеологизмы: отражение
наивной этики в невербальном и вербальном кодах
И. И. Макеева. Этика речевого поведения в русской культуре
B. А. Матвеенко. Лексика нравственно-оценочного ряда в древнерусском
памятнике XI века
C. М. Толстая. Преступление и наказание в свете мифологии
А. Д. Шмелев. Плюрализм этических систем в свете языковых данных

Содержание серии «Логический анализ языка» 41
5. Этика в авторских текстах
В. П. Григорьев. «Заботясь о смягчении нравов...»
Н. В. Перцов. О последнем сонете Пушкина
В. И. Постовалова. Этическая оценка другого и самооценка в
православной духовной традиции (на материале эпистолярного наследия
святителя Игнатия Брянчанинова)
С.В.Шешунова (Дубна). Этическая оценка в дилогии П. И. Мельнико-
ва-Печерского «В лесах» и «На горах»
Приложение. Грамматика модистов
К. Г. Красу хин. Метаязыковая терминология средневековых модистов
Н.Ю.Бокадорова.Трамматика и метафизика модистов как явление позд-
несредневековой культуры
Р. М. Ганжа. Спекулятивная грамматика как онтология
17. СЕМАНТИКА НАЧАЛА И КОНЦА
1. Семантика и идиоматика начала и конца
В.Ю.Апресян. Начало после конца: глаголы оживать и воскресать
А.Н.Баранов, Д.О.Добровольский. «Начало» и «конец» в русской
идиоматике
О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина. Подведение итогов в русском языке
В. Г. Гак. Семантическое поле конца
В.В.Гуревич. «Новое» и «старое» в их отношении к «началу»
О. П. Ерамакова. Существует ли в русском языке энантиосемия как
регулярное явление? Вспоминая общую этимологию начала и конца
Г.И.Кустова. Семантические аспекты лексических функций (глаголы
со значением 'начаться' и 'кончиться')
И. И. Макеева. Семантика 'конца' у глаголов движения
В.А.Матвеенко. Начало как продолжение и конец как исполнение (на
материале старо- и церковнославянского языка)
Н.Б.Мечковская (Минск). Концепты «начало» и «конец»: тождество,
антонимия, асимметричность
Е. В. Падучева. Дейктические компоненты в семантике глаголов движения
Н. В. Перцов. О возможном семантическом инварианте русских
фразовых частиц еще и уже
Р.И.Розина. Конец или начало? Семантика глаголов остановки и
понятие лексического класса
С.Ю.Семенова. К типологии фазовых компонентов, коннотаций и
ассоциаций русских лексем
Н.Ф.Спиридонова. От начала к концу: семантика прилагательного
последний
А. Д. Шмелев. Из пункта А в пункт В
2. Грамматика начала и конца
В.И.Гаврилова. Семантика 'начала' в спектре значений глаголов
открыть / открыться, раскрыть / раскрыться

42 Содержание серии «Логический анализ языка»
Анна А. Зализняк, А,Д. Шмелев. Семантика 'начала' с аспектологиче-
ской точки зрения
Ю.П.Князев. Фазы действия и метонимические сдвиги в значении ви-
до-временных форм
Б. Тошович. Конфликт начала и конца
М.В.Филипенко. О совместимости начал и концов, или Сочетаемость
глагольной приставки вы- и предлога в
И.Б.Шатуновский. Несовершенный vs. совершенный вид в императиве
(к проблеме начала)
3. Знаки начала и конца
С. В. Код засов. Фазовая символика тона
И.М.Логинова. Интонационное выражение семантики 'начала' и
'конца' в русском высказывании
В. М. Труб. Темпоральные частицы как знаки начала и конца ситуации
Е. В. Урысон. Союз А как сигнал «поворота повествования»
Б.С.Шварцкопф. Оппозиция «начало-конец» в пунктуационном
пространстве предложения
4. Поэтика начала и конца
Н.Д.Арутюнова. Все про всё (по текстам Ф. М. Достоевского)
В.П.Григорьев, Л. И. Колодяжная, Л. Л. Шее такова. Статьи НАЧАЛО и
КОНЕЦ в «Словаре языка русской поэзии XX века»
Н. В. Злыднева. Мотив ветхости у А. Платонова: между началом и концом
И. А. Каргашин (Калуга). Начало иконец лирического текста
Л. Б. Лебедева. Конец — обращение к началу: завершение опыта
Л.Г.Панова. Семантика начала-конца, создания-разрушения,
памяти-беспамятства в стихотворении О. Мандельштама «Нашедший подкову»
З.Ю.Петрова. Семантика 'начала' и 'конца' в двух поэтических идио-
стилях (Б. Окуджава и И. Бродский)
И. Ф.Рагозина (Дубна). «Эвклидов ум» в поисках бесконечности
Л. Η. Ρ ягу зова (Краснодар). Принцип палиндрома, или внутренняя
обратимость в текстах В. В. Набокова
Ю.Д. Тильман. Начало и конец в художественном мире Тютчева
Н.А.Фатеева. Как «кончается» поэт, рождается прозаик и «не»
кончается строка...» (Пушкин, Пастернак, Набоков)
С.В.Шешунова. Семантика 'начала' и 'конца' в агитационных текстах
Е. Я. Шмелева. Начало и конец русского анекдота
Е.Б.Яковенко Жизнь: начало и конец (на материале английских и
немецких переводов Библии)
5. Начало и конец в контексте разных культур
Е. В. Велъмезова. Начало и конец в структуре и семантике чешского
заговора
О.А. Казакевич. Начало и конец в структуре фольклорных текстов
северных селькупов
М. Л. Ковшова, У попа была собака: о лукавой поэтике докучных сказок

Содержание серии «Логический анализ языка» 43
Е. Ю. Кукушкина. Первое и последнее в причитаниях
И.Б.Левонтина, А. Д. Шмелев. Лексика начала и конца трапезы в
русском языке
С.Е.Никитина. О начале и конце, первом и последнем в русском
религиозном фольклоре
6. Философия конечного и бесконечного
Е. Г. Веденова. Семантика «Начала» и истоки математической интуиции
А.В.Жавнерович. Дихотомии «первого-последнего», «начала-конца» в
святоотеческой традиции
В. И. Постовалова. Начало и конец в православном миросозерцании
А. В. Рафаева. Конечное и бесконечное в творчестве А. Ф. Лосева
Н.В.Солнцева. Понятие «Начало» в древнекитайской философии

I. ЗНАНИЕ И МНЕНИЕ
ОТ РЕДАКТОРА
Вниманию читателей предлагается первый выпуск
ежегодника, подготовленный проблемной группой по логическому анализу
естественного языка, организованной в 1986 г. при Институте
языкознания АН СССР. Группа объединяет лингвистов и логиков
разных научных и учебных центров. В 1986-1987 гг. в работе группы
профилировала проблематика, связанная с пропозициональными
установками (отношениями) — предикатами, вводящими
пропозицию и выражающими отношение к ней субъекта установки. Этой
теме было посвящено состоявшееся в апреле 1987 г. рабочее
совещание (см. тезисы «Пропозициональные предикаты в логическом
и лингвистическом аспекте». М., 1987). Настоящий выпуск
частично отражает материалы совещания.
Исследование пропозициональных установок,
непосредственно влияющих на истинностное значение зависимого суждения,
имеет давнюю традицию. В ее развитии большую роль сыграло
учение о модусе и диктуме в логике схоластов, а позднее концепция
Р.Декарта, четко разделившего познавательную способность,
порождающую суждение, и способность выбирать, формирующую
утверждение и отрицание. Противопоставив разум и волю, Декарт
соотнес с первым неутвержденное суждение, а со второй — акт
утверждения или отрицания. Эта мысль стала основополагающей в
логической доктрине Г. Фреге, отделившего в формальной записи
высказывания акт утверждения от структуры пропозиции: |—(Рх).
В последующих теориях обозначилась тенденция к расширению
категории пропозициональных установок за счет различных
субъективных модусов. Расчленив высказывание на стабильное
ядро и переменный компонент (модус), Б. Рассел включил в этот
последний все то, что может быть квалифицировано как
состояние сознания говорящего (точнее, субъекта установки): источник
знания или мнения, цель сообщения, эмоции и желания, степень
уверенности и т. п.
Со времени публикации работ Г.Фреге и Б.Рассела прошло
больше полувека. В течение этого периода проблема
пропозициональных отношений не выходила из поля зрения логиков и фило-

От редактора
45
софов. Лингвисты же обратились к этой проблематике
сравнительно недавно. Они ввели в рассмотрение свежий языковой материал,
обогативший представления о спектре пропозициональных
установок. Это, в свою очередь, поставило задачу расширения
логического аппарата анализа.
Тема пропозициональных установок выдвигает множество
теоретически и практически важных проблем. К ним относятся:
таксономия установок, их распределенность по категориям (сенсорной,
или перцептивной, ментальной, волитивной), взаимодействие
установки с разными типами зависимой пропозиции, отношение
между мнением говорящего и мнением субъекта установки,
проблема обоснования мнения, а также характер оснований,
имплицируемых разными установками, механизмы субъективации и
объективации пропозициональных предикатов (введения и устранения
указания на лицо), сфера действия отрицания
пропозиционального предиката (негативизация), ограничения на введение в
зависимую пропозицию вопросительного местоимения (проблема
косвенного вопроса), выбранность, или заданность, пропозиции (ср.:
Я не знаю, придет она или нет и Я сомневаюсь, что она придет),
коммуникативная структура высказываний с разными типами
пропозициональных предикатов, вид, время и модальность этих
последних, их функционирование в диалоге, статус и номинали-
зуемость зависимой пропозиции, модификаторы, сочетающиеся с
пропозициональными предикатами, их употребление во вводной
позиции (парентетизация), выявление факторов,
препятствующих инверсии высказывания (по типу: Известно, что он уехал —
То, что он уехал, известно), совместимость пропозициональных
предикатов, ограничения на референцию имен в зависимой
пропозиции и другие, не менее интересные, вопросы. В данном выпуске
рассмотрены лишь некоторые из них. К их числу относятся:
противопоставленность знания и мнения (полагания), знания и
незнания, проблема негативизации пропозиционального предиката,
коммуникативная организация высказывания, семантическая
согласованность пропозициональной установки и зависимой
пропозиции и нек. др. Эти темы проходят через ряд статей. Введение
отрицания и перемещение коммуникативного фокуса влекут за собой
далеко идущие последствия, которые не были до сих пор в полной
мере учтены в логико-лингвистическом анализе.
Коммуникативная неоднородность высказываний с эксплицированными
установками делает необходимым изучение их интонационного рисунка.
Принятая авторами система просодической записи приведена в
статье СВ. Код засова.

46
От редактора
По использованной терминологии и методам анализа статьи
обнаруживают относительное единство. Вместе с тем авторы
нередко выражают разные точки зрения (в частности, на статус
косвенного вопроса). Это стимулирует дальнейшие размышления
и дискуссии, которые найдут свое отражение в следующем
выпуске ежегодника.
Н. Д. Арутюнова

Μ. Α. Дмитровская
ЗНАНИЕ И МНЕНИЕ:
ОБРАЗ МИРА, ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА
Понятия мнения и знания издавна привлекали к себе
внимание философов. Что есть мнение? Что есть знание? — эти вопросы
являются центральными для эпистемологии, а также
рассматриваются (несколько в ином ключе) в теории познания. При анализе
мнения и знания в качестве центрального берется понятие знания
(выделяются такие его характеристики, как умопостигаемость,
истинность, верифицируемость и др.), а мнение определяется
чисто негативно: мнение есть то, что не удовлетворяет критериям
знания. Подобная традиция берет свое начало у Платона.
Современная эпистемическая логика тоже идет по линии
рассмотрения понятий мнения и знания в онтологическом ключе, но
при этом стремится к выявлению более четких
противопоставлений. Так, Я. Хинтикка приходит к выводу о несводимости
понятий мнения и знания друг к другу: знание истинно в одном из
возможных миров, совпадающем с реальным, мнение — в одном
из возможных миров, не обязательно совпадающем с реальным
[Hintikka 1962].
Однако существуют такие подходы, при которых центральные
эпистемические понятия оказываются существенно сближенными.
В работах, посвященных анализу научного знания, второй член в
оппозиции знание/мнение заменяется такими терминами, как
гипотеза, теория, предположение, идея и т.д. При этом границы
между ними и (научным) знанием становятся зыбкими
(максимально четко это отражено в принципе фальсифицируемости
К. Поппера), а соответствующее словоупотребление — размытым.
В аналитической философии, обратившейся к анализу
естественного языка, задача определения понятий мнения и знания
ставится по-другому. Психологизация этих понятий (вследствие
введения в рассмотрение субъекта — носителя мнения и знания)
дала толчок к более тесному их рассмотрению. Рядом
исследователей знание стало определяться либо как включающее в свой
состав мнение (belief), либо как содержащее общий с мнением
компонент — чувство уверенности. В работе «Проблема знания» А. Айер
писал: «В ментальных состояниях мнения и знания нет
различия» ([Ауег 1956, 25], см. также ряд статей в [Knowledge 1968]).
Итак, акцент с рассмотрения отношения «пропозиция — реаль-

48
Μ. Α Дмитровская
ный мир» стал смещаться в сторону рассмотрения отношения
«субъект — пропозиция». Место обладателя критериев
истинности суждения стало отводиться не абстрактному наблюдателю,
наделенному логическим всеведением, а самому носителю знания
или мнения. В законченной форме это положение было
сформулировано Причардом: человек обычно сам без колебаний может
определить, знает он что-либо или только так думает [Prichard
1968, 61]. В качестве одного из критериев различия знания и
мнения начал выдвигаться способ обоснования достоверности
или правомерности соответствующих суждений [Price 1968, 44;
Ayer 1964, 15]. Доведение до логического конца требования
обоснованности утверждений знания привело Л. Витгенштейна к
отказу от придания статуса знания тем пропозициям, которые не
нуждаются в доказательстве и на полном принятии которых
строится вся человеческая деятельность (например: 2x2=4; Земля
существовала задолго до нас и т.д.). Постепенно анализ
центральных понятий эпистемологии сомкнулся с лингвистическим
исследованием употребления глаголов пропозиционального
отношения, вводящих суждения знания и мнения, и сама
проблематика знания и мнения стала по преимуществу языковой.
Основополагающие работы в этом направлении принадлежат Дж.Э.Муру,
Л.Витгенштейну, Н.Малкольму [Moore 1959; Wittgenstein 1969;
Малкольм 1987].
Необходимо, однако, отметить, что на всем протяжении
развития философской и логической мысли, занятой анализом
человеческого знания и познания, содержание рассматриваемых
знаний и мнений оставалось неизменным: человек познавал
окружающий мир, а сам оставался обезличенным, —
формулируемые им суждения принадлежат миру. Введение в
рассмотрение субъекта — носителя знаний и мнений — не дало в
этом отношении в позитивистски ориентированных
исследованиях ничего нового — знание и мнение продолжали оставаться им-
персональными.
Между тем мыслительная и познавательная деятельность
людей не ограничивается отражением реальности. Окружающий мир
оказывается вовлеченным в личностную сферу человека: явления
и предметы оцениваются, принимаются или отвергаются;
человек, «переживая» жизнь, формирует свой характер, взгляды и
убеждения; в процессе принятия решения человек анализирует
ситуацию исходя из тех установок, которые составляют ядро его
личности (поэтому неудивительно, что в сходных
обстоятельствах люди ведут себя по-разному). Возможность переплавляется в

Знание и мнение: образ мира, образ человека
49
необходимость и влечет за собой действие. То, как человек
«существует» , зависит от того, как (или что) он мыслит. Не может быть
двух одинаковых жизней, потому что не может быть двух
одинаковых личностей и стилей мышления.
Нельзя сказать, что суждения, в которых отражен образ
человека, не привлекали к себе внимания; их анализом занимались и
продолжают заниматься этика, аксиология, эстетика, теория
действия, психология. Однако к этим суждениям можно подойти
с иных позиций и рассмотреть их с привлечением центральных
эпистемологических понятий — мнения и знания.
В настоящей статье мы ограничимся сопоставительным
рассмотрением верифицируемых и оценочных суждений. Описание
сходств и различий между ними в их отношении к категориям
знания и мнения будет основываться на сравнении набора
глаголов пропозиционального отношения, которыми могут вводиться
эти типы пропозиций, на анализе значения и особенностей
употребления пропозициональных глаголов, а также на рассмотрении
приемов аргументации различного рода суждений. Полученные
данные помогут нам расширить представления о концептах
мнения и знания.
Рассмотрим сначала класс верифицируемых пропозиций —
пропозиций, которые соотносятся с настоящим, прошлым или
будущим положением дел в мире и в принципе могут быть
верифицированы в момент произнесения соответствующего
высказывания, например: Она уехала в Киев. Верифицируемые
пропозиции могут быть содержанием как знания, так и мнения.
Указанные пропозициональные отношения обнаруживают разную
способность к эксплицитному присутствию в тексте. Если
верифицируемое суждение составляет содержание мнения субъекта, то
это должно либо быть понятно из контекста, либо быть отмечено
вводимыми модальными словами или соответствующими
глаголами, например: Я думаю/ считаю/ полагаю, что она уехала в
Киев. Если сообщаемая информация принадлежит сфере знаний
субъекта, то нет необходимости это эксплицировать.
Высказывание Она уехала в Киев информационно достаточно без
выраженного модуса знания, который становится здесь имплицитным, в
терминологии Ш. Балли — подразумеваемым знаком.
\]*Однако присутствие модуса знания при верифицируемых
пропозициях все-таки возможно в тех случаях, когда выражение
я знаю указывает на достоверность сообщаемых сведений, часто
предваряя ссылку на источник получения информации, где
содержится указание на то, была ли получена информация «из вто-

50
Μ. Α. Дмитровская
рых рук», из непосредственного опыта или путем логического
вывода. (В последнем случае сообщаются факты, являющиеся
основанием вывода, либо указывается на «эпистемический статус»
говорящего.)
Для верифицируемых пропозиций знание и мнение
отличаются друг от друга по параметру истинности пропозиции. В
случае знания имеет место истинностная оценка, в случае мнения —
вероятностная, ср. Я знаю, что он уже приехал — То, что он
приехал, истинно; Я думаю/ считаю/ полагаю/ мне кажется,
что он уже приехал -> То, что он приехал, вероятно.
Постулируя знание, субъект не думает, что могут появиться какие-то
противоречащие факты. Утверждение знания полностью исключает
не только выражение неуверенности и указание на возможность
ошибки или осуществления альтернативного положения дел, но
и выражение уверенности, ср. *Я знаю, что Р, но я могу
ошибаться/ но может быть и не Ρ / но я в этом не уверен; *Я знаю,
что Р, я в этом уверен. Выражение даже самой сильной
уверенности никогда в случае верифицируемых пропозиций не может
перейти в знание. Мнение, напротив, легко соединяется с
выражением уверенности, неуверенности и с указанием на
возможность ошибки или осуществления альтернативного положения
дел, ср. Я думаю, что Р, но могу и ошибаться/ хотя и не уверен/
я полностью в этом уверен / хотя может быть и не Р.
Способов аргументации суждений-мнений гораздо меньше,
чем способов аргументации знания. То, что мнение в
подавляющем большинстве случаев базируется на анализе набора фактов,
отражено в возможности постановки к утверждениям мнения
вопроса Почему ты так думаешь/ считаешь?, ответ на который
должен содержать обоснование вывода (иногда просто
указывается на «эпистемический статус» говорящего), ср. А: Она сегодня
уже не приедет. В: Почему ты так считаешь! А: Она явно
опоздала на электричку, иначе давно была бы здесь/ Я ее хорошо
знаю.
Приступая к рассмотрению пропозициональных глаголов,
вводящих оценочные суждения, надо сразу отметить, что в
зависимости от того, оцениваются ли непосредственно
воспринимаемые предметы и явления (Не знаю, как тебе, а мне этот фильм
понравился/ Я считаю, что это интересный фильм) или же
оценка имеет гипотетический характер (Я не смотрел этот
фильм, но думаю, что он интересный), необходимо различать
два типа оценочных суждений. Суждения первого типа мы будем
называть собственно оценочными или оценками-мнениями, а су-

Знание и мнение: образ мира, образ человека
51
ждения второго типа — оценками-предположениями. Это
различие имеет далеко идущие последствия, ибо, как будет показано
ниже, область предикатов, обслуживающих оценки разного типа,
семантика этих предикатов и их употребление сильно
отличаются друг от друга. Не являются одинаковыми и способы
обоснования этих суждений.
Обратимся сначала к рассмотрению глаголов мнения, которые
вводят собственно оценочные суждения. Их значение отличается
от значения глаголов мнения-полагания, особенности которых
были рассмотрены выше. Причина этих различий лежит в
специфике верифицируемых и оценочных суждений. Формулируя
оценку, говорящий описывает не возможность осуществления
какого-нибудь положения дел, а свой взгляд на воспринимаемые,
имеющие объективный статус предметы, явления, события.
Понятие вероятности в оценку не входит, ср. Я считаю, что книга
интересная / Книга, возможно, интересная.
В русском языке круг глаголов мнения, вводящих оценку,
существенно уже круга глаголов, вводящих верифицируемые
мнения, ср. *Я посмотрел фильм и предполагаю/ полагаю/ думаю,
что он интересный. Оценочные суждения могут вводиться
выражениями Я считаю, Я нахожу, прагматически смягченными
вариантами которых являются выражения по-моему, мне
кажется1.
Различные виды оценочных суждений нуждаются в
мотивировке в неодинаковой степени2. Обычно не мотивируются
сенсорно-вкусовые, психологические (интеллектуальные и
эмоциональные) и эстетические оценки, поскольку «им не могут быть
сопоставлены некоторые качества оцениваемого объекта...
Оценка прямо проистекает из того ощущения, которое, независимо от
воли и контроля, испытывает человек» [Арутюнова 1984, 14],
например: Этот пирог вкусный; Этот фильм скучный; Это
радостное событие; Эта вышивка очень красивая. Этическая оценка
в общем случае требует мотивировки, — это находит свое
отражение в том, что к соответствующему высказыванию (например,
Он хороший человек) может быть задан вопрос Почему ты так
считаешь?
1 Поскольку нас интересует функционирование именно эпистемических
глаголов, мы не принимаем во внимание тот факт, что наиболее естественным
выражением оценки в рассматриваемых случаях были бы выражения типа Фильм
мне понравился; Фильм показался мне интересным.
2 Далее мы следуем классификации оценок, разработанной Н. Д. Арутюновой
[Арутюнова 1984].

52
Μ. Α. Дмитровская
В значении оценочных предикатов содержится как
оценочный, так и дескриптивный компонент [Вольф 1981].
Необходимость в мотивировке рациональных оценок (утилитарных,
нормативных, телеологических) уменьшается по мере того, как
дескриптивные признаки закрепляются за значением оценочных
предикатов, ср. Он хороший врач; Морковь полезна и т. д.
Не нуждающиеся в мотивировке сенсорно-вкусовые,
психологические и эстетические оценки всегда имеют для каждого
конкретного лица статус субъективной истины. Их можно оспорить,
но нельзя опровергнуть. «Аксиологическое утверждение <...>
всегда прагматически связано: оно больше характеризует субъекта
оценки, чем ее объект» [Арутюнова 1984, 9]. В случае
мотивированных оценочных суждений, которые базируются на анализе
некоторого набора фактов, оценка может быть неправильной (однако
сам субъект оценки этого не осознает) и в дальнейшем
подвергнуться коррекции или быть оспоренной собеседником, ср. Я считал,
что он хороший человек, но, как видно, ошибался; Он считает
Семена хорошим человеком, но он ошибается. С оценочным
суждением не соединяется представление о возможной ошибке со
стороны говорящего, а также о его уверенности/ неуверенности,
ср. *[Я считаю, что] книга интересная, но могу и ошибаться;
*[# считаю, что] фильм хороший, я в этом уверен/ но я в этом
не уверен; *[Я считаю, что] книга интересная, но может быть,
она и неинтересная. Ограничения на употребление в отмеченных
конструкциях глагола считать, что, вводящего оценочные
суждения, интересны тем, что они полностью совпадают с
ограничениями на употребление глагола знать, вводящего
верифицируемые суждения.
Для говорящего его собственная оценка является аналогом
истины, однако он осознает (скорее, всегда должен осознавать),
что оценка того же объекта другим человеком может быть иной.
Употребление глаголов мнения при оценочных суждениях отражает
двойственную природу их истинностного значения. Эксплицитное
употребление глаголов мнения при мнении-оценке в принципе
является избыточным (это отражает тот факт, что для говорящего
суждение имеет статус аналога истины), ср. А: Вы читали эту
книгу? Интересная? В: Интересная. (Глагол знать, который
вводит верифицируемые суждения, обладает этим же свойством,
ср. А: Книга продана? В: Продана.) С другой стороны,
употребление пропозиционального глагола становится возможным,
когда говорящий хочет подчеркнуть, что его мнение является
субъективным и он не претендует на то, чтобы остальные люди обяза-

Знание и мнение: образ мира, образ человека 53
тельно его разделяли. При этом модальный показатель
становится логически выделенным, ср. А: Эта книга интересная? В:
Многие ругают, но по-моему / я считаю, что интересная.
Употребление глагола считать, вводящего оценочные суждения, так
же как и употребление глагола знать при верифицируемых
пропозициях, зависит от определенных прагматических факторов.
Сказанное сближает мнение-оценку не с мнением-полаганием,
а со знанием. Мнение-оценку можно назвать «субъективным
знанием», поскольку оно имеет для говорящего статус субъективной
истины. Ряд оценочных суждений вообще не нуждается в
мотивировке и не может быть никогда опровергнут.
Суждения, содержащие оценку, могут считаться
«субъективным знанием» еще и потому, что они противопоставлены
суждениям, выражающим оценку-предположение, которые
формулируются субъектом тогда, когда он, в силу отсутствия
непосредственного контакта с объектом оценки, может высказать только
предположение о тех или иных его качествах. Подобные оценки
обязательно должны быть аргументированы, ср. Я эту книгу не
читал, но думаю, что она неплохая. Я вообще люблю этого
писателя/Мне вообще нравится фантастика.
Сравним два ответа на вопрос. Этот фильм интересный? —
1)Интересный и 2)Думаю, что интересный. Эти реплики
истолковываются совершенно однозначно: первая содержит
собственно оценочное суждение, вторая — оценку-предположение.
(Оценки-предположения, вообще говоря, не являются мнением, ср.
Я эту книгу не читал, но думаю, что она хорошая. *Таково мое
мнение.). При оценке-предположении показатель
пропозиционального отношения указывает на особый характер суждения и
опущен быть не может, так как это привело бы к искажению
смысла высказывания.
В русском языке вводить оценки-предположения могут все
глаголы мнения за исключением тех, которые вводят собственно
оценочные суждения, ср. Я эту книгу не читал, но думаю/
предполагаю / полагаю, что она хороша', Сомневаюсь, что она
хорошая; но *Я ее не читал, но считаю / мне кажется, что она
хорошая, также ^По-моему, хорошая. Глаголы мнения, вводящие
собственно оценочные суждения {считать, мне кажется) и
вводящие оценки-предположения (полагать, предполагать, думать,
сомневаться), находятся между собой в отношении
дополнительной дистрибуции.
Глаголы, вводящие оценки-предположения, могут
встречаться в том же наборе контекстов, который был нами выявлен для

54
Μ. Α. Дмитровская
глаголов мнения, вводящих верифицируемые суждения.
Субъект, высказывая оценку-предположение, может осознавать
возможность того, что его суждение ошибочно, а также
дополнительно выражать свою уверенность или неуверенность, ср. Я не
читал эту книгу, но думаю, что она интересная, я абсолютно в
этом уверен/ хотя я в этом не уверен / хотя я могу и ошибаться.
Оценки-предположения поддаются верификации — после ке-
посредственного контакта субъекта с оцениваемым объектом, ср.
Как я и предполагал, книга оказалась интересной.
Таким образом, мнения-предположения сильно отличаются
от мнений-оценок, тяготеющих к суждениям-фактам, и по ряду
признаков обнаруживают сходство с верифицируемыми
мнениями (оценками-предположениями): в случае
мнений-предположений пропозиция имеет не субъективно-истинностную, а
вероятностную оценку, высказывание же нуждается в аргументации.
На основе проведенного анализа отношения между эпистеми-
ческими глаголами, вводящими суждения с различными
истинностными значениями, можно представить следующим образом.
Я .таю
Sine юмспшо
-
Я считаю
Мне кажется
Я предполагаю
Я СЛХМНМШЮСЬ
Из всего сказанного видно, что категории знания и мнения
относятся не только к познанию внешнего мира, но и
характеризуют вхождение окружающей реальности в личностный мир челове-
ИРОТИВОПОЛОЖИОСТЬ
< *► ^мшш&
Я ду.\шн>
Я считаю
Я naavubj
Я прсопакьжк!
Я сомневаюсь
Я 0v.ua м

Знание и мнение: образ мира, образ человека 55
ка. Такие параметры, как истинностная или вероятностная оценка
пропозиции, приемы аргументации суждений, особенности
употребления глаголов пропозиционального отношения, вводящих
разные типы пропозиций, являются для категорий объективного
(фактуального) и «субъективного» («личностного») знания и
мнения общими. Однако простая дихотомия знание/мнение не
удовлетворяет целям описания и классификации различных суждений, в
которых отражается не только образ мира, но и образ человека.
Так, область мнений характеризуется большим разнообразием
типов, между которыми иногда трудно провести четкие границы, —
это оценки, предположения, прогнозы, гипотезы, убеждения,
взгляды, установки и т.д. Многие из указанных видов мнений имеют
тенденцию к стабилизации и переходу в разряд «личностного»
знания. Без этого не было бы единства личности, и человек дробился
бы на множество не связанных между собой действий и поступков.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1984 —АрутюноваН.Д. Аксиология в механизмах жизни и
языка // Проблемы структурной лингвистики. 1982. М., 1984.
Вольф 1981 — ВолъфЕ.М. О соотношении квалификативной и
дескриптивной структуры в семантике слова и высказывания// Изв. АН СССР.
СЛЯ. 1981. Т. 40. №4.
Малкольм 1987 — МалколъмН. Мур и Витгенштейн о значении
выражения «Я знаю» // Философия, логика, язык. М., 1987.
Ауег 1956 —AyerA.J. The problem of knowledge. London; New York, 1956.
Ayer 1964 — AyerA.J. Knowledge, belief and evidence // Danish yearbook
of philosophy. Copenhagen, 1964. Vol. I. P. 13-22.
Hintikka 1962 — HintikkaK.J. Knowledge and belief: An introduction to
the logic of the two notions. Ithaca, 1962.
Knowledge and belief/ Ed. by A. Ph. Griffiths. Oxford, 1968.
Moore 1959 — Moore G. Philosophical papers. London; New York, 1959.
Price 1968 — Price Η. Η. Some considerations about belief// Knowledge
and belief. P. 41-59.
Prichard 1968 — PrichardH.A. Knowing and believing// Knowledge and
belief. P. 60-68.
Wittgenstein 1969 — Wittgenstein L. On certainty. Oxford, 1969.

И. М. Кобозева
ОТРИЦАНИЕ В ПРЕДЛОЖЕНИЯХ
С ПРЕДИКАТАМИ
ВОСПРИЯТИЯ, МНЕНИЯ И ЗНАНИЯ
Известно, что отрицательные предложения представляют
ценный материал для анализа семантики предикатов. В них
получают косвенное поверхностное проявление семантические
характеристики предиката, скрытые от наблюдения в утвердительных
предложениях, не говоря уже о том, что сопоставление смысла
общеотрицательного предложения со смыслом соответствующего
ему утвердительного является основным методом выявления
логико-семантических различий между предикатами (ср.
применение критерия отрицания для установления пресуппозиционной
части в толковании предиката (см., например [Fillmore 1969]),
построение логико-семантических классификаций предикатов [Карт-
тунен 1985, Разлогова 1982]).
В данной работе будут проанализированы отрицательные
предложения с перцептивными и ментальными предикатами и сделана
попытка объяснить ряд семантико-синтаксических свойств этих
предложений исходя из семантики предикатов.
Прежде чем перейти непосредственно к анализу материала,
необходимо сделать ряд уточнений.
В общем случае в предложениях с предикатами
пропозициональной установки показатель отрицания может выступать как
при предикате, так и в зависимой от него пропозиции. В обеих
позициях отрицание может быть как нейтральным, так и
противопоставительным [Богуславский 1982].
При противопоставлении показатель отрицания свободно
сочетается с предикатами любых модусов. Ограничение
накладывается только на соотношение противопоставляемых предикатов:
оба они должны принадлежать одному модусу. (Ср. Я не видел, а
слышал (?помнил, ?думал), что они там были.) Ясно, что это
ограничение — частное проявление общей закономерности
противопоставления. Нас в дальнейшем будут интересовать только
предложения с нейтральным отрицанием, так как только в них
обнаруживаются те свойства, которые могут быть связаны с
семантикой конкретного предиката или класса предикатов.
Характеристика предиката в его отношении к нейтральному
отрицанию будет дана по следующим четырем параметрам:

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 57
1) имеет ли предложение с данным предикатом естественное
отрицание;
2) стандартна ли интерпретация показателя отрицания при
данном предикате (интерпретация не при предикате считается
стандартной, если в семантическом представлении предложения
оператор отрицания непосредственно подчиняет себе
семантическую вершину подграфа, соответствующего данному предикату);
3) естественно ли отрицание в составе подчиненной пропозиции;
4) как отрицание при предикате влияет на возможности
оформления зависимой пропозиции — введения ее с помощью тех или
иных союзов. (Влияние сказывается как в появлении новых
возможностей, так и в запрете на тот или иной способ оформления.)
Каждый из этих параметров имеет непосредственный «выход»
в семантику предиката. Более подробного комментария
заслуживает параметр 4.
Вариативность способов введения зависимой пропозиции
коррелирует с разнообразием денотативных статусов пропозитивных
компонентов предложения (см. [Падучева 1985; Крейдлин 1981;
Падучева 1986]). Подчинительный союз можно рассматривать как
актуализатор, указывающий на способ референции придаточного.
Изменения в наборе поверхностных реализаций зависимой от
данного предиката пропозиции отражают изменения в наборе
денотативных статусов этой пропозиции. Поверхностные запреты на тот
или иной способ оформления придаточного получают объяснение
в терминах семантических ограничений на сочетаемость
некоторого интенционального состояния с тем или иным способом
соотнесения пропозиционального содержания этого состояния с
действительностью.
Для описания референциальных свойств пропозиций
используются следующие противопоставления [Падучева 1986]:
а) событие vs факт [Арутюнова 1980] (в другой терминологии
«ситуация» vs «факт» / «возможность» [Падучева 1986]. Нам
представляется, что существо данного противопоставления более
точно отражает пара «представление» vs «суждение»);
б) модальное противопоставление: реальная vs нейтральная
модальность (имеется в виду оценка реальности ситуации
говорящим. В рамках нейтральной модальности особо может быть
выделена ирреальная модальность, когда ситуация относится
говорящим к миру недостижимому (или трудно достижимому) из
реального);
в) известность vs неизвестность;
г) ассертивность vs импликативность.

58
И. М. Кобозева
Как показал анализ предложений с предикатами
пропозициональной установки, необходимо учитывать еще одно референци-
альное измерение пропозитивного компонента: отношение
субъекта пропозициональной установки к реальности ситуации. В
рамках этого модального противопоставления различаются такие
оценки субъектом истинности пропозиции, как «достоверно»,
«вероятно», «маловероятно», «возможно», «ирреально».
Теперь охарактеризуем в рамках данных противопоставлений
актуализаторы пропозиций, зависимых от перцептивных и
ментальных предикатов *.
Союз как актуализирует пропозицию как имеющую статус
«события» («представления») [Падучева 1986]. Ср. невозможность
ввести с помощью как придаточное с явно выраженной
структурой суждения: Я помню, как мы впервые встретились в старом
парке, но *Я помню, как местом нашей первой встречи был
старый парк. Прочие признаки в как нейтрализуются.
Союз будто\ (фсловно и т.п.) актуализирует пропозицию
как «факт» («суждение») с нейтральной модальностью и как
«неизвестное». Ср. невозможность произнести бг/дтгао-придаточ-
ное с интонацией, характерной для пропозитивного
компонента с признаком «известного»: Я слышал\\, что он заболел, но
*Я слышал\\, будто он заболел, ср. Я слышал//, будто он
заболел^
Союз будто2 {=будто бы, как будто, словно, точно)
актуализирует вводимую пропозицию как «факт» («суждение») с
модальностью ирреальности и с точки зрения говорящего, и с
точки зрения субъекта пропозициональной установки. Ср. Он
почувствовал, будто бы куль муки втащил на пятый этаж
(Б. Полевой).
Союз чтобы актуализирует пропозицию как «факт»
(«суждение») с модальностью нейтральной с точки зрения говорящего и
модальностью маловероятности или ирреальности с точки зрения
субъекта пропозициональной установки. Ср. Сомневаюсь [не
думаю, не помню), чтобы он курил.
Союз что маркирует пропозицию как «факт» («суждение»).
По всем прочим признакам статус вводимой пропозиции
определяется семантикой предиката пропозициональной установки.
* Предлагаемое ниже описание уточняет применительно к данному
материалу трактовку семантической оппозиции союзов как-что-будто> данную в
работе: Кручинина И. Н. Из наблюдений над синтактико-семантическим
распределением подчинительных союзов в русском языке // Русский язык: Вопросы его
истории и современного состояния. М., 1978. С. 170-180.

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 59
Союзные вопросительные слова и частица ли сигнализируют
об особом — вопросительном — статусе вводимой пропозиции.
Как актуализатор следует рассматривать и бессоюзное
оформление изъяснительных придаточных. Этот актуализатор
маркирует пропозицию как «неизвестное», будучи нейтральным по прочим
признакам. Ср. Я видел\\, как он полез на чердак, но *Я видел\\:
он полез на чердак. Из-за ограниченности объема работы
предложения с этим актуализатором остались за ее пределами.
Рассмотрим в указанных рамках взаимодействие отрицания с
различными подклассами перцептивных и ментальных предикатов.
Перцептивные предикаты
Общим для всех перцептивных предикатов (видеть, замечать,
слышать, ощущать и т. д.) является то, что все они допускают
нейтральное отрицание, которое получает при них стандартную
интерпретацию.
Вместе с тем они обнаруживают не свойственное ни одному
другому классу предикатов пропозициональной установки
ограничение на употребление отрицания в придаточном: если придаточное
вводится с помощью союза как, то оно не может быть
отрицательным (в [Арутюнова 1987] это отмечено для предиката видеть). Ср.:
(1) Женщина заметила, что/как он опустил деньги в кассу.
(2) Женщина заметила, что/*как он не опускал деньги в кассу.
Отметим, что ментальные предикаты, которые допускают
придаточные с как (например, представлять (себе), помнить,
забыть), указанного ограничения не обнаруживают. Ср. Он
вспомнил, как не мог решить задачу.
Невозможность как ... не после перцептивных предикатов
объясняется противоречием денотативных характеристик
пропозиции, возникающим в этом случае. Союз как актуализирует
пропозицию как имеющую статус «события» («представления»).
Но отрицательная пропозиция не Ρ при перцептивном предикате
не может интерпретироваться как «представление», т.е.
ситуация, явленная сознанию субъекта восприятия, поскольку
физически воспринимаются только события реального мира, а в
реальности «отрицательных» событий не существует. На
концептуальном уровне перцептивные предикаты принимают в качестве
аргументов только «события». На поверхностном уровне при этих
предикатах возможны и пропозиции со статусом «фактов»,
выражаемые что-придаточными. На концептуальном уровне таким

60
Я. М. Кобозева
предложениям соответствует структура, состоящая из двух
компонентов: 1) физическое восприятие «события» Ρ (формирование
«представления» о Р); 2) основанное на этом мнение о «факте» Ρ
(вынесение «суждения» о Р). ^/тю-придаточное при
перцептивных предикатах имеет, таким образом, сдвоенный денотативный
статус «события» и «факта».
В отличие от этого при некоторых ментальных предикатах
отрицательная пропозиция не Ρ может интерпретироваться как
«событие» («представление»). Так, память или сила воображения
может являть сознанию субъекта как состоявшиеся, так и
несостоявшиеся события как бы в готовом виде, без их истинностной
оценки в момент их осознания («мысленного созерцания»). То, что
в ретроспективе могло быть «фактом» («суждением»), в момент
вспоминания может выступать как «событие» («представление»).
Здесь опять-таки пропозиция как не Ρ имеет сдвоенный
денотативный статус, но если видит, что не Ρ = 'видит нечто, что дает
основание считать: не Р', то помнит, как не Ρ = 'имеет в
сознании „не Р", потому что раньше имел основание считать: не Р\
Запрет на будто в контексте отрицания при предикате. Все
перцептивные предикаты, за исключением предикатов
зрительного восприятия (их особое место обсуждается в [Арутюнова 1987]),
допускают пропозиции с актуализаторами будто\ и будто2 (=
словно и т. д.). Ср.: Я услышал, будто кто-то ходит по крыше.
Он ощущал, будто гора с плеч упала. Вчера была в Лувре, ...
устала и села на скамеечку, и вдруг чувствую — точно мне
провели рукой по спине (А. Н. Толстой). Однако эти актуализаторы
становятся невозможными, как только при предикате появляется
отрицание. Ср. *Он не ощущал, будто гора с плеч упала. *Я не
услышал, будто кто-то ходит по крыше, и т. д.
Данный запрет имеет ясную семантическую основу. При
некотором различии их семантики союз будтог и группа союзов
будто2 совпадают в том, что указывают на «неизвестность»
зависимой пропозиции. Иными словами, эта пропозиция впервые
вводится в общее поле зрения коммуникантов. Естественно, что
не всякая модальная рамка пригодна для интродукции новой
информации, а только та, в составе которой найдется хотя бы один
компонент, сообщающий вводимой пропозиции определенную
истинностную оценку либо со стороны говорящего, либо со
стороны субъекта пропозициональной установки. Отрицание
восприятия субъектом X ситуации Ρ только тогда может
использоваться для интродукции Р, когда эта ситуация получает
определенную истинностную оценку со стороны говорящего, что выра-

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 61
жают при перцептивных предикатах союзы как и что, а также
чтобы в предложениях от первого лица. Ср. Они не заметили//,
как на опушке леса появились танки\\. Я не вижу//, чтобы вы
работали\\. (Говорящий считает, что не работают.) Поскольку
будтох выражает нейтральность говорящего в отношении
истинности Р, то модель типа не ощущал, будто ι не употребляется. В
случае будто2 вводимая пропозиция заведомо ирреальна и вводится
в общее поле зрения коммуникантов с единственной целью — дать с
помощью сравнения описание того, что испытывает субъект
восприятия. Когда же отрицается, что субъект испытал некоторое
чувство, описание этого чувства со ссылкой на ирреальную
ситуацию уместно только тогда, когда контекст порождает ожидание,
что субъект должен был бы испытать именно такое чувство. Но
в таком случае ситуация, с которой сравнивают, уже находится
в общем поле зрения коммуникантов, т.е. является «известной».
А это исключает употребление союзов будто2»
Возможность чтобы в контексте отрицания и его
интерпретация. Актуализатор чтобы, недопустимый в утвердительном
предложении с перцептивным предикатом, может употребляться при
его отрицании. Помимо перцептивных этим свойством обладают
и некоторые группы ментальных предикатов, о чем см. ниже.
Необходимыми для употребления чтобы в конструкции Q(X),
чтобы Ρ являются следующие два условия: 1) нейтральное
отношение говорящего к истинности Р; 2) оценка Ρ субъектом X как
маловероятной, но возможной. Если говорящий констатирует факт
восприятия Х-ом ситуации Р, то либо он признает вместе с Х-ом
реальность Р, либо если говорящий нейтрален в отношении Р, то
субъект восприятия считает Ρ вероятным (И услышала она,
будто кто вздохнул за беседкой), либо говорящий, как и субъект
восприятия, считают Ρ ирреальной ситуацией (см. примеры с
будто2). В первом случае нарушено условие 1, во втором —
условие 2, в третьем — оба сразу. Другое дело, когда говорящий
отрицает восприятие Ρ субъектом X. Здесь оба условия могут быть
соблюдены: и говорящий может быть нейтрален в отношении к Р,
и X может считать Ρ маловероятным, хотя и возможным.
Здесь следует обратить внимание на ранее не отмечавшееся
различие в интерпретации близких по смыслу отрицательных
предложений с чтяобы-придаточным (не Q, чтобы Р) и с
косвенным вопросом (не Q, Ρ ли). Ср.:
(3) Он не видел, чтобы кто-нибудь заходил вчера к соседу.
(4) Он не видел, заходил ли кто-нибудь вчера к соседу.

62
И. М. Кобозева
О различии семантических структур этих предложений
свидетельствует то, что, во-первых, только (4), но не (3) допускает
продолжение но он (не) думает, что заходил, а во-вторых,
только (4), но не (3) допускает продолжение потому что он только
сегодня вернулся из командировки. Если признать, что чтобы Ρ
обозначает ситуацию, которую субъект пропозициональной
установки X считает маловероятной, но возможной, то становится
понятным запрет на продолжение типа но X думает / не думает,
что Р, так как при этом возникает либо тавтология, либо
контрадикция. Что же касается косвенного вопроса, то он в контексте
отрицания восприятия выражает незнание субъектом
пропозициональной установки, Ρ или не Ρ (о связи косвенного вопроса с
концептом знания см. [Падучева 1987]), что вполне совместимо с
мнением об истинности или ложности Р. В свою очередь
«каузальный» тест показывает, что конструкции типа (3) в отличие от (4)
несовместимы с отсутствием у субъекта установки возможности
сформировать мнение об истинности Р. Итак, предложения типа
X не видел, чтобы Ρ имеют семантическую структуру типа (3'):
(3') 1) Неверно, что X видел, что Ρ
2) Если бы Ρ имело место, то X скорее всего должен был бы увидеть ρ
3) На основании 1) и 2) X считает, что скорее всего не Р, хотя и не
исключает возможность Р,
а предложения типа X не видел, Ρ ли — структуру типа (4):
(4') 1) Неверно, что X видел, что Ρ
2) Неверно, что X видел, что не Ρ
3) Как следствие 1) и 2) X не знает, Ρ или не Ρ
Предикаты «ложного восприятия»
Предикаты «ложного восприятия» (мерещиться, чудиться,
казаться2 и т. п.) не имеют естественного отрицания. То есть
предложения типа Ему мерещилось, что он бредит\\ не имеют
соответствующих им отрицательных, ср. *Ему не мерещилось//, что он
бредит\\. Обычно отсутствие естественного отрицания
объясняется наличием в ассертивной части семантической структуры
предложения конъюнкции двух пропозиций (см. [Падучева 1974,156]).
В нашем случае это конъюнкция утверждения о восприятии
субъектом X некоторой ситуации Ρ и отрицание говорящим
реальности Р: X воспринимает Ρ и неверно, что Р. (У большинства других
предикатов пропозициональной установки компонент, соответст-

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 63
вующий мнению говорящего об истинности пропозиции, не входит
в ассертивную часть смысла и потому не создает затруднений для
отрицания.) Когда же предикат этого типа получает контрастное
ударение, то в фокусе оказывается компонент «мнение говорящего
о ложности Р», а «восприятие Ρ субъектом X» переходит в
презумпцию, что создает условия для отрицания. Пропозиция Ρ в
таких случаях чаще всего выступает в прономинализованном виде,
ср.: Ему это чудилось (кажется) / не чудилось (не кажется).
Отрицание в таких случаях имеет стандартную интерпретацию.
Допуская актуализаторы будто\ и будто*}* эти предикаты,
так же как и перцептивные, имеют запрет на их употребление в
контексте отрицания:
(5) *Ему не мерещилось, будто он бредил.
Объяснение этого запрета, однако, иное. Здесь возникает
противоречие между семантическим компонентом 'говорящий
считает, что неверно, что неверно, что Р' (= 'говорящий считает, что
Р') в составе не мерещилось и компонентами 'неверно, что
говорящий считает, что Р' в составе будто \ и 'говорящий считает, что
неверно, что Р' в составе будто}*
Использование актуализатора чтобы при данных предикатах
запрещено как в утвердительном, так и в отрицательном
контексте, так как в обоих случаях денотативный статус зависимой
пропозиции не соответствует тому, который выражается союзом
чтобы: отсутствует требуемая нейтральность говорящего в
отношении к истинности Р.
Ментальные предикаты
1. Предикаты «внутреннего зрения»
Предикаты «внутреннего зрения» — представлять (себе), во-
ображатьх — не имеют естественного отрицания. То есть
предложения типа Он представлял себе, как они гуляют по парку не
имеют соответствующих им общеотрицательных. (В других своих
значениях они свободно подвергаются отрицанию. Ср. Он не
представлял себе, что здесь так красиво. Он не воображает, что
сделал открытие. (О разных значениях воображать см.
[Зализняк 1987]).)
В отличие от перцептивных предикатов придаточные,
вводимые союзом как, при предикатах «внутреннего зрения» могут
быть отрицательными. Объясняется это так же, как и в случае с

64
И. Μ. Кобозева
предикатами памяти (см. выше с. 85); источником
«представления» и в этом случае является не реальность, где не бывает
«отрицательных» явлений и событий, а сознание субъекта.
2. Предикаты мнения
Предикаты мнения в подавляющем большинстве имеют
естественное отрицание, но для части их — думать, верить, находить,
предполагать, полагать1, считать, казаться^, видеть2, ждать,
ожидать — отрицание интерпретируется нестандартно: в
семантической структуре отрицательных предложений с этими
предикатами оператор 'неверно, что' связан не с вершиной всего
предложения, а с вершиной подчиненной пропозиции. Семантические
свойства данных предикатов, создающие условия для такой
интерпретации отрицания при них, подробно описаны в [Кобозева 1976].
Запрет на будто в контексте отрицания при предикате.
Некоторые предикаты мнения — казаться, воображать2, а также в
форме 3-го лица или прошедшего времени допускать, уверен,
убежден и др. могут вводить придаточное с помощью союза будто.
Из всех них только предикат воображать сохраняет такую
возможность в контексте отрицания. Объяснение этому факту то же,
что и для перцептивных предикатов; актуализатор будтох
маркирует пропозицию как «неизвестное», а интродукция
«неизвестного» требует такой модальной рамки, которая содержит
определенное отношение говорящего либо третьего лица к истинности
зависимой пропозиции. Только в случае X не воображает, будто Ρ
это условие соблюдается, так как за лексемой воображать2
закреплена оценка говорящим зависимой пропозиции как ложной.
Возможность союза чтобы в контексте отрицания. Ряд
предикатов мнения, так же как и перцептивные, допускает при
отрицании введение придаточного с помощью союза чтобы. Это
предикаты думать, верить, находить, предполагать,
допускать, ожидать. Например, Мы гуляли по городу. М.А. не нашел,
чтобы он очень изменился за те шесть-семь лет, которые
прошли со времени его странствий. (Предикат сомневаться,
содержащий внутрилексемное отрицание, напротив, допускает чтобы
в отсутствие грамматического отрицания и теряет эту
возможность в утвердительном контексте.)
В работе [Лауфер 1987] сделана попытка связать это свойство
ряда предикатов мнения (и не только их) с наличием в их семан-
1 Глагол полагать теперь редко употребляется с отрицанием, но это
ограничение не имеет, по-видимому, семантической мотивировки.

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 65
тической структуре компонента 'мнение сформировано на
основании информации, полученной из источника, не контролируемого
рациональным компонентом сознания субъекта'. Тогда
невозможность чтобы после не считать, не полагать объясняется тем,
что данные глаголы описывают «ситуацию получения
информации при частичном участии рационального сознания». Однако
если все дело только в отсутствии контроля со стороны
рационального сознания, то остается неясным, почему нельзя вводить
придаточные с помощью чтобы в контексте отрицания после
таких предикатов, как уверен, убежден, воображать2, подозревать.
Ясно, что без натяжки нельзя приписать им признак 'получения
информации при частичном участии рационального сознания'.
Ср. разное отношение считать и быть уверенным к
распространителям, эксплицитно отвергающим рациональный источник
мнения: Сам не знаю почему, но я уверен (*считаю), что этого
делать не следует.
Предложенная выше характеристика актуализатора чтобы
объясняет невозможность употребления этого союза и в тех
случаях, когда ссылка на «рациональный источник» не срабатывает.
Необходимым условиям употребления чтобы удовлетворяют те
предикаты мнения, которые либо сами по себе (сомневаться),
либо с отрицанием выражают оценку субъектом X пропозиции Ρ
как маловероятной, но возможной, при нейтральном отношении
говорящего к истинности Р. Предикаты считать, полагать,
уверен, убежден, сомневаться, допускать в контексте отрицания
выражают отличный от требуемого тип оценки субъектом X
истинности Р: достоверно истинно (X не сомневается, что Р);
достоверно ложно (X не считает (не полагает, не допускает),
что Ρ); Ρ вероятно, хотя возможно и не Ρ (Χ не уверен (не убежден),
что Р). Предикаты воображать2 и подозревать нарушают
требование нейтральности говорящего по отношению к истинности Р:
воображать2 пресуппонирует мнение говорящего о ложности Р, а
подозревать в контексте отрицания приобретает презумпцию
истинности Р. Однако и данное объяснение не универсально. Так,
предикат казаться2, по всем параметрам совпадающий с думать
и т. п., не употребляется с чтобы: ?Мне не кажется, чтобы его
это могло заинтересовать.
3. Предикаты знания
Предикаты знания, к которым мы относим все глаголы и
предикативы, выражающие ментальное состояние знания, достижение
этого состояния (понимание), его поддержание или утрату (па-

66
И. Μ. Кобозева
мять), допускают отрицание в его стандартной интерпретации.
Зависимая от них пропозиция может быть и положительной, и
отрицательной. Как правило, наличие отрицания при предикате
не влияет на набор актуализаторов зависимой пропозиции — что
и ли (и другие формы косвенного вопроса).
Исключение составляет предикат помнить, в контексте
отрицания допускающий чтобы. Это опять-таки объясняется тем, что
при отрицании этого предиката удовлетворяются условия
употребления данного актуализатора. Предложение вида X не
помнит, чтобы Ρ описывает ситуацию, в которой: 1) говорящий
нейтрален в отношении к истинности Ρ (в противном случае
использовался бы актуализатор что); 2) X считает Ρ маловероятным, но
возможным (см. выше (3')). X не может быть уверенным в
ложности Р, так как отсутствие Ρ в памяти Х-а не гарантирует того, что
в действительности ситуация Ρ не имела места. Отмеченное выше
у перцептивных предикатов различие в интерпретации структур
чтобы Ρ и Ρ ли наблюдается и у предиката помнить. Ср.:
(6) Он не помнит, чтобы она вела дневник.
(7) Он не помнит, вела ли она дневник.
(6) предполагает наличие у субъекта в прошлом возможности
получить информацию о данном предмете, а также значимость
данного предмета для субъекта (если бы это было, он бы
обязательно запомнил). Вот почему (6) естественно в устах близкого к «ней»
человека. (7) не связано с подобными предположениями. Ср.:
(6') Он не помнит, вела ли она дневник, потому что это его в то время
мало интересовало.
(7') *0н не помнит, чтобы она вела дневник, потому что это его в то время
мало интересовало.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1980 — АрутюноваН.Д. Сокровенная связка// Изв. АН
СССР. Сер. лит. и языка. 1980. Т. 39. № 4.
Арутюнова 1987 — Арутюнова Н.Д. Глагол видеть в функции
предиката пропозициональной установки // Пропозициональные предикаты
в логическом и лингвистическом аспекте. М., 1987.
Богуславский 1982 — Богуславский И. Μ. Отрицание и
противопоставление // Проблемы структурной лингвистики 1980. М., 1982.
Зализняк 1987 — Зализняк Анна А. К проблеме фактивности глаголов
пропозициональной установки // Пропозициональные предикаты в
логическом и лингвистическом аспекте. М., 1987.

Отрицание в предложениях с предикатами восприятия... 67
Карттунен 1985 — КарттуненЛ. Логика английских конструкций с
сентенциальным дополнением // НЗЛ. М., 1985. Вып. 16.
Кобозева 1976 — Кобозева И. Μ'. Отрицание и пресуппозиции (В связи с
правилом перенесения отрицания в русском языке): Автореф. дис. ...
канд. филол. наук. М., 1976.
Крейдлин 1981 — КрейдлинГ.Е., РахилинаЕ.В. Денотативный статус
отглагольных имен // НТИ. Сер. 2. 1981. N° 12.
Лауфер 1987 — ЛауферН.И. Об одном способе выражения мнения//
Пропозициональные предикаты в логическом и лингвистическом
аспекте. М., 1987.
Падучева 1974 — Падучева Е. Б. О семантике синтаксиса. М., 1974.
Падучева 1985 — Падучева Е, Б. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.
Падучева 1986 — Падучева Е. В. О референции языковых выражений с
непредметным значением // НТИ. Сер. 2. 1986. № 1.
Падучева 1987 — Падучева Е. В. Слова, подчиняющие косвенный
вопрос: список или семантический класс? // Пропозициональные
предикаты в логическом и лингвистическом аспекте. М., 1987.
Разлогова 1982 — Разлогова Е.Э. Логические отношения между
смыслом и его компонентами // НТИ. Сер. 2. 1982. № 1.
Fillmore 1969 — FillmoreCh. Types of lexical information// Studies in
syntax and semantics. Dordrecht, 1969.

Ε. В. Падучева
ВЫВОДИМА ЛИ СПОСОБНОСТЬ
ПОДЧИНЯТЬ КОСВЕННЫЙ ВОПРОС
ИЗ СЕМАНТИКИ СЛОВА?
Вопросительное значение
пропозиционального глагола
Многие глаголы с пропозициональным актантом способны
подчинять также и косвенный вопрос (KB), выступая при этом в
несколько ином, «вопросительном» значении, ср. Я знаю, к
кому он пошел; Я думаю, что мне взять с собой. В то же время
есть и такие пропозициональные глаголы и предикативы,
которые с KB не сочетаются — *Я считаю, к кому он пошел; *Я
уверен, кто это сделал. Кроме того, KB могут подчинять и не
пропозициональные глаголы — такие, как спросить. Проблема
состоит в том, является ли способность подчинять KB
непредсказуемым свойством каждого отдельного слова (и тогда слова с этим
синтаксическим признаком могут быть заданы не иначе как
списком) или же у всех слов с валентностью на KB можно
обнаружить какую-то семантическую общность, т. е. общий компонент в
семантическом разложении. В последнем случае валентность на
KB может быть выведена из семантики слова.
Общая проблема о возможности вывода сочетаемостных свойств
слова из его семантики1 ставится в ряде работ Ю Д. Апресяна,
например, в [Апресян 1985]. Часто она решается отрицательно. Мы
попытаемся показать, что у слов данного сочетаемостного класса
(т.е. подчиняющих KB) есть общий семантический компонент,
обусловливающий сочетаемость.
Чтобы говорить о семантических компонентах КВ-предикатов,
надо прежде всего иметь семантическое представление для
конструкции с КВ. Основываясь на предложениях Оквиста-Хинтик-
ки [Хинтикка 1974], мы принимаем следующую семантическую
трактовку КВ.
Косвенные вопросы, как и независимые вопросы, могут быть
двух видов — специальные и дизъюнктивные, в частности общие.
1 Ср. проблему семантической характеризации класса предикатов,
допускающих перформативное употребление; род. падеж подлежащего в
отрицательном предложении; конструкцию с «подъемом отрицания» и мн. др.

Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос... 69
В случае специального вопроса глубинным объектом
предиката, подчиняющего KB, является пропозициональная форма,
т. е. пропозиция со свободной переменной, причем квантор по
этой переменной не входит в сферу действия подчиняющего
предиката. Так, предложения (1а), (2а) имеют семантические
представления (16), (26):
(1) а. Я знаю, кто это сделал,
б. 3! X (это сделал X & я знаю, что это сделал X).
(2) а. Она знает, кто голосовал против.
б. VX (X голосовал против —» Она знает, что X голосовал против).
Общий KB представляется как дизъюнкция вида Ρ ν 1Ρ (где Ρ —
пропозициональное содержание KB), тоже не входящая в сферу
действия подчиняющего предиката. Так, для предложения (За)
семантическое представление задается перефразировкой (36):
(3) а. Она скажет тебе, есть ли билеты.
б. Если билеты есть, она скажет тебе, что они есть; если билетов нет,
она скажет тебе, что их нет.
Существенно, что в семантическом представлении КВ-глагол
употреблен уже не в вопросительном, а в обычном значении; т. е.
предлагаемая перефразировка элиминирует не только KB, но и
вопросительное употребление глагола.
Впрочем, вопросительное употребление не всегда можно
элиминировать на лексемном уровне. Например, глагол расследует
надо сперва представить как 'действует с целью узнать'; тогда
Иван расследует, кто голосовал против = 'Иван действует с
целью узнать про каждого X, который голосовал против, что он
голосовал против'. Аналогично, глагол интересуется должен быть
представлен как 'хочет знать'.
В одних случаях различие между утвердительным и
вопросительным значением меньше (как для знать), в других — больше
(как для думать). То, что пропозициональные глаголы имеют в
контексте KB особое значение (вопросительное), подтверждается
невозможностью соединения KB и пропозиционального
дополнения в сочинительную группу: *# знаю, куда они идут и что они
должны торопиться; Юн объявил, что собрание состоится и
кто в нем будет участвовать. Возникает коллизия, состоящая в
том, что один из сочиняемых членов требует понимания глагола в
утвердительном значении, а другой — в вопросительном.

70
Ε. В. Падучева
Противопоставление утвердительного и вопросительного
значения пропозиционального глагола определяется различным
характером их объектных актантов — в одном случае это замкнутая
пропозиция, а в другом — пропозициональная форма. Это
противопоставление ясно проявляется в различных возможностях
прономинализации:
(4) а. Я сказал ему, что Иван голосовал против, но он этому не
поверил.
б. *Я сказал ему, кто голосовал против, ноон этому не поверил.
Прономинализация в (б) невозможна потому, что нет
пропозиции, которая могла бы быть антецедентом для местоимения это.
Противопоставление вопросительного и утвердительного
значения пропозициональных глаголов ясно проявляется в их
различном поведении в контексте глаголов мнения, ср.:
(5) а. Иван воображает, что он знает, куда я уехала.
б. *Иван воображает, что он знает, что я уехала в Рязань.
В (б) презумпция истинности, которая сопутствует глаголу
знать (в обычном, т. е. невопросительном его употреблении),
приходит в противоречие со значением глагола воображать,
который показывает, что состояние знания, в котором пребывает
Иван, является неоправданным; в самом деле, как состояние
знания у Ивана может быть неоправданным, если сочетание знает,
что Ρ требует от говорящего презумпции, что Ρ — это истинное
положение вещей. Между тем предложение (а), не содержащее
никаких презумпций, допускает вполне естественное понимание:
Иван считает (а точнее — находится в субъективном состоянии
знания, см. [Зализняк 1987]), что я поехала в некоторое место X,
а говорящий знает, что это неверно. Аналогично: Он считает,
что знает, где я, но Юн считает, что знает, что я в Рязани.
Уточнения в постановке задачи
Мы исключим из рассмотрения такие КВ-предикаты, которые
имеют не один, а два подчиненных KB (и потому, скорее всего,
Другую семантику), — в основном это слова, выражающие
зависимость между значениями двух переменных или между
значением переменной и истинностным значением пропозиции, такие
как влияет, зависит, определяется, отражается, проявляется,
соответствует, сказывается на, является функцией от; ср.:
Кто принимает участие в конференции, зависит от того,

Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос... 71
где она проводится (пример из [Bogusiawski 1979]). К тому же
классу относятся КВ-предикаты важно, существенно, играет
роль, безразлично, все равно, независимо от, только у них 2-й
КВ-актант не обязательно имеет эксплицитное выражение. Ср.
также предикат с множественным КВ-актантом — различаются:
Детали различаются тем, куда направлена нарезка.
Кроме того, не принимаются во внимание слова, которые
способны подчинять KB только через посредство соотносительного
местоимения то, — таковы, в частности, все существительные. В
самом деле, существительное часто отличается по сочетаемости с KB
от соответствующего глагола, ср. *Я считаю, кто придет первым —
У меня есть мнение относительно того, кто придет первым;
Юн предполагает, кто это сделал — У него есть предположения
относительно того, кто это сделал; Юни не согласились (не
заключили), куда его можно направить — Они не пришли к
согласию (к заключению) в отношении того, куда его можно
направить. Дело в том, что то в подобных контекстах может служить
заменой для слова вопрос, а способность глагола подчинять
существительное вопрос — это уже другая проблема.
Уточнения требует само по себе синтаксическое свойство КВ-пре-
дикатов — что значит, что слово способно подчинять KB?
1) Глагол может допускать подчиненный специальный вопрос
и не допускать общего (обратное, по-видимому, невозможно).
Так, допустимо показал, где; выучил, кого с чем поздравлять;
догадался, зачем; нашел, куда при невозможности или
сомнительности общего KB для этих глаголов, равно как и для таких слов,
как выявил, изучил, объяснил, предупредил, рассказал,
сознался, признался, планирует.
2) Некоторые слова свободно допускают общий KB в
контексте отрицания или вопроса, а в утвердительном предложении KB
невозможен или неестествен, иначе как в «мощном» контексте
(опять-таки, обратного не бывает); ср. Мне не ясно, пойдет ли он
с нами и 'Мне ясно, пойдет ли он с нами; Он не упомянул, были
ли посторонние и гОн упомянул, были ли посторонние; Я не
заметил, пришел ли шеф и ?Я заметил, пришел ли шеф; Не знаю,
будет ли банкет и ?3наю, будет ли банкет.
3)Как известно, параметрические имена (такие, как объем,
способ, причина, см. [Падучева 1980]) могут выступать в роли
свернутого KB (Он знает разницу = Он знает, в чем разница)2. При
г Параметрические имена понимаются при этом расширительно — в
функции свернутого KB может выступать любая атрибутивная дескрипция, ср. Ад-

72
Ε. Β. Падучева
этом некоторые слова способны подчинять параметрическое имя
и не могут подчинять полный KB; так, возможно выявил
опоздавших, изучил происхождение, постиг смысл, сформулировал
различие, раскрыл содержание, изыскал способ, но не ^выявил,
кто опоздал и т. д. Обратное соотношение бывает (ср. ^ответил
причину и ответил, какова причина), но редко.
Мы считали КВ-предикатами такие слова, которые допускают
хоть какой-нибудь KB хоть в каком-нибудь контексте.
Семантические типы КВ-предикатов
Предикаты, подчиняющие KB, можно распределить по трем
семантическим классам.
1. Ментальные глаголы
а) Глаголы ментального состояния (states), такие как знает,
замечает, догадывается, интересуется, удивляется, помнит,
понимает, ждет, соображает, принимает во внимание,
сознает, осознает, осведомлен, предупрежден; интересно,
любопытно, забавно, заслуживает внимания, интригует.
б) Глаголы мыслительной деятельности (activities) и
мыслительного скачка (achievements), такие как вспоминает-вспомнил,
взвешивает-взвесил, вскрывает-вскрыл, выбирает-выбрал,
вычисляет—вычислил, выводит—вывел ('сделал вывод'), выявляет—
выявил, учит-выучил, выясняет-выяснил, догадался, доказыва-
ет-доказал, думает (с целью принять решение), забывает-забыл,
заметил, изыскивает-изыскал, ищет, исследует-исследовал,
изучает-изучил, нашел, объясняет-объяснил, обнаружил,
оценил ('выяснил размеры'), проанализировал, определяет-определил,
осознал, понял, планирует-спланировал, проверяет-проверил,
показывает-показал, рассчитывает-рассчитал, размышляет,
расследует-расследовал, решает-решил, обдумывает-обдумал,
убедился, устанавливает-установил, узнает-узнал (в том
числе — в значении 'идентифицировал'), уточняет-уточнил, уга-
дывает-угадал, пронюхал.
2) Глаголы говорения (т. е. сообщения, требования и
утаивания информации), такие как сказал, доложил, написал,
напомнил, оповестил, отметил, обсудил, ответил, объявил, оговорил,
описал, отчитался, предсказал, предупредил, признался, проин-
ресат этого стихотворения неизвестен; Он даже не знает исполнителя
главной роли.

Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос... 73
формировал, рассказал, скрывает, сознался, сообщил, спросил,
расспросил, указал, показал, упомянул, хранит в тайне;
поспорил, договорился (и все парные глаголы несов. вида).
Глаголы говорения легко переходят в группу ментальных;
например, объяснил может означать не 'сообщил объяснение', а
'предложил, нашел объяснение'.
3) Глаголы чувственного восприятия, такие как увидел-видит,
услышал—слышит, почувствовал-чувствует, следит—проследил,
смотрит, рассматривает-рассмотрел, заметил; ср. также
посмотрим, увидим. Сюда же можно отнести глаголы
«перцептивного поиска» (по Киферу [Kiefer 1981]) — слушает (Он слушает,
не пройдет ли кто-нибудь), прислушивается, вынюхивает и под.
В работах [Kiefer 1981; Karttunen 1978] к числу КВ-предика-
тов отнесен ряд слов с эмотивным значением — поражен,
поразительно, потрясен, восхищен, обеспокоен и др. (Peter was amased
what this would lead to; Everybody was surprised at where the bride
had gone). Однако фразы типа Это поразительно, какая она
ловкая; Я был потрясен, как быстро она с ним справилась содержат
не косвенный вопрос, а то, что можно назвать «косвенным
восклицанием»: переменная в пропозициональной форме связана
здесь оператором 'очень', который входит в сферу действия эмо-
тивного предиката, а не находится вне ее, как должно было бы
быть в случае KB 3. Аналогично для предложения Меня
возмущает, кого он пригласил на ужин (находящегося на грани
литературной нормы), где кого» 'очень плохих людей'. Во фразе
Поражаюсь, как он мог это сделать тоже нет KB: как не является
здесь заместителем какого бы то ни было члена подчиненного
предложения. Предложения Меня беспокоит, кто будет варить
обед, Меня смущает, где я буду ночевать, Меня мучает, закрыл
ли я дверь эллиптичны: беспокоит, мучает, смущает незнание
ответа на вопрос, а не сам вопрос.
Семантический компонент «знание»
Общим для всех слов (или употреблений), подчиняющих KB,
является семантический компонент «знание». Это обстоятельство
отмечалось эпизодически разными учеными: Вендлер [Vendler 1987]
6 Косвенные восклицания возможны также при ментальных и
перцептивных глаголах, ср. Ты не представляешь, кого он у себя принимал; Ты не
учитываешь, сколько ей лет; Ты понял, какого человека ты оскорбил?; Я сам видел,
как она любит купаться.

74
Ε. Β. Падучева
противопоставил глаголы знания и глаголы мнения как,
соответственно, способные и неспособные подчинять KB; Кифер [Kiefer 1981]
разделил КВ-предикаты на две группы — одни связаны с
когнитивной установкой ЗНАНИЕ, другие — с установкой НЕЗНАНИЕ.
Еще раньше связь способности подчинять KB с семантическим
компонентом «знание» отмечается Бейкером [Baker 1970]. Однако
подробно эта связь не исследовалась 4.
Рассмотрим несколько аргументов, подтверждающих связь
способности подчинять KB с семантическим компонентом «знание».
1)Из глаголов ментального состояния подчиняют KB только
те, которые связаны с состоянием знания, в противоположность
мнению; так, все типичные глаголы мнения — считает, думает
<,что>, полагает, допускает, предполагает, верит, <ему>
кажется, убежден, уверен, воображает — не допускают КВ. Из
глаголов мыслительной деятельности к КВ-предикатам
принадлежат только те, которые связаны с приобретением, хранением и
утратой знания, со стремлением получить знание и т. п. Не
допускают KB лишь некоторые слова, выражающие «выводное»
знание (такие как заключает, пришел к выводу, решил — в
значении 'задачу', например: *Ты решил, сколько яблок осталось в
корзине?).
2) Для глаголов восприятия связь с приобретением знания
(притом именно знания, а не точки зрения или мнения) — факт,
неоднократно отмечавшийся в литературе по философской логике; ср.
также [Вежбицка 1986].
3) Интересный класс составляют глаголы говорения, которые
не все подчиняют КВ. Слово утверждать, например, в отличие
от говорить, не относится к КВ-глаголам; при этом оно
отличается от говорить именно тем, что не означает сообщения знания, а
подчеркивает личную ответственность говорящего за сказанное;
ср. также отрицать, заметить в значении 'упомянуть
мимоходом', которые не подчиняют КВ.
4) В пользу того, что компонент «знание» является
семантической константой для КВ-предикатов, свидетельствует
следующее наблюдение Вендлера [Vendler 1987]. Глагол говорить в
контексте подчиненного KB однозначно понимается как 'сообщать
истину', т. е. подчиненный KB «высвечивает» в этом глаголе то
4 В принципе, следует еще уточнить, что компонент «знание» занимает в
семантике КВ-предиката некоторую центральную позицию — так, семантика эмо-
тивов также включает подобный компонент, но в периферийной позиции, так
что эмотивы не способны подчинять КВ.

Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос... 75
значение, которое связано с истиной, а следовательно — со
знанием; а нефактивное значение в контексте KB исключено. Ср. (1а)
Он сказал мне, что живет у матери и (16) Он сказал мне, где он
живет: смысл фразы (16), с KB, не допускает, что он мог соврать,
хотя (1а) отнюдь не исключает такой возможности. Число
примеров такого рода легко умножить.
Так, фраза (2а) Он подозревает, что деньги взял Иван, с
пропозициональным актантом, допускает два понимания — фактив-
ное (с ударным подозревает и с субъектом в 3-м лице), когда
подозрения соответствуют действительности, и нефактивное, когда
действительное положение вещей неизвестно говорящему (см.
[Зализняк 1987]). При этом подчиненный KB возможен у
подозревать только при первом из этих значений: фраза (26) Он
подозревает, кто взял деньги, с KB, означает, что он близок к истине
(известной говорящему).
Далее, возможно (За) Я придумал, у кого взять деньги, но не
(36) *# придумал, кто взял деньги, поскольку в (За) речь идет о
том, что человек в результате размышления пришел к знанию
плана своих действий, а в (36) придумал не выражает знания.
Аналогично, допустимо (4а) Я решил, кого взять с собой, но не
(46) *Я решил, какой фильм будет самый интересный (поскольку
по поводу интересности фильма можно иметь только мнение).
Подчиненный KB как бы выжимает компонент «знание» даже
в эпизодических употреблениях слов, у которых этого
компонента изначально нет; ср. Чарский с беспокойством ожидал,
какое впечатление произведет первая минута ('ждал с целью
узнать'); Я посоветовал ему, что почитать ('сделал так,
чтобы он знал').
Несколько глаголов требуют, в связи с предложенным
анализом, дополнительных комментариев.
а) Общий KB иногда употребляется при глаголе
сомневается» 'не уверен', который заведомо не содержит компонента
«знание»: (5) Я сомневаюсь, идти ли мне к нему. Однако такие
употребления «нелогичны»: вместо (5) лучше сказать Я не решил
(колеблюсь), идти или не идти. Заведомо невозможен KB, когда
пропозициональное содержание придаточного не находится под
контролем субъекта установки, ср. '^Сомневаюсь, вернутся ли они к
ужину. В английском языке глагол doubt 'сомневаться'
регулярно употребляется с KB в таких контекстах, ср. I doubt whether
they will be back for dinner 'Сомневаюсь, чтобы они вернулись к
ужину', букв. «Сомневаюсь, вернутся ли они к ужину». Все эти
факты можно рассматривать как смешение на уровне поверхно-

76
Ε. Б. Падучева
стного синтаксиса: пропозиция с нейтральной модальностью (см.
[Падучева 1974, 200]), которой требует смысл глагола со
значением 'сомневаться', оформляется как общий КВ.
б) Глагол удивляется допускает KB, хотя может быть отнесен
к эмотивным. По-видимому, в тех случаях, когда он подчиняет
KB, он имеет смысл 'не может понять' (Сам удивляюсь, за что
меня туда послали; Удивляюсь, куда он пропал) или просто
выражает иллокутивную функцию вопроса (Удивляюсь, откуда Вы
знаете мое имя).
в) Глагол догадывается во всех своих употреблениях — как с
пропозитивным актантом, так и с KB — связан с идеей знания:
Он догадался включает компонент Όη знает'; Он
догадывается^ Όη близок к истине', т. е. Όη близок к знанию'. Я
догадываюсь «'Мне кажется, что я знаю' (где знаю = 'нахожусь в
состоянии знания', см.: [Зализняк 1985]); ср. типичный для этой
фразы контекст Мне кажется, я догадываюсь = 'Мне кажется,
я, путем догадки, знаю'. Сочетание Я подозреваю (с субъектом в
1-м лице), на первый взгляд близкое к Я догадываюсь, не
включает компонента «знание». Если считать, что литературная норма
допускает употребления Я подозреваю, где он прячется; Я
подозреваю, кто ему сказал и т. п., то глагол подозревать с 1-м лицом
субъекта оказывается единственным семантическим
исключением в классе КВ-предикатов.
Предложенный анализ оставляет без объяснения факт
затрудненной сочетаемости глаголов типа знать с общим вопросом.
Поскольку речь идет все-таки не о полном запрете, следует,
скорее, искать прагматических объяснений. Возможно, дело в том,
что знание, состоящее в выборе из двух альтернатив, менее
информативно: специальные вопросы, где множество выбора
состоит из двух элементов, тоже могут быть, в контексте знать,
неестественны, ср. ?Я знаю, кто у нее родился (в ситуации «мальчик
или девочка?»).
Вендлер, работы которого больше чем чьи бы то ни было
стимулировали интерес к семантике КВ-предикатов (см. [Vendler 1987]
и др.), ограничивается противопоставлением «знание — мнение».
Однако слова с компонентом «знание» противопоставлены не
только предикатам мнения, но и многим другим семантическим
классам предикатов с пропозициональным актантом — глаголам
говорения, побуждения, обязательства, каузации, эмотивным и др.
Поэтому выявление семантической доминанты класса
КВ-предикатов — это одна проблема, а поголовная неспособность
подчинять KB у глаголов мнения — другая.

Выводима ли способность подчинять косвенный вопрос... 77
Чтобы объяснить отсутствие KB при глаголах мнения, следует
учесть, что КВ-предикаты имеют, кроме семантической, еще и
коммуникативную доминанту. Основная акцентная модель дляКВ-пред-
ложений характеризуется главным фразовым ударением на
подчиняющем предикате, а придаточное остается заударным
компонентом, лишенным значимых акцентов: Я узнал\, куда перевели
библиотеку. В качестве вторичной допускается также интродук-
тивная акцентная модель, при которой главный предикат получает
второстепенное восходящее ударение (Я узнал/, куда перевели
библиотеку \), но она возможна не для всех предикатов и не во всех
употреблениях (например, для фразы Я догадываюсь\, кто это
сделал основная акцентная модель — практически и единственно
возможная). Для КВ-предложений абсолютно невозможна,
однако, акцентная модель, при которой главный предикат лишен
даже и второстепенного ударения. Между тем именно эта модель
является основной дли всех предикатов мнения (кроме, быть
может, уверен, убежден): Я считаю, что погода испортится^. Так
что если бы предикаты мнения входили в класс КВ-предикатов,
они были бы вопиющим акцентным исключением в этом классе.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1985 — Апресян Ю. Д. Синтаксические признаки лексем//
Russian linguistics. 1985. Vol. 9. № 2-3.
Вежбицка 1986 — ВежбицкаА. Восприятие: семантика абстрактного
словаря // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18.
Зализняк 1985 — Зализняк Анна А. Знание как единица семантического
языка// Семиотические аспекты формализации интеллектуальной
деятельности: Школа-семинар «Кутаиси-85». М., 1985.
Зализняк 1987 — Зализняк Анна А. К проблеме фактивности глаголов
пропозициональной установки // Пропозициональные предикаты в
логическом и лингвистическом аспекте: Тезисы докл. М., 1987.
Падучева 1974 — Падучева Е. В. О семантике синтаксиса. М., 1974.
Падучева 1980 — Падучева Е. В. Об атрибутивном стяжении
подчиненной предикации в русском языке // Машинный перевод и
прикладная лингвистика. М., 1980. Вып. 20.
Хинтикка 1974 — ХинтиккаЯ. Вопрос о вопросах// Философия в
современном мире. М., 1974.
Baker 1970 — Baker С. L. Notes on the description of English questions //
Foundations of language. 1970. Vol. 6.
Boguslawski 1979 — Bogustawski A. Indirect questions: one interpretation
or more? // Linguistica silesiana. Katowice, 1979. Vol. 3.

78
Ε. В. Падучева
Karttunen 1978 — KarttunenL· Syntax and semantics of questions//
Questions. Dordrecht; Reidel, 1978.
Kiefer 1981 — KieferF. Questions and attitudes // Crossing the boundaries
in linguistics. Dordrecht; Reidel, 1981.
Vendler 1987 — VendlerZ. Telling the facts// Speech act theory and
pragmatics. Dordrecht; Reidel, 1981. Рус. пер. в кн.: Философия.
Логика. Язык. М., 1987.

Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев
ЧЕМ ОБУСЛОВЛЕНА ТРАНЗИТИВНОСТЬ ЗНАНИЯ?
Назовем предикат пропозициональной установки А(Х,Р), гдеХ —
субъект, а Р — объект установки, транзитивным, если из
А(Х1, А(Х2,Р)) следует А(Х1,Р).
Транзитивность является весьма нетривиальным свойством
предикатов пропозициональной установки. Так, нетрудно
убедиться, что из X считает, что Υ считает, что Ρ не следует X
считает, что Р, из X удивлен, что Υ удивлен, что Ρ не следует X
удивлен, что Р, из X подозревает, что Υ подозревает, что Ρ не
следует X подозревает, что Р. И в этом смысле требует специального
объяснения тот факт, что транзитивными оказываются предикаты
знания, в частности русский глагол знать: X знает, что Υ
знает, что Ρ предполагает, что X знает, что Р.
На первый взгляд, транзитивность знания не распространяется
на случаи, когда знать подчиняет косвенный вопрос: из X знает,
что Υ знает, кто решил задачу ни в коей мере не следует, что
X знает, кто решил задачу. Однако этот факт естественным
образом вытекает из толкования знать с косвенным вопросом (см.,
например, [Падучева 1985]): Он знает, кто решил задачу <=>Vx
(χ решил задачу -> Он знает, что χ решил задачу) & ... В
соответствии с этим толкованием имеем (1) X знает, что Υ знает, кто
решил задачу <=> X знает, что (Vx (χ решил задачу -» Υ знает,
что χ решил задачу)...). Ясно, что мы не можем вывести из (1) на
основании принципа транзитивности знания (2) Vx (x решил
задачу -» X знает, что χ решил задачу)..., т. е. X знает, кто решил
задачу. Таким образом, употребление знать с косвенными
вопросами не противоречит принципу транзитивности знания.
Поскольку транзитивность является нетривиальным
семантическим свойством для глаголов пропозициональной установки,
она должна быть каким-то образом отражена в описании таких
глаголов, как знать. При этом вряд ли целесообразно
постулировать специальную семантическую аксиому, соответствующую
принципу транзитивности. Дело в том, что, как мы собираемся
показать, транзитивность не является независимым свойством, а
связана с другими семантическими признаками предикатов
знания, а именно с распределенностью и фактивностью.
Предикат пропозициональной установки А(Х,Р) назовем
распределенным, если из А(Х,РХ & Р2) следует ΑίΧ,Ρ^ & А(Х,Р2).

80
Т. Б. Булыгина,А.Д. Шмелев
Наряду с предикатами типа знать, распределенными
являются такие предикаты пропозициональной установки, как
считать, полагать, верить, но не такие, как удивляться,
радоваться и т. п. (причиной удивления и т. д. может быть не каждое
из событий, соответствующих Рх и Р2 само по себе, а лишь
совместное появление этих событий).
Свойство фактивности предикатов пропозициональной
установки достаточно хорошо исследовано. Однако не существует
общепринятого способа формальной репрезентации этого свойства,
состоящего в том, что использование фактивного предиката
пропозициональной установки уместно только в ситуации
истинности пропозиции, служащей объектом установки.
В последнее время было неоднократно показано (см. об этом
[Зализняк 19856; Дмитровская 1985]), что неадекватным
является такое представление предикатов знания, при котором их
семантика приравнивается к семантике предикатов «мнения» (типа
считать, думать) плюс фактивность. Скорее можно согласиться
с теми авторами, которые постулируют существование особой
семантической единицы «знание», не сводимой к мнению, —
элементарной [Зализняк 19856] или подвергаемой дальнейшему
анализу [Дмитровская 1985].
В частности, многие семантические проблемы, связанные с
глаголом знать и с фактивностью, можно разрешить, используя
толкование Анны А. Зализняк: Он знает, что Р = 'он знает, что Р* &
'я знаю, что Р' (где «знать» в толковании — неопределяемый
семантический элемент, соответствующий ментальному состоянию
« знания »). Чтобы более четко отграничить знать как русский
глагол и «знать» как элемент толкования, можно использовать
несколько иную символическую запись: X знает, что Ρ о К(Х,Р) &
К(Г,Р), где Г — говорящий, К(Х,Р) — предикат, соответствующий
ментальному состоянию «знания».
Это толкование отражает тот факт, что истинность
высказывания с глаголом знать в форме 3-го лица зависит от истинности
высказывания Я знаю, что Р. Его можно рассматривать в
качестве одной из формальных репрезентаций фактивности глаголов
знания и объяснения того, что из Он знает, что Ρ следует, что Я
(говорящий) знаю, что Р.
Обратим внимание на то, что ментальное состояние «знания»,
как явствует из приведенного толкования, адекватно передается
глаголом знать лишь в форме 1л. ед. наст.: К(Г,Р)<=># знаю,
что Р. Во всех прочих формах следует использовать глагол
считать: X считает, что Ρ неоднозначно и может как указывать

Чем обусловлена транзитивность знания?
81
на ментальное состояние «мнения», так и означать К(Х,Р);
использование глагола знать сообщало бы о ментальном состоянии
не только Х-а, но и говорящего (ср. [Дмитровская 1985]).
В то же время толкование X знает, что Ρ <=> К(Х,Р) & К(Г,Р),
не лишено формальных недостатков. Так, это толкование не может
быть использовано (во всяком случае без модификаций) при
анализе высказываний, в которых знать подчиняет косвенный
вопрос. Действительно, подставляя данное толкование в Он знает,
кто решил задачу <=> Vx (χ решил задачу -» Он знает, что χ решил
задачу)..., получаем Он знает, кто решил задачу <=> Vx (x решил
задачу -» К (он, 'х решил задачу') & К(Г, 'х решил задачу'))...,
откуда следует (в силу распределенности знания) Он знает, кто
решил задачу => Я знаю, кто решил задачу, что очевидным
образом неверно.
На основе рассматриваемого толкования мы никак не можем
из Χλ знает, что Х2 знает, что Ρ вывести Χλ знает, что Р.
Напротив того, из этого толкования следует: Χλ знает, что Х2 знает,
что Ρ <=> К(Х1? (Х2 знает, что Р)) & К(Г, (Х2 знает, что Р)) <=> К(Х1э
К(Х2,Р) & К(Г,Р)) & К(Г, К(Х2,Р) & К(Г,Р)), откуда (в силу
распределенности знания) следует Хг знает, что Хх знает, что Ρ =>
К(Х1Э Κ(Γ,Ρ)) & К(Г, Κ(Γ,Ρ)) <=> Xj знает, что я знаю, что Ρ —
ясно, что последнее предложение на самом деле не является
семантическим следствием исходного.
Можно видоизменить рассматриваемое толкование, сохранив
в нем компонент К(Х,Р), указывающий на ментальное состояние
знания субъекта. Значение предложения X знает, что Ρ может
быть представлено как конъюнкция двух ассерций: Ρ & К(Х,Р)*.
При таком подходе не возникают парадоксы, связанные с
соотношением понятий знания и истинности (например, с тем фактом,
что предложение Я знаю, что Ρ не становится семантически
аномальным, даже если говорящий фактически ошибается). Смысл
К(Г,Р) — «я знаю, что Р» вычитывается из высказывания X знает,
что Ρ как речевая импликатура ассерций Ρ — следствие
постулата качества (говорящий может искренне сообщить, что Р, не
сопровождая свое сообщение модальными показателями
неуверенности, предположения и т. п., только если он «знает», что Р).
1 Идея, что в просодически немаркированном (произносимым с ударением на
последнем компоненте) предложении вида X знает, что Рч суждение Ρ является
не пресуппозицией, а ассерцией, высказывалась (устно) С. А. Крыловым.
Подчеркнем, что стрелка (\) указывает на один из компонентов «глубинной»
интонации. При переходе к реальной («поверхностной») интонации (правила такого
перехода мы не рассматриваем) этот компонент взаимодействует с другими.

82
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев
Предложенное толкование объясняет транзитивность знания.
Действительно, поскольку Χλ знает, что Х2 знает, что Ρ <=> (Х2
знает, что P)&K(XV X2 знает, что Р)<=>Р&К(Х2,Р)&К(Х1,Р&
К(Х2,Р)), в силу распределенности знания Хх знает, что Х2 знает,
что Ρ => Ρ & К(Х1ЭР) <=> Xj знает, что Р.
Аналогичным образом могут быть истолкованы и другие фак-
тивные предикаты пропозициональной установки. Просодически
немаркированное высказывание с таким предикатом может быть
представлено как конъюнкция двух утверждений, одно из
которых — Р, где Ρ — объект установки. Однако транзитивными
оказываются лишь распределенные фактивные предикаты, и, таким
образом, транзитивность есть следствие фактивности и
распределенности.
Тот факт, что просодически немаркированное высказывание
вида X знает, что Рч выражает конъюнкцию двух утверждений,
проявляется в том, что оно не может присоединять модальные
операторы {-Кажется, X знает, что Рч), не имеет
общеотрицательного (Неверно, что (X знает, что Рч) <=>?). Высказывание X
не знает, что Рч выражает смысл Ρ & Ί К(Х,Р) и, таким образом,
не является общим отрицанием для X знает, что Р\
Иное актуальное членение представлено в высказываниях
вида X знаете, что Р, в которых Ρ выступает в качестве
пресуппозиции. Такие предложения выражают лишь одну ассерцию —
К(Х,Р) — и потому могут присоединять модальные операторы (ср.
Кажется, X знает^·, что Р), имеют соответствующие
общеотрицательные (X не знает^, что Р)2. Возможность двоякого
актуального членения в предложениях с фактивными предикатами
пропозициональной установки обусловлена именно тем, что они
выражают конъюнкцию двух суждений, одно из которых
касается положения дел в универсуме речи (и может входить как в пре-
зумптивный, так и в ассертивный компонент), а другое —
внутреннего состояния субъекта установки. Эта возможность резко
отличает фактивные предикаты от предикатов типа думать,
считать, полагать, высказывания с которыми выражают лишь
одно суждение, касающееся ментального состояния субъекта и
описывающее содержание его мнения (субъективно, возможно,
г Разумеется, присоединение модальных операторов или отрицания
возможно лишь при условии несовпадения субъекта пропозициональной установки
с говорящим, поскольку высказывание, содержащее пресуппозицию Р,
предполагает, что говорящий достоверно знает, что Р; поэтому аномально *Я не знаю,
что Р; *Кажется, я знаю, что Ρ (ср. [Булыгина, Шмелев 1988]).

Чем обусловлена транзитивность знания?
83
«знания»), а потому не допускают отнесения содержания мнения
к презумптивному компоненту (вне специальных условий).
С указанным различием высказываний с фактивными
предикатами и высказываний с глаголами считать, думать, полагать
связаны также и другие их особенности.
Описывая содержание мнения, говорящий может
использовать номинацию, принадлежащую субъекту пропозициональной
установки, не присоединяясь к ней; в предложениях с
фактивными глаголами номинация всегда принадлежит говорящему
(хотя она может соответствовать и номинации, принадлежащей
субъекту пропозициональной установки). Иными словами,
противопоставление понимания de dicto — de re возможно лишь в
предложениях с глаголами мнения. В предложениях с
фактивными предикатами использование номинации, не
принадлежащей говорящему, возможно лишь при семантическом сдвиге
(когда предикат фактически утрачивает свойство фактивности)
или при отчетливо цитатном характере номинации.
В заключение укажем еще ряд свойств различных
комбинаций предикатов пропозициональной установки. Из X удивлен
(огорчен, ...), что Υ удивлен (огорчен, ...), что Ρ следует X знает,
что Р; из X удивлен (огорчен,...), что Υ знает, что Ρ также
следует, что X знает, что Р. Объяснение состоит в том, что
ментальные состояния, соответствующие фактивным предикатам,
включают в себя компонент «знание» (ср. [Зализняк 1985а]).
Из X полагает (думает, считает), что Υ знаете, что Ρ
следует X знает, что Ρ (наблюдение Е. Р. Иоанесян).
Действительно, мнение Х-а может быть адекватно представлено как Υ знаете,
что Ρ лишь при условии, что X исходит из презумпции «Р —
истинно». Обратим внимание на то, что из X полагает (думает,
считает), что Υ знает, что Рч не следует X знает, что Р.
Семантически данное высказывание (как это вытекает из
предложенного анализа предиката знать) эквивалентно конъюнкции
(X полагает (думает, считает), что Р)&Х полагает (думает,
считает), что Κ(Υ,Έ>). В самом деле, вообразим ситуацию, в
которой подобное высказывание могло бы быть произведено. В
комнате группа болельщиков смотрит в видеозаписи хоккейный
матч, сыгранный накануне. Результат им еще неизвестен. Вдруг
они видят, что Петя (поклонник команды «Сокол») нисколько не
волнуется. Один из них говорит Пете: Я думаю, что ты просто
уже знаешь, что «Сокол» выиграл^. Данное высказывание
выражает предположение о результате матча и о том, что результат
известен Пете. Заметим, что, если бы говорящему самому был

84
Т. В. Булыгина,А.Д. Шмелев
достоверно известен результат, он мог бы сказать: Я думаю, что
ты уже знаешь^, что «Сокол» выиграл.
ЛИТЕРАТУРА
Булыгина, Шмелев 1988— БулыгинаТ.В., Шмелев А. Д. Вопрос о
косвенных вопросах: является ли установленным фактом их связь с фактив-
ностью?//Логический анализ языка. Знание и мнение. М., 1988.
Дмитровская 1985—Дмитровская М. А. Глаголы знания и мнения
(Значение и употребление). Автореф. ... канд. дис. М., 1985.
Зализняк 1985а — Зализняк Анна А. Знание как единица
семантического языка// Семиотические аспекты формализации
интеллектуальной деятельности: Школа-семинар «Кутаиси-85». М., 1985.
Зализняк 19856 — Зализняк Анна А. Функциональная семантика
предикатов внутреннего состояния (На материале французского языка).
Автореф. ... канд. дис. М., 1985.
Падучева 1985 — ПадучеваЕ.В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью: референциальные аспекты семантики местоимений.
М., 1985.

II. ПРАГМАТИКА И ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНОСТИ
ОТ РЕДАКТОРА
Предлагаемый сборник подготовлен проблемной группой
«Логический анализ естественного языка». Он частично отражает
содержание докладов, прочитанных в Институте языкознания АН СССР
на конференции, посвященной пропозициональным установкам и
создаваемым ими интенсиональным контекстам (апрель 1987 г.).
В разнообразном по своему составу сборнике центральное
место занимает проблема роли говорящего, взятого в комплексе
всех релевантных для речевой деятельности свойств, в
формировании высказывания. Размышления над языком не могут
миновать обращения к природе человека — его ментальной и
эмоциональной сферам, этическому и эстетическому началам, процессам
восприятия и познания мира. Духовный опыт человека
отливается в языке. Между тем у языка много предназначений, и каждое
из них предъявляет свои права. Естественно, что различие целей
(явных и скрытых) требует различий в средствах.
Полифункциональность языка оборачивается его противоречивостью.
Возможно, наиболее существенное противоречие определяется связью
языка со структурой мышления, с одной стороны, и ситуациями
жизни — с другой. Связь языка со структурой мышления
проявляется в формировании предложения (пропозиции), связь с
жизнью и психологией человека проявляется в формировании
пропозициональных установок. Язык постоянно балансирует между
упорядоченностью мышления и неупорядоченностью интенцио-
нальных состояний и жизненных положений, но он умеет
хранить равновесие. Это затруднено тем, что речевая деятельность
подчинена определенному ритму. Говорящий вынужден
управлять потоком речи, иногда меняя его направление, на ходу и по
ходу развития мысли и общения. Чтобы облегчить эту задачу,
язык вырабатывает определенные конвенции и стратегии,
которые помогают говорящему ввести высказывание в
прагматическую рамку, с одной стороны, и осуществить координацию его
внутренних частей (прежде всего модуса и пропозиции) — с
другой. Авторы статей видели одну из своих задач в выявлении и
описании этих механизмов.

86
От редактора
В образовании высказывания соучаствуют разнородные
факторы: категории мышления, фонд общих знаний и представлений
омире, «житейская логика» и логика практического рассуждения,
психологические механизмы, внеязыковая действительность,
которой касается говорящий, коммуникативная ситуация, цель, с
которой делается сообщение (его «иллокутивная сила») и др.
Обращение языковедов к этому комплексу вопросов отражает общее
расширение сферы интересов лингвистики, поставившей задачу
изучения языка не в отвлечении от жизни, а в своей в нее
погруженности. Достижение этой цели потребовало выхода за пределы
формальных методов, сложившихся в языкознании 30-50-х гг.,
и установления тесных контактов со смежными дисциплинами —
логикой, философией, психологией и социологией. Логический
анализ естественного языка в этом новом контексте также
раздвинул свои рамки, включив в свой репертуар категории
прагматики. Аналогичное расширение коснулось и семантического
аппарата. Использование в лингвистическом исследовании
концептов и методов смежных наук ставит языковеда перед
необходимостью их разумной интеграции, введения в систему единого и
эффективного метаязыка. Эта задача осознавалась авторами как
пока еще далекая цель, достижение которой требует большой
предварительной работы.
Н. Д. Арутюнова

Ε. Μ. Вольф
СУБЪЕКТИВНАЯ МОДАЛЬНОСТЬ
И СЕМАНТИКА ПРОПОЗИЦИИ
1. Субъективная модальность и картина мира.
Интерес к «человеческому фактору» и к субъективным аспектам
языка способствует изменениям в трактовке целого ряда
лингвистических категорий. Так, в частности, все больше внимания
привлекает изучение модальностей, в первую очередь
субъективных, и все более широким становится представление о них.
Субъективные модальности отражают различные аспекты
отношения говорящего к содержанию высказывания. Они весьма
разнообразны по своей природе и в языке обозначаются самыми
разными способами. Исчислить систему этих модальностей —
задача трудно выполнимая [Хинтикка 1981].
Как правило, субъективные модальности описываются в связи
с исследованием обозначающих их средств языка. Так, например,
описание конструкций модус —диктум (пропозициональная
установка — пропозиция) и их синтаксических реализаций включает
перечисление значений, выражаемых модусами [Алисова 1971;
Bally 1942], или перечисление самих модусов, которое дает
представление о разнообразии и многочисленности соответствующих
смыслов [Gross 1968; Casteleiro 1981]. Модальные значения
описываются в исследованиях вводных слов [Урмсон 1985;
Зализняк, Падучева 1987], модальных частиц [Николаева 1982;
Николаева 1985]. Однако эти конструкции лишь частные виды
субъективных модальностей, имеются и другие способы выразить
подобные значения. Полное описание субъективных модальностей
и средств их выражения в языке — дело будущего.
Очевидно, однако, что модальных значений меньше, чем
обозначающих их языковых единиц, и что субъективные
модальности объединяются в подклассы, которые характеризуются
некоторыми общими свойствами. Один из таких подклассов образует
модальность собственно оценки «хорошо/плохо» и ряд других,
объединенных с оценкой общими признаками. Это, в частности,
модальности «странности», «удивления», «неожиданности». Их
сближает общность структуры модальной рамки.
В модальную рамку оценки, как и в модальные рамки других
модальностей, входит целый ряд элементов [Ивин 1970; Вольф
1985]. Основные из них это субъект оценки, ее объект (в том чис-

88
Ε. Μ. Вольф
ле и целая пропозиция) и объединяющий их оценочный
предикат. Кроме того, в модальную рамку входит ряд других
составляющих, и в первую очередь фрагмент картины мира, — это
система ценностей субъекта, включающая как систему ценностей
социума, к которому принадлежит субъект, так и связанную с
ней индивидуальную систему ценностей самого субъекта. Так,
например, говоря Вася хороший инженер, мы представляем себе,
какими свойствами должен обладать Вася, чтобы его можно было
оценить как хорошего инженера. Когда говорят: А. Люба мне
очень нравится. Б. Она не дуреха. А. И не вылезоха (пример
заимствован из записей разговорной речи), предполагается, что
отправитель и получатель сообщения знают, какими свойствами
должен обладать человек, характеризуемый таким образом. Часто
фрагмент картины мира эксплицируется в контексте: Нужно вам
знать, что память у меня, невозможно сказать, что за дрянь:
хоть говори, хоть не говори, все одно. То же самое, что в решето
воду лей (Гоголь).
Важно подчеркнуть, что ценностная картина мира в
представлении говорящих соотнесена с нормативной картиной мира, с
ее стереотипными ситуациями и их характеристиками и с
соответствующими шкалами оценок, где признаки движутся в
сторону «+» или «-» с учетом нормативных свойств объектов. В системе
собственно оценки «хорошо/плохо» норма, как известно,
сдвинута в сторону «+» от нейтральной точки на шкале, где признаки
уравновешены: в социальной картине мира оценка «хорошо»
может совпадать с нормой или быть близкой к ней (ср. Как живешь?
Хорошо, нормально), в то время как оценка «плохо» всегда
подразумевает отклонение от нормы. Взаимопонимание в процессе
коммуникации, где участвуют оценочные высказывания, невозможно
без общих для говорящих представлений о ценностной картине
мира. В случае, если у собеседников они различаются, неизбежны
коммуникативные провалы. Это особенно заметно при
эстетических оценках.
Модальность оценки — не уникальна. Есть множество других
модальностей, построенных по типу оценки, то есть включающих
в свою модальную рамку различные аспекты нормативной
картины мира. Так, модальность «странности» (странно, что...)
включает представление о нормативной картине мира и отклонениях от
нее: Странно, что в августе так холодно — высказывание
предполагает знание «нормы» для погоды в августе в данном месте;
Странно, что троллейбус стоит на тротуаре — предполагается,
что говорящий и соответственно адресат знают, что троллейбус ез-

Субъективная модальность и семантика пропозиции 89
дит по мостовой и на тротуаре стоять не должен. Ср. также: Он был
в странной форме: на голове светозарный шлем, а тело в
кольчуге (Булгаков); в чем заключается «странность» формы, сообщается
в контексте. Еще пример: Странно было, что они собрались
разом все, точно по зову, хотя князь никого не звал (Достоевский);
здесь нарушение нормативных представлений касается
конкретной ситуации: так как князь никого не звал, собраться все разом
не должны были; в подобных случаях модальность «странности»
близка, как можно заметить, к модальности «ожидания».
Имеет много общего со «странностью» модальность
«удивления», которая включает дополнительный элемент субъективной
оценки: ср. Удивительно, что в августе так холодно; И что
самое удивительное — вместо того, чтобы насторожиться,
подумать, отчего здесь вдруг оказались волки, — этот чудак пошел
к волчатам, ласково протягивая руки (Айтматов).
Во многих случаях вполне возможна замена выражений
«странности» на выражения «удивления» и наоборот с небольшим
изменением смысла, о котором шла речь выше: Где отряд? Где
неприятель? Странно, что как будто бы в тылу стреляют
(Булгаков); ср. Удивительно, что как будто бы в тылу стреляют
(замене модуса несколько мешает другое модальное выражение
как будто). Ср. также: Поэтому нет ничего удивительного в
таком, хотя бы, разговоре (Булгаков) и Поэтому нет ничего
странного в таком, хотя бы, разговоре. Ср. также замены в глагольных
конструкциях: — Признаюсь, этот ответ меня удивил, — мягко
заговорил прокуратор (Булгаков) и Признаюсь, этот ответ мне
показался странным — замена возможна при условии введения
дополнительной субъективности (показался).
Представляется, что замена «странности» на «удивление» не
только добавляет элемент субъективности, но и вводит
интенсификацию. Это подтверждается возможностью употребления даже
с фиксированным порядком элементов: ср. Объяснение было
странное, даже удивительное и ^Объяснение было удивительное,
даже странное. Ср. также: Все это показалось ему странным,
даже удивительным и ?Все это показалось ему удивительным,
даже странным. Очевидно, сначала отмечается отклонение от
нормы, а затем уже возникает обусловленное им субъективное
эмоциональное состояние удивления— «удивление», таким
образом, следует за «странностью», но не наоборот.
«Странность» может появляться и как мотивировка
«удивления»: Но он в удивлении смотрел на Аглаю: странно ему было
признать, что этот ребенок давно уже женщина (Достоевский).

90
Ε. Μ. Вольф
К этой же группе модальностей относится модальность «
неожиданности». Она включает в свою модальную рамку представление
об ожидаемом ходе событий с точки зрения модального субъекта,
что также подразумевает знание нормального положения вещей:
Вхожу по лестнице. Вдруг сзади какой-то гражданин в тужурке
назад кличет (Зощенко); И вдруг, совершенно неожиданно, он
вытащил из своего верхнего бокового кармана... пакет
(Достоевский). Как показало исследование употребления наречий вдруг,
внезапно, неожиданно, семантика этих наречий (очевидно, как и
других способов обозначения «неожиданности») связана с
ожиданиями субъекта. Так, в толкование наречия вдруг включается
семантический компонент «Р и непонятно, почему Р» [Баранов 1987].
Очевидно, это «непонятно» связано с представлениями субъекта о
естественном ходе событий в соответствующей ситуации и
соотнесено с нормой в ее динамике.
Существует, таким образом, класс субъективных
модальностей, содержащих в своих модальных рамках представления о
нормативных связях вещей и отклонениях от них и о нормальном
ходе событий. К этому классу относятся модальности «оценки»,
«странности», «удивления», «неожиданности» и, вероятно, ряд
других. Отметим, что модальные выражения, связанные с
нормой, в первую очередь указывают на отклонения от нее, что
представляется вполне естественным: соответствие норме как бы
входит в фоновые знания [Арутюнова 1987а]. Существуют, однако, и
модальные выражения, указывающие на нормальное положение
вещей и естественный ход событий: естественно, что..., как и
следовало ожидать и т. п.
Особенностью субъективных модальностей является то, что
они легко сближаются друг с другом и даже перекрещиваются по
тем или иным признакам. Тем не менее модальности «оценки» и
«странности», «странности» и «удивления», «удивления» и
«неожиданности», «неожиданности» и «ожидания» нельзя
идентифицировать, они отражают разные фрагменты картины мира и разное
отношение к норме, а в языке обозначаются разными способами.
Модусы как бы выстраивают события в ряды, помещая их в
модальные рамки и связывая с другими событиями. Рассмотрим
ряд примеров с еще одним модусом — «важности» [Николаева
1982], который близок к оценке и предполагает включение
события в ряд, где имеется субъективная шкала иерархического
расположения событий по их роли в развитии действия с точки зрения
субъекта. Ср. следующие два примера, в которых показано место
события в ситуации: Один московский врун рассказывал, что яко-

Субъективная модальность и семантика пропозиции 91
бы во втором этаже, в круглом зале с колоннами, знаменитый
писатель читал отрывки из «Горя от ума» этой самой тетке,
раскинувшейся на софе. А впрочем, черт его знает, может быть и
читал, не важно это! А важно то, что в настоящее время
владел этим домом тот самый МАССОЛИТ, во главе которого
стоял несчастный Михаил Александрович Берлиоз до своего
появления на Патриарших прудах (Булгаков); — Ты, Иван, —
говорил Берлиоз, — очень хорошо и сатирически изобразил,
например, рождение Иисуса, сына Божия, но соль-то в том, что еще до
Иисуса родился целый ряд сынов божиих, как, скажем,
фригийский Аттис (Булгаков).
Модальность «важности» подразумевает тесную связь
зависимой пропозиции с контекстом и присутствие дополнительных
мотивировок. Так, в следующих примерах в зависимой
пропозиции находится оценка и здесь же мотивировки, подтверждающие
и оценку, и ее важность для развития событий: Главное, что в
Лугу съездить — сущее наказание. Народу больно много (Зощенко);
А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не
сидеть, а находиться в гостях. А еще самое главное, и делать
нечего (Булгаков).
Существуют, разумеется, как в реальном мире, так и в
«возможных мирах», области, которые находятся за пределами модальных
рамок и в них не входят; таковы, например, высказывания,
«безразличные» к оценке: обозначаемые ими ситуации не
включаются в ценностную картину мира. Это высказывания, истинные во
всех возможных мирах (так называемые L-истинные
высказывания, это прежде всего законы логики и математики, см. о них
[Слинин 1967]; ср. ?хорошо, что дважды два четыре), а также
высказывания, относящиеся к одному из возможных миров, но
не входящие в его мир ценностей: ?хорошо, что солнце садится
на западе. Впрочем, по-видимому, любое высказывание можно,
при определенных условиях, включить в ценностную картину
мира (см. ниже).
Фрагменты картины мира входят в модальные рамки не
только описанных выше субъективных модальностей. Так, например,
«классическая» модальность— «возможности» включает фоновые
знания о возможности осуществления того или иного события в
данном «возможном мире». Отметим, что в других «возможных
мирах» эти фоновые знания могут быть совсем другими: ср.
Возможно, что придет Вася и ?Возможно, что придет умывальник.
Первое высказывание в реальном мире представляется
естественным, второе нет. Однако, если событие переносится в другой «воз-

92
Ε. Μ. Вольф
можный мир», например в мир сказки, то такое высказывание
становится возможным: Вдруг из маминой из спальни / Кривоногий и
хромой I Выбегает умывальник / и качает головой (Чуковский).
Характерный сдвиг в картине мира происходит в
метафорических высказываниях, где не вызывают удивления и становятся
возможными события, недопустимые в реальности: Глядите,
глядите, вон идет ветряная мельница (Гоголь), наименование
метонимическое, относится к человеку.
Представление о событиях возможных и невозможных часто
связано с реальными ситуациями и сопровождается мотивировками:
Вспоминая свое отрочество и особенно то состояние духа, в
котором я находился в этот несчастный для меня день, я весьма
ясно понимаю возможность самого ужасного преступления, без
цели... (Толстой); Отправить его в Соловки невозможно по той
причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах
значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда
никоим образом нельзя, уверяю вас (Булгаков).
Фоновые знания входят, как можно предположить, и в другие
модальные рамки, например, «необходимости», «желания»,
отражая разные аспекты отношения модального субъекта к миру.
2.Модальность «невыясненной причины». Обратим
внимание еще на одну субъективную модальность, которую
можно назвать модальностью «невыясненной причины». Она
включает, с одной стороны, представление о стереотипных связях
объектов, а с другой — о нормативном ходе событий, связанном, как и
в предыдущих модальностях, с «ожиданием». Основной способ ее
выражения — модальное слово почему-то [Арутюнова 1987],
обозначающее как отклонение от стереотипной картины мира, так и
предполагаемые в данной ситуации скрытые причины событий.
Ср. следующий пример, где почему-то указывает на отклонение
от нормы: Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови
черные, но одна выше другой. Словом — иностранец (Булгаков); в
норме глаза, составляющие парный объект, должны быть
одинаковыми. Отметим, что во втором предложении отклонение от
нормы обозначается другим способом — союзом но [Санников 1986],
причем здесь возможна перефразировка: Брови черные, одна
почему-то выше другой с изменением модальности — вводится
указание на «невыясненную причину». Ср. также: За столом
председателя почему-то сидел секретарь (Можаев). Почему-то
указывает на нарушение стереотипа: ожидается (а ожидание обычно
соответствует стереотипу), что за столом председателя в норме
должен сидеть сам председатель.

Субъективная модальность и семантика пропозиции 93
Почему-то широко сочетается с глаголами, обозначающими
действия (при этом обязательна пресуппозиция фактивности):
Вася почему-то не пришел — предполагалось, что Вася придет, но
этого не произошло. Вероятно, в сложную модальную рамку
«невыясненной причины» входит дополнительная модальность
предположения или ожидания. Ср. Вася почему-то пришел. Такое
высказывание кажется менее естественным, чем предыдущее, хотя
и допустимым, так как несостоявшееся событие реже включает
имплицитную модальность предположения или ожидания. Но ср.
Мы думали, что Вася не придет, но он почему-то пришел; здесь
модальность предположения эксплицитна и высказывание
вполне допустимо.
Высказывания с почему-то можно, вероятно, истолковать
следующим образом: «Имеет место событие Р, а не не-Р, причем
говорящий считает, что можно было ожидать не-Р и/или что не-Р
соответствует норме; при этом для Ρ имеется причина, которая не
высказана, а возможно и неизвестна говорящему, но ее можно угадать
на основе знания картины мира или ситуации». Иногда этому
способствует контекст. Ср. в приведенном выше примере из М.
Булгакова: Словом — иностранец. В картине мира данного социума
иностранцу могут быть приписаны всевозможные отклонения от
нормы; в данном случае: правый глаз черный, левый — зеленый.
Определение иностранец оказывается мотивировкой для
нарушения стереотипа внешности. Следует, однако, отметить, что часто
указание на причину служит лишь для того, чтобы подчеркнуть,
что событие Р, которое имеет место, не является само собой
разумеющимся, у него есть альтернатива — не-Р: могло быть не Р, а не-Р.
«Невыясненная причина» вводит в контекст элемент «загадочности».
Рассмотрим ряд примеров: Санитары почему-то вытянули
руки по швам и глаз не сводили с Ивана (Булгаков). Ср. тот же
пример, откуда устранен модальный элемент: Санитары
вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана. Здесь налицо
естественная последовательность событий, которая не предполагает
ни альтернатив, ни вопросов об их причинах. Почему-то
показывает, что соответствующих действий (Р) могло и не быть (не-Р) и что
для данного положения дел имеются неназванные причины. Еще
один пример: Швейцар двинулся было к привидению с явной целью
преградить ему доступ в ресторан, но почему-то не сделал этого
(Булгаков). Ср. при устранении почему-то: Швейцар двинулся
было к привидению с явной целью преградить ему доступ в
ресторан, но не сделал этого. Почему-то вносит в контекст
дополнительную модальность, которая связана, подчеркнем, не с про-

94
Ε. Μ. Вольф
позицией, а со скрытой пропозициональной установкой —
ожиданием: можно было ожидать, что он сделает Ρ (преградит
привидению доступ в ресторан), но по невыясненной причине не сделал.
Ср. также: С первого момента я почему-то подружился с Бом-
бардовым. Он произвел на меня впечатление очень умного
наблюдательного человека (Булгаков). Почему-то обозначает, что
соответствующего действия могло и не произойти, но по
невыясненной или невысказанной причине оно произошло. В
дальнейшем контексте приводится мотивировка, намекающая на
возможную область причин: Он произвел на меня впечатление очень
умного наблюдательного человека. Ср., однако, пример, где
событие Ρ плохо мотивировано картиной мира и при устранении
почему-то кажется логически неоправданным. Мотивировок в
контексте нет, о них можно лишь гадать: — Нарзану нету —
ответила женщина в будочке и почему-то обиделась (Булгаков).
Следует отметить, что актуализация элементов модального
значения почему-то зависит от предиката, к которому почему-то
присоединяется: так, действия предполагают в первую очередь
альтернативу: произошло Р, а не не-Р, которого также можно
было ожидать; состояния: имеет место Р, а не не-Р, которое
соответствует норме. Ср. следующий пример, где положение дел связано
с модальностью долженствования: надо Р, а не не-Р; Прибейте
войлоком (говорят, непременно надо войлоком почему-то)
(Достоевский); здесь почему-то предполагает альтернативный выбор:
прибить надо войлоком (а не чем-либо другим), причем причины
выбора неизвестны и самому говорящему, мотивировки
приписываются третьим лицам: говорят...
И, наконец, обратим внимание на пример, где возникает
сложная игра причинных связей: Щурился прокуратор не оттого, что
солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу
осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед
за ним возводят на помост (Булгаков). В первой фразе причина
действия щурился, высказанная в контексте, отрицается: не
оттого, что... нет! В следующей вводится указание на другую
причину: не хотел... видеть, но в свою очередь отмечается
существование «невыясненной» причины для этого нежелания: не хотел
почему-то видеть — почему-то указывает как бы на причину
второго порядка, входящую не в пропозицию, а в модальную рамку.
Намеком на скрытую причину, не соответствующую видимой,
создается типичный для М. Булгакова иронический контекст.
Отметим, что смысл «невыясненной причины» (непонятно,
почему) присущ не только данной модальности, где он является ос-

Субъективная модальность и семантика пропозиции 95
новным, но входит как дополнительный элемент и в другие
модальные рамки. Так, например, акцент на неясности причин реализации
события Ρ присутствует в семантике слова вдруг [Баранов 1987],
которое выражает модальность «неожиданности». Ср.
следующий пример, где вдруг и почему-то в одном контексте дополняют
и усиливают друг друга: «Ненавистный город, — вдруг почему-то
пробормотал прокуратор (Булгаков). Вдруг и почему-либо —
вопросительный аналог почему-то — часто сопутствуют друг другу:
Вдруг он почему-либо не придет? Ср. однако, *Разве он
почему-либо не придет? [Булыгина, Шмелев 1987]. Как можно видеть, для
субъективных модальностей характерно переплетение элементов
их семантической структуры: центральный элемент одной
модальности предстает как периферийный в другой.
Типичное свойство субъективных модальностей —
многообразие средств выражения каждой из них. Приведем ряд
примеров, где модальность «невыясненной причины» выражена
другими способами, которые подчеркивают разные ее аспекты: потому
что неизвестно почему вдруг возьмет — поскользнется и
попадет под трамвай (Булгаков); ср. вдруг почему-то возьмет —
поскользнется... Неизвестно почему подчеркивает «невыясненность»
причины. Отметим, что там, где действие логически вытекает из
предыдущего, возможность употребления почему-то и его
аналогов сомнительна: 1вдруг возьмет — поскользнется и почему-то
попадет под трамвай. Ср. еще пример: Кирпич ни с того, ни с
сего — внушительно перебил незнакомец, — никому и никогда на
голову не свалился (Булгаков). Здесь возможна замена на
неизвестно почему, но не на почему-то: этому препятствует смысл
отсутствующей причины. И наконец: Вслед за тем, откуда ни
возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек (Булгаков). Здесь,
как и в предыдущем примере, модальность «невыясненной
причины» сближается с «неожиданностью». «Невыясненная
причина», как говорилось выше, может быть представлена и как
отсутствующая. Отсюда возможность замены (разумеется, со сдвигом в
значении) в следующем примере: Кроме того, Берлиоза охватил
необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось
тотчас же бежать с Патриарших без оглядки (Булгаков); ср.
Берлиоза почему-то охватил столь сильный страх.
Модальностей такого рода и соответственно модальных рамок,
включающих различные фрагменты картины мира и фрагменты
ситуаций, которые извлекаются из текста, чрезвычайно много.
Исследование их структуры и взаимодействия позволит сделать шаг в
направлении раскрытия модального аспекта текста, который, как

96
Ε. Μ. Вольф
представляется, может быть вычленен из сложного переплетения
контекстных элементов и описан как некоторое самостоятельное
целое, взаимодействующее с дескриптивным его аспектом.
3.Субъективная модальность и виды
пропозиций. Все модусы неразрывно связаны по семантике с
пропозициями, которые находятся в модальных рамках, причем в этих
связях отражаются общие свойства и тех и других. Так, например,
пропозиция, соединяясь с модусом оценки, согласуется с ним по
оценочному знаку в силу собственной семантики или приобретает
соответствующий оценочный знак в контексте. Хорошо, что Вася
просидел весь день дома подразумевает, что то, что Вася просидел
весь день дома, хорошо с точки зрения говорящего в пределах
данной ситуации. Событие «просидеть весь день дома» само по
себе не является ни хорошим, ни плохим, но, присоединяясь к
модусу оценки, оно получает свое место в ценностной картине мира
(разумеется, в ограниченной ситуации, в данном месте, при
данных условиях, для данного индивидуума). Столь же осмысленно
противоположное по оценке высказывание: Плохо, что Вася
просидел весь день дома. Существуют, однако, высказывания,
обозначающие положения дел, которые сами по себе занимают
определенное место в ценностной картине мира: Вася смог поступить
в университет с первого захода; Объект был сдан в срок; Все
дети знали таблицу умножения. Эти высказывания несут
оценочный знак «хорошо» («+»), потому что такая оценка содержится в
ценностной картине мира. Сравним другой ряд: Вася не смог
поступить в университет; Объект был сдан с большим
запозданием; Никто из детей не знал таблицу умножения — эти
высказывания несут оценочный знак «-». Их можно назвать
квазиоценочными — не содержа собственно оценочных модусов, они
тем не менее обозначают оценку. Квазиоценочные высказывания,
как правило, связаны с миром человека и с положениями дел,
которых касаются социальные оценки.
Знак оценки, который имеют такие высказывания,
актуализируется в сочетаниях с модусом, имеющим такой же оценочный
знак: Я рад, что Вася поступил в университет — это вполне
осмысленное высказывание, но ср.: ?Все были огорчены, что
объект был сдан β срок; ?Учитель радовался, что никто из детей
не знал таблицы умножения. Здесь знак «+» в модусе не
согласуется со знаком «-» в пропозиции.
Рассогласование модуса и пропозиции по оценке нарушает
стереотипные представления о мире. Нельзя, однако, сказать, что
высказывания такого рода невозможны. Рассогласование по зна-

Субъективная модальность и семантика пропозиции 97
ку означает, что в данной ситуации имеются дополнительные
обстоятельства, сигнализирующие о нарушении стандартного
распределения ценностей: Плохо, что Вася поступил в университет
с первого захода, ему бы не мешало еще набраться ума; Хорошо,
что обвалился потолок, теперь нам дадут новое помещение. Без
мотивировок эти высказывания вызывают недоумение.
Высказывания, вызывающие недоумение, возникают и в тех
случаях, когда пропозиция обозначает положение вещей, не
занимающее определенного места в ценностной картине мира. Ср.
Я рад, что песок желтый. Хорошо или плохо, что песок желтый,
и чему здесь радоваться? Такое высказывание требует
мотивировок, вводящих пропозицию в мир ценностей окказиональной
ситуации, например, ситуации фотосъемки — на фоне желтого песка
лучше видны фигуры. Иными словами, структура высказываний с
оценочным модусом отражает мир ценностей, присущий социуму.
Можно, однако, заметить, что присоединение модуса к
пропозиции, которая сама по себе входит в соответствующий фрагмент
картины мира, не есть тавтология. Модус действует сам по себе,
оценивая пропозициональное содержание в целом; Плохо, что все
хорошо кончилось (этим негодяям следовало бы узнать, почем
фунт лиха); Странно, что Петя вышел на трибуну в пиджаке и
при галстуке (обычно он появляется в джинсах и майке).
Рассогласование подразумевает, как уже отмечалось, дополнительные
мотивировки. Вероятно, мотивировку можно найти всегда, хотя и
не без труда, для любого сообщения о положении дел и при любом
модусе. Это напоминает ситуацию с высказываниями типа
зеленые идеи бешено спят — как известно, можно придумать
контексты, где подобные выражения обретают смысл в картине мира.
Фоновые знания, соответствующие той или иной модальности,
вероятно, могут быть описаны соответствующими пропозициями.
Скорее всего их можно представить с включением модусов, ср.
для оценки: Сдавать объекты в срок — хорошо; Поступить в
университет с первого захода — хорошо; Не знать таблицу
умножения — плохо; Появиться на трибуне в тапочках —
странно и т. п. Выражения типа быть здесь, просидеть весь день дома,
купаться в реке и т. п. в эту систему не входят.
Аналогичные свойства имеют и другие модальности, например
модальность «странности»: Странно, что ты пришел и Странно,
что оратор вышел на трибуну босиком. В первом случае
пропозиция не соотнесена с нормой, т. е. с фоном данной модальности,
во втором случае она сама по себе означает отклонение от нормы.
Соответственно в первом случае семантическое согласование по

98
Ε. Μ. Вольф
«+/- странности» не обязательно, во втором оно необходимо:
Странно (+), что оратор вышел на трибуну в пиджаке и галстуке (-).
Возможная реакция: Что же тут странного? Ср. также:
Странно, что машина едет по тротуару, но ^Странно, что трамваи
идет по рельсам. Еще пример: Странно, что ты со мной не
поздоровался, — здороваться принято согласно социальным
нормативам. Но: ТСтранно, что он со мной поздоровался —
предполагает дополнительные условия (отсутствие знакомства, плохие
отношения и т. п.). Модус странно, что не присоединяется к
пропозициям, которые выражают неоспоримые истины, входящие в
стереотипное представление о мире: 1Странно, что Волга
впадает в Каспийское море, ТСтранно, что лошади кушают овес, хотя
здесь возможно противоречие между стереотипами и тем, что
можно назвать «особым мнением»: Странно, что лошади
кушают овес, я думал, что их кормят хлебом — мотивировки
включают не оценку, а ссылку на другую возможную картину мира с
другими нормами.
Специфические соотношения с социальными и
индивидуальными представлениями о различных аспектах картины мира
отражают и другие субъективные модальности. Так, например,
модус «опасения» (боюсь, что...) предполагает круг явлений,
которые могут вызвать опасение, так как из них вытекают плохие
следствия: Боюсь, что во дворе злая собака (она может укусить),
но: 1Боюсь, что во дворе зеленая скамейка, вторая фраза требует
дополнительных мотивировок (с зелеными скамейками у меня
связаны тяжелые воспоминания).
Модусы эмоциональной оценки предполагают положение
вещей, которое может, согласно фоновым знаниям, служить
источником эмоций, причем характер этих эмоций также определен
ценностной картиной мира, — эмоция, как правило, включает
оценочный знак «+» или «-»: Я огорчен, что не смог вам помочь:
но 1Я огорчен, что смог вам помочь предикат смог помочь
предполагает желание со стороны субъекта, то есть знак «+». Однако
и здесь можно ввести мотивировку: Вы употребили мою помощь
во зло. Отметим, что мотивировки, оправдывающие знак оценки,
сами по себе должны быть оценочными. Эмоциональные модусы
включают также представление о стереотипном положении
вещей — отклонения от него вызывают отрицательные эмоции: Я
огорчен, что лифт сегодня не работает (согласно норме, он
должен работать), но: ?# огорчен, что лифт выкрашен в коричневый
цвет — здесь нужны мотивировки. Но можно ли придумать
мотивировку, если в модальную рамку эмоциональной оценки по-

Субъективная модальность и семантика пропозиции 99
мещено L-истинное высказывание? Ср. Я огорчен, что 2x2 = 4 —
поиск мотивировок для модальных объектов — одна из
разновидностей семантических «игр».
Таким образом, в разных типах модальностей следует
различать пропозиции, где модальный смысл возникает в результате
их вхождения в модальную рамку и как следствие связи с
модусом, и пропозиции, где модальный смысл присутствует на основе
«картины мира». Это свойство — соединяться с двумя видами
пропозиций — составляет, как кажется, одну из основных
особенностей субъективных модальностей.
Модусы, снижающие категоричность высказывания [Huebler
1983; Шмайлов 1987], также сочетаются с определенными
видами пропозиций. Их семантика согласуется с прагматической
установкой — насколько соответствующее положение дел
затрагивает интересы участников акта коммуникации. Ср. Кое-где еще
встречаются отдельные грибы — высказывание о мире,
лишенное дополнительной модальности — и Кое-где еще встречаются
отдельные недостатки — смягчение категоричности.
Различные модальные средства, смягчающие категоричность,
выявляют специфику ценностей картины мира — существует,
очевидно, общее прагматическое правило «оптимистического взгляда
на мир», которое можно сформулировать как «обычно дела идут к
лучшему». Рассмотрим следующий пример: ?Кое-где еще
встречаются отдельные достижения. В чем его парадоксальность? В том,
что слово со знаком «+» достижения оказывается в сочетании с
еще и с кванторами кое-где, встречаются: все это предполагает
плохое положение вещей, которое изменится в будущем к
лучшему. В приведенном примере действует «Закон пессимизма»,
нарушающий нормативные представления о соотношении хорошего/
плохого. Ср. также: У вас сколько имеется сбережений? Вопрос
был задан участливым тоном, но все-таки такой вопрос нельзя
не признать неделикатным (Булгаков); Здесь прагматическая
модальность «смягчение категоричности» выражается целым
комплексом средств — все-таки, нельзя не признать и самим
оценочным словом неделикатный, где приставка не также смягчает
категоричность.
Для модальных рамок «смягчения категоричности»
пропозиции с оценочным знаком «-» более характерны, чем пропозиции
со знаком «+»: говорящий пытается смягчить неприятную для
адресата информацию. Смягчение категоричности высказываний
положительной оценки чаще всего встречается в ситуации лести
[Pomerantz 1978].

100
Ε. Μ. Вольф
По-видимому, все показатели субъективных модальностей так
или иначе ограничивают круг пропозиций, которые с ними
сочетаются. Эти ограничения определяются фоновыми знаниями или
элементами прагматической ситуации, входящими в
соответствующие модальные рамки: ценностной картиной мира (для оценки),
нормативной стереотипной картиной мира (для «странности»),
отношением к интересам участников акта коммуникации (для
«смягчения категоричности») и т. п. Иными словами, модальные
рамки включают фрагменты концептуальной картины мира,
которые отражаются в субъективных модальностях. Если бы удалось
построить для них единую систему, то можно было бы получить
субъективный аспект картины мира, присущий данному социуму.
ЛИТЕРАТУРА
Алисова 1971 — Алисова Т. Б. Очерки синтаксиса современного
итальянского языка. М., 1971.
Арутюнова 1987 —Арутюнова Н. Д. Аномалии и язык (К проблеме
языковой «картины мира») // Вопросы языкознания. 1987. № 3.
Арутюнова 1987а —Арутюнова Н.Д. Ненормативные явления и язык //
Язык и логическая теория. Сборник научных трудов. М., 1987.
Баранов 1987 — Баранов Α. Η. «Выделительное»'и «событийное»
значения частицы «да»: материалы к изучению семантики и прагматики
диалога// Модели диалога в системах искусственного интеллекта.
Труды по искусственному интеллекту. Тарту, 1987.
Булыгина, Шмелев 1987 — БулыгинаТ.В., Шмелев А. Д. О семантике
частицразве и неужели // НТИ. Сер. 2.1987. № 10.
Вольф 1985 — Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки. М., 1985.
Зализняк, Падучева 1987 — Зализняк Анна Α., Падучева Ε. В. О
семантике вводного употребления глаголов// Вопросы кибернетики.
Прикладные аспекты лингвистической теории. М., 1987.
Ивин 1970 — И вин А. А. Основания логики оценок. М., 1970.
Николаева 1982 — Николаева Т. М. Семантика акцентного выделения.
М., 1982.
Николаева 1985 — Николаева Т. М. Функции частиц в высказывании на
материале славянских языков. М., 1985.
Санников 1986 — Санников В.З. Значение союза но: нарушение
«нормального» положения вещей // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. № 5.
Слинин 1967 — СлининА.Я. Теория модальностей в современной
логике // Логическая семантика и модальная логика. М., 1967.
Урмсон 1985 — УрмсонДж.О. Парентетические глаголы// Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвистическая прагматика. М., 1985.

Субъективная модальность и семантика пропозиции 101
Хинтикка 1981 —ХинтиккаЯ. Семантика модальных и
интенсиональных логик. М., 1981.
Шмайлов 1987 — Шмайлов Д. Н. Некоторые аспекты семантики и
прагматики смягченных утверждений в португальском языке//
Функциональная семантика и проблемы синтаксиса. М., 1987.
Bally 1942 — Bally Ch. Syntaxe de la modalite explicite // Cahiers Ferdinand
de Saussure. 1942. № 2.
Casteleiro 1981 — Casteleiro J. Malaca. Sintaxe transformacional do adjetivo.
Lisboa, 1981.
Gross 1968 — Gross Μ. Grammaire transformationnelle du frangais:
syntaxe du verbe. Paris, 1968.
Huebler 1983 — HueblerA. Understatements and hedges in English.
Amsterdam, 1983.
Pomerantz 1978 — PomerantzA. Compliment responses: Notes on the
cooperation of multiple constraints// Studies in the organization of
conversational interaction / Ed. J. Schenkein. N. Y. et al, 1978.

Анна А. Зализняк
О СЕМАНТИКЕ СОЖАЛЕНИЯ
И est naturel et absurde de regretter les
belles choses qui ne sont pas faites, et qui
nous semblent encore avoir ete possibles,
bien apres que Fevenement a demontre qu'il
n'y avait pas de place pour elles dans le
monde.
P. Valery *.
1. Сожалеть о плохом или о хорошем?
Если вдуматься в значение русского слова сожалеть, то
обращает на себя внимание его удивительная неоднозначность —
удивительная потому, что она касается его центрального
семантического компонента, а именно оценочного: так, с одной стороны,
можно сказать (1) Он сожалеет о сделанной ошибке — пропозитивный
объект имеет здесь знак «минус», — с другой стороны, (2) Он
сожалеет о счастливых годах юности, где оценка пропозитивного
объекта— «плюс».
Обращаясь к существующим определениям сожаления, мы
сталкиваемся с той же двусмысленностью. Так, в толковании А. Веж-
бицкой отражено представление о сожалении, соответствующее
смыслу нашего предложения (1): «X чувствует сожаление = X
чувствует то, что чувствует человек, когда считает, что произошло
нечто, чего он не хотел» (X feels regret = X feels as one does when
one thinks that what one desires not to have happen has happened)
[Wierzbicka 1972, 64]. Подобная трактовка сожаления
(раскаяния) идет от Лейбница [Leibniz 1975, 64], Спинозы [Спиноза 1957,
130], Аристотеля [Аристотель 1984, 20].
С другой стороны, имеется определение Декарта, которое
выглядит следующим образом: «ушедшее благо (le bien passe)
вызывает в нас сожаление (regret), что есть разновидность печали»;
«сожаление есть вид печали, которая имеет особую горечь, так
как она связана с воспоминанием об удовольствии, которое
давало нам обладание вещью» [Декарт 1950, 628, 698; Descartes 1919,
378, 484].
* «Сколь естественно и одновременно абсурдно сожалеть о чем-то
прекрасном, что не было сделано, — когда нам все еще продолжает казаться, что это
было возможно, даже после того, как течение жизни показало, что не было для
этого места в мире» (П. Валери).

О семантике сожаления
103
По-видимому, не случайно, что именно Декарт упоминает этот
второй, более «редкий» вид сожаления: трактат «О страстях
души», откуда взяты процитированные слова, написан
по-французски, а для французского языка рассматриваемая неоднозначность
глагола со значением 'сожалеть' характерна даже в большей
степени, чем для русского (а именно во втором значении, т. е.
«сожалеть о чем-то хорошем», для франц. глагола regretter имеется
более широкий класс употребления, чем для русского сожалеть)г.
Итак, существует два разных сожаления. Рассматривая их как
означаемые языковых выражений (а именно слов сожалеть,
жалеть, жаль и др. — полный список будет приведен ниже,
одновременно с указанием выражаемых каждым из них значений), мы
будем называть их, соответственно, смыслами, или значениями,
'сожалеть!' и 'сожалеть2\ Чтобы составить более полное
представление об этих смыслах, приведем еще примеры.
'Сожалеть/: (3) Жаль, однако, что вы не читаете писем:
есть прекрасные места (Гоголь, «Ревизор»); (4) Сегодня я снова
жалею, что не сумел тогда переубедить тебя. Как хорошо было
бы сейчас, если бы ты понимал по-китайски! (Гессе); (5) Ей
нужно было самоутверждение, проверка самой себя, и
впоследствии она ни разу не пожалела о том, что поступила именно
так, а не иначе (С. Залыгин); (6) Но — может быть Ты будешь
сожалеть Об участи, отвергнутой тобою (Пушкин); (7) Очень
сожалею, что заставил вас ждать.
'Сожалеть/: (8) Мне, знаешь, больше всего жаль часов, когда
собирался я на свидание. Сами свидания подзабыл, да и они-то, в
общем, похожи, а вот эти часы, когда готовишься, ждешь и
такую чувствуешь полноту жизни, — эти часы удивительно
помню (Л. Зорин); (9) Уж не жду от жизни ничего я И не жаль мне
прошлого ничуть (Лермонтов)2.
Ср. также французские примеры: (10) Je sortais de Tage ingrat;
au lieu de regretter mon enfance, je me tournai vers Tavenir
(S. deBeavour) — «Я приближалась к концу неблагодарного воз-
1 Мы не ставили перед собой задачу типологического сравнения языков с
точки зрения подобного совмещения значений, однако очевидно, что оно не
является универсальным, ни даже широко распространенным (например, оно отсутствует
в англ. regret — чем объясняется однозначность толкования А. Вежбицкой). Более
часто встречается совмещение смыслов 'сожалеть' и 'раскаиваться' (о различии
между ними см. разд. 4) — как в лат. poenitentia, а также во франц. se repentir.
2 Обратим внимание на смысловой параллелизм этих двух строк,
выявляющий семантику 'сожалеть2': здесь ждать * 'считать, что нечто хорошее будет'
(см. об этом подробнее в [Зализняк 1985]), жаль * 'считать, что нечто хорошее было'.

104
Анна А. Зализняк
раста; вместо того, чтобы предаваться сожалению (букв, сожалеть)
о своем детстве, я устремилась к будущему»; (11) Emma, rentree
chez elle, se plut d'abord au commandement des domestiques, prit
ensuite la campagne en degout et regretta son couvent (Flaubert) —
«Эмма, вернувшись домой, первое время получала удовольствие от
управления слугами, но вскоре ей опостылела деревенская жизнь
и она стала скучать (букв, сожалеть) по монастырю».
Итак, как же может быть, чтобы слово, которое обозначает
эмоциональное состояние, возникшее в связи с некоторой
ситуацией в прошлом, в одном значении описывало состояние, вызванное
отрицательной оценкой ситуации, а в другом — ее
положительной оценкой? Интуитивно очевидно, что подобное совмещение
значений не случайно, что между ними есть безусловная
внутренняя связь. Однако чтобы это строго показать — а мы сделаем
это путем построения семантического инварианта
сожаления, относительно которого смыслы 'сожалеть/ и 'сожалеть2'
могут быть представлены как варианты, — нам потребуется
провести некоторые предварительные рассуждения.
2. Модель мира сожалеющего субъекта
События происходят во времени, а время течет от прошлого
через настоящее к будущему. Мы воспользуемся такой моделью
этого процесса, которая представляет его как последовательную
смену дискретных состояний мира. Каждое состояние мира
приурочено к некоторой точке на временной оси,
соответствующей моменту времени, в который оно имеет место. Но мы можем
говорить не только о состоянии мира, которое имеет место в
некоторый момент времени, но и о тех, которые могли бы
иметь место в тот же момент. Тем самым каждой точке на оси
времени оказывается сопоставлено некоторое множество
различных возможных состояний мира, или «возможных миров» — с
одним и тем же индексом, обозначающим момент времени (ср.
понятие «временного экрана» в точке \ в [Вригт 1979]): Wj = {wp
wi » wi» ···}» каждый из миров представляет собой множество
положений дел: Wj = {А, В, ...}. Множество положений дел,
которое имеет место в настоящий момент (t0), мы будем
называть действительным миром (w0). Если некоторое
положение дел А имело место в момент t{ (\ < t0)3, это значит, что А
принадлежит такому миру wp который был действительным в мо-
Т. е. «t. раньше чем tQ»; наоборот, t. > tQ — означает «t. позже чем tQ».

О семантике сожаления
105
мент \ 4. Если А имело место в течение периода времени от th до
\, это значит, что А принадлежит всем мирам из
последовательности wh, wh+1, ... wbl, wp которые были действительными,
соответственно, в моменты времени th, th+1,... tbl, ti#
Последовательность возможных миров с непрерывно
возрастающими индексами может составить линию развития событий.
Это означает следующее. Если мы фиксируем некоторое
положение дел А, то линию развития событий будет составлять такая
последовательность миров Wj, wi+1, wi+2> ...» что каждому из них
принадлежит либо само А, либо А', где А' есть последствие А.
Понятие последствия мы принимаем за неопределяемое: достаточно
сказать, что А и А' связаны некоторой очевидной
причинно-следственной связью (ср. семантический примитив «становиться» у А. Веж-
бицкой и в целом идею становления одного «мира» из другого как
способ описания временных отношений в языке [Wierzbicka 1980,
194-216], а также одно из возможных определений отношения
достижимости, которое встречается во временной логике: «мир, или
состояние дел b достижим из положения дел а, если b является
возможным будущим состоянием а» [Прайор 1981, 90]). Если окажется,
что некоторой точке tj не соответствует ни одного мира, которому
принадлежало бы А (или А', А" и т. д. — отношение «быть
последствием» является транзитивным), то это значит, что линия развития
событий «оборвалась», что это «тупиковая» линия 5.
Ось времени делится на две части точкой настоящего момента t0.
Для каждой из временных точек, предшествующих настоящему
моменту (т. е. для прошлого), в множестве соответствующих ей
возможных миров есть один выделенный — тот, который был в
этой временной точке действительным, в противоположность всем
остальным, которые могли бы осуществиться, но уже не
осуществились. В той части оси времени, которая соответствует будущему,
множества возможных миров, сопоставленные каждой временной
точке, однородны (их элементы могут различаться лишь по коли-
4 Мы исходим из того, что одно и то же положение дел А может иметь
место в разные моменты времени.
5 Представление о линии (направлении, ходе) развития событий иногда
включается в само понятие возможного мира (см., например, [Хинтикка 1980,
38, 74; Хилпинен 1986, 305]); такое понимание возможного мира чаще
встречается в связи с будущим (т. е. когда речь идет о проблеме выбора или принятия
решения); ср. выражение «возможные будущие линии развития событий» в
[Серль, Вандервекен 1986]. Мы предпочитаем такое словоупотребление, при
котором эти две идеи разделяются и возможный мир понимается как состояние
мира или множество положений дел (ср. [Павиленис 1983, 57; Падучева 1985, 16]).

106
Анна А, Зализняк
чественной оценке вероятности своего осуществления); в этом
случае мы будем говорить о реально возможных мирах.
Таким образом, течение времени состоит в том, что точка
настоящего момента, равномерно продвигаясь от прошлого к
будущему, превращает бесконечно ветвящееся дерево возможных путей
изменения мира в одну линию — действительную линию
развития событий 6.
Обратимся к прошлому. Если понимать действительный мир
как множество положений дел, соответствующих точке
настоящего момента, то прошлого, очевидно, нет — так как его нет в
действительном мире. Как пишет Б. А.Успенский, «Прошлое — это то,
чего нет сейчас (в этой действительности, в действительности
настоящего), но то, что, как мы уверены, было раньше (в иной,
прошедшей действительности) [...] Прошлое, в отличие от
настоящего, не поддается непосредственному, чувственному
восприятию, однако оно связано с настоящим опосредованно — оно
оставляет свой след в настоящем, как в субъективных
переживаниях, т. е. в явлениях памяти, так и в объективных фактах,
которые естественно объясняются как следствия прошедших
событий» [Успенский 1994, 15-16]. Мы будем различать два типа
отношения настоящего к прошлому: отношение непосредственной
преемственности (наличие непрерывной последовательности
промежуточных состояний) и «идеальная» связь (воспоминание).
Пусть А — некоторое положение дел, принадлежащее миру
wp который был действительным в \ (\<Ь0). Тогда возможны
следующие случаи. 1) А находится на «тупиковой» линии
развития событий, т. е. ни само А, ни какое-либо его последствие А' не
принадлежат w0. Здесь А — это «абсолютное» прошлое — то
прошлое, которого нети которое может быть связано с настоящим
лишь отношением воспоминания. 2) Некоторое положение дел А',
являющееся последствием А, принадлежит w0. 3) А имеет место в
течение всего промежутка времени от Ь{ до t0, т. е. само А
принадлежит w0. В случае 3 положение дел А принадлежит, безусловно,
настоящему, а не прошлому. Случай 2 — промежуточный; в
зависимости от обстоятельств, он может примыкать как к первому,
так и к третьему. Как будет видно из дальнейшего, обстоятельства,
диктуемые семантикой сожаления, таковы, что он объединяется с
ьСр. «Возможные направления развития событий... представляют собой
некоторое множество альтернативных направлений, по которым может пойти
реальное развитие событий. Однако лишь одно из таких направлений становится
реальностью [Хинтикка 1980, 74].

О семантике сожаления
107
третьим, т.е. то прошлое, последствия которого имеют место в
настоящем, приравнивается к настоящему, и они оба
противопоставляются прошлому, не имеющему последствий, как то, что есть, тому,
чего нет.
Итак, продвигаясь вместе с точкой настоящего момента от
прошлого к будущему, мы постоянно проходим «развилки» (мы будем
пользоваться этим удачным образом из работы [Арутюнова 1983]
употребляя слово «развилка» для обозначения временной точки,
из которой исходит несколько линий развития событий). В одних
случаях то, как сложится дальнейший ход событий, от нас не
зависит, но в других мы сталкиваемся с необходимостью (или
имеем возможность) сами выбирать какой-то один из
альтернативных путей. Как пишет Д. Фоллесдаль, «человек может
действовать, т. е. учитывая наличие различных возможных
вариантов развития событий, способствовать осуществлению одного из
них» [Фоллесдаль 1986,145], ср. также [Хилпинен 1986, 308; Стол-
нейкер 1985, 428]. Осуществление выбора предполагает, в свою
очередь, ценностное сравнение возможных альтернатив: «Приэтом
мы исходим из наших представлений, касающихся вероятности
различных последствий возможных действий, а также из той
значимости, которую мы приписываем каждому из этих последствий.
Умножая вероятность на значимость и суммируя результаты,
человек вычисляет эффект каждой альтернативы и выбирает
альтернативу с наибольшей ожидаемой полезностью» [Фоллесдаль
1986,146]; ср. также описание механизма ценностного сравнения
в [Арутюнова 1983].
Описанная здесь оценка по последствиям («хорошо то,
что влечет за собой хорошее») не является универсальной;
возможна также непосредственная оценка, которая тоже
может служить основанием выбора (ср. противопоставление «добра
как средства» и «добра как цели» у Дж. Мура [Мур 1984, 80]).
Различие между этими двумя типами оценок, в частности,
заключается в том, что оценка по последствиям
(рационалистическая — в терминологии Н.Д.Арутюновой [Арутюнова 1984])
может оказаться ошибочной — если ожидаемые последствия не
наступили; а непосредственная оценка абсолютна (ср. [Арутюнова
1985, 16]; подробнее см. об этом также [Зализняк 1985]).
3. Все могло быть иначе...
Введем следующие обозначения: X — субъект сожаления, Ρ —
положение дел, соответствующее объекту при предикате со зкаче-

108
Анна А. Зализняк
нием 'сожалеть'. Значение 'сожалеть!' (сокращенно — Сх) можно
теперь описать как состоящее из следующих компонентов 7:
'сожалеть! (X, Р)' =
'(а) X находится в точке настоящего момента t0 в действительном мире w0.
(б) Ρ входит в линию развития событий, проходящую через w0, т. е.
либо Ρ принадлежит w0, либо Ρ принадлежит w^ а Р' — w0 (tj < t0).
(в) X считает (ощущает): Р плохо; отсутствие Ρ хорошо.
(г) X представляет себе возможный мир w0', не включающий Р.
(д) X представляет себя находящимся в некоторой временной точке th
(th < tj < t0), относительно которой мир w0 является реально возможным.
(е) [если Ρ контролируемо для Х-а]8: представляя себя находящимся в
точке th, X представляет себя имеющим намерение не делать Р\
Компонент (а) тривиален; он, однако, содержит ту
существенную информацию, что мы рассматриваем случай, когда состояние
сожаления приурочено к настоящему моменту (т. е.
соответствующие предложения должны быть в наст, времени; для прочих
случаев требуется определенный пересчет).
В компонент (б) входит смысл, который обычно называют
фактивностью, — презумпция истинности подчиненной
пропозиции (Р имеет место к моменту t0). Однако помимо фактивности
в (б) присутствует еще один смысл: если Ρ имело место в
некоторый момент в прошлом, то в настоящем обязательно имеет место
последствие Ρ — ситуация Р' (оно может быть указано в том же
предложении или в контексте — ср. (4)). Говоря неформально, это
означает, что Ρ в Сх — это, так или иначе, ситуация,
определяющая облик действительного мира; если Ρ относится к
прошлому, то это такое прошлое, которое есть. Независимо от того,
как давно произошло событие Р, мы сожалеем о нем только в том
случае, если мы считаем, что Ρ повлияло на дальнейший ход раз-
7 Предлагаемые здесь описания значений не являются толкованиями, а
скорее экспликациями смысла; они, однако, легко могут быть преобразованы в
толкования; в частности, в них должен быть восстановлен опущенный рамочный
компонент 'X чувствует то, что обычно чувствует человек, когда...\ который,
как это показано в [Wierzbicka 1972] и [Иорданская 1970], присутствует в
толковании всех слов, обозначающих эмоции.
8 О понятии контроля см. [Dik 1972; Булыгина 1982; Зализняк 1985]; здесь
используется следующее определение из [Зализняк 1985]: ситуация Ρ является
контролируемой для Х-а тогда и только тогда, когда X является в Ρ субъектом
намеренного действия; намеренное действие, в свою очередь, это такое действие,
у которого результат совпадает с намерением.

О семантике сожаления
109
вития событий, т. е. на то, что положение вещей в настоящий
момент оказалось таким, какое оно есть.
Помимо случая, когда Ρ — это событие в прошлом, Ρ
может быть также состоянием (в смысле семантической
классификации предикатов — см., например, [Булыгина 1982]),
имеющим место по настоящий момент — тогда Ρ принадлежит всем
мирам от некоторого wi до w0 (ср.: (12) Жаль, что ты с ним не
знаком; см. также пример (3))9.
Таким образом, оказывается, что Ρ в значении Сх — это не то,
что было, а то, что есть (что, вообще говоря, противоречит
некоторой непосредственной интуиции, которая отражена,
например, в приведенном выше толковании А. Вежбицкой).
Компонент (в) — оценочный: было бы лучше, если бы Ρ не
было. Этот компонент является ассертивным; именно он
взаимодействует с отрицанием (ср. Я не жалею, что сделал это» 'не
считаю, что лучше было бы не делать'; см. также пример (5)). В
зависимости от конкретной семантики предложения оценочный
компонент может выступать в форме *...Р плохо', '...отсутствие Ρ
хорошо' или '...отсутствие Ρ лучше, чем Р' (т.е., в частности,
оценка в Сх может быть сравнительной; в этом случае она
обладает свойствами сравнительной оценки, описанными в
[Арутюнова 1983]). Использование предикатов 'считать' и 'ощущать' в
записи оценочного компонента есть способ отразить тот факт, что
оценка в Сх может быть как рационалистической (т. е. оценкой
по последствиям, которая является частным случаем
мнения), так и непосредственной (которая представляет собой
ощущение); при этом в конкретных употреблениях обе оценки
могут присутствовать одновременно. Такой способ описания
позволяет отразить реальную вариативность смыслов в пределах Cv
а именно то обстоятельство, что внутреннее состояние, с которым
соотносится С1э охватывает довольно широкий диапазон — от
эмоционального переживания до мнения10 (включая все промежуточ-
9 Возможен, кроме того, случай, когда в настоящий момент имеет место
намерение совершить нечто в будущем (ср. термин «запланированное будущее»);
например: (13) Жаль, что ты уезжаешь; Жаль, что ты не будешь поступать в
полиграфический институт — ср. об этом [Levinson 1983, 180]. Здесь Ρ также
входит в линию развития событий, проходящую через wQ, но только в ту ее часть,
которую мы мысленно достраиваем через точку tQ в будущее.
10 Именно эти два «полюса», по-видимому, имеет в виду Лейбниц, говоря о двух
смыслах слова poenitentia: dolor de commisso errore seu peccato («страдание из-за
совершенной ошибки или греха») и animus resipiscendi qui potest esse sine dolore («ощущение
перемены мнения, которое может и не сопровождаться страданием») [Leibniz 1975, 64].

no
Анна А. Зализняк
ные возможности, т.е. состояния, содержащие элементы того и
другого); преобладание непосредственной оценки соответствует
состоянию преимущественно эмоциональному, преобладание
рационалистической — преимущественно ментальному.
В компонентах (г)-(е) мы используем выражения «X
представляет себе (себя)...» — ср. семантический примитив imagine у
А. Вежбицкой. Компонент (г) отражает то обстоятельство, что
сожалеющий субъект обычно отчетливо (зрительно) представляет
себе альтернативную к реальной линию развития событий, и этот
образ присутствует в его сознании в момент t0. Компонент (д)
означает, что, возвратившись мысленно в прошлое11, человек
представляет себе картину последующего (относительно этой точки в
прошлом) развития событий так, как если бы линия
действительного мира еще не была прочерчена. Ср. в этой связи
рассуждение Б.А.Успенского: «...настоящее может мыслиться по
аналогии с будущим, т. е. опыт восприятия будущего вторичным
образом может прилагаться к настоящему. Подобно тому, как можно
моделировать (предугадывать) будущее, исходя из настоящего и
основываясь при этом на причинно-следственных связях, мы
можем условно моделировать и настоящее, исходя из прошлого, —
обсуждая несбывшиеся возможности (т. е. задаваясь вопросом: что
случилось бы, если бы прошлое сложилось тем или иным образом?
Как те или иные события, в принципе возможные в прошлом,
могли бы отразиться на настоящем?). При этом мы отвлекаемся от
того, что на самом деле настоящее уже реализовалось в какой-то
определенной форме, и обсуждаем, таким образом, не реальное, а
потенциально возможное (с точки зрения прошлого) настоящее.
Принимая перспективу прошлого, мы трактуем настоящее как
будущее, которого еще не существует (с точки зрения этого
прошлого) и относительно которого мы можем строить различные
предположения» [Успенский 1994, 40].
Введя компонент (е), мы хотели отметить тот важный частный
случай внутри Cv когда Ρ является намеренным действием Х-а
(см. выше определение контролируемой ситуации). Это значит,
что человек в некоторый момент в прошлом, находясь перед
выбором между Ρ и не Ρ, совершил Р, а сейчас (в момент t0) пришел
к выводу, что выбор был сделан неправильно. Ср. устойчивый обо-
11 А именно в ту точку, относительно которой неосуществление Ρ было
«предварительно возможным» — согласно [Вригт 1979]; ср.: «в некоторый момент t'до
t было (все еще) возможно, что мир будет развиваться таким образом, что в t
было бы истинно, что ~Р, а не что Р».

О семантике сожаления 111
рот мысли, связанный с сожалением: как бы я (ты) поступил, если
бы пришлось решать заново? Соответственно, не жалею значит
«сделал бы то же самое».
Значение Сх выражается в русском языке следующими
единицами: сожалеть <что; о том, что; о + сущ. в предл. п.> 12,
жалеть <что; о том, что; о + сущ. в предл. п.>, жалко <что; сущ. в
род. п.>, жаль <что; сущ. в род. п.>, сожаление. Все
перечисленные единицы чем-то отличаются друг от друга; не имея
возможности останавливаться на этом подробнее, отметим здесь лишь то,
что глаголы жалеть и сожалеть употребляются только в
контексте контролируемой ситуации — в отличие от предикативов
жалко, жаль, которые не содержат ограничений на
контролируемость. Ср., с одной стороны, (14) Я жалею, что отказался от
этого приглашения и (14') *Я жалею, что пошел дождь и, с
другой стороны, равно возможные (15) Жалко, что я отказался и
(15') Жалко, что пошел дождь.
Рассмотрим теперь значение 'сожалеть2' (С2).
'сожалеть2 (X, Р)' =
'(а) X находится в точке настоящего момента t0 в действительном мире w0.
(б) Ρ принадлежит всем мирам от wh до w^ входящим в действительную
линию развития событий (th < ^ < t0); ни Р, ни Р' не принадлежит wQ.
(в) Образ Ρ присутствует в сознании Х-а в момент t0.
(г) X ощущает: Ρ хорошо, отсутствие Ρ плохо.
(д) X представляет себе возможный мир w0', включающий Р\
Компонент (а) совпадает с (а) в Сг и выполняет ту же функцию.
Компонент (б) характеризует Ρ как состояние, имевшее место
в течение некоторого периода времени в прошлом, т. е. Ρ
принадлежит прошлому, причем такому прошлому, которого н е т. Ρ здесь
входит в «тупиковую» линию развития событий. И именно как
то, чего нет, Ρ существует в воспоминании Х-а (что отражено
в компоненте (в)). Можно сказать, что воспоминание — это
семантическая доминанта значения С2, ср.:
Ни о чем не жалеть это значит уйти, зачеркнув навсегда
Все, что было с тобой, значит память убить
И убить свою жизнь за годами года.
(Е. Клячкин)
1г Сам глагол сожалеть в современном языке малоупотребителей; в
основном он употребляется в значении, близком к перформативному, т. е. 'выражать
сожаление^; ср. пример (7).

112
Анна А. Зализняк
Вспомним в этой связи определение сожаления,
принадлежащее Декарту, а также наш пример (8), где предложение с помню
(...эти часы удивительно помню) является фактически
перифразой предложения с жаль. Оценочный компонент (г) представлен
здесь в форме 'X ощущает...' — это значит, что оценка в С2 может
быть только непосредственной. Компонент (д) не требует никаких
новых комментариев.
Значение С2 выражается в русском языке словами жаль <+ сущ.
в род. п.>, сожаление и, реже, сожалеть <о + сущ. в предл. п.>,
жалеть <о + сущ. в предл. п.>.
Семантический инвариант сожаления может быть теперь
представлен следующим образом (поскольку здесь мы находимся на
более высоком уровне абстракции, мы вынуждены ограничиться
меньшей степенью точности, т. е. семантический инвариант
сожаления описывается не на том же языке, что значения Сг и С2):
Некоторое положение дел, не существующее в действительном мире,
но которое могло бы в нем существовать, представляется
человеку как лучшее по сравнению с тем, которое существует.
Расхождение между Сх и С2 обусловлено тем, что в них в
качестве ситуации Р, соответствующей пропозициональному актанту
предиката, выбираются противоположные термины сравнения: в
Сj это положение дел, существующее в действительном мире,
которое имеет знак «минус» (например, совершенная ошибка), а в
С2 это, наоборот, несуществующее положение дел, имеющее знак
«плюс» (например, счастливые годы юности). Другими словами,
в первом случае мы сожалеем о том, что есть и что плохо, а во
втором — о том, чего нет и что хорошо. Итак, возможность
совмещения в одном слове значений 'сожалеть!' и 'сожалеть2'
получила объяснение. Сделаем еще несколько замечаний
относительно соотношения этих двух значений.
Рассмотрим случай, когда некоторое положение дел А,
воспринимаемое Х-ом как хорошее, имело место в течение
некоторого периода времени и в какой-то момент прекратилось. Эта
ситуация может быть осмыслена двумя способами и соответственно
быть объектом обоих сожалений. А именно, если в качестве Ρ
берется само положение дел А, то мы имеем дело со значением С2
(так как тогда Ρ — это то, чего нет); если же в качестве Ρ
выступает событие, состоящее в том, что А перестало иметь место, то
возникает значение Сх (так как в этом случае Ρ — это то, что
есть). Ср. следующий пример, где в первом предложении
представлено значение С2, а во втором — Сг: (16) Certes il les regrettait.

О семантике сожаления
113
ses deux annees de desert. Quel dommage de n'etre pas reste la -bas
(Maupassant) — «Да, ему было жаль этих двух лет, проведенных в
пустыне. Как жалко, что он не остался там».
Наличие указанного соотношения обеспечивает возможность
трансформации предложений с С2 в предложения с Сг — путем
восстановления предиката со значением 'перестать иметь место', ср.:
(17) Он сожалеет о своей молодости и (17') Он сожалеет, что
молодость прошла13. Обратный переход возможен, естественно,
только в том частном случае реализации Cv когда Ρ имеет
структуру Ά перестало иметь место'. Ср. следующий пример: (20) Скажи,
мой друг, ты не жалеешь о том, что бросил навсегда? (Пушкин).
Здесь реализуется значение С2: Ρ = 'то, что ты бросил навсегда'; в
пропозициональное содержание вопроса входит смысл 'Р хорошо'.
При этом достаточно очень незначительной трансформации этого
предложения, чтобы глагол жалеть выражал значение Сх: (20')...ты
не жалеешь о том, что бросил навсегда свою прежнюю жизнь?
Здесь Ρ = 'тот факт, что бросил...'; сам вопрос может быть иначе
передан как «Не считаешь ли, что Ρ плохо?».
И все же предложения (20) и (20') — так же как (17) и (17') —
не тождественны по смыслу, т. е. С2 все же — вопреки тому, что
может показаться, не сводимо к Cv Причин этому можно указать
по крайней мере две. Первая в конечном счете сводится к
отсутствию в С2 компонента, аналогичного (д) в Cv что на неформальном
уровне означает, что состояние, соответствующее С2, в большей
степени ориентировано на саму положительную альтернативу, а
соответствующее Сх — на возможность ее реализации (т. е.,
вообще говоря, предложение (17') может быть признано семантически
аномальным — именно на том основании, что молодость не может
не пройти; другими словами, если мыслимая альтернатива к
существующему положению вещей абсолютно нереальна, то
сожаление, вообще говоря, неуместно)14. Второе различие касается
семантики пропозитивного объекта и состоит в том, что в С2 Ρ
представляет собой процесс, а в Сх — факт (в смысле работы
[Арутюнова 1984]); ср. невозможность оформления подчиненной
С другой стороны, без учета этого соотношения нельзя объяснить наличие
(приблизительного) смыслового равенства в парах типа (17)—(17') и его
отсутствие в других; ср. (18) и (19): (18) Он сожалеет о прошедшей молодости * (18') Он
сожалеет, что молодость прошла; (19) Он сожалеет о счастливой молодости Φ
(19') Он сожалеет, что молодость была счастливой.
Понимание, при котором (17') семантически полноценно «...что молодость
уже прошла», мы здесь не имеем в виду, так как оно слишком далеко отстоит
от смысла (17).

114
Анна А, Зализняк
пропозиции при предикате со значением С2 неполной номинали-
зацией и вхождения в ее состав отрицания — и отсутствие обоих
этих запретов для Cv
Наконец, о несводимости С2 к Сх свидетельствует тот факт,
что соответствующие трансформации не всегда дают даже
приблизительное смысловое равенство. Так, например, для пары (20)-(2(У)
достаточно легко представить себе ситуацию, когда ответ на (20)
будет положительным (Да, жалею, т. е. 'вспоминаю как о чем-то
хорошем'), а на (20') — отрицательным (но о том, что эта
прежняя жизнь кончилась, не жалею, т. е. 'не считаю, что было бы
лучше, если бы она продолжалась'). Тем самым речь здесь может
идти лишь о гипотетическом направлении семантического
развития (от Сх к С2).
Таким образом, значения Сг и С2 не сводимы друг к другу.
Однако возможна нейтрализация этого противопоставления — при
неопределенном объекте (и чаще всего в контексте отрицания).
Так, относительно (21) и (22) нельзя с определенностью сказать,
какой вид сожаления здесь имеется в виду; скорее всего, сразу
оба, причем недифференцированно.
(21) Гадает ветреная младость, Которой ничего не жаль. Перед которой
жизни даль Лежит светла, необозрима (Пушкин);
(22) Презрев оковы просвещенья, Алеко волен как они; Он без забот и
сожаленья Ведет кочующие дни (Пушкин).
Характерно, что в обоих примерах отсутствие сожаления
трактуется как признак душевного спокойствия.
И действительно, ни о чем не жалеть — это значит вообще не
обращаться в прошлое в поисках какой-то лучшей альтернативы
к существующему положению вещей. Любое сожаление омрачает
жизнь человеку мыслью о том, что «все могло быть иначе» и...
лучше, чем есть. Поэтому, как учит нас Спиноза, сожаление вредно.
4. Дополнения
В основной части работы были описаны два вида сожаления —
которые мы назвали смыслами 'сожалеть^ и *сожалеть2\ — и
указано, какими языковыми средствами может выражаться
каждый из них. Для полноты картины следует рассмотреть
семантику сожаления и в обратном направлении— «от формы к смыслу».
Если взять группу слов русского языка, упоминавшихся
выше, то окажется, что Сх и С2 не исчерпывают всех значений,
которые они могут выражать. За пределами нашего внимания оста-

О семантике сожаления
115
лись употребления слов жалеть, жалко, жаль в конструкции с
зависимым инфинитивом и с дополнением в род. и в вин.
падежах 15 (все девять комбинаций возможны, кроме одной,
сомнительной, но допустимой в разговорном языке — а именно жалеть
<+инф.>; ср.: (23) Пожалел выбрасывать), т.е. примеры типа:
(24) Жалко отсюда уезжать, (25) Жалко денег, времени, (26)
Жалко бездомную собаку. Значение, иллюстрируемое примером (26),
мы рассматривать не будем, так как оно связано с чувством
жалости, а не сожаления. Значение, выражаемое конструкцией с
инфинитивом (пример (24)), мы будем называть 'сожалеть3' (С3). Оно
может быть эксплицировано следующим образом (ситуацию Ρ
представляет глагол в инфинитиве):
'сожалеть3 (Х,Р)' =
'(а) Р принадлежит миру w-, где t* > t0, но при этом очень незначительно
отстоит от tQ.
(б) Ρ контролируемо для Х-а.
(в) X находится в точке t0, которая является одновременно развилкой
между той линией развития событий, которая включает Р, и той,
которая не включает Р, и расценивает вероятность осуществления
первой как большую.
(г) в момент t0 X ощущает, что отсутствие Ρ хорошо 16.
Поскольку развилка (между сделать Ρ и не сделать Р) еще не
пройдена, оба варианта развития событий еще возможны.
Соответственно, (24) может иметь два продолжения: Жалко отсюда
уезжать. Пожалуй, я останусь еще на денек; или: ...Но ничего не
поделаешь, надо ехать.
Конструкция с инфинитивом накладывает ограничение на
семантику подчиненной предикации, а именно: Ρ должно
содержать смысл прекращения некоторого предшествующего
состояния — или порчи (уничтожения) некоторого предмета. Так,
можно сказать жалко уезжать, расставаться, отдавать, но нельзя
*жалко приезжать, встречаться, брать. С другой стороны,
можно сказать жалко мять траву, пачкать скатерть, но нельзя
15 Различия между словами жалеть, жалко, жаль с точки зрения их
способности выражать то или иное значение 'сожалеть* отражены в таблице в конце
раздела; прочих различий мы не касаемся.
16 Т. е. осуществление Ρ может входить в намерение Х-а (так как Ρ
контролируемо для Х-а), сформировавшееся раньше tQ, и не соответствовать желанию,
возникшему в tQ (о соотношении желания и намерения в структуре внутренних
состояний см. [Зализняк 1985]).

116
Анна А. Зализняк
(если только соответствующее действие не переосмысляется как
приводящее к ухудшению предмета) *жалко гладить рубашку,
мыть пол. Во втором случае ограничение связано с наличием в С3
оценочного компонента 'отсутствие Ρ хорошо' (и, следовательно,
само Ρ плохо), а в первом оно может быть объяснено следующим
образом. В значение С3 входит представление о некотором
положении дел Q, которое имело место на протяжении отрезка
времени от t{ до t0; точка t0 является развилкой: либо Ρ произойдет и
тем самым Q прекратится, либо Ρ не произойдет и тогда будет
продолжаться Q, т. е. положительную альтернативу к Ρ
составляет не просто отсутствие Р, а продолжение Q. Поэтому глагол в
инфинитиве должен содержать смысл прекращения некоторого
предшествующего состояния. С другой стороны, то
обстоятельство, что Q имеет знак «плюс», объясняет неправильность
сочетаний типа *жалко избавляться, где в семантику глагола входит
отрицательная оценка предшествующего состояния.
Если теперь сравнить значение С3 с Сх и С2, то мы увидим, что
оно включает элементы и того и другого; принципиально новым,
однако, здесь является то обстоятельство, что возможность
различного хода развития событий, составляющая, как мы пытались
показать, конституирующую идею семантики сожаления, здесь
является реальной.
Все три значения связаны между собой таким образом, что в
пределах одной и той же линии развития событий человек может
сначала испытывать сожаление3 — по отношению к возможности
прекращения некоторой ситуации (Жалко отсюда уезжать);
затем, когда эта возможность реализовалась, т. е. ситуация
перестала иметь место в результате какого-то его поступка (в данном
случае отъезда), создаются условия для того, чтобы испытывать
сожаление! — по поводу этого поступка ((27) Я теперь жалею,
что уехал из деревни), и, одновременно или, возможно, по
прошествии некоторого времени, для сожаления2 — о том состоянии,
которому этот поступок положил конец ((28) Сожаление о годах,
прожитых в деревне).
Что касается конструкции с дополнением в род. п.
(употребления типа (25)), то она замечательна тем, что может выражать все
три значения. Рассмотрим следующий пример: (29) Мне жалко
времени на эту работу. Значение слова жалко в (29)
представляет собой частный случай С3: здесь ситуация Q — это обладание
какой-то ценностью (которая обозначена именем в генитиве — в
данном случае время); соответственно, прекращение Q —
расходование этой ценности (или ее части). При этом, если в конструк-

О семантике сожаления
117
ции с инфинитивом названо действие Р, означающее
прекращение ситуации Q (само Q здесь никак не обозначено), то в
конструкции с генитивным дополнением, наоборот, содержится
указание на ситуацию Q, а действие, ее уничтожающее, не названо —
хотя оно может быть восстановлено, благодаря чему конструкция
с генитивным дополнением может быть преобразована в
инфинитивную: ср. Жалко времени — Жалко тратить время17.
При употреблении генитивной конструкции в прош. времени
сов. вида точка выбора смещается в прошлое, оставаясь
синхронной состоянию сожаления; при этом акциональный компонент
становится главным, а кроме того возникает смысл, что выбор был
сделан «согласно чувству»: пожалел (стало жалко) денег-* 'не
потратил (потому что не хотелось)'18.
Возьмем теперь другой контекст: (30) Мне жалко времени,
потраченного на эту работу. Здесь реализуется значение Сг; ср.
предложение (31), которое может рассматриваться как перевод (30)
в косвенную речь: (31) Он жалеет о времени, потраченном на
эту работу.
И, наконец, конструкция с генитивом может иметь значение С2
(оно в большей степени характерно для жаль — см. примеры (8),
(9), — чем для жалко, а у глагола жалеть отсутствует).
Таким образом, сочетание жалко времени может обозначать:
1) 'жалко потраченного времени' (Сх), 2) 'жалко хорошо
проведенного времени' (С2) и 3) 'жалко тратить время' (С3). Наличие
распространителей у существительного в род. падеже исключает
возможность понимания этой конструкции как выражающей
смысл С3; однако первые два понимания могут быть допустимы
одновременно, т.е. конструкция с генитивным дополнением
может давать омонимию между Сх и С2 на уровне предложения.
Именно такую омонимию демонстрирует наш пример (8), где
первое предложение Мне больше всего жаль часов, когда я собирался
на свидание может быть понято двумя способами — как
содержащее Сг («'зря потратил время') и как содержащее С2
(«'вспоминаю как о чем-то хорошем'). То, что здесь имеется в виду второе
понимание, следует лишь из дальнейшего текста. Та же омонимия
присутствует во франц. примере (16).
17 Ср. соотношение С! и С2; примечательно, что между инфинитивной и
генитивной конструкцией имеется то же расхождение — и по той же причине — в
знаке оценки препозитивного объекта.
18 Аналогичный сдвиг значения в сов. виде характерен и для других предикатов
внутреннего состояния; ср.: боится (стесняется, стыдится, лень)рассказывать и
побоялся (постеснялся, постыдился, поленился)рассказывать -> 'не рассказал*.

118
Анна А. Зализняк
Нам осталось упомянуть еще одно слово — раскаиваться. Оно
может выражать смысл Сх (примеры (32), (33)) и смысл
'раскаиваться' (пример (34)), различие между которыми очевидно уже
потому, что они могут противопоставляться (ср. (35)).
(32) В тридцать лет люди обыкновенно женятся — я
поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться
(Пушкин); (33) Сбруев согласился вести это дело под нажимом крайне
напористой матери обвиняемого. Теперь он раскаивался в своем
согласии (3. Богуславская); (34) Тогда Иуда, предавший Его,
увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил
первосвященникам 30 сребреников (Мф. 27, 3); (35) Я убил Супруга твоего; и не
жалею О том — и нет раскаянья во мне (Пушкин).
Различие между раскаяньем и сожалением (Сх) состоит —
помимо того, что раскаиваться можно только в намеренно
совершенном поступке, — в том, что в 'раскаиваться' иначе устроен
оценочный компонент: оценка здесь, во-первых, может быть только
непосредственного типа19, во-вторых, она принадлежит к
классу моральных оценок. Кроме того, как отметила А. Вежбиц-
кая, в 'раскаиваться' входит смысл *Х знал, что Ρ плохо, когда
делал Р' [Wierzbicka 1972, 63] (пользуясь нашим языком, можно
сказать, что в момент совершения РХ считал, что Ρ плохо, а в
момент t0 X ощущает, что Ρ плохо). Этот дополнительный
смысл также отличает раскаянье от сожаления.
В приводимой ниже таблице указаны возможности
реализации обсуждавшихся значений для каждого из слов русского
языка, имеющих отношение к сожалению — в зависимости от
синтаксической конструкции, в которой они выступают. Помимо Сх,
С2 и С3 мы используем также обозначения: Ж — значение,
связанное с чувством жалости (которое мы не анализировали), Ρ —
'раскаиваться'. Прочерк обозначает отсутствие у
соответствующего слова соответствующей синтаксической конструкции.
Скобки указывают на то, что выражение данного смысла данной
формой является редким. Нахождение двух разных символов в одной
клетке таблицы отражает неоднозначность данной формы.
19 Непосредственная оценка в составе значения 'раскаиваться* порождает, в
частности, несочетаемость соответствующего глагола с дополнением,
включающим оценку противоположного знака (т. е. положительную); так, нельзя сказать
*# раскаиваюсь в своем благородном поступке, при том, что сожалеть о
благородном поступке — можно (так как этот поступок может подвергнуться
переоценке, если обнаружатся какие-то его непредвиденные нежелательные
последствия).

О семантике сожаления
119
1 сожалеть
! жалеть
j жалко
1 жаль
1 сожаление
i раскаиваться20
; (о том)
! что
; 1
1 С1
; з
!с1
; 8
ХЕл
:· 12
lci
1 17
\°1
\ 0 +
j сущ. в
| предл.п.
I 2
Кс2
; 4
: —
: —
1 16
1 с1с2с3ж
1 18
! сущ.
1 в род. п.
: —
\ 5
!С3
1 9
i C^CaJCj
1 13
! С^Сз)
; —
j сущ.
! В ВИН. П.
: —
! 6
: *ш·
; «/IV»
1 10
: *ш·
I 14
\ —
j —
j глаг. j
j винф.
j — j
i 7 i
1 (сз) 1
I ii
ί сз !
! 15 j
ic3 i
Примеры
1.(4), (5), (7), (17).
2. Сг - (1), (6); C2 - (2), (17), (18), (19).
3.(4), (5), (14), (27), (35).
4. Cx — (20), (31); На какой-то миг ты пожалел о предусмотрительно
убранной плевательнице (Р. Киреев); С2 — (20).
5. Он никогда не жалеет денег на цветы.
7. (23).
8. (16), (16'), (16).
9. Сх — (30); С3 — (29).
10. (24).
12. (3), (12), (13).
13. Сх — Жаль потраченного времени; С2 — (8), (9), (16).
15. Жаль расставаться.
16. Сх — Сожаления об ошибках бесполезны; С2 — (10), (28); С3 — Я вас
покидаю с сожалением; Ж — Он скорее сожаления достоин, чем
насмешки (Тургенев).
17. (32).
18. Сг — (33); Ρ — (34) (без дополнения).
ЛИТЕРАТУРА
Аристотель 1984 —Аристотель. Сочинения. М., 1984. Т. 4.
Арутюнова 1983 — Арутюнова Н. Д. Сравнительная оценка ситуаций //
Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1983. Т. 42. № 4.
Арутюнова 1984 —Арутюнова И. Д. Аксиология в механизмах жизни и
языка // Проблемы структурной лингвистики 1982. М., 1984.
Арутюнова 1985 —Арутюнова Н. Д. Об объекте общей оценки. Вопросы
языкознания. 1985. № 3.
20 в обоих случаях — с предлогом в (вместо о).

120
Анна А, Зализняк
Булыгина 1982 — Булыгина Т. Б. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Декарт 1950 —Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950.
Зализняк 1985 — Зализняк Анна А. Функциональная семантика
предикатов внутреннего состояния. Дисс. ... канд. филол. наук. М., 1985.
Иорданская 1970 — Иорданская Л. Η. Попытка лексикографического
толкования группы русских слов со значением чувства//
Машинный перевод и прикладная лингвистика. М., 1970. Вып. 13.
Мур 1984 — МурДж. Принципы этики. М., 1984.
Павиленис 1983 — Павиленис Р. И. Проблема смысла. М., 1983.
Падучева 1985 — ПадучеваЕ.В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.
Прайор 1981 — ПрайорА.Н. Временная логика и непрерывность
времени // Семантика модальных и интенсиональных логик. М., 1981.
Серль, Вандервекен 1986 — СсрлъДж., Вандервекен Д. Основные
понятия исчисления речевых актов // Новое в зарубежной лингвистике.
М., 1986. Вып. 18.
Спиноза 1957 — Спиноза Б, Избранные произведения. М., 1957. Т. 1.
Столнейкер 1985 — Столнейкер Р. С. Прагматика // Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1985. Вып. 16.
Успенский 1994 — Успенский Б. А. История и семиотика (Восприятие
времени как семиотическая проблема) // Успенский Б. А. Избранные
труды. М., 1994. Т. 1.
Фоллесдаль 1986 — ФоллесдальД. Понимание и рациональность //
Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18.
Вригт 1979 — ВригтГ.Х. фон. Диахронические и синхронические
модальности // II Советско-финский коллоквиум «Интенсиональные
логики и логический анализ естественных языков». Доклады
финских участников. М., 1979.
Хилпинен 1986 — Хилпинен Р. Семантика императивов и деонтическая
логика // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18.
Хинтикка 1980 — ХинтиккаЯ. Логико-эпистемологические
исследования. М., 1980.
Descartes 1919 — Oeuvres de Descartes. Publie par Ch. Adam et P. Tannery.
Paris, 1919.
Dik 1972 — Dik S. C. The semantic representation of manner adverbials //
Linguistics in the Netherlands, 1972.
Leibniz 1975 — Leibniz G. W. Tabulae definitiorum // Stownik i semantyka.
Definicje semantyczne. Wroclaw etc. Ossolineum, 1975.
Levinson 1983 — Levinson S. C. Pragmatics. Cambridge Univ. Press, 1983.
Wierzbicka 1972 — WierzbickaA. Semantic primitives// Linguistische
Forschungen. Frankfurt/M., 1972. B. 22.
Wierzbicka 1980 — Wierzbicka A. Lingua mentalis. The semantics of
natural language. Sydney etc. Acad, press, 1980.

Μ. Г. СЕЛЕЗНЕВ
ВЕРА СКВОЗЬ ПРИЗМУ ЯЗЫКА
Вера — феномен душевной жизни человека. Но она может
стать и объектом лингвистического исследования — в такой
степени, в какой находит в языке свое выражение. Попытку такого
исследования, предпринятую на русском материале, и
представляет собою данная статья.
1. Анализ наш начнется с — неизбежно грубого — определения
тех границ семантического поля веры, которые отделяют его от
смежных — таких, как семантические поля знания и мнения. Подчеркнем,
что сами по себе знание и мнение не интересуют нас в настоящей
статье, — интересует лишь то, в чем они противопоставлены вере.
Исходной точкой будет следующий простой вопрос: можем ли мы
мотивировать свои убеждения, когда говорим «Я знаю, что...», «Я
думаю, что...», «Я верю, что...» — и если да, то как? (Оговорим с самого
начала, что семантика конструкций вида ВЕРИТЬ В + ВИН. ПАД. или
ВЕРИТЬ + ДАТ. ПАД. в статье вообще не рассматривается).
Знание — начнем с этого первого противопоставления — есть
не акт, совершаемый субъективным сознанием, но скорее
состояние этого сознания, возникшее как бы независимо от него. Слова
«Я знаю, что...» подразумевают, что наше знание предстает перед
нами как нечто очевидное, не дискуссионное, как нечто, что и не
вычислено субъектом и не принято им на веру, но словно бы
непосредственно увидено в объективной реальности. Для
иллюстрации этого положения мы можем, во-первых, вспомнить о
презумпции истинности, входящей в смысл глагола знать (и
сохраняющейся даже при его употреблении в не-первом лице или в
не-настоящем времени), во-вторых — обратиться к
сравнительному анализу таких, скажем, примеров, как (1)-(3).
(1) — Я думаю, что Иван не приедет. Почему (*откуда) ты так
думаешь? — Как тебе не стыдно так думать?
(2) — Я все-таки верю, что Иван приедет. — Почему (*откуда) ты
так в это веришь? — И тебе не стыдно все еще в это верить?
(3) — Я знаю, что Иван не приедет. — Откуда (*почему) ты это
знаешь? — *Как тебе не стыдно это знать?
Поскольку глаголы думать и верить описывают здесь
внутренний акт (суждения или веры), совершаемый говорящим, то
уместно спросить о мотивах этого акта (Почему!), а ввиду того,

122
Μ. Г. Селезнев
что говорящий ответствен за этот акт — уместно упрекнуть его
(Стыдно!). Но знание воспринимается не как акт, а как данность —
как обладание истиной. Мы можем лишь спросить, откуда оно
пришло, но нельзя ни упрекать за него, ни требовать мотивировки.
Единственная альтернатива — отказать собеседнику в знании
(т. е. в бесспорном обладании истиной) — и тогда уже, лишив его
слова презумпции истинности, трактовать их не как знание, а
как частное мнение:
(З1) — Я знаю, что Иван не приедет. — Почему ты так решила?
Стыдно тебе так малодушничать!
Отметим, далее, что в ответ на вопрос «Откуда ты это
знаешь?» мы, как правило, указываем внешний источник: «На
работе сказали», «В газете прочел», «Сам видел» — знание
поступает в нашу память, словно минуя суд сознания. Совершенно
иная картина, как мы увидим дальше, наблюдается в случае
мнения и/или веры: на первом месте здесь не внешняя реальность, но
рассуждения и внутренний мир субъекта.
Эта субъективность и — что не менее важно — как бы
«неполнота» веры и мнения (по сравнению со знанием) видны
уже из того хотя бы, что, обретая в глазах говорящего
объективность и полноту, они попадают в сферу того, что описывается
словами «Язнаю». Сравним (4) и (5):
(4) — Я верю, что наши жертвы не напрасны.
(5) — Я знаю, что наши жертвы не напрасны.
Строго говоря, и в (4) и в (5) мы имеем дело с верой в чистом
виде, с металогически обоснованными убеждениями. Но в (5)
степень убежденности намного больше — говорящий перестает уже
отдавать себе отчет в субъективности собственной веры — и она
становится для него как бы объективным знанием.
2. Будучи противопоставлены знанию по признакам
неполноты и субъективности, акты мнения и веры противопоставляются
друг другу по своему «психологическому обоснованию». Акт
мнения («Я думаю...», «Я полагаю...», «Я считаю...»)
основывается, как правило, на логическом выводе:
(6) — Почему ты так думаешь? —Потому, что уже десять, а
его все нет.
(Здесь и далее выделяется мотивация актов веры и мнения.)
Даже если говорящий и не в состоянии эксплицировать мотивы
своего суждения, все равно слова думаю, полагаю, считаю подра-

Вера сквозь призму языка
123
зумевают некоторую (пусть неэксплицируемую) цепочку
логических обоснований. Акт веры (см. примеры (7)-(14)) основывается
на посылках иного рода — иррациональных и металогических.
3. Определив акт веры как металогический (в отличие от
логического акта суждения) мы не столько ответили на вопрос,
сколько поставили вопрос — о природе этого металогического
акта. С первого взгляда, глагол верить должен быть истолкован как
описывающий доверие к какому-то авторитету, присоединение к
чьему-то мнению, принятие какого-то более или менее
распространенного воззрения (системы воззрений). Подобные
толкования, действительно, вполне удовлетворяют определенной части
употреблений слов «Я верю, что...». Приведем примеры.
(7) (Маленький мальчик) —А я все равно верю, что меня нашли в
капусте.— Почему?—Мне папа сказал. А папа всегда
говорит правду.
(8) — Как это ни смешно, но я действительно верю, что звезды влияют
на жизнь человека. —Почему? —Нет дыма без огня. А
наши предки были не глупее нас.
(9) — Врач говорит, что это рак, и я верю, что, значит, так оно и есть.
— Почему? — У меня нет оснований не доверять ему.
Все же важнейший, пожалуй, тезис нашей статьи состоит как
раз в том, чтобы показать, что вера далеко не всегда есть именно
вера в чей-то авторитет или простое присоединение к чужому
мнению.
4. Отметим, прежде всего, некую «несимметричность» веры
по отношению к добру и злу: предмет веры — скорее нечто
хорошее, нежели нечто плохое. Это может быть продемонстрировано,
скажем, при анализе фраз.
(10) — Я верю, что Иван это сделает.
и
(Ю1) — Я верю, что Иван не сделает этого.
В первой фразе — о чем свидетельствует опрос информантов —
слово это понимается, скорее всего, как что-то хорошее (по
крайней мере для говорящего), во второй — как нечто плохое.
Случайна ли такая «асимметричность»? Должны ли мы отразить ее в
толковании глагола верить! Перед нами — ряд примеров, в
которых употребление глагола верить никак не может быть
объяснено отсылкой к авторитету или присоединением к какой-то
принятой системе взглядов.

124
Μ. Г. Селезнев
(11) — Все будет хорошо. Вот увидишь. Все будет хорошо. Я верю, что
все будет хорошо. —Почему? —Просто потому, что не
может все быть так плохо.
(12) (На фронте) —Верю, что мы победим/ —Почему? —Потому,
что наше дело правое.
(13) (Сентиментальная дама, выходя из кинотеатра) — Я верю, что они
найдут друг друга. —Почему? —Но ведь они так любят
друг друга.
(14) (Маленькая девочка) — А я все равно верю, что Маленький Принц
есть. — Почему? — Потому что он такой хороший.
Ни в одном из случаев (11)-(14), кроме, возможно, (12), не
может быть и речи о том, что в основе веры лежит авторитет: кто
же может гарантировать, что и в самом деле «не может все быть
так плохо»? Кто мог бы сказать — и тем гарантировать, — что
правое дело всегда побеждает? что любящие всегда находят друг
друга? что если кто-то «хороший», то он обязательно «есть»?
Если здесь и может идти речь о доверии к чему-то — то не о доверии
к внешнему авторитету, а о доверии к какой-то глубиннейшей
интуиции о «добром» устроении мира, о том, что ведь должен же
мир соответствовать нашему идеальному (и потому —
оптимистическому) представлению о нем. В каждом из рассмотренных
примеров — одновременно — и утверждается такая
оптимистическая интуиция о том, что мир устроен «как должно», и
уточняется, что именно значит это «как должно»: что «хорошие» должны
быть, а «плохие» — нет, что правое дело всегда должно
побеждать, что любящие должны находить друг друга, и под. При
таком понимании асимметрия глагола верить по отношению к
добру и злу, о которой мы говорили выше, оказывается, конечно же,
вполне закономерной.
Встает естественный вопрос: как перевести наши наблюдения
на язык толкований? По-видимому, необходимо различать у
глагола верить два значения: ВЕРИТЬ 1 (примеры (7)-(9)) и ВЕРИТЬ 2
(примеры (11)-(14)).
Я ВЕРЮ 1, что А & Я присоединяюсь к высказанному мнению (распротра-
ненной системе взглядов) о том, что А истинно.
Я ВЕРЮ 2, что А» Я верю в доброту мира; как частный случай
доброты мира, А должно быть истинным.
Употребление слов «Я верю что...» в значении ВЕРИТЬ 1 имеет
место, как кажется, лишь в том случае, когда рассматриваемое
мнение (система взглядов) находится уже некоторым образом в

Вера сквозь призму языка
125
общем поле зрения говорящего и слушающего, и встает тем самым
вопрос: присоединяется ли говорящий к этому мнению или нет.
Во всех остальных случаях слова «Я верю, что...» должны,
по-видимому, пониматься в значении ВЕРИТЬ 2.
Различие двух значений слов «Я верю, что...» было проведено
нами на материале бытовых, профанных примеров. Религиозные
же контексты, на наш взгляд (если и не все, то определенная часть
их), представляют собой ту точку, в которой два выделенные нами
значения слов «Я верю» пересекаются друг с другом. В самом деле:
что значат слова «Верю, что есть будущая жизнь» в устах
умирающего? Выдержанное до конца доверие к авторитетам? Или, скорее,
простую немыслимость собственной смерти: «не может быть, чтоб
через пять минут ВСЕ кончилось» (т. е. опять-таки некую
оптимистическую интуицию о том, что «не может все быть так плохо»)?
Весьма странно, напротив, звучали бы слова «Верю, что нет
будущей жизни» (трудно представить себе такую «добрую» интуицию о
мире, которая могла бы оправдать здесь употребление ВЕРИТЬ2);
естественнее уж было бы выразить эту мысль, поменяв местами
глагол верить и оператор отрицания: «Не верю, что есть будущая
жизнь». Отметим, что глаголы думать и знать, со своей стороны,
вполне допустимы в этом контексте — ведь их семантика никак
не связана с представлениями о доброте или недоброте мира: «Думаю,
что нет будущей жизни», «Знаю, что нет будущей жизни».
6. Нельзя ли найти общий знаменатель у двух значений глагола
верить? или представить одно из значений как частный случай
другого? Здесь есть, по-видимому, два пути; первый заключается в
том, чтобы интерпретировать истинность любого авторитета как
частный случай «доброго» устроения мира, а веру в истинность
авторитета (ВЕРИТЬ 1) — как частный случай веры в доброту мира
(ВЕРИТЬ 2). Таким образом можем мы объяснить, скажем, пример (7);
действительно, правдивость папы — непременный элемент
«доброго» миропорядка. Но когда мы попытаемся вывести из «добрых»
представлений о мире то, о чем идет речь в (9), — наша интуиция все
же восстает против; говорить здесь в каком бы то ни было смысле о
том, что предмет веры — доброе устроение мира, было бы просто
кощунственно. Интуитивно достовернее другой путь:
интерпретировать веру в доброту мира (ВЕРИТЬ 2) как частный случай
доверия (ВЕРИТЬ 1) — как своего рода Доверие с большой буквы.
7. Различие между выделенными выше двумя значениями
глагола верить связано с внутренней, пред-текстовой аргументацией
того ментального акта, который находит свое выражение в словах
«Я верю». Коль скоро акт веры и выражающий его речевой акт со-

126
Μ. Г. Селезнев
отнесены здесь как два аспекта (языковой и ментальный) единой
деятельности одного и того же субъекта, как две стороны единого
листа бумаги, как внешнее и внутреннее — то это различие
существенно не только с точки зрения психологии, но и с точки зрения
языка. Иначе обстоит дело со 2-м или 3-м лицом («Ты веришь,
что...», «Он верит, что...»). Тут уже речевой акт есть не
исповедание собственной веры, но всего лишь констатация одним
субъектом убеждений другого. Для анализа фразы «Иван верит, что А»
не столь существенно то, почему Иван в это верит, как то, зачем
говорящий об этом говорит. Различие веры, основанной на
авторитете, и веры, основанной на доверии к миру, отступает в тень,
противопоставление ВЕРИТЬ 1 и ВЕРИТЬ 2 нейтрализуется. Мы
вынуждены предлагать для этого случая уже иное толкование:
X верит, чтоАяХ безо всяких рациональных доводов
считает, что А (причем надо отметить, что сам-то говорящий обычно
отнюдь не склонен разделять эту веру).
(16) — Средневековые люди верили, что где-то в Индии есть
христианская страна, которой правит царь-пресвитер Иоанн.
(17) Германн верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние
на его жизнь.
(18) — Как? Ты тоже веришь, что он виноват?
В несколько афористичной форме различие между «Я верю...»
(в наиболее естественном прочтении ВЕРИТЬ2) и «Он верит...» (в
наиболее характерном употреблении) можно выразить следующим
образом: если слова «Я верю...» несут на себе печать
«космического оптимизма» и исповедания веры, то слова «Он верит...»
несут на себе отпечаток снисходительного пренебрежения к чужому
заблуждению. Стоит отметить, что глаголы знать и верить в
рассматриваемом отношении ведут себя прямо противоположно друг
ДРУгу: если высказывание «Он знает, что А» возможно лишь
тогда, когда говорящий убежден в истинности А (т. е.
подразумевает «И я тоже знаю, что А»), то «Он верит, что А» подразумевает
скорее уж «Л я-то не верю».
Это противопоставление говорящего субъекту веры
чувствуется не только в формах не-первого лица, но и в формах первого
лица не-настоящего времени: слова «Я верил, что Начальник
всегда прав» содержат такое же отталкивание говорящего от этой
веры, как и слова «Он верит, что Начальник всегда прав».
8. Обращает на себя внимание, что подчас словами «X верит,
что А» обозначается такая ситуация, которую сам X вряд ли стал
бы описывать как «Я верю, что А».

Вера сквозь призму языка
127
Так, если фразы (16)-(18) представляют собой эмоционально
ровную и спокойную констатацию чужого легковерия, суеверия
или заблуждения, то замена не-первого лица на первое приводит
(по крайней мере в прочтении ВЕРИТЬ 2) к превращению их в
(совершенно неадекватные ситуации) исповедания веры, полные
высокого эмоционального накала.
(161) — Мы верили что в Индии есть христианская страна и что
правит ей царь-пресвитер Иоанн (Лучше бы: нам известно или мы
полагаем).
(171) — Я верю, что мертвая графиня может повредить мне (Лучше бы:
Я боюсь).
Верно, впрочем, и обратное: далеко не всякое утверждение вида
«Я верю, что А» можно передать словами «X верит, что А». Это
касается, например, тех случаев, когда суждение вида «Я верю,
что А» (как частное проявление глобальной веры в доброту мира)
высказано, так сказать, ad hoc — для подбадривания собеседника.
(19) — Ничего. Не грусти. Я верю, что она к тебе вернется.
Такого рода «проявления веры» характеризуют скорее общий
оптимизм говорящего (подлинный или напускной); поэтому
передача фразы (19) словами «Иван Иваныч верит, что она
вернется ко мне» приписывала бы Иван Иванычу больше, чем в
действительности было сказано.
9. Мы видели, что формы первого лица настоящего времени
глагола верить довольно резко противопоставлены всем прочим
формам этого глагола: различны и толкования, и эмоциональный
пафос, и ограничения на употребление. Когда мы начинаем искать
аналоги данному явлению, то на ум невольно приходят перфор-
мативные глаголы, а это, в свою очередь, напоминает нам о той —
важнейшей — черте акта веры, которая до сих пор оставлялась
нами в тени и которая роднит глагол верить с перформативами:
подобно тому, как произнесение высказывания, оформленного
перформативным глаголом, есть одновременно и совершение
описываемого этим глаголом акта, — так и произнесение слов «#
верю» есть уже само по себе акт веры.
Эта черта дополняет проходящее сквозь всю нашу статью
противопоставление веры и знания еще одним, новым пунктом: если
знание существует в сознании субъекта независимо от своего
речевого выражения, то акт веры тесно связан с языком — вера
оформляется и утверждается именно актом ее исповедания
(внешнего или мысленного). Связь акта веры с исповеданием веры объ-

128
Μ. Г. Селезнев
единяет глагол верить с перформативами; возможность
внутреннего, невыраженного исповедания — разделяет. Суть проблемы
можно пояснить, сравнив глагол верить с в чем-то близким ему, но
подразумевающим обязательное внешнее выражение глаголом
исповедовать, относящимся к числу «классических» перформативов.
10. Идет ли у нас речь о вере как присоединении к некоторому
мнению (системе взглядов), идет ли речь о вере как утверждении
доброй интуиции о мире — в любом случае произнесение слов «Я
верю, что,..» есть акт не только коммуникативный, не только
мыслительный, но прежде всего акт самоопределения субъекта,
самоориентации в окружающем мире. Потому-то (вновь точка пересечения
глагола верить с перформативными глаголами) слова «Я верю...»
определенным образом связывают и обязывают человека —
подобно обещанию, оформляемому перформативом «Я обещаю...» или
клятве, оформляемой перформативом «Я клянусь...».

Ε. С. Яковлева
СОГЛАСОВАНИЕ МОДУСНЫХ ХАРАКТЕРИСТИК
В ВЫСКАЗЫВАНИИ
0. Модусными характеристиками мы называем те компоненты
значения высказывания, которые описывают речевую (по В. Г.
Гаку) ситуацию. Напомним: как референт высказывания ситуация
«включает два компонента: а) предмет речи (предметная
ситуация) ... б) цель и условия общения (речевая ситуация)... Речевая
ситуация включает: распределение ролей между участниками
общения..., их отношение к событию... информированность об
обстоятельствах сообщения» [Гак 1981, 8].
В работе рассматривались те компоненты модуса, которые
отражают в высказывании степень полноты и характер знаний
говорящего (далее — Г) о событии.
Вопрос о контекстном согласовании различных компонентов
высказывания (в частности, модально-вводных слов,
указательных и неопределенных местоимений) по ряду эпистемических
признаков ставился нами в [Яковлева 1983; Яковлева 1984]. Там
же были введены правила, регулирующие корректность
употребления модально-вводных слов со значением «достоверность» /
«недостоверность» в зависимости от тех или иных модальных
характеристик контекста [Яковлева 1984, 113-114].
Настоящая работа продолжает заданную в [Яковлева 1983;
Яковлева 1984] тему. Исходя из положения о «внутренней
непротиворечивости модальной рамки» как необходимом условии корректности
высказывания [Апресян 1978, 145], мы пытаемся проследить за
согласованием различных ее компонентов на
поверхностно-синтаксическом уровне. Широко понимая содержание модуса (= все,
что описывает в высказывании речевую ситуацию), мы
рассматриваем не только собственно эпистемическое согласование (1 и 2
части статьи), но и касаемся вопросов, связанных с выбором самого
способа описания непосредственно воспринимаемой
действительности (3 часть). Анализ выявил вполне определенные корреляции
между средствами эпистемической модальности и различными
оценочными частицами, стилистически маркированными
первичными предикатами, относящимися к «ведомству» «модуса
номинации». Важно, что ключом к пониманию закономерностей
употребления номинативных языковых средств послужила именно
эпистемическая семантика.

130
Ε. С. Яковлева
За точку отсчета при выборе модусных признаков, по
которым происходит согласование, брались модальные слова со
значением «достоверность»/«недостоверность» — список эпистеми-
ческих характеристик высказывания устанавливался в
соответствии с их значениями.
1.1. Эпистемические признаки высказывания. Прежде всего,
далеко не всякое высказывание в принципе допускает
использование специального лексического показателя степени
достоверности. Запрет на употребление модальных слов определяется
факторами разного порядка.
Показатель достоверности может противоречить самой
логико-синтаксической структуре предложения. Например:
*Бесспорно {^наверно) жил-был доктор (в презумпции бытийных
предложений заложена идея существования предмета). Ср. еще: Только
что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг (*наверно,
^бесспорно...) чья-то сильная рука схватила меня за грудь
(Достоевский); Он был настолько потрясен, что {^бесспорно...) не мог
говорить; Я пошел было на лекцию, но по дороге {^бесспорно...)
встретил Ивана. В отмеченных позициях заведомо исключено
использование каких-либо эпистемических показателей.
В рамках же высказываний с «подходящей» для показателей
достоверности структурой ограничение на их употребление
может быть связано с характером актуализации высказывания, его
соотнесенностью с той или иной ситуацией. В дальнейшем нас
будут интересовать именно эти случаи.
Употребление показателей достоверности в принципе
исключено в высказываниях с объективным статусом (подробнее см. в
[Яковлева 1984]). Г приписывает явлению объективный статус,
если имеющаяся у него информация объективно полна, т. е. не
зависит от личности конкретного Г, его воли, желаний, убеждений.
Например, объективно полной будет информация, полученная при
непосредственном восприятии (без помех!) уже знакомого по
предыдущему опыту объекта.
Свойством объективной полноты обладает также информация,
полученная на основе безусловной истинности логических
предпосылок и строгости логического вывода. В частности, это всякого рода
«научные истины», аналитические суждения ит.п.1. Высказыванию
с объективным статусом соответствует модальная рамка «я знаю».
1 В работе М. А. Дмитровской [Дмитровская 1987] дается описание
пропозиций, которые «принимаютсясубъектом как данность и не осознаются им», т. е. не
могут быть подвергнуты верификации со стороны субъекта.

Согласование модусных характеристик в высказывании 131
Употребимость некоторых модальных слов в высказываниях с
объективным статусом свидетельствует об отсутствии в значениях
этих слов компонента «степень достоверности». Согласно этому
критерию из «отряда» эпистемических показателей «выбывают»
конечно, разумеется, естественно, действительно. Ср.: Он со
мной поздоровался. Я, естественно, ответил. Он обещал
позвонить и, действительно, позвонил 2.
Если имеющаяся у Г информация не полна, он приписывает
своей оценке явления субъективный статус. В этом случае в
высказывании в принципе возможны те или иные показатели
достоверности и именно здесь имеет смысл говорить о « степени достоверности »
как мере доверия Г к правильности проведенной «эпистемической
операции».
Модальные слова являются текстовыми экспликаторами
«качества» и «количества» информации, на основе которой Г
формирует высказывание.
В соответствии с «качеством» различаются два типа
информации: характерная/нехарактерная.
Информация о событии А является характерной с точки
зрения Г, если она позволяет ему судить об А непосредственно без
привлечения логического вывода. Это возможно в том случае,
когда информация содержит характерные, индивидуализирующие
черты А. Так, характерной будет информация, полученная Г
путем чувственного восприятия уже знакомого по предыдущему
опыту явления. Модальные слова-показатели характерной
информации: явно, определенно, кажется, как будто, вроде.
Информация о событии А является для Г нехарактерной, если
на ее основе Г не может судить об А без привлечения логического
вывода. Нехарактерная информация описывает не само А, но
сопутствующие, соотносимые с ним явления. Модальные
слова-показатели нехарактерной информации: несомненно,
бесспорно, вероятно, наверно, может быть, возможно и нек. др.
«Количественной» оценкой (то, что в традиции называется
«степенью достоверности») является признак
достаточность/недостаточность информации. Соответственно, показателями
характерной достаточной информации будут слова явно, определенно,
характерной недостаточной — кажется, как будто, вроде.
Показателями нехарактерной достаточной информации будут —
несомненно, бесспорно, безусловно, недостаточной информации —
вероятно, видимо, очевидно, может быть...
Подробнее о семантике слов конечно, естественно см. в: [Яковлева 1988].

132
Ε. С. Яковлева
В рамках недостаточной информации модальные слова обоих
типов отражают такое важное свойство речевой ситуации, как
способность/неспособность Г сформировать на основе этой
информации однозначное суждение о наличии соответствующего
явления в реальной действительности. Этот признак мы будем
называть «однозначная трактовка ситуации». Отсутствие
трактовки может обусловливаться как неоднозначностью имеющейся у Г
информации, так и пассивным «ментальным состоянием» Г, его
отказом от поисков однозначной версии ситуации.
В рамках характерной информации на проведение трактовки
указывает кажется, соответственно, на отсутствие трактовки —
как будто, вроде.
В рамках нехарактерной информации проведение трактовки
сопровождается словами типа вероятно, наверно, а непроведение —
словами может быть, возможно.
1.2. Проиллюстрируем сказанное:
«Характерная достаточная информация».
Я спешил орешником, когда различил позади
приближающиеся шаги. Оглянулся — никого. Прислушался — меня
определенно кто-то догонял (Богомолов). Показатель недостаточности
кажется нарушил бы здесь иерархичность поступления
информации. Вообще, для определенно характерно употребление на
повторной ступени распознавания, как в нашем примере: вторично
различая в информации характерные черты (звук шагов), Г
утверждается в мысли, что событие (кто-то догоняет) наличествует в
действительности.
Еще пример: От него явно разит одеколоном. Здесь налицо
согласование модального показателя с предикатом по значению
«высокая степень проявления признака». Ср.: ^Кажется, разит...
«Нехарактерная достаточная информация».
Вы не знаете Ивана. Несомненно, он справится с заданием.
«Характерная недостаточная информация. Однозначная
трактовка ситуации».
Как Одоевский смеется! Я, кажется, влюблена в него сегодня
(Тынянов); Мы вошли в столовую. Кажется, все были в сборе
(Стругацкие).
«Нехарактерная недостаточная информация. Однозначная
трактовка ситуации ».
Вдова была еще в самом соку, так что ее покойный генерал,
видимо, не без сожалений расставался с жизнью (Окуджава).
«Отсутствие однозначной трактовки. Характерная
информация».

Согласование модусных характеристик в высказывании 133
Я пошел в фойе. В. Э. [Мейерхольд] молча бродил в накинутой
на плечи шубе. Он как будто обрадовался мне, спросил: « Что
нового?» — но не очень внимательно выслушал ответ (Гладков).
Как будто сигнализирует здесь о неоднозначности первого
впечатления. #о-продолжение возможно именно в «модальной
перспективе» как будто, вроде и плохо в контексте кажется, где Г
останавливается на одной, определенной версии ситуации, как-то
трактует имеющуюся у него информацию.
«Отсутствие однозначной трактовки. Нехарактерная
информация».
По вечерам подозрительные миражи являлись беглецам... и
даже слышался непрерывный, постоянный, необъяснимый звук:
может быть, от засыпающей степи, а может быть, от
водопадов или даже от тяжелой арбы, хотя это мог быть и звук
охотничьего рога, или зурны, или даже восхищенного человеческого
голоса (Окуджава).
П.1. Модусное согласование по признаку «тип информации».
а) Референциальный статус высказывания (местоимения).
Эпистемические показатели весьма чувствительны к рефе-
ренциальному статусу высказывания3. Так, показатели
характерной информации не могут быть употреблены относительно
нереферентных именных групп, в контексте универсальных и
экзистенциальных местоимений. Ср.: Я вспоминаю всех, кто спас
меня в тяжелейших ситуациях (как и каждого, наверно
^кажется...), спасают по многу раз за жизнь)... (Вознесенский); Людям,
избалованным богатством и властью, вероятно (*кажется...), не
хочется умирать (Чехов).
Если модальные слова типа вероятно одинаково употребимы
и с -то, и с -нибудь местоимениями, то слова типа кажется
возможны только с -то («местоимениями неизвестности», по Е. В. Па-
дучевой). Это и понятно, ведь «местоимения на -то имеют
конкретно референтный статус..., т. е. соотносятся с фиксированным
объектом, который говорящий не в состоянии идентифицировать»
[Падучева 1985, 210-211]. Соотнесение с конкретной ситуацией (а),
отсутствие у Г достаточной информации о событии (б) — общие
компоненты в семантике модальных показателей характерной
информации и местоимений неизвестности. Примеры: Кажется, я
когда-то (*-нибудь) здесь бывал; Это был, кажется, какой-то
(*-нибудь) известный шахматист; Он мне, кажется, что-то
На связь универсальных местоимений со сферой действия модального
оператора «возможно» указывала Е. В. Падучева [Падучева 1985].

134
Ε. С. Яковлева
(*-нибудь) говорил об этом. И наоборот: [Герой рассказа едет на
велосипеде]... вдруг раздается свисток. «Кто-нибудь
проштрафился, — говорю я сам себе, — кто-нибудь, наверное (*кажется), не
там улицу перешел (Зощенко).
Оговоримся. Условие (а) не для всех показателей характерной
информации является необходимым: оно последовательно
соблюдается для показателей достаточной информации (явно) и может
нарушаться у показателей недостаточной информации (кажется,
как будто, вроде). Имеются в виду высказывания с родовыми ИГ,
описывающие ситуации «припоминания», где соответствующие
модальные показатели указывают на неточность
воспроизведения имеющихся у Г знаний. Например: Кажется, кит
относится к млекопитающим. В отличие от кажется слова явно и
определенно закреплены за ситуацией непосредственного
распознавания и в принципе исключены в подобных высказываниях: *Явно,
кит относится к млекопитающим.
б) Пространственно-временная локация Г (дейксис).
В конкретно-референтных высказываниях отсутствие у Г
характерной информации может предопределяться условиями
речевой ситуации, в частности, «внешним» положением Г-наблюда-
теля по отношению к описываемому явлению. Эпистемические
характеристики высказывания работают в тесной координации с
аппаратом локации. Ср.: У меня, кажется (^наверно...), внутри
все пересохло / У тебя, наверно (^кажется) внутри все пересохло.
Э. Бенвенист подчеркивал, что для работы системы
«внутренних референций высказывания» по параметрам Я-ЗДЕСЬ-СЕЙЧАС
«основным... является соотношение указателя (лица, времени,
места, ... и т. д.) с данным настоящим моментом речи» [Бенвенист
1974, 287-288].
Рассмотрим в этой связи пример: Из окон второго и третьего
этажа высовывались неподкупные головы жрецов Фемиды и в ту
же минуту прятались опять: вероятно, в то время входил в
комнату начальник (Гоголь). В данном примере эпистемический
(вероятно) и временной (в то время) указатели
взаимообусловлены: во-первых, здесь нельзя не употребить какого-либо
модального слова типа вероятно (ср.: Из окон высовывались головы и в
ту же минуту прятались опять. *В то время в комнату входил
начальник); во-вторых, в подобном контексте возможны только
показатели нехарактерной информации (ср.: ...*Кажется, в
комнату входил начальник). Интересно, что столь сильным
детерминирующим фактором является именно временной указатель в
то (а не в это\) время. Фразы типа: ...Кажется, в это время вхо-

Согласование модусных характеристик в высказывании 135
дил начальник или ...В это время входил начальник вполне
корректны.
Автору понадобилось указание на отдаленность во времени
(при том, что реально описываемое событие совпадает с моментом
речи!) для того, чтобы подчеркнуть пространственную
отдаленность — или, лучше сказать, отделенность — Г от «предметной
ситуации» высказывания. Следствием этой отделенности
является неполнота восприятия. Собственно, именно о ней
свидетельствует опосредованность временной отсылки. Ср.: Я смотрел, как
она заламывала руки. Вероятно, в то время она говорила об
утраченной свободе, о потерянной молодости... Г восстанавливает
неполноту картины (то, чего он не слышит) по косвенным данным
(тому, что он видит). Об опосредованном характере используемой Г
информации свидетельствует опосредованность временного
указания (в то время... как она заламывала руки... она говорила о...;
в то время... как они прятали головы... входил начальник).
Важно, что при отсутствии связи дейктических компонентов
высказывания с «данным, настоящим моментом речи» снимается
и необходимость в их жесткой согласованности с модальными
компонентами высказывания. Ср.: Кажется, в то время еще не
изобрели порох (не помню точно); Наверно, в то время еще не
изобрели порох (предполагаю).
В тех случаях, когда «дейксис совпадает с моментом речи»
(Э. Бенвенист) может происходить весьма интересный обмен
функциями между пространственно-временными знаками. Так,
специальное указание на время, совпадающее с моментом речи (сейчас,
теперь), — при том, что объект описания не совпадает с «я» —
свидетельствует о пространственном несовпадении «предметной
ситуации» и «речевой»: то, что описывается, не там, где
локализован Г. Примеры: А сейчас хорошо на Клязьме... Теперь уж
соловьи, наверное, поют (Булгаков); Он сейчас (вероятно) уже спит;
Сейчас ты (должно быть) читаешь... Во всех этих случаях сейчас
косвенно свидетельствует «я» (= Г) не «здесь».
Подчеркнем. Функции пространственного указателя может
принимать на себя только сейчас, употребленное неконтрастивно —
без противопоставления настоящего момента предшествующему
(иному!) положению дел. Имеются в виду фразы типа: Сейчас ты
смеешься, но что ты скажешь потом или А вот сейчас он,
кажется, действительно спит.
На фоне рассмотренных явлений уже вполне тривиальным
представляется такой факт: если в высказывании (разумеется,
актуализованном) есть пространственный знак там, то оно сфор-

136
Ε. С. Яковлева
мировано на основе нехарактерной информации (там прямо
указывает на пространственную отделенность Г от описываемых
событий). Например: Как ты там, наверно, мстительно
торжествуешь... (Вознесенский), соответственно, там невозможно
относительно «я».
в) «Модальная перспектива» высказывания (предикаты
пропозициональной установки).
Мы уже писали о том, что значение предиката
пропозициональной установки (далее — ППУ) существенно влияет на
возможности использования модальных слов в предложениях,
которые вводятся этим предикатом [Яковлева 1984, 116]. Модусное
согласование может происходить и по типу, и по признаку
достаточности/недостаточности информации.
Начнем с того, что «модальное воздействие» ППУ простирается
не более чем на одну пропозицию. Ср.: Я уверена, что вы
совершенно честный и, может быть, преданный человек (Достоевский).
При невозможности: *Я уверена, что вы, может быть, преданный
человек. Союз и является той «прокладкой», которая
препятствует рассогласованию значения ППУ и модального слова по
признаку достаточности / недостаточности информации.
ППУ думать однозначно подразумевает использование
нехарактерной информации. Например: Я думаю, Юлия Михайловна,
несмотря на всю свою высшую решимость, все-таки немного
сконфузилась, впрочем, вероятно, на одно только мгновение
(Достоевский). В данном контексте невозможно «подменить»
модальное слово по типу информации (скажем, использовать кажется)
именно вследствие экспликации модальной рамки «думаю». Ср.
высказывание без модальной рамки — эпистемически
неоднозначное: Юлия Михайловна... все-таки немного сконфузилась,
впрочем, кажется, на одно только мгновение. При этом
использование показателя характерной информации меняет условие
речевой ситуации — Г становится свидетелем событий.
Интересно, что видовой коррелят думать — глагол СВ
подумать — не охарактеризован по типу информации, ср.: ...он с
неясным облегчением подумал, что, по-видимому, там все уже
кончено (Быков) — нехарактерная информация; ...На секунду
остановившись, Степка подумал, что, кажется, это свои (он же) —
характерная информация. Подумать выступает скорее в роли
знака «авторства», слова-«кавычек», оставляя свободной
модальную перспективу вводимой пропозиции.
Экспликация модальной рамки думаю /знаю —
соответственно, субъективный/объективный статус высказывания — может

Согласование модусных характеристик в высказывании 137
прояснять конкретный характер «модального прочтения»
пропозиции в том случае, когда в ее составе употреблен неоднозначный
модальный предикат. Например: Я думаю, что Иван должен
поехать к матери (думаю: должен = следует); Я знаю, что Иван
должен поехать к матери (знаю: должен = предстоит). В первом
случае «должен» исходит от Г — это его мнение; во втором случае
«должен» объективировано — оно принадлежит либо Ивану,
либо какому-нибудь другому внешнему источнику информации.
Характерная информация вводится различными
перцептивными, сенсорными глаголами, глаголами с семантикой
«припоминания». Примеры: Я заметил, что Петя, кажется, начинает
сердиться; Вспоминаю, что, кажется, это был совсем даже и не
он; Чувствую, что как будто начинаю засыпать. Именно
сенсорные ППУ, со значением прямого — не опосредованного логическим
выводом — воспроизведения информации способны вводить
альтернативные союзные конструкции «со значением внешнего
сходства» [Санников 1987] не то... не то..., то ли... то ли. Примеры:
Припоминаю, это сделал не то Коля, не то Петя (и нельзя:
*Думаю, это сделал не то Коля, не то Петя); Кажется, это
сказал не то Рузвельт, не то Черчилль (нельзя: *Думаю, это сказал
не то Рузвельт, не то Черчилль). Альтернативные конструкции
может X... может Уне тождественны приведенным выше:
во-первых, они исключают прямое распознавание, а во-вторых, они
возможны и в тех случаях, когда у Г вообще нет никакой информации
о событии, ср.: Не знаю, что Иван делает. Может, спит, а
может, работает (при невозможности: Думаю, что Иван, может,
спит, а может, работает).
Было замечено (Н. Д. Арутюнова), что сенсорные предикаты
видеть, чувствовать могут «переключаться в ментальный план»,
«приобретая смысл, близкий к значению полагания» [Арутюнова
1987, 12]. «Обозначая внутреннее зрение, видеть синонимизиру-
ется с глаголами понимать, сознавать: Я вижу [= понимаю],
что не прав» [Арутюнова 1988]. Иными словами, ППУ видеть и
чувствовать способны включаться в различные по типам
информации контексты. Важно, что ментальность данных ППУ может
вполне однозначно предсказываться характером вводимой ими
пропозиции. Например: Я вижу [чувствую], что, если я не
сделаю эту работу, ее никто не сделает. Вижу= понимаю,
поскольку сенсорные ППУ способны вводить только не-будущее время
индикатива. Кондиционал и нек. др. ирреальные наклонения
находятся в «ведомстве» ментальных ППУ и подразумевают
использование нехарактерной информации. Например: Уже потом я

138
Ε. С. Яковлева
понял, что будь записка адресована мне, ее, наверно, подсунули
бы под мою дверь, а не под дверь соседа (Стругацкие).
Интересно, что в подобных контекстах не исключено и
употребление глагола знать. Пример: Все знали, если Талейран
кутит напропалую, задает бал за балом, вокруг дам, — Франция
накануне комбинаций. Если Меттерних говорит о своей
отставке и о том, что он собирается всецело заняться философией
права — у Австрии есть комбинация (Тынянов). Думается, что в
данном случае не происходит смешения понятий знания и
мнения4: знали, основываясь на данных прошлого опыта, который в
момент речи никак не верифицируется. Высказывание Все
думали, если Талейран... не подразумевает обязательное наличие
прошлого опыта — отсюда указание на верификацию.
Отсутствие в пропозиции каких-либо эпистемических
модальных показателей однозначно предсказывается фактивными ППУ
(Оказалось, что она ^бесспорно замужем), предикатами
объективированных суждений {Известно, что Иван ^бесспорно поедет к
матери), показателями «чужой» точки зрения (Там, говорят,
^наверно ужасный климат).
«Миропорождающие» ППУ обладают различными
способностями включать в состав своих пропозиций эпистемические
показатели. Так, допустим, положим исключают их использование:
^Допустим, ты бесспорно прав; ^Положим, все было несомненно
именно так. Данные ППУ придают высказыванию объективный
статус. Во вводимой ими пропозиции могут употребляться слова
типа действительно, но они, как было показано выше, не
содержат собственно эпистемической семантики.
Предикаты же представить, вообразить допускают
использование эпистемических показателей — нехарактерной
недостаточной информации. Например: Воображаю, что творится
теперь у нее на душе... Небось, и больно, и стыдно до того, что
умереть хочется (Чехов); Я представил, как от него, наверно,
разит одеколоном; Я вообразил, как он, должно быть, побагровел
от гнева, услышав эту новость. Напервый взгляд, в приведенных
высказываниях как будто бы нарушены закономерности
согласования эпистемических признаков: разит, побагровел —
«непосредственное восприятие + сильная степень проявления
признака» и модальное слово со значением «недостаточность +
отсутствие характерных черт». Объяснение этой кажущейся противоре-
4 На возможность нейтрализации семантических различий между ППУ
знать и думать указывает М, А, Дмитровская [Дмитровская 1987, 46-47].

Согласование модусных характеристик в высказывании 139
чивости, на наш взгляд, в том, что ППУ представлять,
воображать вводят образные описания другого «возможного мира», как
бы видимого, непосредственно воспринимаемого, в то время как
модальные слова указывают на гипотетичность всей
«воображаемой» ситуации в целом. Тем самым в высказывании
сосуществуют (и не пересекаются) модусные характеристики мира Г (должно
быть) и другого «возможного мира».
И.2. Модусное согласование по признаку «отсутствие
однозначной трактовки ситуации».
В рамках нехарактерной информации наличие данного
признака делает возможным употребление слов может быть,
возможно (в отличие от слов типа вероятно) в различных альтернативных
и уступительных конструкциях. Например: Может быть, ты и
не плох против какого-нибудь библейского льва, но где тебе
тягаться со структуральным лингвистом (Стругацкие); Я,
братцы мои, зря спорить не буду, кто важней в театре — актер,
режиссер или, может быть, театральный плотник. Факты
покажут (Зощенко).
«Отсутствие трактовки ситуации» подразумевает, что
выражаемое может быть, возможно предположение с одинаковой
вероятностью может быть как подтверждено, так и опровергнуто.
Именно поэтому рассматриваемые слова могут либо сами брать на
себя функции альтернативного союза 5, либо употребляться при
таком союзе. Интересно, что соответствующие показатели
характерной информации (как будто, вроде) так же хорошо согласуются
с противительными контекстами. Например: Выглядела старше
своих лет: лицо вроде девичье, а фигура плотная, осанистая, как
у доброй молодухи (Трифонов); За столом разговор пошел
дружнее, стали уже вроде и забывать про Глеба Капустина... И тут
он попер на кандидата (Шукшин).
Отсутствие трактовки ситуации может обусловливаться как
недостаточностью информации, так и «пассивностью» самого Г.
«Пассивную» эпистемическую перспективу задают
функционально близкие к ППУ показатели как знать, кто знает, откуда
(почем) я знаю. Примечательно, что все они требуют обязательного
использования в пропозиции модальных слов типа может быть
5 Как группу союзных слов «со значением подчеркнутой неуверенности»
рассматривает эти модальные показатели В. 3. Санников [Санников 1987].
Показательно предлагаемое В. 3. Санниковым толкование — «Может быть X, а
может быть Υ — Τ подчеркивает, что он не знает правды, но предполагает, что в
качестве описываемого возможен X, возможен Υ, возможно нечто, не
являющееся ни Х-ом, ни Υ-ομ'λ- {с. 27).

140
Ε. С. Яковлева
(показатели типа вероятно исключены). Образуется как бы целая
«модальная синтагма»: кто знает-> может быть. Например:
Кто знает, выслушай его доктор, посочувствуй ему дружески,
быть может, он... примирился бы со своим горем (Чехов); Как
знать, быть может, сгорели замечательные произведения Сухо-
во-Кобылина... (Бессараб); А кто поручится, может, я,
действительно, граф де Незор (Толстой).
Выражение типа кто знает соответствует интенции «не
берусь судить» (и подразумевает скорее неоднозначность
имеющейся у Г информации). Однако отсутствие активности Г может быть
связано и с его нежеланием как-то трактовать ситуацию, на что
прямо указывают выражения откуда (почем) я знаю, также
действующие «в связке» с может быть: Почем я знаю, может, он в
кино пошел (а может, на танцы) = «не знаю и не хочу знать,
какое мне дело». Такая «индифферентная» позиция Г делает
неуместным употребление сразу вслед за словами почем я знаю
модального показателя типа вероятно, свидетельствующего о
проделанном Г «вычислении», о стремлении дать ответ, возможное
объяснение происходящему.
По возможности употребления в модальной перспективе как
знать показатель может быть сходен со словом авось, ср.:
[Пугачев:] Для меня не будет помилования. Буду продолжать
как начал. Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев
поцарствовал же над Москвою (Пушкин). Как писал
В. В. Виноградов, авось «обозначает, что о чем-нибудь говорится с
оттенком недостаточно обоснованной надежды» [Виноградов
1947, 738]. Действительно, в отличие от может быть авось
оценочно маркировано, хотя эпистемические параметры этих слов
совпадают.
Нужно сказать, что выявление закономерностей модусного
согласования по признаку «отсутствие трактовки» в рамках
нехарактерной информации обнаружило совпадение эпистемиче-
ских характеристик у ППУ бояться, надеяться, ожидать и
позволило конкретизировать содержание их общего семантического
компонента «вероятность» 6. В модальной перспективе этих ППУ
употребим только показатель может быть. Часто данные ППУ
задают альтернативные контексты: Я надеялся, что Ваня
когда-нибудь прочтет мои записки и, может быть, предаст их
гласности (Катаев); Он лежал, стараясь не двигаться, все еще
6 Зализняк Анна А. Функциональная семантика предикатов внутреннего
состояния (на материале французского языка). АКД. М., 1985.

Согласование модусных характеристик в высказывании 141
надеясь, что, может быть, пронесет, хотя и понимал, что они
попались (Стругацкие); Карпенко ожидал, что Фишер, может
быть, еще выбежит в лощину... (Быков).
Колебания возможны от надежды до боязни и наоборот 7: Он
обманывал себя неясной надеждой: может быть, ничего и не
случится (Тынянов) или: Боясь самого худшего, Степка, однако,
надеялся еще, что, может, Маслаков притаился и он его скоро
увидит (Быков).
Может быть согласуется с ППУ бояться, надеяться,
ожидать по компоненту «отсутствие трактовки ситуации», который
косвенно свидетельствует о пассивности Г. Важно учитывать, что
пассивность Г не обязательно означает отсутствие оснований для
соответствующего ментального состояния — их может не быть у
надеяться и они должны быть у бояться и ожидать, ср.: Я
почему-то надеюсь, что он еще, может быть, вспомнит обо мне. Но
нельзя: *Я почему-то опасаюсь (эквивалент ментального боюсь),
что он может опоздать или: *Я почему-то ожидал, что он
может приехать. Хотя с «биологическим» боюсь (= страшусь)
подобный контекст совместим: Я почему-то страшусь этой встречи.
Отсутствие активности Г может задаваться безличной формой
ППУ. Например: Мне подумалось, что, может быть
(^вероятно), именно эта история мешала ей отнестись ко мне так, как
яотносился к ней (Шаляпин); Мне послышалось: поют как будто.
Глаголы типа показалось, послышалось подразумевают
непроизвольность восприятия. Глаголы же типа подумалось (по О. Н.
Селиверстовой, «экзистенциально-результативные предикаты»)
«могут показывать, что X сформировал суждение, знание, веру, хотя
при этом X мог действовать и подсознательно» [Селиверстова 1982,
138]. Именно эта «подсознательность» (подразумевающая
отсутствие логического вывода!) мешает употреблению в сфере действия
соответствующих ППУ показателей типа вероятно.
И наконец, отсутствие трактовки ситуации может однозначно
выражаться употреблением при ППУ «плюсквамперфектного»
было. Примеры: На минуту я почувствовал было, что боль как
будто (^кажется) стала отпускать; Я начал было примечать,
что Маша как будто {^кажется) временами заглядывается на
Петю. Использованию кажется во вводимой пропозиции
мешает именно наличие было, однозначно свидетельствующее об
отсутствии результата действия или состояния, названного ППУ.
Ср. у Ларошфуко: Где надежда, там и боязнь: боязнь всегда полна
надежды, надежда всегда полна боязни.

142
Ε. С. Яковлева
III. «Модус номинации». Согласование по компоненту
«непосредственное восприятие».
Тест на употребление в различных модальных перспективах —
думаю, вижу, знаю — позволил выявить эпистемические
характеристики в семантике таких компонентов высказывания, которые
традиционно к «ведомству» модальных не относятся.
В настоящем разделе речь пойдет в основном о тех случаях, когда
для Г небезразличен сам способ описания действительности. В
подобных ситуациях высказывание бывает отмечено своей особой
модальной семантикой, которую мы назвали «модусом номинации».
III. 1. Первичные предикаты.
Кроме описания предметной ситуации первичные предикаты
(далее — ПП) могут содержать в своей семантике косвенные
указания на характер речевой ситуации, в условиях которой было
сформировано высказывание. Наличие соответствующего
семантического компонента накладывает существенные ограничения
на употребление таких ПП.
«Эпистемически отмеченными» являются
экспрессивно-оценочные ПП типа пожирать, разить, веять. Подобные ПП возможны
только в высказываниях, сформированных на основе
непосредственного восприятия. Ср.: С моря, наконец, повеяло прохладой. При
невозможности: *Когда же с моря повеет прохладой... *Я думаю,
завтра с моря повеет прохладой... *Если завтра с моря не
повеет прохладой... 8.
Можно предположить, что указанное ограничение на
употребление связано с наличием в семантике ПП оценки, которая,
естественно, выносится «постфактум», на основе опытного знакомства с
тем, что оценивается.
8 Напоминаем, данные ПП вполне возможны в сфере действия «миропорож-
дающих» ППУ, где они описывают другой «возможный мир», не
верифицируемый, заведомо не тождественный миру Г. Пример: Воображаю, как сейчас
хорошо в Ялте. С моря, наверно, веет прохладой...
Верифицирующие ППУ — из мира Г — исключают описываемые ПП из
своей сферы действия: *Я предполагаю, что сейчас с моря веет прохладой...
Мы здесь не рассматриваем особенности описания «стереотипных» ситуаций
(о понятии «стереотипа» и о показателях стереотипности см. в [Яковлева 1989]).
В сфере действия оператора «опять» возможны неверифицируемые пропозиции:
Опять, наверно, из столовой несет запахом подгорелого молока. Здесь
воспроизводится уже знакомая Г ситуация.
Важно, что из всех показателей нехарактерной информации только слова
типа вероятно («недостаточность» + «наличие трактовки») могут служить
показателями другого «возможного мира»: включаться в сферу действия ППУ
представлять, воображать, описывать «там»-ситуации.

Согласование модусных характеристик в высказывании 143
Однако вполне нейтральный в оценочном смысле ПП
приближаться также, по-видимому, содержит сему «непосредственное
восприятие». Ср.: Он приблизился к окну совершенно бесшумно и *Я
думаю (предполагаю), что преступник приблизился к окну справа.
В семантике данного ПП фиксируется постепенное сокращение
расстояния между объектами (сомнительны фразы типа: ?Он
стремительно приблизился ко мне). Хотя при этом не предполагается
необходимость именно внешнего наблюдения, ср.: Я приблизился
к дому... — т. е. приближаться не относится к классу слов со
«стереоскопической» семантикой («...у которых описание смысла включает
либо упоминание говорящего, либо отсылку к лицу, с
необходимостью отличному от говорящего, и которые поэтому предполагают
взгляд на ситуацию как бы с нескольких различных точек зрения»
[Падучева 1985, 140]). Е* В. Падучева выявляет закономерности
употребления личных местоимений в контексте подобных слов.
«Контекст, чувствительный к противопоставлению 1-го и не
1-го лица, создают предикаты, описывающие действие или
состояние субъекта глазами внешнего наблюдателя (подчеркнуто
нами. — Е.Я.), с обязательностью не совпадающего с субъектом
описываемого действия или состояния. Такие предикаты не
сочетаются с субъектом в 1 лице, свободно допуская 2-е или 3-е, ср.:
*Я маячил в проеме дверей; *Я торчал у окна» (с. 141).
Компонент «непосредственное восприятие» по определению
входит в семантику этих слов. Аналогично обстоит дело и с так
называемыми предикатами «проявления» [Булыгина 1982] типа
белеться, виднеться, реять, рдеть и под.
«Эпистемическая отмеченность» слов со «стереоскопической»
семантикой состоит в том, что они задают в высказывании не
только характеристику «лица», но и «модальную перспективу».
Данные ПП в принципе неупотребимы в сфере действия
ментальных ППУ, ср.: *Я думаю (предполагаю), что Иван маячит... или
Юпасаюсь, что справа что-то виднеется... Но: Я видел, как весь
вечер он торчал у окна... Я заметил, что справа что-то
промелькнуло. То есть ПП и ППУ в этом случае должны быть согласованы
по наличию компонента «непосредственное (визуальное)
восприятие». Понятно, что ПП со «стереоскопической» семантикой
исключены и в каких-либо ирреальных контекстах. Молено сказать:
Когда же ты перестанешь маячить в дверях? и нельзя: *Когда
же ты начнешь маячить...?, поскольку в первом случае уже есть
опыт непосредственного восприятия, а во втором — его нет.
Приведенные примеры неявно эпистемически отмеченных ПП —
отражающих в своей семантике условия речевой ситуации — име-

144
Ε. С. Яковлева
ют значительную область пересечения с ПП, образно
интерпретирующими действительность (ср. примеры «стереоскопических» слов
из работы Е. В. Падучевой: *Я сделал квадратные глаза; *Я
выпучил (вылупил) глаза от изумленияипод. [Падучева 1985]). В
подобных случаях для Г небезразличен сам способ описания
непосредственно воспринятых впечатлений.
Часто затруднение при выборе средств описания
сопровождается специальными лексическими показателями «творческих
усилий» Г (День сегодня какой-то необычный: Фильм несколько
скучноват...). Иногда соответствующие лексические значки
подчеркивают выбранный Г способ описания (Он поистине негодяй; Это
был настоящий триумф...).
Важно, что наличие в высказывании соответствующих
показателей также эпистемически значимо.
III.2. Показатели «модусаноминации».
Интересно, что на службе у «модуса номинации» оказываются
слова, как правило, уже «задействованные» в языке.
Так, например, у качественного наречия буквально развилось
новое — модальное — значение. Ср.: Я понял ваши слова
буквально. Он перевел этот текст почти буквально — качественное
наречие; Я буквально умираю от усталости. Он буквально
рухнул на диван — модальное слово.
Согласно В. В. Виноградову, модальное буквально содержит
«оценку самого стиля, способа выражения... Говорящий как бы
не решается признать свои слова адекватным отражением
действительности или единственно возможной формой выражения
передаваемой мысли» [Виноградов 1947, 737]. Модальное
буквально употребляется только в ситуациях непосредственного
восприятия, оно способно описывать лишь «видимый» мир и исключено
в каких-либо ирреальных контекстах. Ср.: *Я думаю, он будет
буквально трепетать от страха; *Если вы не придете, он
буквально умрет от горя... (подробнее о семантике этого слова см. в
[Яковлева 1988]).
«Неточность номинации, в которой Г отдает себе отчет»,
могут передавать «местоимения неизвестности», ср.: Оборотень
какой-то... [Падучева 1985, 212].
Список таких слов-«двойников» — совмещающих различные,
подчас противоположные 9, функции — можно продолжить: Не-
9 Ср. буквально! и буквальному определенный,! копределенный2 (во втором
значении слово является скорее показателем неопределенности — Т. Б. Булыгина.
Пример: Достигнуты определенные успехи е...).

Согласование модусных характеристик в высказывании 145
сколько (человек) и несколько (странный), известный
(шахматист) и известный (прогресс), настоящий (янтарь) и настоящий
(триумф), подлинный (Шагал) и подлинный (гений)...
Все эти развившиеся новые значения функционально
объединяет один общий эпистемический компонент — «непосредственное
восприятие», — наличие которого подразумевает, что
соответствующие лексемы могут быть употреблены только в
высказываниях, сформированных Г-м на основе «знания по знакомству», по
Б. Расселу [Рассел 1914], при наличии впечатлений,
непосредственно относящихся к описываемому объекту.
Ср.: Спектакль имел определенный успех. Нельзя: *Я хочу
(стремлюсь), чтобы спектакль имел определенны^ успех. (При
этом ирреальный контекст не исключает использования близкого
по значению «неопределенность», но эпистемически не
отмеченного синонима: Я хочу, чтобы спектакль имел некоторый
успех). Можно: Ты сегодня какой-то странный. Он вообще
несколько странный человек. Но нельзя: *Я туда не пойду, но думаю,
это будет несколько странный вечер... или: *Вы, наверно,
несколько устанете от этого путешествия (ср. корректность
употребления эпистемически нейтрального синонима: Я думаю, вы,
наверно, немного устанете от этой поездки). Можно: Это был
настоящий триумф (провал, цирк...); Его встретил настоящий
шквал аплодисментов. Но нельзя: *Я опасаюсь, что может быть
настоящий^ провал, если мы выпустим на сцену Ивана... Или:
*Я должен достичь подлинного2 совершенства в этом деле.
Можно: Я что-то плохо себя чувствую; Он как-то постарел, по-моему.
И нельзя: *# думаю, что буду как-то неуютно себя чувствовать
в этой компании. Можно: В деле достигнут известный прогресс
(определенный успех), но нельзя: *Когда же мы достигнем
известного прогресса в этом деле?.. *Когда же мы будем, наконец,
иметь определенный^ успех?
Приведенные примеры, на наш взгляд, достаточно
убедительно показывают, что ирреальная эпистемическая перспектива
категорически «противопоказана» средствам «модусаноминации».
Подчеркнем. В данном случае не подразумевается жесткое
модусное согласование по «качеству» и «количеству»
информации. Важно лишь соблюдение одного условия — знакомства Г с
тем, что он описывает. Так, например, фраза Я думаю, он,
наверно, несколько странный человек корректна при наличии у Г
«знания по знакомству» и некорректна в случае «знания по описанию»,
ср.: *Я с ним не знаком, но думаю, что это, наверно, несколько
странный человек.

146
Ε. С. Яковлева
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1978 — Апресян Ю.Д. Языковая аномалия и логическое
противоречие // Text. Jezyk. Poetyka. Wroclaw, 1978.
Арутюнова 1988 —Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений. Оценка:
событие/факт. М., 1988.
Арутюнова 1987 —Арутюнова Н. Д. Глагол видеть в функции
предиката пропозициональной установки // Пропозициональные предикаты
в логическом и лингвистическом аспекте. М., 1987.
Бенвенист 1974 — Бенвенист Э. Природа местоимений // Бенвенист Э.
Общая лингвистика. М., 1974.
Булыгина 1982 — Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Виноградов 1947 — Виноградов В.В, Русский язык. Грамматическое
учение о слове. М., 1947.
Гак 1981 — Гак В. Г. Теоретическая грамматика французского языка.
М.,1981.
Дмитровская 1987 —Дмитровская М. А. Употребление глаголов мнения
и знания с различными типами пропозиций // Пропозициональные
предикаты в логическом и лингвистическом аспекте. М., 1987.
Зализняк 1985 — Зализняк Анна А. Функциональная семантика
предикатов внутреннего состояния. АКД. М., 1985.
Падучева 1985 — ПадучеваЕ.В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.
Рассел 1914 — Рассел Б. Проблемы философии. СПб., 1914.
Санников 1987 — Санников Б. 3. Русские сочинительные конструкции
(Семантика. Прагматика. Синтаксис). АДД. М., 1987.
Селиверстова 1982 — Селиверстова О. Η. Описание некоторых
предикативных типов русского языка// Семантические типы предикатов.
М., 1982.
Яковлева 1983 — Яковлева Е. С. Значение и употребление модальных
слов, относимых к разряду показателей
достоверности/недостоверности. АКД. М., 1983.
Яковлева 1984 — Яковлева Е. С. О семантике модальных
слов-показателей достоверности в современном русском языке // Zbornik radova
instituta za stranejezike knjizevnosti. 6. 1984.
Яковлева 1988 — Яковлева Е. С. О природе языковой гиперболы (на
материале словоупотребления БУКВАЛЬНО в модальном значении)//
Русский язык за рубежом. 1988. № 6.
Яковлева 1989 — Яковлева Е. С. Семантика модальных слов,
традиционно относимых к показателям «категорической достоверности» //
Актуальные проблемы описания и преподавания русского языка как
иностранного. М., 1989.

III. РЕФЕРЕНЦИЯ И ПРОБЛЕМЫ ТЕКСТООБРАЗОВАНИЯ
ОТ РЕДАКТОРА
Включенные в сборник статьи группируются вокруг двух
больших тем; одна из них касается отношения речевых единиц к
внеязыковой действительности, другая — процессов порождения
речи, ее интерпретации и внутритекстовых связей.
Язык обращен одной стороной к ментальным процессам
человека, а другой —к миру, внеязыковой действительности. В
высказывании отражается «действительность общения» (прагматическая
ситуация) и «действительность сообщения» (то положение дел, к
которому относится пропозиция). В каждом языке существуют
сложно устроенные механизмы, предназначенные для координации
его отвлеченных единиц с условиями, обстановкой и предметом
сообщения. Их анализ и описание («грамматика актуализации»)
занимает большое место в современной лингвистике и в логике
классического и неклассического типа. В последние десятилетия
особенно тщательно разрабатываются проблемы денотации:
теория квантификации (способов выражения «логического
количества ») и вопросы экстенсиональных (« прозрачных ») и
интенсиональных («непрозрачных ») контекстов. Современные концепции в этой
области и соответствующая терминология сложились в
логико-философских исследованиях. Они были восприняты лингвистами,
поставившими задачу адаптации обобщенных логических категорий
к материалу естественных языков с их более изощренными и
дифференцированными механизмами, отвечающими нуждам
выражения тонких значений и дополнительных нюансов
(экспрессивных, эмоциональных оттенков, имплицитных и косвенных смыслов).
С другой стороны, и логики постепенно расширили область
приложения формальных систем за счет материала естественных
языков. В настоящем сборнике отражена попытка взаимного
сближения. В нем помещены статьи логиков (Л.А.Деминой и Е. Т.
Черной) и лингвистов (Т. В. Булыгиной и А. Д. Шмелева). В работе
А. Д. Коше лева представлен опыт введения денотативного
принципа в определение значений видовых форм русского глагола.
Лингвистика последнего десятилетия отмечена ярким
интересом к изучению речи, взятой в ее событийном аспекте, то есть рас-

148
От редактора
сматриваемой как целенаправленное социальное действие, как
компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах
их сознания (когнитивных процессах). Язык изучается совместно
с соответствующими формами жизни, такими как репортаж,
разные виды диалога, переговоры и полемика, инструктаж, ведение
дневника и т. п.). Речь погружается в жизнь, и она описывается в
связи с экстралингвистическим контекстом, моделируемым в
виде прагматических ситуаций, фреймов или сценариев.
Формы жизни во многом определяют степень связности речи,
соотношение в ней общего и конкретного, нового и известного,
субъективного и общепринятого, эксплицитного и имплицитного,
меру ее спонтанности, выбор средств для достижения нужной цели,
фиксацию точки зрения говорящего. Эта область лингвистических
исследований соприкасается с социологией, психолингвистикой,
лингвостилистическим и культурологическим анализом текста
(дискурса). Работы этого направления выполняются в разной —
более или менее формальной —технике. Они представлены в
сборнике статьями СЕ. Никитиной, Т. В. Радзиевской, Тань Аошуан
и П. Б. Паршина. К ним примыкает статья В. В. Туровского,
посвященная семантической дифференциации близких по
значению языковых средств и их «прагматизованному» толкованию.
Опыт построения абстрактной модели языковой деятельности дан
в статье 3. М. Шаляпиной. Интерпретация текста получателем
речи (адресатом) осуществляется с учетом имеющихся у него
знаний, презумпций и общих представлений. Этот процесс поддается
частичной формализации, возможный вариант которой
предложен Г. Е. Крейдлиным и А. К. Поливановой.
Лингвистика переживает период расширения своих
интересов. Ее «оттоки» текут в разных направлениях. Ее притоки берут
начало в разных науках. Перед ней поэтому стоит трудная задача
отделения «своего» от «чужого». Включенные в сборник статьи
заставляют задуматься об общем для логиков и лингвистов фонде.
Н. Д. Арутюнова

Я. Б. Паршин
УСТУПКА И АНТИУСТУПКА
В ДЕОНТИЧЕСКОМ ДИАЛОГЕ
(ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ЛЕКСЕМЫ ХОТЬ)
1. Лексема хоть и «наивная» дипломатия
В одной из своих работ А. Вежбицкая как-то заметила [Wierz-
bicka 1979, 313], что тезис об отражении в каждом языке
определенного видения мира, своего рода философии не нуждается в том,
чтобы его лишний раз провозглашали: он уже стал общим
местом. В чем данный тезис нуждается, так это в последовательном
и аргументированном обосновании — или, что фактически одно и
то же, во внедрении его в практику лингвистических
исследований и в проверке на возможно более широком и разнообразном
языковом материале.
Впрочем, слово «внедрение» не совсем точно отражает здесь
суть дела — скорее, следует говорить о легитимизации
методологической установки, предполагающей «снятие того запрета,
согласно которому языковые факты должны быть объяснены
языковыми же фактами» [Николаева 1979, 9] *. Тезис, с упоминания
которого мы начали, имеет отнюдь не умозрительное происхождение.
Способы видения мира, или, точнее, способы взаимодействия2
человека с миром и с другими людьми как частью этого мира
«просвечивают» сквозь самые различные языковые структуры,
лексические и грамматические, и поэтому нет ничего удивительного
в том, что обращение к устройству внешнего мира и деятельности
человека в нем позволяет увеличить объяснительную силу
лингвистических описаний, в том числе сугубо конкретных, например
выполненных в «полексемном» формате — а именно такова
работа, часть результатов которой излагается в настоящей статье.
Наряду с достаточно интенсивно изучавшимися «наивными»
физикой, геометрией [Апресян 1974], логикой [Lakoff 1970], т. е.
1 Ср. противопоставление двух познавательных метаустановок —
«Ограничивайся непосредственно данным» и «Стремись проникнуть вглубь» — в [Шрейдер 1979,6].
2 Ср. «экспериенталистекую» концепцию оснований функционирования
языка, предложенную в [Lakoff, Johnson 1980]. Одним из основных положений
этой концепции является утверждение о том, что в языковых структурах
фиксируются прежде всего интерактивные свойства сущностей, идентифицируемых —
на основании именно этих интерактивных свойств — во внешнем мире.

150
П. Б. Паршин
эквивалентами (или прототипами?) систем «естественнонаучных»
и «точных» знаний, в языковых структурах фиксируется и
«гуманитарная» составляющая знаний о мире: «наивная» психология
(именно о ней идет речь в [Wierzbicka 1979]), социология,
этнография — и, среди прочего, то, что можно назвать «наивной»
дипломатией и что включает в себя представления о закономерностях
протекания переговорного процесса3. Фиксация «дипломатических»
знаний в языке имеет очень прочное обоснование: она
обусловлена той огромной ролью, которую играют широко понимаемые
переговоры в повседневной жизни. «Думайте, что хотите, но вы —
договаривающаяся сторона. Переговоры — житейский факт», — так
начинают популярное изложение результатов Гарвардского
проекта по изучению переговоров авторы ставшей бестселлером книги
«На пути к согласию» [Фишер, Юри 1987, 173].
Целенаправленное речевое взаимодействие во многих своих важнейших аспектах
носит переговорный характер, и весьма показательно, что максимы
речевого поведения очень напоминают общие правила для
участников дипломатических переговоров. Существует целый ряд
категорий лингвистической семантики и прагматики, которые
являются одновременно и категориями теории переговорного
процесса — таковы, например, «сохранение лица» 4, категории, в которых
задается типология речевых актов, или понятия, описывающие
аргументационные конфигурации (ср. [Lakoff 1980]). К числу
подобного рода категорий относится и категория уступки 5, одним
из основных средств выражения которой в современном русском
языке является лексема хоть.
Как мы пытались показать в [Parsin 1987], адекватное
семантическое описание хоть, определение семантического
инварианта этой лексемы и его отношения к лексико-семантическим
вариантам, а также выявление места хоть среди других
уступительных показателей (в русском языке таковы, в частности, даже,
пусть, пускай, несмотря на, и в некоторых значениях последней
лексемы) требует обращения к функционированию хоть в диало-
3 Некоторые аспекты «наивной» дипломатии рассматриваются — из
известных автору работ — в уже упоминавшейся книге [Lakoff, Johnson 1980].
4 Это понятие было применено к целям лингвистического анализа П. Браун
и С. Левинсоном; подробный разбор их результатов содержится в [Allan 1986].
5 Традиционно переговоры мыслятся именно как борьба за уступки. Осознание
того, что переговорный процесс полностью к такой борьбе не сводится, появление
концепций переговоров как игры, как процесса обучения, как совместного поиска
решения (см., например, [The negotiation... 1]), выделение торга как лишь одного
из видов переговорного взаимодействия — все это явления достаточно поздние.

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 151
ге, а конкретнее — к прагматическим особенностям уступки в
одном из типов диалогического взаимодействия, названном нами
деонтическим диалогом (ДД). ДД имеет место между
Просителем, нуждающимся в некотором ресурсе, и
Контролером, держащим в руках этот ресурс. Классическим
примером ДД является, например, торг6, описаниями которого (и
примерами употребления в котором лексемы хоть) изобилует
литература, ср. (1) —Какова же будет ваша последняя цена? —
сказал, наконец, Собакевич. —Два с полтиною. — Право, у вас
душа человеческая все равно, что пареная репа. Уж хоть по три
рубли дайте! — Не могу, — Ну, нечего с вами делать, извольте;
(2) — Опять за коньяком, Сережа? — сказала она. — Сегодня
последний день. Завтра лучше не приходи, не дам. — Я же с поля. —
Все знаю. И чем это кончается знаю. — Со мной ничего не будет.
Потому что не может быть. Меня жизнь не колышет. Правда! —
Вера Андреевна посмотрела на него, поставила на прилавок две
бутылки шампанского. — Компота бы какого хорошего. Там
девушка с голоду умирает. — За компотом приходи хоть десять раз
в день, — рассмеялась Вера Андреевна; (3) — Ничего из бумаг не
продаю, — поспешно произнес де Еон. — Но... — замялся Уилкс, —
двадцать тысяч фунтов? — Хоть сто! — Двадцать пять тысяч, —
набавил Уилкс. — Хоть двести. — Тридцать тысяч. — Хоть
триста; я не торговец. Существует, однако, множество других
вариантов ДД: в силу разнообразия ресурса (обозначим его R) ДД
может инициировать практически любая просьба. Природа R не
поддается априорной спецификации: это могут быть финансы,
время, физическая, интеллектуальная, душевная или какая-либо
иная энергия, гражданское мужество, уважение, самые
различные материальные ресурсы и т. д. Затрата ресурса R
характеризует реализацию некоторого положения вещей Σ, являющегося
предметом обсуждения в ходе ДД. Для Просителя,
специфицирующего ς, это положение вещей соответствует целям некоторой
его внешней по отношению к ДД деятельности. Роль Контролера
в ДД определяется его внутридиалогической целью —
стремлением к максимальной экономии R; от внешних целей деятельности
6 При всей своей прототипкчности торг как пример деонтического диалога
отличается значительным своеобразием: в торге обе стороны держат в руках
каждая свой ресурс (одна деньги, другая товар), и поэтому Проситель и Контролер
постоянно меняются местами. Рассматривая торг в целом, однако, можно
выделить сторону, инициирующую торг (первичного Просителя), и сторону,
подводящую под ним черту (конечного Контролера); при неудачном завершении торга
эти стороны могут совпасть.

152
П. Б. Паршин
Контролера при изучении ДД можно абстрагироваться, по
крайней мере, на начальном этапе. Разумеется, в ходе ДД стороны
могут различными способами модифицировать свои роли.
Проситель, выполняя свою диалогическую роль, совершает, в
частности, речевые акты просьбы и пожелания. Контролер
в ходе выполнения своей диалогической роли может совершать
речевые акты двух в известном смысле противоположных типов:
с одной стороны, речевые акты согласия и разрешения, с
другой — речевые акты несогласия/отказа и
запрещения (на вопросе об отношениях между речевыми актами,
характеризующими одну и ту же роль в ДД, мы не останавливаемся).
Из сказанного, разумеется, не следует, что хоть
употребляется только в составе ДД — это с очевидностью не так. Однако при
толковании хоть оказывается, что противопоставление двух
основных наиболее свободных в плане дистрибуции партикульных
вариантов данной лексемы 7 (того, который толкуется в словарях
как синоним по крайней мере, ср. (4) Я ведь ездил туда, чтобы
хоть издали посмотреть на вас, и того, который толкуется в
словарях как синоним даже, ср. (5) То, что вам не по плечу,
сможет и ребенок — заниматься карате можно хоть с пеленок;
ниже эти варианты обозначаются соответственно хотьм и хотьб)
может быть связано с различием в содержании уступки,
характеризующим стороны в ДД. Этимология же хоть (очевидная
формально, хотя и не прослеженная во всех деталях [Лавров 1941;
Черкасова 1973] связь с глаголом волеизъявления хоттъти)
позволяет предположить, что именно ДД как диалог волеизъяв-
ляющих субъектов был той первоначальной сферой, в которой
формировалась семантическая структура хоть; дальнейшая же
экспансия этой лексемы может быть связана с механизмами
неявного ДД (см. раздел 5).
7 К числу дистрибутивно ограниченных относятся такие полученные в
результате первичного синтактико-семантического анализа варианты, как союз
хоть в качестве свободного варианта союза хотя; союз хоть, представленный в
тяготеющих к фразеологичности конструкциях типа Стояла темнота, хоть
глаз выколи; синтаксически трехместный союз хоть..., хоть..., подчиняющий
пару из предиката и его отрицания либо антонимическую пару в конструкциях
типа Хоть умный, хоть глупец — у всех один конец, а также частица хоть,
толкуемая как синоним например, ср. Что бы вам порекомендовать
поувлекательнее?.. Ну, почитайте хоть сочинения графа Хвостова. Синтаксическое и
семантическое своеобразие этих вариантов (в случае союза хоть..., хоть...
семантического своеоразия нет, эта единица содержательно тождественна хоть6)
непосредственно связано с особенностями тех конструкций, в которых эти единицы
употребляются. Подробнее см. [Parsin 1987].

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 153
В [Parsin 1987] нами было предложено описание
семантического инварианта и лексико-семантических вариантов хоть и
показано, что семантическая структура хоть, определяющая
дистрибуцию вариантов, обусловлена прагматическими факторами.
Перед тем как кратко воспроизвести в разделе 3 основные
результаты [Parsin 1987] и перейти в разделах 4-5 к их развитию,
представляется необходимым вернуться немного назад и оговорить,
что в дальнейшем понимается под уступкой, а что — под
прагматическими факторами.
2. Некоторые предпосылки исследования
2.1. Категория уступки и ее семантическое описание. В науке
о языке сосуществуют, по-видимому, два различных понимания
уступки: более или менее строгое, но при этом весьма ограниченное
понимание, принятое в синтаксисе (см., например, [Грамматика
1980, 2, 586], а также формализм, предложенный в [Левин 1970]),
где принято говорить об уступительном отношении между
ситуациями, описываемыми различными частями сложного
предложения, и, с другой стороны, некое интуитивное понимание, в
соответствии с которым о ряде партикульных с категориальной точки
зрения единиц, в т. ч. хоть, в той же «Русской грамматике»
говорится, что они «по своему значению сближаются с союзами
уступительного противопоставления» [Грамматика 1980, 1, 730].
Никаких попыток семантически эксплицировать это
«сближение», однако, не предпринимается, несмотря на то что при
описании хоть такая экспликация представлялась бы очень
желательной хотя бы для обоснования трактовки партикульных и союзных
лексико-семантических вариантов как принадлежащих одной и
той же лексеме. Не делается также никаких попыток соотнести
(пусть хотя бы в плане отграничения) понимание уступки в
лингвистике с «естественным», принятым на практике пониманием
ее как некоторого действия с достаточно определенными
семантикой и прагматикой.
Можно показать, что экспликация понятия уступки в логике
практической деятельности и практического рассуждения
приводит к формулировке, в равной степени применимой как к
семантике традиционно понимаемого уступительного отношения,
так и к семантике частиц типа даже, хоть ит.п., что дает
основание объединить эти последние с уступительными союзами в
один класс уступительных показателей. А именно, уступка — это
не что иное, как пересмотр опенки некоторого положения дел.

154
П. Б. Паршин
изменение мнения относительно дислокации этого положения
дел на той или иной ценностной 8 шкале, причем изменение и
пересмотр направленные: от неприменимости к применимости
оценки. Так, априори неприемлемое признается приемлемым, то,
чего априори не могло бы или не должно бы быть, — реально
существующим и т. д. Применительно к речевой деятельности
можно, введя минимальную формализацию, сказать, что, используя в
высказывании языковые средства выражения уступки,
говорящий сообщает об описываемом этим высказыванием положении
вещей ς следующее:
а. Исходя из предположительно разделяемых слушающим
априорных соображений положению вещей ς следовало бы
дать оценку «Неверно, что Val» (где конкретное содержание
оценки Val варьирует, о чем см. ниже). Таковая оценка
отличала бы ς от связанных с ним некоторым парадигматическим
отношением положений вещей σν ..., ση (где п> 1), из
априорных соображений долженствующих получить оценку Val.
б. По тем или иным причинам положению вещей ς не дается
оценка «Неверно, что Val», что делает возможным оценить ς
как Val, установив тем самым противоречащее априорным
ожиданиям сходство между ς и σν ..., ση.
Пересмотрена может быть, в частности, оценка таких
положений вещей, которые складываются из двух подположений,
совместная реализация которых представляется априори
нереальной: в этом случае мы имеем «стандартное» уступительное
отношение, способы синтаксического оформления которого, кстати,
различаются от языка к языку, не всегда позволяя говорить о
сложноподчиненном предложении «среднеевропейского» образца
(подробнее см. [Паршин 1984]).
Оценка Val, пересматриваемая при уступке, может быть
различной. Так, в случае употребления частицы даже имеет место
оценка в терминах совместимости с
действительностью (= степени правдоподобия, ср. вероятность по Расселу
[Рассел 1957]), при употреблении союза хотя — в терминах
соответствия действительности (= истинности). Что касается
частицы хоть, то при ее употреблении Val конкретизируется
различными способами, что соответствует развитой полисемии этой
языковой единицы, однако можно, как показано в [Parsin 1987],
указать и оценочный инвариант, обобщающий все конкретиза-
ь Говоря о ценностной шкале, мы исходим из широкого понимания ценности —
в смысле англ. value.

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 155
ции и при этом выделяющий хоть из числа других уступительных
показателей. Таким инвариантом является оценка в терминах
совместимости с целями некоторой деятельности.
2.2. Семантика и прагматика. Обращаясь при характеристике
семантического инварианта хоть к понятиям деятельности и
целей деятельности, мы тем самым вступаем в сферу
прагматического объяснения языковых явлений. Говоря о прагматических
объяснениях, мы солидаризуемся с мнением, выраженным,
например, в [Кибрик 1980, 326-327; Попов 1982, 26, 74; Виноград
1983, 135-136; Green 1982, 46], согласно которому прагматика не
рядоположена семантике как «третья сторона» лингвистического
выражения. Прагматика — это часть плана содержания, и знание
ее — это часть знания содержательной стороны языка. К
прагматике, как естественно считать, относятся те фрагменты
структуры плана содержания языковых выражений, в которых
фиксируются сведения об отношении этих выражений к таким
характеристикам языковой деятельности, как ее внеречевые цели,
причины, осуществляемые языковыми средствами действия (т. е.
речевые акты); через эти характеристики возможна апелляция к
замыслам и убеждениям участников речевого общения.
Прагматика начинается там, где возникают вопросы «зачем?» и
«почему? ». Экспликация содержательных фрагментов указанного типа
(удельный вес их в содержательных структурах различных
языковых выражений может существенно различаться) представляет
собой прагматическое описание языкового выражения. В силу
структурного характера плана содержания его прагматические и
семантические (так сказать, «непрагматические» — здесь очевидно
несовершенство существующей терминологии) фрагменты
оказываются неразрывно связанными, что создает предпосылки для
прагматических объяснений семантических явлений и семантических
объяснений прагматических явлений (ср. в этой связи [Givon 1982]) —
другими словами, для выявления прагматических факторов
формирования семантики и семантических факторов формирования
прагматики языковых выражений.
3. Семантика хотьм и хотъб
и позиции сторон в деонтическом диалоге
Семантическая интерпретация относительно свободных в
дистрибутивном отношении единиц хотьы и хотьб заключается в
указании на то, что семантический инвариант уступки и более
частный семантический инвариант хоть как лексемы с развитой

156
П. Б. Паршин
полисемией (эти инварианты приведены в 2.1. выше)
детализируются при употреблении хотьы и хотьб таким образом, что
оценка Val в случае хотьы дается в терминах
удовлетворительности, а в случае хотъб — в терминах допустимости.
Основное утверждение работы [Parsin 1987] заключалось в том,
что детализация Val в высказываниях с хотъм и хотьб именно в
таких терминах объясняется тем, что названные оценки
обнаруживают корреляцию с позициями сторон в деонтическом диалоге:
оценка в терминах удовлетворительности — это оценка
Просителя, а оценка в терминах допустимости — оценка Контролера par
excellence; между тем статистически значительная часть
употреблений хоть приходится непосредственно на недекларативные (в
смысле Дж. Росса [Ross 1970]) речевые акты, причем м- и б-интер-
претации хоть распределены относительно их типов в точности
так, как это следует из их корреляции с позициями сторон в ДД.
А именно, в речевых актах, осуществляемых Просителем (просьба
и пожелание) хоть получает м-интерпретацию, а в речевых актах,
осуществляемых Контролером (согласие и разрешение или же
несогласие и запрет), — б-интерпретацию. Это распределение
становится особенно наглядным в тех случаях, когда в сферу действия
хоть попадает априорно градуированный параметр. При этом
возможны по меньшей мере две интересных ситуации. Первая
представлена примерами типа (6) Разрешите мне представить хотьм
два доклада и (7) Вы можете / Я разрешаю вам представить
хотьь два доклада, в которых одно и то же значение
градуированного параметра индуцирует затрату ресурса R,
интерпретируемую сугубо на основании акто-речевых факторов либо как
минимально удовлетворительную, либо как максимально допустимую.
Вторая интересная ситуация возникает при конфликте между
типом речевого акта, предписывающим ту или иную
интерпретацию хоть, и дислокацией параметра на априорной шкале,
делающей такую интерпретацию неестественной, ср. (8) Я, правда, в
горах ни разу не был, но, может, вы возьмете меня для начала
хотьм наАй-Петри? / ??хоть на Эверест?; (9) — Вы не одолжите
мне пару конвертиков? — Берите хотьб всю пачку / -хоть один.
Как видно из примера (8), зависимость интерпретации хоть от
типа речевого акта, в котором употреблено содержащее хоть
высказывание, сохраняется и в случае косвенных речевых актов.
Рассмотренные два класса примеров представляют интерес
еще и в следующем отношении. Они демонстрируют
неадекватность чисто семантической, «скалярной» интерпретации
противопоставления хотьм и хотьб. Такая интерпретация в истории

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 157
данного исследования предшествовала предлагаемой в настоящее
время; ее реликтами являются индексы (м — «малое», б —
«большое»), которые мы не стали менять. Хотьм действительно
отсылает к минимуму, а хотъб — к максимуму некоторой шкалы, но это
шкала апостериорная. полученная в результате прагматической
интерпретации. Минимумы и максимумы на ней могут не
совпадать с минимумами и максимумами априорных шкал. Так, в
примере (4) в сфере действия хоть находится наречие издали,
указывающее на близкое к максимуму значение на шкале расстояний,
но ресурс, который можно охарактеризовать примерно как
«Степень личностного сближения», запрашивается в минимальных
размерах. Напротив, в (5) фразеологическое выражение с пеленок
указывает на минимум на шкале возраста, но реально при этом
имеет место указание на один из максимумов ресурса,
формулируемого примерно как «Жизненный срок, отпущенный на
способность к интенсивным физическим нагрузкам». Кроме того,
апостериорной интерпретации в терминах затраты ресурса могут
подвергаться априори не градуированные параметры ситуаций,
ср. примеры (10) и (21) ниже.
Апелляция к позициям сторон в деонтическом диалоге
позволяет вывести как следствия некоторые другие особенности
функционирования хотьм и хотъб, касающиеся распределения
интерпретаций хоть относительно модальной характеристики
включающих эту лексему высказываний и относительно отрицания, а
также объяснить отношение хоть к линейно-интонационной
структуре высказывания. Эти следствия перечислены в [Parsin 1987];
будут они кратко упомянуты и ниже. Существуют, однако,
важные вопросы, относящиеся к понятию деонтического диалога и к
функционированию в нем хоть, которые нами ранее не
затрагивались. Два таких вопроса и анализируются в настоящей статье.
Первый — это вопрос о зависимости содержания уступки в ДД от
макросценариев его развития. В разделе 4 показывается, что
наряду с зависимостью содержания уступки от позиций сторон в
ДД имеет место и зависимость его от того, как реагирует
Контролер на обращение Просителя; осуществляет ли он уступку,
отвечая согласием и задавая тем позитивный макросценарий или
же отвечая отказом и задавая тем негативный макросценарий9.
9 Мы говорим о щкщсценариях, поскольку ограничиваем анализ всего лишь
двумя вариантами развития ДД, задаваемыми к тому же всего лишь одним-един-
ственным (первым) диалогическим тактом; число в принципе возможных
сценариев ДД, конечно, гораздо больше.

158
П. Б. Паршин
Второй вопрос касается возможности распространения
«диалогического» анализа функционирования хоть на высказывания, не
входящие в эксплицитно представленный ДД: в разделе 5
демонстрируется возможность трактовки по крайней мере части таких
высказываний как реплик в неявном ДД — т. е. как неявных
речевых актов.
4. Позитивный и негативный макросценарии
деонтического диалога
Различия между уступками в позитивном и негативном
макросценариях деонтического диалога настолько существенны, что
рассматривать эти макросценарии следует отдельно и поочередно.
4.1. Позитивный макросценарий. Уступка Просителя и
уступка Контролера, несомненно, объединяются в рамках
некоторой общей категории: в обоих случаях стороны оценивают
реализацию ς как не противоречащую (вопреки естественным
ожиданиям) их целям, как приемлемую для них. Цели Просителя и
Контролера, однако, совершенно различны и в известном смысле
противоположны, и в силу этого по-разному интерпретируется
совместимость реализации Σ с этими целями. Для Просителя
совместимость предстает как способствование достижению целей
его внешне диалогической деятельности, ς для него — это элемент
(квази)каузальной цепочки, ведущей его к цели. Контролер же de
positione не преследует никаких внешнедиалогических целей,
единственная задаваемая ролью цель его — это экономия ресурса R, а
деятельность его — это контроль за расходованием R, и поэтому
для Контролера совместимость с целями деятельности предстает
как согласие на затрату R, сопровождающую реализацию Σ.
Легко заметить, что оценка положения дел ς в рамках
уступки Контролера предполагает, что ς не является фактом: если
ресурс уже затрачен или актуально тратится, то оценка Контролера
и вообще его деятельность в оговоренном выше понимании теряет
смысл, экономить растраченное или тратящееся на глазах уже
поздно. Иначе обстоит дело с уступкой Просителя: хотя в рамках
собственно ДД и он просит о чем-то нереализованном,
используемая им оценка в терминах удовлетворительности в принципе
может быть применена и к факту, что и имеет место за пределами
собственно ДД, ср. (10) Прискорбно наблюдать за тобой,
бездельник ты этакий! Я-то хотьы пол мою, а ты на диване
валяешься; (11) Тут Якушкин принимался старчески не очень
красиво хихикать: это я, мол, заботился и забочусь о племени боль-

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 159
ных и уже ведь отвлек вас хотьы на волос от болезней — я, мол,
окликаю вас! Интерпретация хоть как хотьб в высказываниях,
модальные характеристики которых задают фактический статус
описываемой ситуации (подробнее см. [Parsin 1987]), невозможна.
Гипотеза о фиксации в семантическом противопоставлении
хотьм и хотъб прагматических особенностей позиций сторон в ДД
естественным образом объясняет, с одной стороны, природу тех
оценочных шкал удовлетворительности и допустимости,
относительно которых дислоцируются ς1 , σΐ,..., ση, а с другой стороны —
природу той интуитивно ощущаемой как количественная шкалы,
на которой ς дислоцируется у минимального полюса в случае
употребления хотьм и у максимального — в случае употребления
хотьб (ср. типичные аргументы, используемые Просителем и
Контролером соответственно, последним — в рамках негативного
макросценария: Я н_е многого прошу, Мне всего-то и надо, что... vs.
Много хочешь!, Не жирно ли будет? и т. п.). Обе шкалы,
удовлетворительности и допустимости, представляют собой результат
прагматической интерпретации шкалы затраты абстрактного
ресурса R, и рождаются они в ходе ДД 10. В условиях конфликта
интересов сторон (Просителю необходим ресурс R для
достижения цели, а целью Контролера является экономия R) уступка
естественным образом трактуется как согласие на меньшую, чем
априори можно было бы предположить, затрату R в случае
просьбы или пожелания и согласие на большую по сравнению с
априорными предположениями его затрату в случае разрешения или
согласия. Обратившись непосредственно к культурно-этическим
категориям (ср. [Баранов, Паршин 1985]), можно было бы сказать,
что уступка Просителя — это проявление скромности, согласия
удовлетвориться минимумом, тогда как уступка Контролера —
это проявление щедрости, готовности согласиться на максимум.
Роли Просителя и Контролера неравноправны. Проситель
активен, он инициирует ДД и преследует конкретную цель, в силу
чего зависим от ситуации и от Контролера, держащего в своих руках
ресурс. Контролер пассивен, цель его абстрактна, и он независим.
Развивая «лингвоэтические» соображения, можно было бы
указать на возможность рассмотрения скромности как умения
соразмерять свои желания с конкретной ситуацией, тогда как щедрость
конкретной ситуацией прямо не обусловлена. Употребляя хотьы,
Проситель специфицирует ς как вполне определенное положение
10 Ср. [Баранов, Паршин 1986] о количественных, гомеостатических и про-
тотипических оценках.

160
77. Б. Паршин
дел; положения дел σΐ, ..., ση образуют лишь фон просьбы,
апелляция к ним позволяет заключить, что, вообще говоря,
Проситель хотел бы большего, чем ς, но прямо об этом не просит. С
другой стороны, Контролер, употребляя хотьб и специфицируя ς,
всегда допускает спектр возможностей, и ς лишь репрезентирует
этот спектр. Уступка Просителя — это сообщение о приемлемости
конкретного положения дел, в случае его реализации просьба
будет удовлетворена, по крайней мере, формально, тогда как
уступка Контролера — это согласие на реализацию целого множества
положений дел, и совсем не обязательно будет реализовано
именно ς. Проситель в порядке уступки точно определяет
удовлетворяющий его минимум, указывая на ς, Контролер же посредством
указания на ς дает грубую «оценку сверху», предъявляя
положение дел, занимающее на шкале затраты ресурса R место, заведомо
более близкое к максимуму, чем место, занимаемое положением
дел, которое удовлетворило бы Просителя. Предъявление такого
положения дел при употреблении хотъб добавляет к общему для
всех уступительных показателей смысловому компоненту —
указанию на экстраординарность обусловленного оценкой ς как Val
сходства ς и σΐ, ..., ση — эффект неожиданности апелляции к
экстремальному значению затраты ресурса. Экстраординарность —
это не то же самое, что неожиданность. Если первая категория
описывает отклонение от стандартных представлений об устройстве
мира, о протекании в нем различных процессов и о
«расставленных» в нем ценностных ориентирах, то неожиданность — это
категория ситуативная, отсчитываемая от акта речи и его контекстов.
Не вдаваясь в обсуждение вопроса о лингвистической
релевантности противопоставления между этими двумя понятиями
(отчасти он затрагивался нами в [Паршин 1984] в связи с проблемой
актуального членения высказываний с лексемой даже), заметим,
что в нашем конкретном случае лингвистическим коррелятом
неожиданности обращения к экстремальным значениям затраты
ресурса является требование «новизны» в смысле Р. Берри-У. Чейфа
[Чейф 1982], предъявляемое к сфере действия хотьб и,
соответственно, запрет на появление в ней именных групп с активационным
статусом «данное» (кроме универсально «данных» дейктических
выражений), ср. (12) Если дьявол потребует взамен его душу,
Бартоломеус не колеблясь отдаст *хоть ее/ ^заплатит хоть
эту цену. К сфере действия хотьм требования «новизны» не
предъявляется.
Анализ обусловленных позициями сторон особенностей
уступки в ДД позволяет объяснить многие особенности употребления

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 161
хоть. За рамками анализа, однако, остается чрезвычайно
интересный и своеобразный класс примеров употребления хоть,
представленный в негативных репликах Контролера. Как будет
показано ниже, их трактовка требует расширения представлений об
уступке в ДД.
4.2. Негативный макросценарий. Поскольку мы
рассматриваем ДД лишь на очень малую глубину, а именно — анализируем
только один диалогический такт, постольку в дальнейшем
негативный макросценарий сводится к отказу Контролера
удовлетворить просьбу или пожелание просителя. Диалогическая роль
Просителя в пределах одного такта никак не модифицируется, поэтому
о своеобразии уступки в негативном макросценарии ДД можно
говорить лишь применительно к реплике Контролера.
Спрашивается: как можно понимать прагматику уступки Контролера в
речевых актах несогласия и отказа?
Строго говоря, никак. С точки зрения изложенных выше
представлений о позиции сторон в ДД, несогласие — это никакая не
уступка, а совершенно стандартное, ординарное действие
Контролера, заведомо совместимое с целями его деятельности (во всяком
случае, в краткосрочной перспективе), и в силу этого
использование хоть в высказываниях, посредством которых
осуществляются речевые акты несогласия и отказа, невозможно. Так,
неприемлемы высказывания (13) *Я не продам вам бумаг хоть за триста
тысяч; (14) *Я не останусь у вас хоть на день (как ответ на
просьбу типа Останьтесь у нас на неделю) и т. п. Более того,
достаточно проблематична и возможность употребления хоть в речевом
акте запрета, который, в отличие от отказа и несогласия, не
обязательно является «реактивным»: так, едва ли можно считать
безукоризненным в языковом отношении пример (15) ?А поэтому
я запрещаю вам оставлять Штирлица одного хоть на
мгновение. Тем не менее яотяь-высказывания все же могут фигурировать
в негативных ответных репликах Контролера в ДД, о чем
свидетельствует пример (3); их употребление, однако, характеризуется
значительным своеобразием, причем не только семантическим и
прагматическим, но и синтаксическим.
Охарактеризовать синтаксическое своеобразие употребления
хоть в рамках речевых актов отказа и несогласия достаточно
легко: лексема хоть может быть употреблена в них только в том
случае, если фрагмент (обычно составляющая) высказывания,
включающий хоть в поверхностную сферу действия этой
лексемы (яотяь-фрагмент), предстает как самостоятельное
высказывание, находящееся в препозиции к высказыванию, непосредствен-

162
П. Б. Паршин
но выражающему отказ или несогласие, как это имеет место в
заимствованных из [Vasilyeva 1972] примерах (16) — Останься у
нас еще на недельку. — Хоть на день. Не могу. Уже телеграмму
дал, что уезжаю; (17) — Я не прошу у тебя сто рублей. Дай мне
рубль. — Хоть копейку. На такие глупости ничего не дам.
Воспользовавшись терминологией из [Ванников 1978], можно
было бы предположить, что синтаксическим условием
употребления хоть в речевых актах отказа и несогласия является
парцелляция яотяь-фрагмента, сопровождаемая постановкой парцелля-
та в препозицию. На это, однако, существуют два возражения.
Во-первых, парцелляция как таковая не связана с порядком слов,
что обусловливает необходимость обосновывать препозицию пар-
целлята некоторым специальным образом. Во-вторых, что более
существенно, парцелляция определяется как «речевая
презентация предложения в виде нескольких коммуникативно
самостоятельных сегментов (фраз) одного высказывания» [Ванников 1978,
58], т. е. описывается как некоторая модификация
поверхностной структуры. Между тем грамматически правильной
поверхностной структуры, результатом парцелляции которой можно было
бы считать последовательность яотяь-фрагмента и высказывания,
выражающего отказ или несогласие, не существует, ср. (13)-(14)
выше. Разумеется, можно было бы предположить, что она
блокируется некоторым фильтром, а парцелляция, соответственно,
является облигаторной, однако такая трактовка не обладала бы
объяснительной силой и была бы в высшей степени ad пос'овой,
да по сути дела и разрушала бы само представление о парцелляции.
Гораздо более приемлемым является предположение о том, что
хоть-фратмеят, присутствующий в негативной реплике Контролера,
ни на каком этапе порождения и не входил в высказывание,
выражающее отказ или несогласие: этот фрагмент появляется в
результате эллипсиса, которому подвергается некоторое вполне
грамматичное высказывание, предшествующее отказу или несогласию,
что естественным образом объясняет как синтаксическую
самостоятельность, так и препозицию яотяь-фрагмента. Для
характеристики «предшествующего» высказывания необходимо обратиться
к семантическим и прагматическим соображениям.
В семантическом плане использование хоть в негативной
реплике Контролера сопровождается изменением терминов оценки
сходства ς и σΐ, ... ση. Изменение достаточно тривиально: оценка
в терминах допустимости заменяется на оценку в терминах
недопустимости, т. е. отрицание, переводящее согласие/разрешение в
несогласие/отказ, затрагивает опенку. Далек от тривиальности,

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 163
однако, сам факт воздействия отрицания на оценку и изменение
им природы речевого акта, поскольку в случае речевых актов
просьбы и пожелания фразовое отрицание на оценку не влияет и
природу этих речевых актов не меняет: просьба о нереализации
некоторого ς остается просьбой и нереализация ς оценивается как
удовлетворительное положение дел ς', тогда как отказ в
реализации некоторого ς означает его недопустимость для Контролера.
Что касается прагматики, то в то время как маркированные
хоть уступки Просителя и Контролера в позитивном
макросценарии ДД представляют собой шаги навстречу партнеру
(Проситель просит о минимально удовлетворительном для него, но
достаточно допустимом, по его мнению, для Контролера положении дел;
Контролер соглашается на положение дел, заведомо
удовлетворительное для Просителя), т. е. являются подлинными уступками,
употребление хоть в негативной реплике Контролера
представляет собой своего рода антиуступку. Употребляя хоть в
негативной реплике, Контролер по сути дела моделирует такое
развитие ДД, которое предполагает далеко идущую уступчивость
Просителя и которое тем не менее все же не удовлетворяет Контролера.
Предъявляя яотяь-фрагмент, Контролер как бы становится в
позицию Просителя и из нее делает значительный шаг навстречу своей
собственной позиции, после чего возвращается в свою
первоначальную позицию и, еще более утверждаясь в ней, отказывается
удовлетворить желание Просителя даже в заведомо умеренной его
форме. Правдоподобной представляется гипотеза о том, что именно
такая двухэтапность антиуступки отражается в двучленном
синтаксисе негативной реплики с хоть: таким синтаксисом
моделируется диалогическая подструктура, состоящая из
предполагаемого возможным смягчения позиции Просителя во втором
диалогическом такте и подтверждения отказа со стороны Контролера.
Принадлежа негативной реплике последнего, хотъ-фрагмент
репрезентирует в ней возможный диалогический шаг Просителя:
рефлексия получает поверхностное выражение.
В силу своей рефлективной природы антиуступка совмещает
в себе черты уступки Контролера (оценка с точки зрения
допустимости-недопустимости) и уступки Просителя (в ДД обсуждается
положение вещей ς, характеризуемое малой затратой ресурса R,
который находится в руках Контролера). Эволюция позиции
Просителя в направлении «умерения» запросов, типичная для хотъ-щюсьб,
хорошо видна в приведенном выше примере (17); очевидно, что
Проситель тоже мог бы употребить в этом несколько
утрированном примере хоть. Эволюция позиции с большой наглядностью

164
Я. Б. Паршин
представлена и в примере (2), который своеобразен тем, что в нем
описывается ситуация подлинного торга, в которой каждая из
сторон держит в руках свой ресурс, соответственно документы и
фунты стерлингов, и движение Просителя навстречу Контролеру
выражается в согласии на все большую затрату ресурса со
стороны Просителя.
Изучение негативного макросценария ДД представляет
значительный интерес в плане выяснения генезиса союзных
употреблений хоть. Так, один из способов формирования
условно-уступительных предложений в русском языке представлен примерами
типа (18) Да отсюда хоть три года скачи, ни до какого
иностранного государства не доедешь: это в почти чистом виде негативная
реплика Контролера. По-видимому, формирование союзных
употреблений хоть должно описываться как рождение синтаксиса из
диалога (ср. [Якубинский 1986; Givon 1979]); можно, в частности,
представить себе переход от последовательностей типа (17) к
предложениям, структурно подобным (18), через промежуточное
звено типа (19) Хоть копейку проси, и копейки не дам. Такого рода
описание, однако, требует конкретно-исторического анализа и не
входит в наши задачи.
5. Хоть -высказывания как реплики
в неявном деонтическом диалоге
Употребление хоть не ограничивается репликами участников
явного ДД — как уже отмечалось выше, хоть может употребляться
и в декларативных речевых актах, а также в недекларативных
речевых актах иных, чем разбиравшиеся выше, типов. Возможно
и употребление хоть в речевых актах, характерных для ДД, но
вне их естественных диалогических соответствий, то есть в
просьбах, не ориентированных на явное разрешение, и в разрешениях,
не инициированных явными просьбами. В настоящей статье мы
остановимся лишь на употреблении хоть в декларативных
речевых актах, высказав гипотезу о том, что по крайней мере часть
формально декларативных высказываний допускает «вписывание» их
в некоторый неявный ДД, в котором они выступают как
просьбы, разрешения и т. д.: как отмечает Н. Д.Арутюнова,
«иллокутивные силы могут сохраняться и в некоммуникативных
условиях» [Арутюнова 1981, 363]. Для обоснования представления о
неявном ДД делается допущение о том, что партнерами участника ДД
могут быть не только конкретные субъекты, но и сущности
совершенно иной природы. Интерпретация хоть в не входящих в

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 165
явный ДД высказываниях связывается в рамках такой
метафоры п с тем, какую позицию — Просителя или Контролера —
занимает то лицо, с точки зрения которого оценивается положение
дел, в неявном ДД. Апелляция к представлению о неявном ДД
позволяет также объяснить некоторые случаи неоднозначности
интерпретации хоть (см. ниже).
Неявный диалог осуществляется между единичным
участником — говорящим или кем-либо из лиц (возможно, абстрактных),
упоминаемых в высказывании, служащем основанием для
реконструкции неявного диалога, — и его партнером, в качестве
которого чаще всего выступают различные обстоятельства, нормы,
традиции, общественные и природные явления и т. п. Если
неявный диалог является деонтическим, то единичный участник
может быть в нем как Просителем, так и Контролером, ср.
следующие примеры и их интерпретацию: (20) Валька любил обладать
чем-то таким, чем другие не обладали. Часами с барометром или
секундомером. Футболкой с тигром, разинувшим пасть, из
которого Валька поглядывал с надеждой, как на телохранителя.
Или секретом, или хоть самой маленькой новостью (Проситель —
Валька; Контролер — жизненные обстоятельства;
Просьба/Пожелание: «Дайте мне возможность обладать хоть самой маленькой
новостью»); (21) [у афиши фильма «Мужики!»] — Слушай, пойдем
поглядим на мужиков! — И правда, может хоть в кино
настоящих увидим! (Проситель — некая потенциальная зрительница
фильма; Контролер — творческая группа фильма; Просьба/Пожелание:
«Покажите нам настоящих мужчин хоть в кино»); (22) Попытки
властей хоть как-то сдержать панику, придать эвакуации
организованность разлетелись вдрызг (Проситель — власти;
Контролер — население; Просьба/Пожелание: «Соблюдайте хоть
минимальную организованность»); (23) Ранний, немилосердно
ранний подъем, холодная ванна, прогулка по снегу... Благодаря
этому мы хоть немножко, хоть какой-нибудь час бываем довольны
собой (Проситель = Контролер — некто, выступающий от имени
человечества; Просьба/Пожелание: «Позвольте мне хоть немного
быть довольным собой»); (24) Прежде чем уединиться, короли и
президенты хоть на три минуты показывают себя публике
(Проситель — население: Контролер — высшие руководители; Просьба/
11 Такая метаформа лежит в русле культурной традиции, восходящей по
крайней мере к И. Канту (ср. его положение о «вопросах, задаваемых природе»).
Вполне привычны для этой культурной традиции и представления о вызовах,
бросаемых обстоятельствами, или о накладываемых обстоятельствами
ограничениях (ср. [Lakoff, Johnson 1980]).

166
П. Б. Паршин
Пожелание: «Позвольте нам хоть какое-то время лицезреть вас»;
интересно, что «народ» и «власти» в (22) и (24) меняются местами
как стороны в неявном ДД: в критических ситуациях Проситель
может стать Контролером и наоборот); (25) По мне жена как угодно
одевайся: хоть кутафьей, хоть богдыханом (Проситель — жена
и/или требования моды; Контролер — говорящий, муж; Согласие/
Разрешение: «Пусть жена одевается хоть кутафьей или
богдыханом»); (26) Я не буду говорить о том, что вы и без меня знаете, в
газетах писалось: короткий пробег и разбег, терпимость к
покрытию взлетной полосы — хоть на грунтовую, ему все равно,
экономичность... (Проситель — условия эксплуатации и/или
обстоятельства конкретного полета; Контролер — самолет,
представленный его генеральным конструктором; Согласие/Разрешение —
«Можете сажать меня (его) хоть на грунтовую полосу») и т. д.
К просьбе в составе неявного ДД могут быть сведены случаи
употребления хоть (в м-интерпретации) в целевых придаточных.
В тех случаях, когда, как в (23), неявный ДД является
внутренним, Проситель и Контролер совмещаются в одном лице. Если
к тому же (в отличие от (23)) в сфере действия хоть нет априорно
градуированного параметра, при этом возникает синкретизм м- и
б-интерпретаций хоть, представленный в примере (27) — Ничего,
прокормлюсь, — подумал я. — Буду хоть молоко по домам
разносить 12: автор этого высказывания выступает одновременно в
роли Просителя, готового удовлетвориться малопрестижной
работой, и Контролера, допускающего для себя такую работу.
Подобного рода синкретизм следует отличать от более простых случаев
неоднозначной интерпретации хоть, имеющих место при
отсутствии совпадения Просителя и Контролера в одном лице.
Как и в случае с формированием союзных употреблений хоть,
мы оставляем открытым вопрос о том, в какой мере
«диалогическая» метафора, разобранная в данном разделе, реально сыграла
роль в формировании закономерностей употребления хоть в
речевых актах, не принадлежащих явному деонтическому диалогу.
Завершая изложение, трудно удержаться от еще одного
замечания, возвращающего нас к упомянутой в самом начале работе
А.Вежбицкой и представляющего собой «отблеск» ее
заключительного замечания [Wierzbicka 1979,377]. Нельзя ли, спрашивает
Вежбицка, усмотреть связь между синтаксическим строем япон-
1г Пример позаимствован из [Рябкин 1963], где он появляется как перевод
некоторого японского предложения; семантический синкретизм получившегося
русского высказывания никак при этом не отмечен.

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 167
ского языка, позволяющим совершенно естественным образом
сказать нечто вроде (28) ??Нога Ивана сломалась (яп. Ivan no ashi
wa oreta), и не раз подтвержденным стоицизмом, присущим
японской этнической психологии? между развитой системой
разнообразных безличных конструкций в русском языке и
фаталистическим «безудержем» а 1а Достоевский? между отсутствием
отклонений от субъектно-предикатного синтаксиса в английском
синтаксисе и трезвым эмпирицизмом англосаксонской культуры?
Вопрос этот корректно оставлен без ответа, «но все же, все же...».
Так вот, дипломатия (напомним, что в данной статье она
понимается широко и отнюдь не сводится к межгосударственным ее
формам) бывает разная, в том числе и в этническом плане (см. об этом
[Никольсон 1941]). «Наивная» дипломатия, зафиксированная в
семантике и прагматике хоть, — это дипломатия отчетливо
неравноправных отношений, дипломатия нижайших просьб и
безапелляционных отказов или же широких жестов, тоже по-своему
безапелляционных, дипломатия, в рамках которой о совместном
поиске решения и о прочих взаимоуважительных способах
осознания своей деятельности говорить вообще-то не приходится. Вопрос
в духе Вежбицкой, возникающий в этой связи, вполне очевиден,
особенно на фоне того известного из исторических исследований
обстоятельства, что формирование хоть как служебной лексемы
приходится на время между XIII и XVIII веками13, то есть на
достаточно тяжелый период отечественной истории. Очевидно,
однако, что для ответа на этот вопрос — даже если считать постановку
его правомерной, что далеко не бесспорно, — необходимо
широкое и одновременно углубленное межъязыковое исследование
семантики и прагматики уступительных показателей и
особенностей их употребления; наше же исследование ограничено
материалом русского языка.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1974 —Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. М., 1974.
Арутюнова 1981 —АрутюноваН.Д. Фактор адресата// Изв. АН СССР.
Сер. лит. и яз. 1981. № 4. С. 356-367.
Баранов, Паршин 1985 —БарановА.Н., Паршин П. Б. Ценностные
предпосылки речевых актов (этические категории в моделировании ре-
1 Данные из [Лавров 1941], где вообще-то идет речь о союзе хотя/хоть,
однако многие примеры Б. В. Лаврова представляют явно партикульные
употребления хоть, что отмечается в [Черкасова 1973].

168
77. Б. Паршин
чевой деятельности) // Моделирование и оптимизация
информационных процессов (Системный анализ и моделирование). Новосибирск,
1985.С.137-139.
Баранов, Паршин 1986 — Баранов А. Н., Паршин 77. Б. Оценочный аспект
когнитивного стиля и его языковые корреляты // Когнитивные
стили. Таллин,1986. С.24-28.
Ванников 1978 — ВанниковЮ.В. Синтаксис речи и синтаксические
особенности русской речи. М., 1978.
Виноград 1983 — Виноград Т. К процессуальному пониманию
семантики// Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XII. Прикладная
лингвистика. М., 1983. С.123-170.
Грамматика 1980 — Русская грамматика. В 2-х т. М., 1980.
Кибрик 1980 — Кибрик Α. Ε. Предикатно-аргументные отношения в
семантически эргативных языках //Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1980.
№4. С. 324-335.
Лавров 1941 — Лавров Б, В, Условные и уступительные предложения в
древнерусском языке. М.; Л., 1941.
Левин 1970 — ЛевинЮ.И. Об одной группе союзов русского языка//
Машинный перевод и прикладная лингвистика. М., 1970. Вып. 13.
С.64-88.
Николаева 1979 — Николаева Т. М. Введение // Категория
определенности-неопределенности в славянских и балканских языках. М., 1979.
С. 3-10.
Никольсон 1941 — Никольсон Г. Дипломатия. М., 1941.
Паршин 1984 — Паршин /7. Б. Коммуникативная организация смысла и
структура знаний о мире (в связи со смыслом 'даже')//
Лингвистические исследования. Типология. Диалектология. Этимология.
Компаративистика. М., 1984. Ч. 2. С. 55-67.
Паршин 1984 — Паршин П. Б. Топик и «тоже»: границы и
интерпретация одной языковой оппозиции // Восточное языкознание.
Грамматическое и актуальное членение предложения. М., 1984. С. 107-122.
Попов 1982 — Попов Э. В. Общение с ЭВМ наестественном языке. Μ., 1982.
Рассел 1957 — Рассел Б. Человеческое познание. Его сферы и границы.
М.,1957.
Рябкин 1963 — РябкинА.Г. Частица мо в современном японском
языке // Японский язык. М., 1963. С. 106-120.
Фишер, Юри 1987 — Фишер Р., Юри У. Путь к согласию // Язык и
моделирование социального взаимодействия. М., 1987. С. 173-216.
Чейф 1982 — Чейф У, Л. Данное, контрастивность, определенность,
подлежащее, топики и точка зрения // Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1982. С. 277-316.
Черкасова 1973 — Черкасова Ε. Т. Русские союзы неместоименного
происхождения. Пути и способы их образования. М., 1973.

Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге 169
Шрейдер 1979 —ШрейдерЮ.А. Эвристика, или 44 способа познать мир //
Химия и жизнь. 1979. N° 4. С. 2-7.
Якубинский 1986 — Якубинский Л. 77. О диалогической речи //
Якубинский Л. Π, Избранные работы. Язык и его функционирование. М.,
1986. С.17-58.
Allan 1986 —Allan К. Linguistic meaning. L. etc., 1986. Vol. 1.
Givon 1979 — Givon T. On understanding grammar. N. Y. etc., 1979.
Givon 1982 — Givon T. Logic vs. pragmatics, with human language as the
referee // J. of pragmatics. 1982. № 1. Vol. 6.
Green 1982 — GreenG. Linguistics and the pragmatics of language use//
Poetics. 1982. Vol. 11. № 1.
Lakoff 1970 — Lakoff G. Linguistics and natural logic // Synthese. 1970.
Vol. 22. №1/2. P. 151-271.
Lakoff, Johnson 1980 — LakoffG., Johnson Μ. Metaphore we live by.
Chicago, 1980.
Parsin 1987 — ParsinP.B. Le lex'me xo€: structure semantique de Γ unite
linguistique xo€ et pragmatique de la concession dans le dialogue
deontique // Les particules enonciatives en russe contemporain. Paris,
1987. Vol. 2. P. 69-91.
Ross 1970 — Ross J. R. On declarative sentences// Readings in English
transformational grammar / Ed. by R. A. Jacobs and P. S. Rosenbaum.
Cambridge (Mass.) etc., 1970. P. 222-272.
The negotiation process. Theories and applications / Ed. by I. W. Zartman.
Beverly Hills; London, 1978.
Vasilyeva 1972 — VasilyevaA* N. Particles in colloquial Russian. M., 1972.
Wierzbicka 1979 — WierzbickaA. Ethno-syntax and the philosophy of
grammar // Studies in language. 1979. Vol. 3. № 3. P. 313-383.

ТаньАошуан
НЕЯВНАЯ ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНАЯ УСТАНОВКА
В КОНТЕКСТЕ ПОЛЕМИКИ
(НА МАТЕРИАЛЕ КИТАЙСКОГО ЯЗЫКА)
Всякое ценностное суждение можно рассматривать как
пропозицию, вводимую глаголами «мнения» и «знания». Мнение может
основываться либо на фактах, используемых субъектом мнения,
либо на знаниях, либо на личном опыте говорящего,
формирующем его точку зрения. Знания и мнения говорящего апеллируют к
фактическому положению вещей, поэтому граница между ними
может оказаться размытой. Подобная размытость характерна для
единиц, иллокутивная цель которых — убедить адресата принять
точку зрения говорящего. Аргументация не может строиться на
чисто субъективном начале — это лишит высказывание силы
убеждения. Равно невозможна и чистая объективность —то, что
полностью обосновано, в красноречии не нуждается. Высказывания с
неявной пропозициональной установкой содержат в себе
презумпцию обоснованности сообщаемого. Пропозициональное отношение
в таких высказываниях ориентируется на адресата, создавая
контекст полемики.
В китайском языке высказывания со скрытым глаголом
пропозиционального отношения, характерные для аргумента-
тивного диалога и для публицистики, оформляются
конструкцией, образующейся при помощи связки shi и номинализации,
имеющей показатель de *. Семантическая структура подобных
высказываний та же, что у пропозиций, вводимых
пропозициональными глаголами renwei 'считать' или zhidao 'знать':
Shoushu shi chenggong de 'Операция была удачной'. Wo renwei
shoushu hen chenggong 'Я считаю, что операция была удачной'
или Wo zhidao shoushu hen chenggong *Я знаю, что операция
была удачной'.
В концептуальном мире субъекта убеждения (точки зрения) —
мнение и знание могут существовать в нерасчлененном виде. При-
1 В последних грамматиках китайского языка, выпущенных в КНР и за ее
пределами, только начинают обращать внимание на различные значения
конструкции shi...de [Li, Thompson 1981, 591-593; Shiyong Hanyu yufa, 491-492].
Попытка точного описания одной из функций этой конструкции делается впервые в
настоящей статье.

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 171
писывание определенной пропозициональной установки возможно
только в более развернутом контексте. Даже в случае мнения
точка зрения обычно строится на вполне объективных факторах,
таких как хорошее самочувствие, отсутствие негативных симптомов
и т. п. Если высказывание основано на документированном знании
(например, на медицинских критериях отнесения операции к
разряду удачных), применяется глубинный предикат знания. В
нашем примере знание о сроке, протекшем со времени операции до
момента речи, помогает адресату установить связь между
модусом убеждения (внушения) и скрытым пропозициональным
оператором.
Но модус убеждения не сводим к введению этого оператора.
Логическая суть анализируемых высказываний состоит в
подстановке истинной пропозиции на место ложной: S есть Ρ, Ί (SlecTb P) или
SlecTbP, Ί (S есть Р). Это диалог между пропонентом и оппонентом —
действительный или мысленный, скрытый или явный. В
поверхностной структуре экспликацию обычно получает только
истинная пропозиция. Ложная пропозиция (точка зрения оппонента)
либо содержится в предтексте, либо выводится из общего
контекста. В последнем случае полемика приобретает скрытый характер.
Таким образом, приведенный пример получает следующую
интерпретацию средствами русского языка: «Я считаю/знаю, что
операция была успешной, а точка зрения, согласно которой она была
неудачной, не верна».
1. Модальная рамка ситуации
скрытой полемики (убеждения)
В ситуацию скрытой полемики (убеждения), выраженную
конструкцией «shi...de», входят следующие компоненты: а) про-
понент (субъект точки зрения), б) оппонент (субъект иной точки
зрения), в) предмет полемики (убеждения), г) мотив полемики
(убеждения), д) точка зрения пропонента, е) точка зрения
оппонента, ж) предикат пропозициональной установки, з) субъект
пользы, и) объект убеждения. В роли пропонента обычно
выступает либо автор публицистического произведения, либо
говорящий (в аргументативном диалоге). Оппонент и объект
убеждения могут оказаться одним лицом: Shoushu shi chenggong de,
ni keyi fangxin *(He думайте иначе, я знаю, что) операция была
удачной, Вы можете успокоиться'. Оппонент может не
совпадать с адресатом; в публицистике он имплицируется как
субъект другой точки зрения.

172
ТанъАошуан
Мотив полемики всегда один и тот же — заблуждение
адресата или отсутствие у него уверенности в правоте автора или
говорящего. Точки зрения оппонента и пропонента соответствуют
определенным суждениям или оценочным пропозициям. В
публицистике субъект пользы — это тот, ради чьих интересов
производится акт убеждения (подробнее см. раздел 3). В качестве объекта
убеждения выступает читатель или адресат. В ситуации скрытой
полемики (убеждения) все перечисленные компоненты являются
необходимыми. Однако эксплицитно представленной должна
быть только точка зрения пропонента — пропозиция суждения
или оценки, оформленная конструкцией shi...de. Точка зрения
оппонента, как правило, имплицируется, хотя в обоих
функциональных стилях не исключена возможность ее экспликации (см.
раздел 4). При экспликации обычно скрытых компонентов (отход
от нормы) острота полемики либо усиливается (в случае
экспликации точки зрения оппонента, см. раздел 4), либо ослабляется,
становится менее категоричной. Последнее наблюдается в случае
экспликации субъекта точки зрения и предиката
пропозициональной установки. Тогда этот предикат на шкале значений
объективности переходит среднюю точку и приближается к позиции
глагола juede 'полагать': ср. Wo renwei shoushu shi chenggong de
'Я считаю (в смысле 'думаю', 'полагаю'), что операция была
удачной' и Shoushu shi chenggong de 'Операция (безусловно) была
удачной'.
2. Связка shi и предложения с ней
В китайском языке связка shi 'есть' передает значения
тождества (=)2, включения элемента в класс (е) и включения
класса в класс (с). Из числа значений, выделенных у связки Фреге,
здесь отсутствует только существование (3х). Идея
существования выражается в китайском языке глаголом «наличия» you, в
то время как для связки shi можно говорить лишь о презумпции
существования объекта. Поэтому в предложении с
субъектом-локализатором связка функционирует как классификатор,
и такое предложение не имеет значения существования. Ср.
г Связочное предложение тождества в китайском языке маркируется
наречием jiu, которое выступает как логический оператор, указывающий на то, что
составляющие предложения кореферентны. Об этом автором было доложено на
Ломоносовских чтениях 1983 г.; подробнее см.: [ТаньАошуан 1985, 50; ТаньАошуан 1986,
63-64; ТаньАошуан 1983, 564-565].

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 173
Zhuozi shang you yi ben shu 'There is a book on the table', Zhuozi
shang shi yi ben shu 'Itfs a book that is on it' [Тань Аошуан 1986].
Китайская связка shi, в отличие от обычного глагола, не
принимает видо-временного оформления. В предложении с ней
сопоставление двух понятий носит константный характер. Связка
shi имеет исключительно истинностную функцию и не
дополняет объема значения именной части сказуемого до глагольного,
как это происходит в европейских языках. Такое значение
предполагает существование объекта независимо от его
ипостаси, константность по отношению к субъекту вводимого им
предиката. Именно поэтому ирреальная ситуация посредством
связочного предложения не описывается. Нельзя, например,
сказать * Women jiang shi fuqi 'Мы будем муж и жена', возможно
только Women yao jiehun 'Мы поженимся'.
Для европейских языков при переходе субстанции
(одушевленной или неодушевленной) в иную ипостась (в случае, например,
смерти или разрушения) в предложении константного включения
связка должна принимать форму прошедшего времени, т. е. быть
отмеченной. В китайском языке об умерших людях вполне
можно сказать Kongzi shi yige sixiangjia 'Конфуций — философ' или
Та muqin shi Yingguo ren Έγο мать — англичанка'. То же самое
происходит с уже не существующими предметами: Women de jiaju
quan shi hongmu de9 kexi shao le 'Вся мебель у нас была из
красного дерева, жаль, что сгорела'. При непостоянстве связи между
признаком, выраженным предикатом и субъектом, в
предложение должно вводиться указание на время, в течение которого
сохраняется истинность этой связи.
В связочных предложениях ложность выражается не
посредством простого разъединения, а через отрицание соединения
(«неверно, что...»). Отрицание bu всегда находится под ударением. Поэтому
отрицание в связочном предложении полемично, оно
подчеркивает пресуппозицию, а образуемое с его помощью связочное
предложение логически импликативно.
Вводимая китайской связкой пропозиция обозначает событие,
факт или действие и характеризуется фактивностью. Это
обстоятельство и классифицирующее значение связки shi определяют
производную функцию связочной конструкции, маркированной
показателем номинализации de. Эта конструкция выступает при
фактивности диктума как актуализатор рематического элемента,
находящегося перед глаголом в предложении с исходным
порядком слов. Предложение Li xiansheng zuotian cong Bei jing lai le
'Господин Ли вчера приехал из Пекина' с модусом «сообщение», перехо-

174
ТаньАошуан
дя в модус «разъяснение», приобретает вид Li xiansheng shi zuotian
lai de 'Господин Ли приехал вчера'. Роль связки shi в этом случае
заключается в изменении актуального членения (АЧ) исходной
конструкции. Как видно из приведенного примера, при
выполнении других коммуникативных заданий связка shi не утрачивает
своей функции классификатора, при этом она выражает еще и
истинностное значение. В высказываниях со скрытой полемикой
связка shi указывает прежде всего на истинностное значение
суждения, а показатель номинализации de отражает включение
субъекта в соответствующий класс.
Конструкция shi...de выполняет и собственно
классифицирующую функцию: shi устанавливает связь между элементами класса
и подкласса, признак которого маркируется показателем de: Zhege
zhuozi shi fang de 'Этот стол — прямоугольный (квадратный)'. От
классифицирующей функции конструкции shi...de следует
отличать производную от нее оценочную: Women liang guo guanxi de
zhuliu shi hao de 'Основное направление развития отношений
между нашими странами является положительным'. Последний
вид высказываний, отличающихся от классифицирующих целым
рядом признаков, в определенном контексте приобретает
значение скрытой полемики (см. раздел 4).
3. Семантико-синтаксическая структура
высказываний со скрытой полемикой
Высказывания со скрытой полемикой соотнесены не с
предметом, фактом, поступком или положением вещей, а с суждением о
них. В таких высказываниях утверждается истинность оценки или
суждения в рамках концептуальной схемы автора (говорящего),
т. е. его точки зрения, при этом предполагается возможность
несовпадения этой точки зрения с мнением других субъектов в их
«возможных мирах». Таким образом, объект верификации может
содержать разные модусы; оценка в собственном смысле является
лишь одним из них.
Субъект высказываний со скрытой полемикой может
представлять предметы (одушевленные или неодушевленные), но чаще он
соотносится с непредметными сущностями, выраженными номи-
нализациями со значениями положения вещей, факта, явления,
поступка, поведения, действия, ситуации или некоей
общепринятой истинности (общепринятого мнения). В качестве собственно
предиката высказывания выступают либо глагол (глагольное
сочетание) либо прилагательное. Первый тип предиката образует

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 175
предложение суждения и без связочной конструкции (см. ниже
примеры 1 и 2), второй тип — собственно оценочные предложения
(примеры 3-6). В предложениях со скрытой полемикой связочная
конструкция функционирует как оператор полемики (убеждения),
индуцируя в модусе пресуппозицию истинности точки зрения.
Модальная рамка этой конструкции накладывается на суждение или
оценочное высказывание как бы извне. Устранение связки shi и
показателя de, как правило, не влияет на смысл и истинность
высказывания. Этим данный тип высказываний отличается от
рассмотренных выше типов высказывания с shi de, для них
связочная конструкция синтаксически мотивирована и не может
составлять отдельный уровень.
В высказываниях со скрытой полемикой субъект суждения
или субъект оценки совпадает с субъектом точки зрения:
la. Zai Zhongguo jiujiu he shushu shi you qubie de, xingshi shi bu yizhi de
*B Китае между дядями по материнской и отцовской линии
существует разница. Их фамилии не одинаковы';
16. Li laoye dui lao linju de anquan shi chengxin guanqie zhe de
'(He думайте), господин Ли искренне заботится о безопасности своего
старого соседа';
1в. Ping si dangan yong ren de qingkuang hai shi you de
'(Я знаю/считаю, что) все jive бывает так, что при приеме на работу
ориентируются на старые личные дела';
1г. Ji zhong qingkuang shuoming dang guan yu zuo xuewen shi xiang
chi de
'Различные факты свидетельствуют о том, что административная
работа и занятия наукой не совместимы'.
В этой группе примеров представлены суждения со скрытой
полемикой, оформленные глагольными предикатами. Устранение
связочной конструкции исключает суждения из сферы полемики,
и предложения приобретают значение «сообщение». В таком
случае происходит смысловой сдвиг, акцентное выделение
переносится на другие компоненты предложения. В исходной глагольной
конструкции объект обычно занимает постпозицию. Его
постановка перед глаголом и связкой при помощи предлога dui *по
отношению к' в 16 связано со стилистическими соображениями 3.
3 Инверсия объекта в данном предложении связана не столько с
потребностями актуального членения, сколько со спецификой ритмической структуры
китайского языка. По нашим наблюдениям, фонетические слова, образующие

176
ТаньАошуан
Здесь оценочное слово со знаком (+) chengxin 'искренне'
находится в фокусе контраста.
Отсутствие морфологических средств словообразования в
китайском языке вызывает специфику механизма преобразования
предикативных структур в именные. В случае, когда пропозиция
должна выступать как субъект, ее номинализация обычно не
влечет за собой изменений в исходной структуре. Такая неполная
номинализация [Арутюнова 1980, 348] с фактообразующим
значением характеризуется двумя особенностями.
Во-первых, подобные предложения, как правило, не
оформляются показателями времени, поскольку данность для адресата
субъекта, выраженного событийной пропозицией,
предопределяет избыточность временной маркировки. Например,
предложение Xiao Wang hui guo wo bu zhidao может пониматься и как 'То,
что Сяо Ван уехал на родину, мне было неизвестно', и как 'То, что
Сяо Ван уезжает на родину, мне неизвестно'. Этим свойством фак-
тообразующая номинализация в китайском языке приближается
к русской полной номинализации с аналогичным диктумом
'возвращение Сяо Вана на родину'. При включении в высказывания
номинализация развертывается в предложение, ср.: Xiao Wang
hui guo le? Wo bu zhidao 'Сяо Ван уехал на родину? Я не знал об
этом' и Xiao Wang yao hui guo? Wo bu zhidao 'Сяо Ван уезжает на
родину? Мне об этом неизвестно'.
Вторая особенность рассматриваемого типа номинализации
заключается в том, что она легко преобразуется в полную номи-
нализацию при сочетании с именем, подразумевающим
пропозицию типа факта, обстоятельства и т. п., в совокупности с
указательным местоимением: Xiao Wang hui guo zhe jian shi 'Факт
возвращения Сяо Вана на родину'. Дейктическое слово здесь
устанавливает анафорическую связь с исходным предложением. В
примере 1в субъект представлен относительным оборотом, где исходное
событийное предложение преобразовано в дескрипцию, а опорное
слово отражает значение номинализации как ситуации. Снятие
слова qingkuang 'ситуация' превращает субъект в неполную но-
минализацию (см. также 2д).
Отнесение высказывания к одному из классов неявной
пропозициональной установки в контексте скрытой полемики зависит
прежде всего от того, является предикат исходного предложения
ритмические единицы (такты) текста, обладают некоторым постоянством
времени звучания, подразумевающим примерно равное число слогоморфем,
приходящихся на фонетическое слово.

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 177
суждением или собственно оценочным предложением. В первом
случае (1а, б) возможно только сочетание с глаголом сообщения.
Пример 1в также не исключает такой трактовки. В предложении 1г
глагол пропозициональной установки shuoming
'свидетельствовать' эксплицирован. Поверхностная реализация такого глагола
свидетельствует об усилении категоричности точки зрения, а не о
ее ослаблении, как это бывает в случае экспликации
аксиологического предиката мнения (см. раздел 1). Для данной группы
высказываний скрытый диалог между пропонентом и оппонентом
выражен наиболее ярко.
2а. Wenti neng jiejue de (shi jiejue-de-liao de, shi keyi jiejue de)
'Вопрос все же можно решить*;
26. Women hui jian mian de
(Ничего), мы еше встретимся':
2в. Da guo fan shi wanquan keyi gaibian de
'Можно покончить с таким положением, когда все едят из общего
котла' (т. е. с уравниловкой);
2г. Ni bu zhidao Yangzijiang shui meitian shi yao zhang yi ci chao de
'Ты не знаешь, в реке Янцзы ежедневно бывает прилив';
2д. Xiao Li jiehun de shi ta shi yinggai zhidao de
Ό женитьбе Сяо Ли он должен знать';
2е. Zhexie haizi shi xiang shangjin de
'Эти ребята хотят стать лучше';
2ж. Zhiyao duif ang you chengyi, women shi yuanyi dengdai de
'Была бы у них добрая воля. Мы-то готовы ждать'.
Эту группу высказываний объединяет модус вероятности и
желания, выражаемый модальным глаголом типа мочь = neng,
keyi (объективная возможность), hui (возможность с точки
зрения субъекта оценки) и уао (возможность, вытекающая из
необходимости), глаголом долженствования yinggai и глаголами
желания xiang 'хотеть' и yuanyi 'быть готовым'. Модальные
глаголы hui и уао примеров 26 и 2г не эксплицированы в
русском переводе. Эти два глагола в современном китайском языке
имеют высокую степень грамматикализованности в смысле
выражения будущего времени. Однако при этом у каждого из них
сохраняются первоначальные значения — волеизъявления у уао
и возможности у hui, которые для носителя китайского языка
соотносятся со знанием и мнением. Об этом свидетельствует та-

178
ТаньАошуан
кой факт, что эти модальные глаголы постоянно образуют
минимальные пары, ср.: Та yao lai и Та hui lai Όη приедет'. Первое
предложение следует понимать как *Я знаю, что он приедет', а
второе — 'Я считаю, что он приедет'. В русском языке это
различие может выявляться только через контекст или
посредством таких лексических средств, как «Он сказал, что...» (при
уао) и «Я думаю, что...», «наверно», «наверняка» (при hui).
Наблюдения над эквивалентными текстами на русском и
китайском языках показали, что значение будущего времени,
передаваемое в русском языке грамматической формой, в случае
релевантности для китайского высказывания всегда выражается
модальным глаголом. Из этого можно заключить, что
грамматическая форма будущего времени есть не что иное, как замена
модального глагола, следы которой видны в ряде европейских
языков: Я помогу тебе « Я готов тебе помочь, Я пойду « Я
собираюсь пойти, Ему будет семьдесят лет « Ему должно
исполниться семьдесят лет, Я проснусь сам * Я могу сам
проснуться. Левые предложения указанных пар содержат
скрытый модус, который в китайском языке необходимо
эксплицировать.
В картине мира говорящего на китайском языке любая
ирреальная ситуация ассоциируется с определенным модусом,
выражающим отношение говорящего, которое должно быть
обозначено конкретным модальным глаголом. Выражая при
помощи того или иного модального глагола свое отношение к
ситуации, обозначаемой предикатом, носитель китайского языка
одновременно указывает на нефактивность ситуации. Среди
перечисленных модальных глаголов лишь глагол уао при
наличии неагентивного неодушевленного субъекта, когда признак
контролируемости ситуации принимает отрицательную
величину, утрачивает собственное значение волеизъявления и
начинает передавать значение логической необходимости
(аналогично английским I will и It will). В этом, по-видимому, заключена
причина его грамматикализации. Именно при реализации
значения логической необходимости встречаются случаи, когда
различие между уао и hui (значение оцениваемой
необходимости) нейтрализуется и они становятся взаимозаменяемыми. Ср.
Xiao Wang yao lai *Сяо Ван приедет « Сяо Ван собирается
приехать, и я знаю об этом' и Pingguo shu le yao (hui) diao xia lai
'Когда яблоко созревает, оно падает'. В последнем предложении,
как и в 2г, возможна замена уао на hui. Оценка необходимости,
вытекающей из закона всемирного тяготения (применение уао)

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 179
и оценка вероятности на основании личного опыта говорящего
(применение hui) в ситуации действия закона природы не
вступают в противоречие. Это верно и по отношению к
конвенционально установленным законам социума, для которых
положительное значение признака контролируемости возможно только
при их нарушении. В таком случае реализуется глагол hui,
который способен принимать отрицание: Zhe yang de dongxi
haiguan yao (hui) moshou 'Такие вещи таможенники
конфискуют'; Zhe xie dongxi haiguan bu hui moshou, wo gen tamen shuo
hao le 'Эти вещи таможенники не конфискуют, я договорился с
ними'. Интересно, что хотя все эти предложения отражают
закономерности и речь в них идет об узуальном действии, в
русском языке форма будущего времени реализуется только при
агентивном субъекте.
Из примеров группы 2 видна определенная корреляция
между модусом оценки и скрытыми пропозициональными
установками, для которой лицо субъекта играет существенную роль.
Модус намерения, выраженный первым лицом в 2ж и
применением модального глагола уао при оценке вероятности в 2г,
указывает на то, что здесь идет речь о знании говорящего, поэтому
возможна только трактовка «Я сообщаю, что Р»; в 2г
эксплицированный глагол знания может быть заменен предикатом
сообщения. Предложения 26 и 2е допускают двоякую
интерпретацию: «Я знаю, что Р» и «Я считаю, что Р». Это происходит по
следующим причинам. В 26 глагол hui показывает, что при
определении оценки вероятности мнение субъекта основывается
на знании, а в 2е употребление глагола желания по отношению
к субъекту действия в третьем лице имплицирует наличие
фактов проявления этого желания, знание о которых формирует
мнение говорящего. О мнении можно говорить относительно 2а
и 2д, хотя только 2д исключает пропозициональную установку
знания, поскольку сочетание ta yinggai zhidao *по логике вещей
он должен знать' не согласуется с модусом знания.
За. Zhe li de xuexi huanjing shi feichang ling ren manyi de
'Здешние условия для ученья вполне удовлетворительны';
36. Women zuxian xiujian Wanli changcheng shi zhide zihao de* Zhege
shishi shi zhide zihao de
'Строительство Великой стены нашими предками должно вызвать
у нас чувство гордости» Этот факт должен вызвать у нас чувство
гордости';

180
ТаньАошуан
Зв. Zhe zhong shu shi meiyou yisi de
'Такие книги не представляют интереса';
Зг. Rineiwa shi meili de, Ruishi shi meili de
'Женева красива. Швейцария красива!';
Зд. Tonghua shi yi mei jian cheng de
'Сказка подкупает именно своей красотой*.
В этой группе примеров наблюдается три класса оценки.
Эмоциональная (За, б), интеллектуальная (Зв) и эстетическая (Зг, д).
Их объединяет каузативное отношение, типичное для сенсорных
оценок (см. [Арутюнова 1985, 17]), когда объект оценки
представляется как каузатор, а сама оценка — как каузируемое
состояние. Субъект оценки может совпадать с носителем каузируе-
мого состояния (За), но чаще он входит в состав социума,
испытывающего воздействие, от имени которого и ведется полемика.
Каузативное отношение проявляется и лексически. Оценка
обычно вводится каузативными глаголами или глагольно-объ-
ектными сочетаниями, в которых носители состояния либо
выражены эксплицитно (в примере За ling ren 'вызывает у
человека', здесь родовое значение человек индивидуализируется в лице
говорящего), либо имплицируется (36). Заполнение валентности
объекта означает внесение субъективности, неуверенности в
самой оценке, ср.: ?Zhege shishi shi zhide women zihao de 'Этот факт
должен вызвать у нас чувство гордости'. В контексте полемики
включение говорящего в число лиц, которые не испытывают
чувство гордости и поэтому нуждаются в призыве к нему, создает
парадокс, разрушающий мотивировку полемики. Поэтому подобное
предложение можно назвать правильным только при снятии
связочной конструкции.
Интеллектуальные оценки обычно не входят в модальную
рамку убеждения, хотя высказывания с такими оценками сочетаются
с поверхностным модусом мнения: Wo renwei zhe ben shu mei yisi
'Я считаю, что эта книга неинтересна', однако *Zhe ben shu shi
meiyou yisi de неправильно, возможно только Zhe ben shu queshi
meiyou yisi 'Эта книга действительно неинтересна'. При замене
счетного слова ge, обозначающего единичный терм, на счетное
слово с видовым значением zhong такое предложение легко
трансформируется в конструкцию с shi...de (ср. Зв).
Уместность этого форманта в данном случае определяется
значимостью соответствующего суждения и его иллокутивной целью.
Предложение Зв можно считать обобщающим суждением, анафо-

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 181
рически связанным с обозначением реального объекта —
конкретной неинтересной книги. Его может написать, например,
рецензент после аргументированного анализа всех недостатков. Модус
убеждения уводит здесь высказывание из сферы субъективного
мнения, придавая ему объективность. Сказанное объясняет
малочисленность примеров с модусом скрытой полемики, содержащих
интеллектуальные оценки.
Для высказываний со скрытой полемикой также не
характерны эстетические оценки. Чтобы стать предметом скрытой
полемики, эстетическое восприятие должно повыситься в ранге, выйти за
пределы личной сферы. Оценка должна выноситься от имени
социума как общепринятое мнение и обобщенный опыт, хотя не
исключается ее получение в результате единичного восприятия.
Пример Зд в условиях отсутствия другой точки зрения
выглядит простым подтверждением общепринятого мнения. Оценочное
значение содержится в сочетании jian cheng 'быть достойным
похвалы', которое можно толковать как 'вызвать у субъекта
положительные эмоции'. Здесь орудие воздействия (красота) и его
последствия (эстетическое удовольствие) неотделимы друг от друга.
В предложении Зг полемика ведется между субъектами кау-
зируемого состояния после непосредственного акта восприятия и
предполагаемыми оппонентами, которым известна красота этих
мест (согласно общепринятому мнению), но которые еще не
имели возможности ею насладиться. К числу оппонентов относится и
сам пропонент (тот я, который еще не побывал в этих местах),
таким образом полемика ведется между «я» в прошлом и «я» в
настоящем. Часто встречающиеся в контексте полемики
рациональные оценки полностью удовлетворяют требованию модуса
убеждения. Для них характерно максимальное исключение
субъективных факторов благодаря ориентации, во-первых, на социум
и общепринятые нормы и, во-вторых, на рациональные
представления о шкале и стереотипе. Первая ориентация в большей
степени характерна для этических, а вторая — для нормативных,
утилитарных и телеологических оценок. В модальной рамке этих
оценок всегда имеется субъект пользы: в публицистике это
обычно социум, а в диалогической речи — либо говорящий, либо
субъект действия диктума или адресат.
4а. Та qipian fumu shi bu dui de » Zhe zhong xingwei shi bu dui de
'To, что он обманывал (обманул) родителей, неправильно
(нехорошо) » Такой поступок неправилен (недостоин) (Такое поведение
неправильно (недостойно))';

182
ТаньАошуан
46. Xiang ba jiaju haiwan jinzhang jushi de zeren tui zai Zhongguo tou
shang shi bu gongzheng de» Zhe zhong zuofa shi bu gongzheng de
'Попытка свалить ответственность за напряженную обстановку
в заливе на Китай несправедлива » Такой образ действий
несправедлив';
4в. Ni bing mei hao jiu qu youyong shi bu dui de « Zheyang zuo shi bu dui de
'Неправильно, что ты пошел купаться, не вылечившись « Так делать
неправильно (не следует)'.
Включение и утилитарной, и этической оценки в одну группу
объясняется тем, что в основе их обеих лежит логическая
необходимость, служащая стереотипом оценки, т. е. некое
рациональное начало. В модальной рамке обоих видов оценки субъект
выгоды совпадает с субъектом действия. Различие между этической
и утилитарной оценками выражается, во-первых, в том, что в
модальной рамке этической оценки может присутствовать еще жертва
несправедливости (обычно имплицируемая, см. 4а), а у
утилитарной оценки такого актанта нет. Во-вторых, при вынесении
утилитарной оценки субъект оценки всегда руководствуется выгодой
субъекта или объекта действия (4в), а при этической оценке
субъект выгоды сможет стать жертвой ситуации (46).
Упомянутые классы оценки находятся в одном ряду с
модусом долженствования: bu dui или bu li« bu yinggai «неправильно
или невыгодно « не следует», dui или you li« yinggai «правильно
или выгодно « следует». При устранении конструкции shi...de
высказывания со скрытой полемикой обычно трансформируются в
предложения с глаголами долженствования, содержащие модус
«упрека» или «одобрения», — таким образом происходит
снижение оценки на ранг. В случае утилитарных оценок, когда
соответствующая оценка выносится на основании
достижения/недостижения цели и получения/неполучения выгоды, последнее иногда
обусловливается первым. Модус упрека или одобрения возникает
именно на фоне этих факторов.
Другая характерная особенность рассматриваемых
разновидностей оценки связана со способом выражения темпорально-аспек-
туальной категории в китайском языке. В примерах 4а, б и в их
трансформах с точки зрения поверхностного синтаксиса не
содержится информация о том, состоялось или не состоялось событие.
По примерам 4а, б также трудно судить, идет ли речь о единичном
акте или об узуальном действии. Однако оценочный модус
«упрека» и «одобрения» имплицирует фактивность диктума и то, что

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 183
оценки производятся постфактум, поэтому специального маркера
не требуется. Что касается аспектуального значения этих
высказываний, то истинность оценки не меняется в зависимости от
количества действий. Также безразлично, достигло ли действие в
момент речи результата или нет. Поэтому употребление глагола
xiang 'намереваться' в 46 не изменяет фактивности ситуации, а
снятие субъекта действия в 4а превращает объект оценки в
пропозицию с обобщенным значением. В последнем случае
предложение отражает некую общеизвестную истину, обычно
высказываемую при нарушении определенного кодекса.
5а. Shi nian shu mu shi bu dui de * Zhe zhong guandian shi bu dui de
'Десять лет растить дерево неправильно (неправильно то мнение, что
нужно десять лет, чтобы выросло дерево)' 4;
56. Zui jin ji lun tanpan shi youyi de, jianshexing de he you jinzhan de
'Последние туры переговоров были полезными, конструктивными и
результативными';
5в. Dangshi zhe zhong pipan shi feichang pianmian, jiduan he cubao de
'В те времена такая критика была очень односторонней,
категоричной и грубой*.
В примере 5а автор оспаривает истинность (нормативность)
общепринятого мнения, выступает за ускорение работ по
озеленению. Как видно из предложений 5а и 5в, оценка может
меняться со временем, а переоценка ценности, естественно, нуждается в
модусе убеждения. Одно высказывание со скрытой полемикой
может объединять разные классы оценочных значений. В
примере 5в первые две оценки указывают на ненормативность критики,
третья оценка относится к сфере этики.
Последний тип оценки в контексте полемики, который мы
рассмотрим, — это оценка степени сложности. В предыдущей группе
примеров были высказывания, в модальные рамки которых
входил обязательный компонент цели. Этот компонент служит
критерием при вынесении той или иной оценки. В таком случае событие
или процесс квалифицируется с точки зрения достижения
соответствующей цели. В предложениях, содержащих оценку степени
сложности, оцениваются затраченные на достижение цели уси-
4 В этом высказывании фактообразующая пропозиция в позиции субъекта
является первым предложением пословицы «Чтобы вырастить дерево, нужно
десять лет, а чтобы вырастить человека, нужно сто лет».

184
ТаньАошуан
лия. В основе оценочных слов пап 'трудно' и rongyi 'легко' лежит
не одобрение/неодобрение, а соответствие норме. Положительное
значение признака сложности вызывает отрицательные эмоции у
субъекта действия. Собственно оценка одобрения/неодобрения
может иметь место только при наличии ситуации достижения
цели в результате приложения усилий. В таком случае знак (-),
появляющийся в связи с трудностью, переходит в знак (+),
обозначающий одобрение в адрес субъекта действия, как в 6а.
ба. Zai zheyang gao de shan shang xiujian zheme da de gongcheng
yiding shi hen bu rongyi de « Zhe jian shi yiding shi hen bu rongyi de
'Строительство такого гигантского сооружения на таких высоких
горах наверняка было очень трудным « Это наверняка было очень
трудно';
бб. Zuotian de kaoshi timu shi bu tai nan dey zhi shi shijian shao le yidian
'На вчерашнем экзамене билеты не были очень трудными, просто
времени было маловато*.
Такие типы оценки включаются в состав высказываний
прежде всего не с целью убедить в сложности или легкости
поставленной задачи. Они имплицируют определенное отношение
субъекта оценки к ее объекту или к субъекту действия,
содержащимся в событийной пропозиции. В случае примера 6а это чувство
восхищения перед строительством Великой китайской стены, а в
примере 66 это самооправдание по поводу невысоких результатов
на экзамене.
4. Факторы, ограничивающие порождение высказываний
со скрытой полемикой
Не всякое предложение, приближающееся по своей структуре
к рассматриваемому в данной работе типу высказывания, может
быть квалифицировано как высказывание со скрытой
полемикой. Например, граница между предложением данного типа и
предложением классифицирующего типа, оформленным
конструкцией shi...de, бывает подчас настолько зыбкой, что провести
ее невозможно без достаточного контекста. С другой стороны,
например, не всякие оценочные суждения способны принять модус
убеждения. И, наконец, собственно предложение со скрытой
полемикой не способно принимать определенные синтаксические
формы. Рассмотрим эти вопросы по отдельности, однако в ходе

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 185
наших рассуждений мы не раз убедимся, что они в той или иной
степени взаимосвязаны.
В высказываниях с модусом полемики не только оценочное,
но и истинностное значение являются производными от
классифицирующего. Сложность разграничения и классифицирующего
и полемического значений имеет место для тех высказываний,
где свойство, по которому производится оценка, приписывается
субъектом оценки. Однако такие высказывания при реализации
того или другого значения ведут себя по-разному в отношении
возможности появления отрицания и трансформации в форму
вопроса. Высказывания, которые в изолированном прочтении
допускают и классифицирующее, и скрытополемическое значение,
при включении в свой состав отрицания понимаются только в
полемическом значении, ср.: Women shixing de heping gongchu
zhengce shi pubian de he haowu liwai de 'Проводимые нами
принципы мирного сосуществования являются всеобъемлющими и не
допускающими исключений' и Women shixing de heping gongchu
zhengce bu shi you xuanze de he paita de 'Проводимая нами
политика мирного сосуществования не является избирательной и не
исключает той или иной страны'. Это обстоятельство связано,
видимо, с тем, что классификация несовместима с отрицанием, так
как она предполагает реализацию признака, при помощи
которого производится отнесение объекта к классу. Это хорошо видно на
примере классифицирующих предложений, в предикатах
которых содержатся очевидные устойчивые свойства, ср.: Zhexie
zhuozi shi fang de 'Эти столы прямоугольные (квадратные)' и его
отрицательный трансформ Zhexie zhuozi bu shi fang de. Последнее
высказывание имеет пресуппозицию другого мнения, не
совпадающего с мнением говорящего.
Однако существует разновидность дескриптивных слов,
которые находятся в «промежуточной зоне» между «очевидностью» и
«субъективностью», и поэтому предложения с ними могут
принимать отрицание не в ущерб значению классификации.
Высказывания, в состав которых входят такие слова, обычно мыслимы
в ситуации сортировки однородных по классу объектов,
отличающихся каким-то функциональным свойством: Zhexie dao shi bu
xiu gang zuo de, gui yixie, naxie bu shi bu xiu gang zuo de, bu
haoyong 'Эти ножи из нержавеющей стали стоят подороже, но те
не из нержавеющей стали плохо режут'.
В картине мира носителя китайского языка, очевидно,
различаются две разновидности свойств предметов. Первый вид
связан с признаком очевидности, второй вид — с характером

186
ТаньАошуан
класса, в который входит то или иное свойство. В основе
признака очевидности лежит не дихотомия, а непрерывная шкала.
На этой шкале осуществляется переход от чисто дескриптивных
слов, таких как fang de 'прямоугольный', hong de 'красный',
suliao de 'пластмассовый', к визуально не воспринимаемым bu
xiu gang zuo de 'сделанный из нержавеющей стали' или jinkou
de 'импортный'. Смещение в сторону области ослабления
признака очевидности сопровождается усилением оценочности (xin-
xian de 'свежий') до появления общеоценочных слов (hao de
'хороший'), в которых дескриптивные свойства уходят на второй
план (ср. [Вольф 1985, 28]).
Второй фактор, позволяющий отличать модус скрытой
полемики от классификации, это невозможность принимать
форму вопроса. Подобный запрет вытекает из самого модуса,
поскольку высказывания с такой установкой утверждают
истинность пропозиции путем исключения альтернативы.
Истинность мнения (знания) не подлежит сомнению, поэтому и не
нуждается в подтверждении со стороны в виде ответа. Процесс
верификации имеет место при произнесении самого
высказывания. Его диктум (правильное мнение) не может служить
мотивировкой для вопроса. Можно спросить Zhege yijian dui ma?
'Эта точка зрения правильна?', но нельзя *Zhege yijian shi dui
de ma? Про свойства ножа можно задать вопрос Zhe ba dao shi bu
xiu gang zuo de ma? 'Этот нож из нержавеющей стали?', при
этом было бы странно спрашивать про очевидное, визуально
определяемое свойство *Zhege zhuozi shi fang de ma? 'Этот стол
прямоугольный?'. Замена здесь zhege 'этот' на nage 'тот',
исключающая представление об объекте как находящемся в поле
зрения спрашивающего в момент речи, допускает вопрос,
поскольку предполагает классификацию.
Для свойства, лежащего в «промежуточной зоне», вопрос
возможен только при исключении классификации. Спрашивая Zhexie
yuxinxian ma? 'Эта рыба свежая?', говорящий интересуется
прежде всего оценкой степени свежести рыбы, а не ее отнесенностью
к классу свежей или несвежей рыбы.
Третий фактор, позволяющий отличать предложения с
модусом полемики от классифицирующих, — это утрата
последними осмысленности при снятии связочной конструкции (кроме
случаев обозначения свойства оценочным предикатом: тогда
устранение связки и показателя свойства de превращает
предложение в оценочное: Zhexie yu bu tai xinxian 'Эта рыба не
очень свежая'. Не всякие оценки подлежат верификации и тем

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 187
самым могут входить в модальную рамку со скрытой
полемикой. Если оценка представляется объективной, истинной во
всех возможных мирах, она не нуждается в силе убеждения, и
предложение, в составе которого имеется такая оценка, не
может быть трансформировано в конструкцию shi...de. Сенсорные
оценки, в том числе и гедонистические, не нуждаются ни в
какой иной мотивировке, кроме отсылки к собственным
ощущениям, и не вводятся предикатом мнения и знания [Арутюнова
1985, 16].
Но это не относится к ситуации сопоставления ощущений
разных лиц: Ni renwei zhe zhong li bu haochi jiu bie mai, wo juede
haochi 'Если ты считаешь эти груши невкусными, не покупай,
мне кажется, что они вкусные'. Сенсорная оценка предполагает в
модусе существование субъекта чувства — лица, испытывающего
соответствующие ощущения. Суждения с такими оценками по
сути дела монологичны, они не могут быть включены в ситуацию
полемики. Самовнушение не входит в иллокутивные цели этих
высказываний. Попытки верификации в этом случае сводятся к
классификации объекта, указанию на его дескриптивное
значение: Zhexie li haochi 'Эти груши вкусны' -> Zhexie li shi haochi de,
naxie bu haochi 'Эти груши вкусные, те невкусные'.
В высказываниях со скрытой полемикой сама связка, как
правило, не принимает отрицания в отличие от высказываний, в
которых связка shi функционирует как актуализатор ремы.
Связка здесь может быть опущена только когда оценка носит
характер предположения, что выражается посредством
употребления модальных глаголов hui или neng 'мочь'. Сами предикаты,
выражающие точку зрения пропонента, имеют либо
положительное, либо отрицательное значение. В определенных случаях
для большей экспрессивности точка зрения оппонента
эксплицируется путем ее отрицания и перемещения акцента на
отрицательную частицу, которая совпадает с фокусом контраста.
Рассмотрим следующий пример. Dalu renmin shixian de shehui
zhidu ziran ye bu shi Taiwan dangju suo neng gaibian de
'Социальная система, которая претворяется в жизнь народом на
континенте, естественно, также не может быть изменена властями
Тайваня'. Макроконтекстом этого высказывания является
выдвинутый китайскими руководителями тезис об одном государстве с
двумя социальными системами. В связи с этим в передовой статье
«Жэньминъжибао» говорится: КНР не собирается изменять
социальную систему на Тайване, но она не допустит и изменения
социальной системы на современной территории КНР. Такое за-

188
ТаньАошуан
явление делается намеренно, чтобы на этот счет не существовало
никаких сомнений.
Допущение говорящим общепринятого мнения может
совмещаться с желанием его пересмотреть, о чем сигнализирует союз
«но». Установка на спор с нормой проявляется еще ярче в случае
оформления предиката двойным отрицанием :*Shi nian shu mu bu
shi bu dui de, buguo... *Я не оспариваю того мнения, что нужно
десять лет, чтобы дерево выросло, но...'. Запрещение вопросительной
формы для модуса скрытой полемики, однако, не
распространяется на риторические вопросы, которые не только не разрушают
значения убеждения, но, напротив, его усиливают. В таких вопросах
предикат, выражающий точку зрения оппонента, вводится словом
nandao 'разве', которое ставит под сомнение истинность
высказывания. Таким образом, вопрос Zai Xizang huifu nongnu zhidu
nandao shi hehu renquan de? 'Разве восстановление крепостного строя
в Тибете отвечает правам человека?', эксплицирующий точку
зрения оппонента, эквивалентен высказыванию, утверждающему
противоположную точку зрения пропонента: Zai Xizang huifu nongnu
zhidu shi bu hehu renquan de 'Восстановление крепостного права в
Тибете не соответствует правам человека'.
5. Текстообразующая функция
высказываний со скрытой полемикой
Высказывания со скрытой полемикой характерны для аргу-
ментативного диалога и для публицистики. В китайских газетах
были опубликованы вопросы, заданные корреспондентами генсеку
КПК Чжао Цзыяну после закрытия XIII съезда КПК и 35 ответов на
них. В текстах ответов было обнаружено 20 случаев употребления
связочной конструкции со значением скрытой полемики. В
некоторых ответах содержится до четырех таких случаев, в то время
как в самих вопросах такие конструкции не встречаются.
Появление связочной конструкции со скрытым
полемическим модусом не обязательно предполагает ситуацию полемики.
Однако высказывание с таким модусом имеет своей целью
внушить уверенность в правоте сказанного, акцентирует мысли
автора (говорящего), отмечает этапы формирования его концепции.
Высказывание Zhe liang chang xi zongde lai shuo, shi you hen qian-
glie de yishu xiaoguo de, dan ye you xie xijie, ru... dou bu gou heli *B
общем эти два акта безусловно обладают ярко выраженным
художественным воздействием, однако некоторым мелким
эпизодам, таким как..., не хватает внутренней логики' взято из рецен-

Неявная пропозициональная установка в контексте полемики 189
зии на многосерийный фильм. Поскольку общая оценка этого
фильма положительная, его недостатки характеризуются
обычным оценочным предложением, противопоставленным
конструкции shi...de.
В коммуникативном плане высказывания с таким модусом
передают новую информацию по-разному. В принципе новое
заключается в утверждении истины или в опровержении лжи. Но в
зависимости от функционального стиля истинная пропозиция
может быть либо данным, либо новым. Первое характерно для
описательного стиля или разговорного стиля с развернутым контекстом
(см. пример 1а). Но более типичным для публицистики и аргумен-
тативного диалога является введение новой информации в
предикате одновременно с ее подтверждением. В таком случае о данности
можно говорить либо с учетом того, что находится в
пресуппозиции, либо с учетом мотива скрытой полемики, находящегося в
макроконтексте.
Пропозициональная установка высказывания со связочной
конструкцией, как правило, представлена в неявном виде. Ее
экспликация в тексте ограничивает точку зрения личной сферой, что
обычно снимает ответственность за сказанное: «Я считаю... Это
уже мое личное мнение». Но подобное употребление возможно и
когда говорящий хочет противопоставить свое мнение мнению
социума. В последнем случае имеет место усиление категоричности, а
не ее ослабление. Экспликация других глаголов
пропозициональной установки наблюдается в ситуации апелляции
аргументирующего к фактам или к общеизвестным истинам. В этом случае
описанные пропозиции вводятся глаголами «доказательства» и
«утверждения» (в диалогах возможны глаголы «знания», см. 2т):
Ge zhong qingkuang shuoming... 'Различные обстоятельства
свидетельствуют о том, что...' (1г) или Shui ye bu neng shuo renhe yige
zhengdang shi wanquan yizhi de Ήηκτο не может утверждать, что
внутри какой-либо политической партии существует полное
единство взглядов'.
Это вполне согласуется с целью публицистики, специфика
которой (кроме немногочисленных упомянутых ситуаций) не
допускает экспликации модуса глаголами мнения и знания.
Употребление связочной конструкции представляет мнение
обоснованным, превращает его в аргумент, и высказывание приобретает
оттенок безапелляционности. Поэтому подобные высказывания
не характерны для научной литературы.

190
ТаньАошуан
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1980 — Арутюнова Н. Д. Сокровенная связка (к проблеме
предикативного отношения) // Изв. АН СССР. Серия литературы и
языка. 1980. Т. 39. № 4. С. 347-358.
Арутюнова 1985 —Арутюнова Н. Д. Об объекте общей оценки //
Вопросы языкознания. 1985. № 3. С. 13-24.
Вольф 1985 — ВолъфЕ.М. Функциональная семантика оценки. М.,
1985.
Тань Аошуан 1983 — Тань Аошуан. Учебник современного китайского
разговорного языка. М., 1983.
Тань Аошуан 1985 — ТаньАошуан. Актуальное членение и
универсальные коммуникативные категории высказываний в китайском
языке // Вестник МГУ. Серия «Востоковедение». 1985. № 4. С. 41-55.
Тань Аошуан 1986 — ТаньАошуан. Роль связки ши в коммуникативной
организации смысла высказывания// Тезисы III конференции по
китайскому языкознанию. М., 1986. С. 62-67.
Li, Thompson 1981 — Li С. Ν., Thompson S.A. Mandarin Chinese. A Functi-
nal Reference Grammar. Berkeley, 1981.
Shiyong Hanyu yufa («Практическая грамматика китайского языка»).
Пекин,1983.

IV. ПРОБЛЕМЫ ИНТЕНСИОНАЛЬНЫХ
И ПРАГМАТИЧЕСКИХ КОНТЕКСТОВ
ОТ РЕДАКТОРА
Всякая наука имеет свою логику развития, есть она и у науки
логики. Разработав языки высокой степени обобщенности,
логика вернулась к материалу естественных языков с их
нерегулярным разнообразием: она нуждалась в расширении сферы
формализуемых данных. Обращение к естественным языкам со своей
стороны потребовало пересмотра многих тезисов классической
логики, и в первую очередь центральной для нее категории
истинности. Появились системы неклассических (в том числе
философских) логик, и вместе с тем была поставлена задача
выявления внутренней логики естественного языка [Семантика 1981;
Петров, Переверзев 1987].
Обозначившийся поворот логической мысли совпал с
аналогичным периодом в развитии лингвистики, которая, достигнув
высокой научной абстракции и сделав единственным объектом
изучения язык (в соссюровском понимании этого термина) и его
«эмические» единицы (фонему, морфему, лексему), резко
расширила круг своих исследований, включив в него все аспекты речевой
деятельности и речевого взаимодействия. Интерес к
минимальным лингвистическим единицам сменился интересом к
«максимуму» — тексту (дискурсу), рассматриваемому в его
взаимодействии с прагматическими факторами.
Изменение объема и самого качества изучаемого материала и
в логике, и в лингвистике имеет один источник — введение в
фокус рассмотрения феномена жизни, в центре которой находится
человек со всеми его психическими «составляющими» и
состояниями, формами социального существования и культурной
деятельности. Начался этап интенсивного взаимодействия
гуманитарных дисциплин.
Обращение к «фактору человека» имело еще одно следствие:
логика и лингвистика сблизились с психологией, в особенности
со школой когнитивной психологии, концепции которой начали
складываться в начале 60-х годов. Когнитивная психология
перевела исследование психических процессов (эмоциональных со-

192
От редактора
стояний, восприятия, памяти и др.) с бихевиористских позиций
на мента диетические, связав их с категориями знания и
сознания. Возник своеобразный блок когнитивно ориентированных
дисциплин [Петров 1987]. Некоторые логические и
социолингвистические концепции были транспонированы в плоскость
сознания. Так, теория речевых актов получила когнитивное
преломление в трудах Дж. Серля [Серль 1987; Searle 1983], который
адаптировал к новому контексту понятие интенциональности,
заимствованное из концепций Ф. Брентано и Э. Гуссерля. В
феноменологии под интенциональностью понималась
направленность сознания на предмет. Интенциональность предполагает,
что восприятие, вера и полагание, желание и намерение не могут
быть «пустыми»: они всегда насыщены некоторым
содержанием, отражающим — прямо или косвенно — положение дел в мире.
В феноменологии направленность сознания на предмет
обозначалась термином «ноэзис», к самому же предметному
содержанию применялся термин «ноэма». В когнитивных науках с их
другими традициями эти термины не используются.
Интенциональность стала идейно ассоциироваться с
пропозициональными установками и иллокутивными силами (коммуникативными
целями), а предметное содержание индивидуального сознания —
с пропозицией. Дж. Серль называет когнитивный эквивалент
иллокутивной силы «психологическим модусом», а эквивалент
пропозиции — «репрезентативным содержанием» [Серль 1987,
100 и след.].
В ходе взаимодействия разных наук терминология утратила
однозначность.
Особенно не повезло термину «интенциональность». Наряду с
указанным значением (оно непривычно для лингвиста) этот
термин используется еще и в смысле * намеренность * и 'намерение'
(англ. intention). Такое употребление имеет тоже давнюю
философскую традицию. В настоящее время оно принято в теории
действия [Вригт 1986]. Недоразумения возникают также из-за
созвучности существительных «интенциональность» и «интенсио-
нальность». Последний термин восходит, как известно, к
традиции аналитической философии в версии Р. Карнапа (и отчасти
К. Льюиса). Р. Карнап различал в структуре значения, по
аналогии со смыслом и денотатом Г. Фреге, экстенсионал как область
предметной приложимости для слова (и логической валентности
для предложения) и интенсионал как смысл слова (и
соответственно суждение для предложения) [Карнап 1959, 57-70]. С этим
тезисом Р. Карнапа связано понятие интенсиональных контек-

От редактора
193
стов, т. е. контекстов, создаваемых субъективными
пропозициональными установками, в которых истинностное значение
высказывания зависит не только от истинности или ложности его
составляющих, но также от их смысла и прагматических или
психологических факторов, сопутствующих акту речи.
Интенсиональный контекст обычно не допускает подстановки
тождественных по референции (но не по смыслу) имен с сохранением
истинности.
Предлагаемый вниманию читателей сборник отражает
проблемы, входящие в круг общих интересов лингвистов, логиков и
отчасти философов. Они сгруппированы вокруг двух тем: 1)
пропозициональных установок (включая иллокутивные силы) и
создаваемых ими интенсиональных контекстов, 2) взаимодействия
(согласованности и рассогласования) семантических компонентов
текста.
Многие категории, вошедшие в научный обиход в последние
десятилетия, помогают глубже проникнуть не только в
относительно новую, но и в традиционную проблематику лингвистики.
Поэтому лингвисты периодически ревизуют сложившиеся теории,
вводя в них новые понятия и, как это ни странно, новые факты,
не замеченные «глазами» прежних концепций. Группа
«Логический анализ естественного языка» провела в июне 1988 г.
однодневное совещание по проблемам аспектологии. В сборнике
помещен обзор сделанных на нем докладов, а сообщение французского
лингвиста Д. Пайара печатается полностью.
Проблематика развивающихся гуманитарных наук, к числу
которых принадлежат лингвистика и логика, не имеет
окончательных решений. Мир языка так же неисчерпаем, как и мир
природы. Авторы не претендуют на бесспорные результаты и
выводы, но надеются стимулировать мысль в рамках предложенной
тематики и на современном уровне ее развития.
ЛИТЕРАТУРА
Вригт 1986 — Вригт Г. X. фон. Интенциональность и телеологическое
объяснение// Вригт Г. X. фон. Логико-философские исследования.
М., 1986.
Карнап 1959 — Карнап Р. Значение и необходимость. М., 1959.
Семантика 1981 — Семантика модальных и интенсиональных логик. М.,
1981.
Серль 1987 — СерльДж. Природа интенциональных состояний //
Философия. Логика. Язык. М., 1987.

194
От редактора
Петров 1987 — Петров Б. Б. От философии языка к философии сознания
(Новые тенденции и их истоки). М., 1987.
Петров, Переверзев 1987 — Петров В. В., ПереверзевВ.Н.
Пропозициональные структуры языка// Научно-техническая информация.
Сер. 2. 1987. №11.
Searle 1983 ■— SearleJ. К Intentionality. Cambridge (Mass.), 1983.
Η. Д. Арутюнова

Ε. Э. РАЗЛОГОВА
КОГНИТИВНЫЕ УСТАНОВКИ
В ПРЯМЫХ И НЕПРЯМЫХ ОТВЕТАХ НА ВОПРОС
1. Предварительные замечания. Постановка задачи
Проблема описания вопросо-ответных соответствий
приобрела особую актуальность в связи с созданием диалоговых систем,
где ответы на вопросы дает ЭВМ. В связи с этим представляется
весьма существенным выяснить, какие реплики-реакции (т. е.
реплики собеседника), непосредственно следующие за вопросом в
процессе диалога, можно считать ответами на данный вопрос,
каковы их логические типы. В логике и лингвистике принято
различать несколько категорий ответов: прямые/непрямые, полные/
неполные, корректирующие, соблюдающие /не соблюдающие
предметную область вопроса и т. п. (см. [Белнап, Стил 1981; Падучева
1985; Hintikka 1978; Hiz 1962]). Кроме того, существуют
классификации вопросов (точнее говоря, интеррогативов) [Белнап, Стил
1981], которым можно сопоставить соответствующую
классификацию ответов. Следует отметить, что центральный класс ответов —
прямые ответы — не имеет, по-видимому, удовлетворительного
определения ни в логической, ни в лингвистической литературе
(см. раздел 3). Ниже мы попытаемся определить тот класс
реплик-реакций, которые можно было бы считать ответами на
заданный вопрос. Мы выделим затем подкласс ответов, который
было бы целесообразно охарактеризовать как класс
субъективно-прямых ответов (этот класс включает в себя класс прямых
ответов). Далее мы рассмотрим механизм образования непрямых
ответов. Мы попытаемся также дать единообразную
классификацию логических типов ответов, которые полезно было бы, как
нам кажется, уметь анализировать и порождать в процессе
человеко-машинного диалога.
2. Исходные понятия
В этом разделе мы рассмотрим семизначную логику знаний,
при помощи которой будем классифицировать ответы на
вопросы. В терминах этой логики можно описать знания говорящего.
Мы будем использовать понятие ряда альтернатив, задаваемых
вопросом, которое нам также будет необходимо для определения

196
Ε. Э. Разлогова
понятия ответа на вопрос. Мы рассмотрим некоторые
особенности суждений со следованием в естественном языке, и в
частности, систему опорных правил, которые позволяют строить
причинно-следственные, условные и целевые высказывания.
Система опорных правил понадобится нам для определения понятия
непрямого ответа.
1. Мы будем исходить из того, что у каждого участника
диалога имеются свои знания, которые представимы в терминах
семизначной логики знаний. В систему из семи истинностных
значений входят истинностные значения: Истина, Ложь, Абсурд,
Неизвестно, Полная неопределенность, Ложь сильная, Истина
сомнительная1.
Истина, Ложь и Абсурд являются простыми, неразложимыми
истинностными значениями, остальные определяются через них
и представляют собой всевозможные комбинации типа
дизъюнкций из двух или трех простых истинностных значений (для
простоты в этих случаях используется знак дизъюнкции ν). Эти
комбинации описывают ситуацию, когда неизвестно, какое именно
из двух или трех простых истинностных значений следует
приписать предложению, и имеют тот же статус, что и простые
истинностные значения.
Истинностное значение Истина приписывается истинным
высказываниям. Истинностное значение Ложь приписывается
ложным высказываниям с выполненными пресуппозициями,
например: По численности населения город Реймс занимает первое
место в мире. Истинностное значение Абсурд приписывается
высказываниям хотя бы с одной невыполненной пресуппозицией,
например: Четвертая жена Людовика XVI умерла в 1988 г.
Истинностное значение Неизвестно приписывается высказываниям
с выполненными пресуппозициями, которые либо истинны, либо
ложны, например: На Марсе есть жизнь. Таким образом,
Неизвестно = Истина ν Ложь.
Истинностное значение Π о л н а я неопределенность
приписывается неопределенным высказываниям, пресуппозиции
которых могут быть не выполнены, например: Инопланетяне
говорят на всех языках мира.
Неопределенность = Истина ν Ложь ν Абсурд.
1 Предложения естественного языка можно анализировать в системах с
другими наборами истинностных значений (см. [Kief ег 1977; Simmons, Chester 1977]).
В работе [Colmerauer 1977] рассматривается трехзначная система, включающая
Истину, Ложь и Абсурд, т. е. частично совпадающая с нашей.

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 197
Истинностное значение Ложь сильная приписывается
ложным высказываниям, пресуппозиции которых могут быть не
выполнены, например: Все видели трехметровых гуманоидов.
Ложь сильную мы будем обозначать Ложь*.
Ложь* = Ложь ν Абсурд.
Истинностное значение Истина сомнительная (Истина*)
приписывается высказываниям, которые либо истинны, либо их
пресуппозиции не выполнены, например: Несси живет в озере Лох-Несс.
Истина* = Истина ν Абсурд.
Таким образом, мы будем рассматривать семь когнитивных
установок относительно суждений, три из которых отражают
знание: Знать, что Ρ (Истина); знать, что не Ρ (Ложь); знать, что
пресуппозиция Ρ не выполнена (Абсурд). Остальные.отражают
разные виды незнания: Неизвестно (Истина ν Ложь), Ложь
сильная (Л ν А), Истина сомнительная (Истина ν Абсурд), Полная
неопределенность (И ν Л ν А)2.
2. Знания индивида можно представить себе следующим
образом. Допустим, мы можем составить список всех мыслимых
суждений (в общем случае этот список будет бесконечным). Этот
полный список суждений преломляется в системе знаний каждого
индивида по-своему. Представим себе, что каждое суждение
получает в системе знаний данного индивида одно из семи
истинностных значений, причем одно, и только одно3 из них. Весьма
возможно, что многие суждения не «актуализованы» с точки
зрения данного индивида, т. е. некоторые суждения никогда им не
формулировались и ему непонятны. Так, в системе знаний
пятилетнего ребенка суждение Теория Эйнштейна верна будет
фигурировать как неактуализированное суждение типа Полная
неопределенность, в то время как суждение Мама обрадовалась, что
дедушка приехал в том случае, если ему неизвестно, приехал ли
дедушка вообще, является актуализированным суждением того
же логического класса (Истина ν Ложь ν Абсурд). Таким образом,
знания любого индивида представимы в виде таблицы, содержа-
2 Легко видеть, что системы такого типа можно строить с любым числом
исходных (простых) истинностных значений. Такие логики рассматривались в
[Разлогова 1982] для описания семантики глаголов с пропозициональным актантом.
Суждение действительно может иметь только одно истинностное значение в
данной системе. Если для X что-то истинно, он не может не знать, истинно оно
или нет и т. п. В частности, поэтому знак дизъюнкции используется нами не
вполне привычным образом.

198
Ε. Э. Разлогова
щей семь столбцов, в каждом из которых перечислены все
суждения с данным истинностным значением для данного субъекта 4.
И
11.2x2=4
|2. Пушкин
I написал
I «Евгения
: Онегина»
13. ...
л
1.2x2=5
2. Нью-
Йорк —
столица
США
3....
! А
j 1. Король
j Франции
j лыс
|2....
13....
ИуЛ
l.Ha
Марсе
есть
жизнь
JIvA
j 1. Все ви-
! дели ино-
! планетян
2.... |
HvA
1. Несси
живет
в озере
Лох-Несс
ИvЛvA !
1. Инопла- 1
нетяне
много раз 1
посещали j
Землю j
Система знаний меняется во времени, суждения могут
переходить из одной графы в другую. Реплики говорящего
свидетельствуют о состоянии его знаний в момент произнесения высказывания.
3. Мы будем исходить из того, что спрашивающий, задавая
вопрос, задает тем самым (имплицитно) множество альтернатив,
которые могут быть на него ответом, например: Кто был избран
на пост президента? Альтернативы:
Майкл Дукакис был избран на пост президента.
Джордж Буш был избран на пост президента и т. п.
Спрашивающий в данном случае вряд ли хочет получить
ответ типа Интересный мужчина/брюнет/кто-то был избран на
пост президента. Однако в самом вопросе это не уточняется.
Такого рода информация извлекается отвечающим из его знаний о
мире, о ситуации общения, о знаниях спрашивающего, о самом
спрашивающем и т. п. Отвечающий, давая ответ на вопрос,
сообщает о том, каков логический статус каждой из интересующих
спрашивающего альтернатив в его системе знаний, т. е. какие
истинностные значения присвоены этим альтернативам в его
представлениях о мире на момент восприятия им вопроса. Итак, в
реальном диалоге «имплицитный» список альтернатив далеко не
всегда правильно воспринимается слушающим. Это относится
прежде всего к некоторым видам специальных вопросов. Так, если
вы, желая узнать фамилию Х-а, спрашиваете Кто этот человек?
4 Разумеется, в субъективной системе знаний могут быть ошибочные
суждения, т. е. то, что истинно на самом деле, может быть ложно для данного
индивида; то, что ложно, может быть для него истинно и т. п. Но поскольку мы
рассматриваем субъективные, а не «абсолютные» системы знаний, это обстоятельство
для нас не является существенным [Разлогова 1982].

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 199
и получаете ответ Лингвист, то «неправильность» ответа
проистекает из несоответствия ряда альтернатив спрашивающего и ряда
альтернатив отвечающего. Если ряд альтернатив спрашивающего
включает альтернативы «фамилии»: Это Иванов; Это Джексон...
и т. п., то ряд альтернатив отвечающего включает специальности:
Он лингвист; Он математик и т. п.
Проблемы, связанные с заданием списка альтернатив, мы в
данной работе рассматривать не будем и будем исходить из того,
что список альтернатив однозначно и «правильно»
воспринимается отвечающим.
4. У любого говорящего имеется система опорных правил,
позволяющая ему строить умозаключения, связывая два суждения
отношением следования (в том случае, если у него имеется
подходящее опорное правило).
Рассмотрим некоторые аспекты функционирования опорных
правил в языке.
Следуя анализу Г. Фреге [Фреге 1977], можно считать, что
каузальные конструкции типа Q потому что Ρ состоят по
крайней мере из трех компонентов: Р, Q и правила типа Если ρ то q,
причем Q выводимо из Ρ и правила ρ -*q. Так, высказывание
(1) Так как удельный вес льда меньше удельного веса воды, лед
удерживается на ее поверхности
можно разложить на три компонента:
(2) Удельный вес льда меньше удельного веса воды.
(3) Лед удерживается на поверхности воды.
(4) Если удельный вес некоторого вещества меньше удельного веса
воды, то это вещество удерживается на ее поверхности.
Правило (4) мы будем называть опорным для (1). Опорные правила
есть и у условных высказываний. Для (5) таким правилом будет (6):
(5) Если Петя получит двойку на вступительном экзамене по физике,
он не поступит в университет.
(6) Если абитуриент получает двойку на вступительном экзамене, он
не поступает в высшее учебное заведение.
Однако в условных конструкциях в отличие от причинных
пропозиции придаточного и главного предложения не
утверждаются. Утверждаются лишь факт следования и опорное правило,
служащее для него основой.
В целевых конструкциях утверждается пропозиция главного
предложения и пропозиция придаточного с оптативной рамкой
(хочет, надо, должно и т. п.). Таким образом, целевые конструк-

200
Ε. Э. Разлогова
ции можно толковать как причинно-следственные с
соответствующим опорным правилом:
(7) Маша научилась готовить, чтобы понравиться Пете.
(71) Маша научилась готовить, потому что хотела понравиться Пете.
(8) Если женщина хочет понравиться мужчине, она должна уметь
готовить.
Для (7) опорным правилом будет (8).
Опорное правило для высказываний со следованием может
быть разной степени общности. Так, для (1) опорное правило
могло бы выглядеть и так:
(41) Если удельный вес вещества меньше удельного веса жидкости, в
которой оно находится, то это вещество удерживается на ее поверхности.
В (4) понятие лед заменяется на родовое понятие (лед ->
вещество), в (41) «обобщается» и понятие вода (вода -» жидкость).
Таким образом, высказывание со следованием порождает
целую серию опорных правил, в каждом из которых содержится
более «абстрактный», более «общий», чем в исходном
высказывании, элемент (это может быть и более абстрактный предикат).
Конечно, возможны случаи, когда само каузальное, или
условное, или целевое высказывание отражает самое «общее» правило,
известное говорящему. В этом случае опорное правило по степени
общности совпадает с исходным высказыванием.
Следует иметь в виду, что «обобщение» может быть
произведено слушающим неправильно. Так, предложению
(9) Петя пришел в поликлинику в понедельник, потому что в пятницу
не было врача
формально можно сопоставить следующие правила:
(10) Если врача нет в день X, надо приходить в следующий рабочий день Υ.
(И)')..., то надо приходить в следующий нечетный день.
(Юн)..., то надо приходить через три дня и т. п.
Очевидно, что не все перечисленные утверждения истинны.
Как мы уже отмечали, опорное правило в высказываниях со
следованием присутствует в имплицитной форме. Оно известно
говорящему, и аналогичное правило (быть может, с другой
степенью общности) должно быть известно и слушающему. Если
опорные правила говорящего и слушающего примерно совпадают, то
можно считать, что высказывание говорящего правильно
«понято» слушающим. Однако если ни одно правило из
соответствующей серии правил неизвестно слушающему, нельзя считать, что

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 201
высказывание ему понятно. Так, следующим высказываниям
вряд ли можно сопоставить какое-либо опорное правило без
дополнительной информации: Если кот попьет молока, то Петя
поступил в МГУ; Кувшин упал, потому что помидор красный.
Опорные правила, известные слушающему, применимы к
различным высказываниям, причем эти высказывания должны быть
более или настолько же «конкретными», как само правило.
Именно на основе опорных правил производится синтез и анализ
непрямых ответов на вопрос:
— Рассматривает ли автор период Средневековья?
— Книга посвящена только эпохе Возрождения (-»Нет, не
рассматривает).
Опорное правило: Если нечто касается только периода Χ,αΥ
раньше X, то это нечто не касается периода У (см. ниже).
3. Определение ответа на вопрос.
Субъективно-прямые и непрямые ответы
С самого начала следует разграничить вопросы, отражающие
информационную потребность говорящего, и вопросы с другими
функциями в диалоге. Известно множество примеров, когда
высказывание в форме вопроса вопросом в узком смысле слова не
является (см., например, [Падучева 1985]). Сюда относятся
риторические вопросы (А судьи кто?), эмоциональные высказывания
(Ты пришел? — в ситуации, когда говорящий обращается к
пришедшему), упреки, обвинения (Почему вы меня не предупредили?
и т. п.) и мн. др. Мы будем рассматривать только вопросы,
отражающие информационную потребность говорящего.
Определение: Реплика-реакция Л является ответом У-а
на вопрос В для слушающего X в том и только в том случае, если
X может определить, к какому истинностному значению
относится каждая из альтернатив, задаваемых вопросом, в системе
знаний отвечающего Υ-a 5.
Например, в паре
— Сколько лет этому мальчику?
— Пять
реплика-реакция является ответом, поскольку мы узнаем из нее,
что одна из альтернатив, задаваемых вопросом, а именно Этому
δ Мы даем здесь достаточно сильное определение, в том смысле, что
каждая альтернатива должна быть соотнесена с конкретным (одним из семи)
истинностным значением. Ослабив эти требования, мы получим определения,
под которые подпадают более спорные случаи (см. ниже).

202
Ε. Э. Разлогова
мальчику пять лет, имеет статус истинного высказывания в
системе знаний отвечающего, а все остальные альтернативы (Этому
мальчику два года; Этому мальчику десять лет и т. п.) имеют
статус ложных высказываний. Реплика-реакция Не знаю также
является в данном случае ответом на вопрос, поскольку
указывает на то, что все разумные альтернативы имеют статус Неизвестно
(Истина ν Ложь) в системе знаний отвечающего.
Реплика-реакция Я плохо определяю возраст по внешности также является
ответом в нашем понимании, поскольку из нее выводится ответ
типа Pie знаю (Если не могу определить, то не знаю), т. е. она
локализует все альтернативы в графе Неизвестно. Однако такие
реплики, как Какому мальчику?; Р1есчастный ребенок!; Не
задавай глупых вопросов, ответами не являются.
Очевидно, что такое понимание ответа субъективно: реплика,
являющаяся ответом для одного спрашивающего, для другого
может таковой не являться, более того, для стороннего наблюдателя
реплика может рассматриваться как ответ/не ответ, в то время
как для участников диалога она не ответ/ответ.
Рассмотрим теперь класс ответов, которые можно было бы
назвать субъективно-прямыми.
Определение прямого ответа в логической и лингвистической
литературе связано с определенными трудностями. Так,
например, Н. Белнап предлагает следующую формулировку: «Прямой
ответ на вопрос — это предложение, которое, будь оно истинным,
говорит спрашивающему в точности то, что он хотел узнать, ни
больше, ни меньше» [Belnap 1969,19]. Или тот же Белнап пишет:
«С точки зрения психологии прямой ответ представляет собой
именно тот тип ответа, который спрашивающий намерен
получить на свой вопрос. Важно, чтобы прямой ответ был
безусловным и окончательным ответом» [Белнап, Стил 1981, 23-24].
Однако все, что сказано выше, не соответствует даже интуитивному
представлению о прямом ответе, поскольку прямой ответ — это
скорее синтаксическое понятие, чем психологическое или
прагматическое.
Кроме того, прямой ответ не является, по-видимому, самой
распространенной формой удовлетворения информационной
потребности, выражаемой в форме вопроса6. Так, Р. Лэнг пишет:
«Даже из пяти тысяч пар вопросов и ответов я бы с трудом нашел
6 В лингвистических и логических работах тем не менее рассматриваются в
основном именно прямые ответы в традиционном (не вполне ясном) смысле (см.,
например, [Белнап, Стил 1981; Падучева 1985]).

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 203
пример того, что могло бы считаться прямым ответом» (цит. по:
[Белнап, Стил 1981, 25]) 7.
Мы рассмотрим класс субъективно-прямых ответов, которые
являются субъективным аналогом «объективных» прямых ответов.
Субъективно-прямым ответом мы будем называть
ответ (в уточненном выше смысле), который прямо, т. е. без
обращения к опорным правилам, указывает на логический статус
альтернатив в системе знаний отвечающего.
Субъективно-прямые ответы часто имеют в естественном языке
устоявшуюся, канонизированную форму. Так, ответы типа Да,
Нет, Не знаю являются безусловно субъективно-прямыми.
Ответы типа Да, Нет распределяют две альтернативы общего вопроса:
одна из них получает статус Истина, другая — Ложь.
— Сегодня состоятся игры Уимблдонского турнира?
Ответ: Да, состоятся.
Распределение альтернатив: Игры состоятся — Истина; Игры
не состоятся — Ложь.
Ответ: Нет, не состоятся.
Распределение альтернатив: Игры состоятся — Ложь; Игры
не состоятся — Истина.
Субъективно-прямой ответ Не знаю относит все альтернативы
к истинностному значению Истина ν Ложь, т. е. Неизвестно:
Распределение альтернатив: Игры состоятся — Неизвестно;
Игры не состоятся — Неизвестно.
То же самое относится и к специальным вопросам. Вопросу
Кто взял ключ? соответствует множество альтернатив (Петя
взял ключ; Маша взяла ключ; Оля взяла ключ и т. п.). Если
отвечающий дает прямой ответ на этот вопрос, например: Петя взял,
ключ, то эта выделенная альтернатива получает статус Истина,
все остальные автоматически получают статус Ложь. Ответ Не
знаю локализует все альтернативы в области Неизвестно. Ответы
типа Никто не брал локализуют все альтернативы в области Лжи,
ответ Все брали локализует все альтернативы в области Истины.
Существуют и другие виды субъективно-прямых ответов. Ответы,
локализующие альтернативы в зоне Абсурда, во всяком случае в
русском языке, канонизированной формы не имеют. Самая
простая форма выражения такой когнитивной установки — это выска-
Следует учитывать, однако, что здесь Лэнг имеет в виду «строгое»
определение прямого ответа, т. е. такое, которое не допускает неполных ответов типа
Да, Нет, Пять (а только Да, он пришел или Нет, он не пришел; Ему пять лет)г
поэтому если признать такие «неполные» ответы все же прямыми, то на пять
тысяч вопросо-ответных пар количество прямых ответов все же будет больше.

204
Ε. Э. Разлогова
зывание, являющееся отрицанием пресуппозиции. Таким ответом
на приведенный выше общий вопрос будет, например:
— Сейчас нет Уимблдонского турнира (отрицание
пресуппозиции существования).
Такую реплику можно признать субъективно-прямым
ответом, ибо она локализует все альтернативы в истинностном
значении Абсурд. То же самое относится и к подобным ответам на
специальные вопросы:
— Куда вы пошли после встречи с подсудимым?
— Я с ним не встречался.
Все альтернативы (Я пошел в кино; Я пошел на работу; Я
пошел на вокзал после встречи с подсудимым и т. п.) оказываются
в этом случае в графе Абсурд. Эти ответы принято называть
корректирующими [Белнап, Стил 1981].
Ответы, затрагивающие зону Полной неопределенности,
также не имеют устоявшейся формы выражения; наиболее
распространенным типом ответа в этом случае является встречный вопрос:
— Вы рады избранию Дж. Буша на пост президента?
— А его избрали?
— Когда в последний раз вы видели жену Иванова?
— А у него есть жена?
Все альтернативы при таких ответах локализуются в области
И ν Л ν А, т. е. Полная неопределенность (ибо ответный вопрос
свидетельствует, что отвечающий даже не знает, истинна или
ложна пресуппозиция, выраженная в вопросе). Использование
реплики Pie знаю для локализации всех альтернатив в зоне Полной
неопределенности, как нам кажется, не вполне правомерно,
поскольку в «искреннем» диалоге отвечающий прежде всего должен
сообщить о своем незнании пресуппозиций, присутствующих в
вопросе. Так, если некто не знает о существовании писателя по
имени Раймон Радиге, то его реакцией на вопрос В каком году умер
Раймон Радиге? должно скорее быть Кто такой Раймон Радиге?,
а не Pie знаю, хотя последнее в принципе возможно. Аналогично
обстоит дело с вопросами типа Вы любите Раймона Радиге? 8
° Ответы на общие вопросы, относящиеся к оценке того или иного явления,
связаны с дополнительными трудностями, поскольку ряд альтернатив, который
соответствует этим вопросам, не вполне обычен. Так, приведенный выше вопрос
задает ряд: Я очень люблю, не люблю, не очень люблю / равнодушен к Раймону
Радиге; Мне интересно читать Раймона Радиге и т. п. Аналогичные проблемы
возникают и с другими вопросами, касающимися оценки: Дом большой? задает в
отличие от большинства общих вопросов не две альтернативы, а целую шкалу
альтернатив, включающую такие оценки, как не очень, средний и т. п.

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 205
Здесь возможен только корректирующий ответ типа Я его не
знаю; Я не читал его книг и т. п.
Перейдем теперь к определению непрямых ответов. В
литературе непрямые ответы толкуются по-разному. Некоторые авторы,
например Н. Белнап и Т. Стил, считают, что непрямые ответы —
это все те, которые не являются прямыми (к непрямым ответам
они относят, в частности, корректирующие ответы). Существует
и другая точка зрения: непрямой ответ — это такой, из которого
выводится прямой (см., например, [Hintikka 1978]). При такой
интерпретации корректирующий ответ не может быть признан
непрямым, поскольку из него не выводится никакой прямой ответ.
Непрямым ответом мы назовем ответ в уточненном
выше смысле слова, который требует дополнительного вывода для
установления логического статуса альтернатив, т. е. из которого
при помощи опорных правил можно вывести
субъективно-прямой ответ.
Рассмотрим некоторые примеры непрямых ответов:
— Вы разобрали корреспонденцию?
— Срочные сообщения лежат у вас на столе.
Здесь непрямой ответ сводится к ответу типа Да, но при этом
содержит дополнительную информацию, а именно о
местонахождении части разобранной корреспонденции. Реплика-реакция
— Я только что пришел
на аналогичный вопрос сводится к прямому ответу типа Нет (Не
разобрал, потому что только что пришел).
Непрямые ответы обладают тем преимуществом перед
прямыми, что они более информативны: они содержат знание о
субъективно-прямом ответе, т. е. субъективно-прямой ответ выводим
из них по опорным правилам, имеющимся в системе знаний
спрашивающего, и, кроме того, они могут содержать другую
полезную информацию. Например, так называемые отсылочные
ответы являются непрямыми ответами:
— При какой температуре закипает вода?
— Посмотри в справочнике.
Субъективно-прямой ответ здесь Не знаю 9, однако вместе с
этой информацией отсылочный ответ содержит еще и указание на
источник, где содержатся нужные спрашивающему данные.
Отсылочными являются ответы типа Спросите у Иванова; Там
справа расписание поездов и проч.
9 Мы исходим из того, что участники диалога искренни и максимально
«кооперативные.

206
Ε. Э. Разлогова
Корректирующие ответы (т. е. ответы, при которых все
альтернативы получают статус Абсурд) могут быть как
субъективно-прямыми, так и непрямыми, например:
— Вы принесли бумаги, которые вам передал секретарь?
— Он мне не передавал никаких бумаг (субъективно-прямой
ответ).
— Я с секретарем не виделся (непрямой ответ).
Первый ответ являет собой отрицание пресуппозиции вопроса
(Секретарь передал вам бумаги?). Второй ответ сводится к
отрицанию этой же пресуппозиции через логический вывод с
применением опорных правил типа: Если X не вступал в контакт с
Υ-м, то тот ничего ему не передавал. Если Υ ничего не передавал
Х-у, то Υ не передавал ему бумаг. Последнее заключение и
сводится к отрицанию пресуппозиции вопроса.
Субъективно-прямыми и непрямыми могут быть также
ответы, локализующие все альтернативы в зоне истинностного
значения Неизвестно и Полная неопределенность. Как мы уже
говорили, канонической формой ответа с логическим статусом
Неизвестно (И ν Л) является ответ Не знаю.
В следующих примерах непрямой ответ сводится к Не знаю:
— Сегодня холодно?
— Я целый день не выхожу из дома.
— Как зовут автора «Опасных связей»?
— Я французских романов не читаю.
Как мы уже говорили, встречный вопрос об истинности
пресуппозиции можно было бы считать субъективно-прямым
ответом, локализующим все альтернативы в зоне Полной
неопределенности. Однако для этой когнитивной установки существуют и
варианты непрямых ответов:
— Когда закончилось вчерашнее собрание?
— А мне даже никто не сказал, что вчера было собрание.
Характерно, что одна и та же реплика-реакция может
соответствовать разным логическим типам ответов, т. е. разным
когнитивным установкам:
— Вы ездили на конференцию в Таллинн?
— А там была конференция?
или же
— Иванов ездил на конференцию в Таллинн?
— А там была конференция?
В первом случае мы получаем непрямой ответ, дающий
следующее распределение альтернатив: Я ездил на конференцию в
Таллинн — Ложь* (Л ν А); Я не ездил на конференцию в Тал-

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 207
линн — Истина* (И ν А). При выводе используется опорное
правило: Если человек не знает, было в X мероприятие Υ или нет,
то он в нем не участвовал 10. Во втором случае тот же самый (по
форме) ответ является субъективно-прямым ответом,
локализующим все альтернативы в зоне Полной неопределенности,
поскольку отвечающий не имеет сведений о выполнении/невыполнении
пресуппозиции существования.
Множество субъективно-прямых и непрямых ответов
образует все множество ответов в нашем понимании, т. е. любая реплика,
признанная ответом, является либо субъективно-прямым ответом,
либо непрямым ответом.
Рассмотрим теперь некоторые более сложные случаи. К
репликам-реакциям, которые скорее всего не являются ответами в
нашем понимании, можно отнести следующие:
— Кто писал это письмо?
— Я знаю, но не скажу (или просто Я знаю, кто писал)',
— Когда должен приехать Джексон?
— Вы прекрасно информированы!
Реплика-реакция в первом случае задает некоторое
распределение альтернатив в области Истины и в области Лжи (но не в области
И ν Л!). Но из такого ответа невозможно понять, какие альтернативы
попадают в Истину, а какие— в Ложь. Ответ типа Петя написал
это письмо дает точное распределение альтернатив, когда
выделенная альтернатива попадает в Истину, а все остальные — в Ложь.
Реплика-реакция во второй паре также не дает возможности
судить о распределении альтернатив по истинностным значениям
в системе знаний отвечающего. Однако подтверждается
пресуппозиция вопроса (Джексон должен приехать), и таким образом
исключается из рассмотрения истинностное значение Абсурд. Но
и тогда распределение альтернатив является в каком-то смысле
дефектным относительно нашего определения ответа (как и в
первом примере) п.
Реакцией, не входящей в категорию ответов, являются
всевозможные уточняющие вопросы:
— Ваша дочь уехала в Прибалтику?
— Вы имеете в виду старшую?
Ответная реплика в принципе не позволяет слушающему
распределить интересующие его альтернативы в системе знаний отве-
Разумеется, из любого опорного правила могут быть исключения.
11 Можно считать, что такие реплики являются промежуточными между
ответами и не ответами (см. сноску 5).

208
Ε. Э. Разлогова
чающего. Тем не менее эта реплика указывает на то, что
альтернативы располагаются в области Истины и в области Лжи (т.е., как и
в предыдущем случае, Абсурд исключается из рассмотрения), и
этот тип ответов также можно было бы рассматривать как
промежуточный случай между ответами и не ответами. Особого
рассмотрения заслуживают также пары типа:
— Кто включен в список кандидатов?
— Джексон не включен.
Реплику-реакцию можно рассматривать как ответ, если
считать, что она дает распределение Джексон включен в список
кандидатов — Ложь, остальные альтернативы — Незнание. Однако
если исходить из того, что такой ответ локализует только
альтернативу Джексон включен в список кандидатов как ложную, а
остальные могут быть как истинными в системе знаний
отвечающего, так и неизвестны ему, то такую реплику на вопрос ответом в
полном смысле слова считать нельзя.
Отдельно следует рассмотреть так называемые неполные
ответы на вопрос, например:
— Кто был на вечеринке у Мэри?
— Джон был, Питер был.
Такие реплики можно было бы считать ответами в нашем
понимании, если исходить из того, что они задают следующее
распределение альтернатив: Питер был на вечеринке у Мэри; Джон
был на вечеринке у Мэри попадают в графу Истина, а все прочие
альтернативы (Кэтрин была на вечеринке у Мэри; Борис был на
вечеринке у Мэри и т. п.) — в графу Неизвестно, т. е. если на
самом деле имелось в виду: Джон был, Питер был, а кто еще — не
знаю. Однако возможно другое истолкование этой реплики:
никто, кроме Джона и Питера, не был на вечеринке, т. е. все
остальные альтернативы имеют истинностное значение Ложь.
Поскольку в реплике Джон был, Питер был не уточнено, какое
именно распределение альтернатив имеется в виду, она не
является ответом в нашем понимании.
Многие оппозиции, касающиеся вопросов, имеют отношение
не к той логической структуре, которую мы рассматриваем в
данной статье, а к заданию ряда альтернатив. Это касается так
называемых ответов, соблюдающих/не соблюдающих предметную
область вопроса, информативных/неинформативных ответов. Эти
противопоставления заслуживают особого рассмотрения и не
имеют прямого отношения к логическим характеристикам во-
просо-ответных отношений с точки зрения когнитивных
установок отвечающего.

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 209
Выше мы практически не уделили внимания ответам, задающим
такое распределение альтернатив, при котором некоторые из них
попадают в область Лжи сильной и Истины сомнительной. Дело в
том, что такие когнитивные установки не имеют простой и
экономной формы выражения. Рассмотрим вопросно-ответное соответствие:
— Где живет чудовище Несси?
— В озере Лох-Несс, если оно вообще существует.
Ответ локализует альтернативу Несси живет в озере Лох-Несс в
области Истины сомнительной (И ν А), а все остальные
альтернативы (Несси живет в Москве; Несси живет в озере Комо; Несси
живет в озере Леман и т. д.) — в области Сильной лжи (Л ν А).
Кроме предложенных логических оценок можно
рассматривать оценки полагания (в отличие от предложенных выше оценок
знаний). Так, например, в паре
— Кто это там ходит?
— Наверное, Петя
ответ 12 получает оценку Неизвестно в системе знаний
отвечающего и оценку Истина в системе его полагания.
Система полагания отличается от системы знаний тем, что она
касается только тех истинностных значений в системе знаний, в
которых присутствует дизъюнкция, т. е. сложных истинностных
значений, отражающих различные формы незнания. Совершенно
очевидно, что если человек знает, что Р, или знает, что не Р, то он
уже не может полагать, что Р, или полагать, что не Р. Таким
образом, при том что все альтернативы попадают, например, в
системе знаний отвечающего в Полную неопределенность (Ην Л ν
А), отвечающий может полагать тем не менее по поводу любой
альтернативы Р, что либо Ρ истинно, либо Ρ ложно, либо Ρ
абсурдно, либо Ρ имеет истинностное значение Неизвестно, либо
Ложь сильная, либо Истина сомнительная, т. е. Полной
неопределенности в системе знаний может соответствовать шесть
разных полаганий. Любое полагание должно уменьшать степень
неопределенности знаний, т. е. если истинностное значение,
характеризующее знание, является, например, дизъюнкцией из двух
простых истинностных значений, то ему соответствуют по
крайней мере два возможных полагания (Не знаю, но думаю, что он
уехал; Не знаю, но думаю, что он еще не уехал). Таким образом,
каждая альтернатива, получающая истинностное значение с
дизъюнкцией в системе знаний, может быть тем или иным
образом охарактеризована в системе полаганий.
В данном случае это непрямой ответ.

210
Ε. Э. Разлогова
4. Заключение
Мы рассмотрели некоторые логические аспекты вопросо-от-
ветных отношений. Задавая вопрос, мы выносим на обсуждение
ряд альтернатив, причем собеседнику очень часто приходится,
используя разного рода информацию, «вычислять» этот ряд
самому (поскольку альтернативы часто задаются в имплицитной
форме). Функция ответа заключается в том, чтобы сообщить о
распределении этих альтернатив по истинностным значениям
(когнитивным установкам) в системе знаний отвечающего на
момент восприятия им вопроса. Мы рассмотрели:
— ответы, относящие все альтернативы к одному (простому
или сложному) истинностному значению, а именно: ответы типа
Не знаю (И ν Л); ответы на специальные вопросы типа Никто не
Ρ (Л), Все Ρ (И); ответы в форме встречного вопроса к
пресуппозиции (И ν Л ν А); корректирующие ответы, т. е. высказывания,
отрицающие пресуппозицию (А);
— ответы, распределяющие альтернативы по нескольким
истинностным значениям (когнитивным установкам): ответы типа
Да9 Нет; прямые ответы на специальные вопросы (И // Л); ответы
типа Джон пришел, про остальных — не знаю (И // И ν Л); ответы
типа Джексона нет в списке (Л // И ν Л); ответы типа Несси живет
в озере Лох-Несс, если вообще она существует (И ν А // Л ν А).
Соотнесение альтернатив с истинностными значениями, как
было показано выше, может быть как субъективно-прямым (не
требующим логического вывода), так и непрямым (использующим
механизм опорных правил).
Мы разобрали не все упоминаемые в литературе типы ответов,
в частности мы не касались так называемых ложных ответов,
ответов, содержащих постороннюю информацию, и др. Тем не
менее предлагаемый подход к вопросо-ответным отношениям
позволяет, как нам кажется, рассматривать интересные и полезные
классы ответов, которые не относятся к прямым ответам в
традиционном смысле и в то же время очень информативны и уместны
в диалоге, в частности с ЭВМ.
ЛИТЕРАТУРА
Белнап, Стил 1981 — БелнапН., Стил Т. Логика вопросов и ответов. М.,
1981.
Падучева 1985— ПадучеваЕ.В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.

Когнитивные установки в прямых и непрямых ответах на вопрос 211
Разлогова 1982— Разлогова Е.Э. Логические отношения между
смыслом и его компонентами // Научно-техническая информация. Сер. 2.
1982. №1.
Фреге 1977— ФрегеГ. Смысл и денотат// Семиотика и информатика.
М., 1977. №8.
Belnap 1969— BelnapN. Questions: their presuppositions and how they
fail to arise // The logical way of doing things. London, 1969.
Colmerauer 1977 — ColmerauerA. Un sous-ensemble interessant du francais //
Rapport preliminaire. Arc et Senans, 1977.
Hintikka 1978 — Hintikka J. Answers to questions // Questions / Ed. H. Hiz.
Dordrecht, 1978.
Hiz 1962 — HizH. Questions and answers // Journal of Philosophy. 1962.
Vol. 58.
Kiefer 1977 — KieferF. Some semantic and pragmatic properties of WH-
questions and the corresponding answers // SMIZ. 1977. N° 3.
Simmons, Chester 1977 — Simmons R F., Chester D. Inferences in quantified
semantic network // IJCAJ. 1977.

Д. Пай ар
К ТЕОРИИ ПЕРФЕКТИВИЗАЦИИ *
Постановка задачи
Терминология, используемая для описания категории вида,
представленной в плане выражения оппозицией форм сов. и не-
сов. вида (СВ и НСВ), ориентирована прежде всего на
употребление видов в прош. времени. Тот факт, что центральное место в
видовой проблематике отводится употреблению видов в прош.
времени, может объясняться тем, что именно в этом времени
наиболее ярко проступает определенный семантический
параллелизм между двумя видовыми формами в русском языке: разница
между ними сводима к оппозиции аспектуального типа. В
морфологическом настоящем этот параллелизм исчезает: значения
НСВ непосредственно связаны с речевым актом, в то время как
значения, выражаемые морфологическим настоящим СВ (буд.
время, гномическое настоящее, наглядно-примерное, настоящее
пересказывательное), объединены тем, что они выносят действие
из сферы hie et nunc. Что касается вневременных употреблений
СВ и НСВ (императив, инфинитивные обороты, употребление
после модальных предикатов), то они, насколько известно автору,
не стали еще объектом систематического исследования: чаще
всего лингвисты пытаются описывать такого рода случаи при
помощи понятий, используемых для описания употреблений СВ и
НСВ в прош. времени.
То центральное место, которое занимает прош. время в
описании видов, связано безусловно с понятием видовой пары, ибо
рассмотрение категории вида с точки зрения возможности
получения видовых пар равноценно принятию постулата о параллелизме
СВ и НСВ, который, как мы уже отмечали, наблюдается только в
прош. времени (см. [Paillard 1977]).
В настоящей работе мы не будем касаться проблематики
видовых соответствий именно потому, что такая постановка задачи в
неявном виде постулирует параллелизм между СВ и НСВ 1. В про-
Статью перевела Е. Э. Разлогова.
1 Вопрос о видовых парах вызвал множество дискуссий, по этому поводу
высказывались порой прямо противоположные точки зрения. Систематическое
изучение семантики предикатов, имеющее целью получение типологии
процессов, а также использование понятия совершаемости тем не менее привели к тому,

К теории перфективизации
213
тивовес этому подходу мы предлагаем единую теорию
перфективизации 2.
В большинстве случаев в работах, посвященных видовой
тематике, рассматриваются следующие вопросы:
1. Образование СВ от НСВ в связи с установлением видовой
пары: писать — написать.
2. Понятие совершаемости (как, например, в работах А. В.
Исаченко): пить — запить (=*начинать пить').
3. Лексическая деривация: бить — перебить.
Мы выдвигаем следующую гипотезу: как несовершенный, так
и совершенный виды обозначают некоторый способ
локализации (delimitation) процесса в рамках семантического
универсума (domaine), заданного предикативным отношением, которое
мы обозначим <г>. Универсум предиката <г> является сложной
совокупностью значений. В него входят р, обозначающее сам
процесс, не-р, которое может интерпретироваться либо как
«отсутствием», либо как «нечто иное, чем р» (мы обозначим не-р при
помощи ρ), а также вне р, которое интерпретируется как «р или ρ'»,
«не-р и не-р'» 3. Каждое из этих значений выявляется при помощи
опорных факторов (reperes), так или иначе запечатленных в
речевом акте (т. е. в высказывании). Эти опорные факторы
связаны прежде всего с самим субъектом (т. е. говорящим) и/или со
временем (временными координатами). Но в то же время речь
может идти и о входящем в состав речевого акта терме (члене
предложения), который был ранее контекстуально или
ситуационно определен в интересующем нас смысле, и именно поэтому
этот терм может взять на себя функции опорного фактора. Как
будет показано ниже, этому типу опорных факторов (мы
обозначим их буквой R) соответствует терм, заполняющий 2-ю
валентность предиката.
Итак, понятие локализации процесса связано, с одной
стороны, с универсумом, задаваемым некоторым предикативным
отношением, а с другой — со множеством опорных факторов, на ос-
что понятие видовой пары стало восприниматься как менее очевидное, более
«относительное».
2 Из-за нехватки места мы рассматриваем только те случаи, когда СВ
образуется от НСВ при помощи приставки, например читать/ про+читать, пить/
за+пить, т. е. речь идет только о регулярных соответствиях.
Вне ρ является полюсом неопределенности в универсуме, причем это может
быть окончательная неопределенность (ненаправленность на какое бы то ни было
определенное значение) или временная неопределенность, которая должна перейти в
определенность (отсутствие направленности по отношению к некоторому значению).

214
Д. Пайар
новании которых осуществляется эта локализация. По опорному
фактору или множеству опорных факторов осуществляется выбор
одного или нескольких значений из универсума предикативного
отношения. Соотнесение опорного фактора со значением из
универсума предиката определяет то, что мы назовем позицией
данного предиката в универсуме. Предикативному отношению
может соответствовать одна или несколько позиций из
универсума. Несколько позиций актуализируются, например, в
высказываниях с модальными предикатами, например Я хочу туда
пойти. Здесь с точки зрения опорного фактора S (т. е. с точки зрения
говорящего) мы получаем ρ в универсуме предиката. С другой
стороны, эта фраза указывает на полное отсутствие временной
локализации процесса (что дает вне ρ в универсуме предиката).
Если мы попытаемся охарактеризовать СВ и НСВ как два
различных способа локализации процесса, то мы должны установить:
1) типы используемых опорных факторов;
2) позиции в универсуме предиката, полученные по этим
опорным факторам.
Мы выдвигаем следующую гипотезу:
— СВ соответствует локализация процесса ρ по фактору R. Эта
локализация понятийная в том смысле, что она не зависит от
определения временных границу (т. е. предшествует ему);
— НСВ соответствует локализация процесса, связанная самым
тесным образом с определением его границ во времени. Другими
словами, процесс рассматривается с точки зрения временного
опорного фактора. В обоих случаях локализация ρ в универсуме
непосредственно связана с определением статуса ρ'. Как будет показано
ниже, это значение (=р) эксплицитно определено лишь в том
случае, когда ему соответствует опорный фактор в высказывании.
Эта гипотеза в корне меняет подход к противопоставлению СВ
и НСВ: она выносит его за рамки временной детерминации (здесь
мы идем вразрез с принятой точкой зрения) и именно поэтому
не предполагает какого бы то ни было параллелизма между
видами. Более того, охарактеризовав СВ как средство вневременной
локализации процесса, мы тем самым расширяем спектр
рассматриваемых явлений. Но в данной работе мы будем в основном
рассматривать отношения между СВ и опорными факторами
типа R — дополнениями (прямыми или косвенными), т. е.
аргументами, заполняющими 2-ю валентность предиката4. Мы попыта-
4 Мы не будем здесь касаться вопросов, связанных с непереходными
глаголами. Тем не менее, как нам кажется, наша концепция применима и к этой

К теории перфективизации
215
емся показать, что отношение между предикатом в СВ и его
дополнением (аргументом, заполняющим 2-ю валентность) в корне
отличается от отношения между предикатом НСВ и аналогичным
дополнением.
СВ и понятийная локализация процесса
Мы определим понятийную локализацию следующим
образом. «Пусть дан терм R. Рассмотрим процессу с точки зрения
этого терма». Например, предложение Он написал два письма
можно эксплицировать таким образом: «Дано — два письма. Исходя
из этого процесс написания рассматривается с точки зрения этих
двух писем». В этом определении выражение «с точки зрения R»
означает, что R определяет границы р, т. е. определяет то, что
имеется в виду под ρ в данной конкретной ситуации. Поскольку R
является основанием для локализации р, R первично
относительно универсума <г>, причем R структурирует <г>, обозначая в <г>
позицию р. Эта «первичность» влечет независимость R от самого
процесса. Эту автономность следует рассматривать в двух аспектах:
— с формальной точки зрения, т. е. с точки зрения
«генерации» процесса: в каком-то смысле R существует до процесса ρ (ср.
в экспликации: «Пусть дан терм R»);
— в понятийном плане: семантическая совместимость R и
процесса заранее не задана. Под «заранее заданной
совместимостью» мы понимаем возможность для терма R заполнить
валентность предиката в форме простого несовершенного вида. Например,
письмо может занимать место второго актанта при глаголе
писать, однако горе не может быть 2-й валентностью при пить (пить
горе). Образованный от пить СВ, где горе фигурирует в качестве
прямого дополнения, тем не менее дает совершенно нормальное
словосочетание: запить горе. Последнее можно эксплицировать
по предложенной выше схеме: «Пусть дано состояние горя.
Рассмотрим процесс питья с точки зрения состояния горя». Из этого
толкования с полной ясностью вытекает, что для полученного от
пить сов. вида запить свойство «быть пригодным для питья»
уже не является обязательным ограничением на 2-ю валентность 5.
В общем случае совпадение/несовпадение характеристик терма,
группе предикатов. Опорный фактор R необязательно предполагает
транзитивность, хотя транзитивность и перфективизация тесно связаны между собой, ср.
*сидеть ноги — отсидеть ноги.
5 Аналогично: встроить поле— застроить поле, *ссять поле — засеять поле.

216
Д. Пайар
выступающего в качестве опорного фактора, и семантических
ограничений, накладываемых на 2-ю валентность предиката в
простом НСВ, на этом первом этапе перфективизации роли не играет —
идет ли речь о написать письмо (относительно писать) или
запить горе (относительно пить).
Соотнесение универсума <г> с R, направленное на
локализацию р, может быть интерпретировано как вид спецификации р:
интерпретация ρ определяется через его соотнесенность с R6.
Функция глагольной приставки прежде всего сводится именно к
этой спецификации. Одним из аргументов в пользу такого
определения роли глагольной приставки является изменяемость
приставки в зависимости от R. В качестве иллюстрации приведем
примеры из [Исаченко 1962]:
резать <
(веревку) — разрезать
(курицу) — зарезать
(хлеб) — нарезать
(дерево) — порезать
(мяч) — срезать.
В данном случае можно сравнить роль глагольной приставки с
функцией именного классификатора. Такой классификатор может
быть присущ всем существительным, как, например, в китайском
языке, или же только вещественным именам: ср., например, рус.
стакан пива.
Функция классификатора заключается в том, чтобы
обеспечить совместимость имени с множеством количественных и
качественных определителей. То же самое имеется в виду и под
«локализацией р», в том смысле, в котором это понятие было введено
выше. Таким образом, можно рассматривать перфективизацию
как «ограничение» процесса: процессу приписываются границы,
заданные внешним по отношению к самому процессу термом.
Именно при помощи глагольной приставки осуществляется
«согласование» процесса с термом, который задает одновременно его
качественные (свойства терма, выступающего в роли опорного
фактора, определяют интерпретацию р) и количественные
(опорный терм определяет протяженность ρ, т.е. «количество»
процесса, которое имеется в виду в данном конкретном случае)
характеристики.
6 Иначе говоря, интерпретация/» не задана раз и навсегда: она является функ
цией опорного фактора, например запить лекарство/запить горе.

К теории перфективизации
217
На основе этого первого этапа адаптации возникает «обратная»
связь, т.е. адаптация в обратном направлении, в результате
которой R интегрируется моделью управления предиката,
обозначающего процесс, который был локализован при помощи этого R: R
получает статус дополнения (т. е. замещает 2-ю валентность
предиката) 7.
В связи с вопросом об интеграции опорного терма моделью
управления предиката следует вернуться к положению, о
котором уже шла речь выше, а именно: некоторые непереходные
глаголы несов. вида становятся переходными в СВ, например:
^сидеть ноги — отсидеть ноги (сидя на одном месте); ^говорить его —
заговорить его 8.
Интеграция опорного терма R также осуществляется при
помощи приставки, которая в этом своем качестве
«отфильтровывает» некоторые свойства опорного терма, замещающего сильную
валентность предиката (в этом смысле процессу адаптирует
опорный терм R). Понятие фильтра в данном случае тем более уместно,
что для одного и того же опорного терма возможно употребление
нескольких приставок, каждая из которых выделяет то или иное
свойство R, например: он запил лекарство/он выпил лекарство,
он прочитал книгу /он зачитал книгу. С этой точки зрения
приставка является маркером спецификации сложной взаимосвязи
между опорным термом R, замещающим 2-ю валентность
предиката, и самим предикатом.
Отсюда можно сделать вывод, что отношение между
процессом]? и опорным термом R сложное, «двунаправленное»:
1. С одной стороны, универсум <г> воспринимается с точки
зрения опорного терма R, локализующего ρ в этом универсуме.
2. С другой стороны, опорный терм R интегрируется
синтаксической моделью управления предиката 9.
Это двунаправленное отношение можно представить
схематически.
Из-за нехватки места мы не будем здесь касаться вопросов, связанных со
вторым родительным падежом (партитивом).
В этой связи особо следует упомянуть о модификациях модели управления,
характерных для возвратной формы глагола: он напился/он наелся конфет/он
зачитался Бальзаком. Наличие ся указывает на то, что в этом случае опорным
фактором для локализации процесса является подлежащее он.
Речь может идти о повторной интеграции. Может случиться так, что терм,
выступающий в роли опорного фактора, замещает 2-ю валентность и при
предикате в простом несовершенном виде. Оппозиция «пустая
(десемантизированная)/непустая (полнозначная) приставка» может быть пересмотрена и с этой точки зрения.

218
Д. Пайар
.Ι 1 Локализация ρ
Р() R
Ч /
х 2 2 Интеграция R в качестве
2-й валентности предиката
Как явствует из приведенной схемы, ρ и R взаимно
обусловливают друг друга: каждый терм является и исходным, и
результирующим в этой схеме. Она замкнута и самодостаточна: ни один
элемент, отличный от ρ или R, не влияет на связывающие их
отношения. Именно поэтому:
— в универсуме <г> можно построить «подлинное]?» и
вследствие этого ρ 'исключается из рассмотрения;
— поскольку R интегрируется моделью управления
предиката р, R исчерпывает (полностью определяет) процессу: благодаря
этому мы получаем «подлинное]?» с точки зрения R.
НСВ и временная локализация процесса
Выше мы сформулировали следующую гипотезу об общем
значении НСВ: НСВ соответствует «ситуативная» локализация
процесса при помощи опорного фактора типа Τ 10.
Временную локализацию можно определить следующим
образом: «существует временной опорный фактор, при помощи
которого в универсуме <г> можно локализовать ρ относительно р'».
Это определение нуждается в пояснениях:
— временной опорный фактор является «первичным» по
отношению к универсуму <г>. Этот фактор определяет одну или
множество точек (моментов времени) на временной оси, т. е.
— процесс рассматривается только относительно временного
опорного фактора. В рамках такой локализации может
учитываться и р', ибо временной опорный фактор, определяющий
процесс, может не полностью сводиться к множеству точек на
временной оси (к множеству моментов времени) — он может нести и
дополнительную информацию. Именно способ задания
временного опорного фактора определяет способ существования ρ
'относительно р. А таких способов может быть великое множество;
10 Как будет показано ниже, локализация по временному опорному фактору
и локализация во времени являются разными понятиями. Они непосредственно
связаны друг с другом лишь для временных употреблений НСВ.

К теории перфективизации
219
— тот факт, что процесс рассматривается только в рамках
отношения между универсумом <г> и временным опорным
фактором, влияет также на статус терма, замещающего 2-ю валентность
предиката. Существенно то, что этот терм не может быть оторван
от процесса: он имеет право на существование только в рамках
временной локализации процесса. Он может даже отсутствовать,
однако и в этих случаях он восстанавливается как «нечто, что
может замещать 2-ю валентность предиката» (как, например, в
предложениях он пишет, он пьет, независимо от того, идет ли речь о
характеристике человека или о сиюминутном действии). Терм,
замещающий 2-ю валентность, также однозначно не связан с
каким-либо значением в универсуме <г>. Это особенно очевидно,
когда речь идет о двух типах высказываний:
— высказываниях с предикатом со значением «усилия»: он
долго решал задачу. Предикат решал по отношению к задаче
указывает как нар, так и на.р'(он наконец решил/так ее и не решил);
— вопросительных высказываниях: Вы читали «Войну и мир»?
Здесь не уточняется, связана «Война и мир» с ρ или ρ 'в некоторой
точке прошлого (прочитал/не прочитал).
Отсутствием самостоятельности, автономности этого терма
объясняется также и то, что «единичные» процессы не могут
иметь в качестве дополнения термы с сильной количественной
детерминацией (например, он пил две чашки кофе). НСВ никак
не связан с результатом действия, ибо в данном случае нет
оснований утверждать, что объект исчерпывает (полностью
определяет) процесс.
Вместо заключения
Все, что было сказано выше о СВ и — в более краткой форме —
о НСВ, может быть положено в основу исследований категории
вида в русском языке. Действительно, только еще предстоит
показать, как при помощи нашей концепции можно
интерпретировать различные временные и вневременные употребления СВ и НСВ.
В рамках данной работы мы разберем лишь несколько
основных положений.
Когда речь идет о СВ, процесс локализуется с понятийной
точки зрения безотносительно ко времени. Временная
локализация может лишь усиливать, подкреплять локализацию
понятийную. В прош. времени различие между аористом и перфектом
соответствует двум способам рассмотрения временной оси в связи с
локализацией процесса: аорист связан с понятием пересказа, вве-

220
Д. Пайар
денным Э. Бенвенистом, перфект — с понятием дискурса. В обоих
случаях учитывается результирующее состояние в Т0 (в момент
произнесения высказывания).
При помощи СВ (форма морфологического настоящего)
невозможно отобразить процесс, который имеет место в Т0, т. е. для
которого нет последней точки на временной оси, и эта
невозможность непосредственно вытекает из предварительной вневременной
локализации]?: различные значения морфологического
настоящего для СВ (буд. время, гномическое настоящее, настоящее пере-
сказывательное, наглядно-примерное) либо несовместимы с Т0,
либо допускают Т0 (=относятся к настоящему), при том что ρ не
локализовано вТ0п. Отрицание в этих случаях указывает на то,
что имеется рассогласование между р, рассматриваемым вне
времени, и его локализацией во времени (поскольку еще не наступил
момент времени, локализующий р). Иначе говоря, отрицание СВ
не влечет ρ'(=не-]?). Аналогично обстоит дело с вопросом, ибо
вопрос задается именно относительно локализации]? (и здесь, как и в
предыдущем случае, ρ 'никак не принимается во внимание). И
наконец, в модальных высказываниях, когда процесс
рассматривается независимо от его локализации (императив, высказывания с
модальными глаголами), СВ используется для того, чтобы ввести
предварительно локализованный процессу в поле зрения дискурса
(см. [Culioli, Paillard 1979]).
Для НСВ локализация процесса, как было показано выше,
осуществляется при помощи временного опорного фактора, поэтому
ситуативная реализация процесса не предполагает никакой
понятийной стабилизации (т. е. для НСВ невозможно «действительно]?»).
Это становится особенно очевидным, когда из контекста можно
получить «действительно ]?», например: он долго решал задачу,
но не решил ее/и наконец решил. Мы предполагаем, что
отсутствие понятийной стабилизации характерно для всех употреблений
НСВ. Здесь нам также придется ограничиться лишь некоторыми
(слишком) краткими разъяснениями. Отсутствие понятийной
стабилизации приводит к тому, что временной опорный фактор
задает не само значение]?, а весь универсум]?. Именно поэтому наряду
с ρ в рассмотрение вводится и не-]?. Это касается и «временных»
употреблений НСВ, и вопросов (см. выше). Этим фактом
объясняется также и то, что при отрицании происходит локализация р'
11 Таким образом, для буд. времени мы рассматриваем ρ в момент времени
Т0, имея в виду при этом, что локализация процесса связана с t0, при том что Т0
раньше t0: Когда все это кончится?

К теории перфективизации
221
(не-р) относительно временного опорного фактора, например: я не
читал этой книги/я не прочитал эту книгу 12. И наконец, в
модальных высказываниях НСВ выражает повторное введение или
повторную локализацию ρ относительно р' в контексте, где уже
присутствует р. Мы приведем лишь два примера и еще раз
сошлемся на цитированные работы:
(а) — Борис Михайлович, я пришел подать заявление об уходе. Я не
могу здесь работать...
— Постойте, не торопитесь. Бумагу возьмите назад. Сложите
вчетверо, суньте в карман. А теперь рассказывайте.
Рассказывайте указывает на возвращение к предыдущему,
ранее прерванному]? (т. е. к постойте);
(б) — Мы, партком, не будем хлопотать о возбуждении этого дела. Вы
сами — пожалуйста, сколько угодно. Можете от себя лично
возбуждать (И. Грекова).
Здесь р, возможное для вы, вводится со ссылкой на не-р для
парткома.
Итак, отсутствие понятийной стабилизации р, характерное
для несов. вида, отражает либо отсутствие какой бы то ни было
направленности в универсуме (в частности, и на «подлинное р»9
которое требует вневременной локализации), либо нарушение
центровки нар, связанное с актуализацией в той или иной форме не-р
[ср. примеры (а) и (б)].
ЛИТЕРАТУРА
Исаченко 1962 — Исаченко А. В. Русский язык в сопоставлении со
словацким. Братислава, 1962.
Culioli, Paillard 1979 — CulioliA., PaillardD. A propos de Falternance
imperfectif/perfectif a Fimperatif // R. E. S. Paris, 1979.
Paillard 1977 — PaillardD. Perfectif comme predicat complexe// IIeme
congres des slavistes. Paris, 1977.
Напомним, что в универсуме <г> ρ не является центральным выделенным
значением.

В. В. Петров, В. Н. Переверзев
ПРАГМАТИКА:
ФОРМАЛЬНАЯ РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ
ИЛИ ЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ?
По мере внедрения технических интеллектуальных систем в
различные сферы деятельности человека все более важное
практическое значение приобретают проблемы логического
обеспечения этих систем. Одна из актуальных проблем такого рода —
создание достаточно универсального логического языка
программирования, дающего возможность всякому пользователю, всякому
конкретному интеллектуальному субъекту (ИС) эффективно
работать с компьютером в режиме естественноязыкового диалога.
Решение этой проблемы предполагает помимо прочего выявление
логических структур естественноязыковых рассуждений самих ИС,
а если говорить шире — создание логической модели
интеллектуальной деятельности человека в целом. С этой точки зрения
вполне понятен резко возросший в последние годы интерес
логиков и математиков к исследованиям в области когнитивных наук,
лингвистики; к различным логико-философским теориям
естественного языка, охватывающим не только синтаксис и семантику,
но также и его прагматику.
Несмотря на изобилие предложенных подходов, пока нет
ясности в том, должна ли адекватная формальная теория
прагматики быть сугубо логической теорией или же логической теорией
с элементами внелогического характера.
С одной стороны, естественный путь формализации
прагматики, соответствующий стандартным логико-математическим
требованиям, заключается в дальнейшем совершенствовании логики
предикатов. При всем разнообразии логических исчислений
классическое исчисление предикатов первого порядка остается,
по-видимому, наиболее прочной и фундаментальной основой для такой
формализации. Вопрос лишь в том, чтобы осуществить
дальнейшую модификацию логики предикатов, адекватную
прагматическим аспектам естественного языка. На этом пути имеется ряд
проблем, не получивших пока удовлетворительного решения.
С другой стороны, широкое признание получило
представление, что прагматика — особая область, требующая не
модификации, а качественной ревизии логики предикатов и дополнения ее
формальной репрезентацией различных особенностей практиче-

Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель? 223
ского употребления языка. В рамках такого понимания
прагматики построены различные формальные семантики естественного
языка — «формальная грамматика» Р. Монтегю [Montague 1970],
«ситуационная семантика» Дж. Барвайса и Дж. Перри [Barwise,
Perry 1984], «иллокутивная логика» Дж. Серля и Д. Вандервеке-
на [Searle, Vanderveken 1984] и ряд других.
В данной статье мы рассмотрим некоторые особенности и
проблемы формальных семантик естественного языка, анализ
которых может способствовать выявлению путей формализации
прагматики в рамках логики предикатов.
I
Одна из основных идей, на которых базируется большинство
формальных семантик естественного языка, заключается в
признании важности различия между лингвистическим
значением языковых символов и их интерпретацией при
конкретном произнесении. Интерпретация всякого предложения φ с
фиксированным лингвистическим значением может варьироваться от
произнесения к произнесению в зависимости от неограниченного
числа факторов: от того, где, когда, применительно к чему
произносится φ; от того, кто произносит это предложение, что
он при этом думает, чувствует и т. д.
Возникает вопрос: как все эти факторы могут быть учтены,
если это вообще возможно, на уровне формализма? Наиболее
простой путь — попытаться эксплицировать эти факторы и затем
«занумеровать» их с помощью соответствующей символики.
Иными словами, можно попытаться непосредственно непрезен-
тировать в формальных символах прагматику языка. Рассмотрим
несколько конкретных примеров реализации такого подхода.
Барвайс и Перри, например, выделяют три следующих
основных фактора, от которых зависит интерпретация языковых
символов: само выражение φ, ситуацию произнесения d и
имплицитно предполагаемые говорящим связи с [Barwise, Perry 1984, 127].
Ситуация произнесения представляет собой конкретную
ситуацию, в которой находится как говорящий, так и адресат. Что
касается имплицитных связей, то они характеризуют то, с какими
объектами говорящий соотносит произносимые им символы
языка. Скажем, если в некоторой ситуации произнесения он
использует слово Рональд, то имплицитные связи указывают, что речь
идет о некотором конкретном и единственном объекте, например
о Рональде Рейгане. Чтобы выразить зависимость интерпретации

224
Б. Б. Петров, Б. Н. Переверзев
языковых символов от того, кто их использует, вводится
формула: [<р](х, у), понимаемая примерно как «символ „р",
используемый говорящим х, обозначает объект у». Далее, поскольку
всякий символ φ может быть использован одним и тем же человеком
для описания различных объектов, необходимо явно указать не
только говорящего, но и конкретную ситуацию произнесения, в
которой он находится, а также соответствующие имплицитные
связи. Для этих целей вводится формула: d, c[p](#, у), формально
репрезентирующая и говорящего, и ситуацию произнесения, и
имплицитные связи, при которых говорящий оперирует
символом φ. И если имеется единственный объект у, на котором
выполняется данная формула, то этот объект считается конкретной
интерпретацией символа р. В ситуационной семантике символы
языка рассматриваются не просто как имеющие лингвистические
значения, но как непосредственно отсылающие к реальным
ситуациям, а точнее — к областям пространства времени, которые
вместе с находящимися в этих областях объектами (а также
отношениями между этими объектами) образуют структуру
реальных ситуаций. Такой «семантический реализм» приводит к
необходимости учитывать ряд дополнительных факторов, например
так называемые структурные ограничения. По мнению Барвайса
и Перри, имеется много ограничений на типы ситуаций, которые
действительно могут иметь место. Например, быть дедом
предполагает быть отцом; поцелуй предполагает касание и т. п.
Владеющий языком обычно понимает эти ограничения и пользуется
их знанием в разговоре. Однако эти ограничения не всегда могут
быть полностью определены в явном виде.
Наконец, в ситуационной семантике фигурирует не одно, а
целых два понятия следования — понятие «сильного»
следования и понятие «слабого» (обычного) следования [Barwise, Perry
1984, 141]. Различие между сильным и слабым следованием
диктуется тем обстоятельством, что в ситуационной семантике
денотатами простых декларативных предложений считаются не
истинностные значения, а типы ситуаций. Отсюда вытекает ряд
следствий, в частности неприменимость принципа
взаимозаменимости по отношению к логически эквивалентным (в обычном
смысле) предложениям [там же, 173-176]. При выводе одного
высказывания из другого необходимо учитывать, что они могут
иметь различные интерпретации даже в том случае, когда их
истинностные значения совпадают. В пренебрежении этим
обстоятельством и заключается, по мнению Барвайса и Перри, причина
возникновения проблем взаимозаменимости логически эквива-

Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель? 225
лентных высказываний. В рамках ситуационной семантики
принцип взаимозаменимости сохраняется не на уровне обычной, а на
уровне сильной эквивалентности.
Более радикальная попытка формальной репрезентации
прагматики осуществлена Серлем и Вандервекеном. В иллокутивной
логике делается акцент на самом ИС, а именно на том, что,
употребляя языковые выражения, ИС тем самым осуществляет
различные речевые акты, и в частности так называемые
иллокутивные акты [Searle, Vanderveken 1984]. Авторы иллокутивной
логики преследуют цель: разработать общую формальную
семантику естественного языка, объединяющую теорию речевых актов с
обычной теоретико-модельной семантикой [Vanderveken 1986, 3;
Vanderveken 1987, 74]. Одним из исходных понятий
иллокутивной логики является понятие иллокутивной силы, а также
понятие иллокутивного отрицания. Смысл этих понятий
разъясняется на примерах. Так, если ИС осуществляет речевой акт Alf
произнося предложение
(1) Снег бел,
и речевой акт А2, произнося предложение
(2) Я рад, что снег бел,
то, грубо говоря, то, чем акт А2 отличается от акта А19 и есть
конкретная иллокутивная сила. Иллокутивным отрицанием
предложения (2) считается предложение
(3) Я не рад, что снег бел,
в то время как обычным отрицанием (2) считается предложение
(4) Я рад, что снег не бел.
При этом утверждается, что логической структурой
предложений типа (1) является стандартная пропозициональная
структура Р(х), предложений типа (2) — структура f(P), (3) —
структура 1/(Р), (4) — структура /(~Р), где Ρ — переменная для терминов,
обозначающих пропозициональное содержание предложений
вида Р(х), f — переменная для терминов иллокутивных сил, а Ί,
оператор иллокутивного и обычного отрицания соответственно
[Searle, Vanderveken 1984, 2-4; Vanderveken 1983, 359, 380].
Ясно, что предложения типа (3) не тождественны по смыслу
предложениям типа (4). Это обстоятельство рассматривается как
основание для того, чтобы считать Ί особым видом отрицания, для

226
Б. Б. Петров, Б. Я. Переверзев
которого не имеет места закон исключенного третьего [Searle,
Vanderveken 1984, 152]. Неверно, что всегда имеет место либо /(Р),
либо Ί/(Ρ), τ. е., другими словами, формула f(P)vlf(P) не
общезначима. Так, неверно, что всегда имеет место либо (2), либо (3),
так как очевидно может быть еще и (4), и даже
(5) Я не рад, что снег не бел.
Неверно также, что, например, предложение
(6) Я не отказываюсь прийти
тождественно по смыслу предложению
(7) Я согласен прийти,
поскольку отрицание факта отказа необязательно означает
согласие. Предложение (6) может соответствовать не только тому
случаю, когда выражается вполне определенное согласие прийти, но
также и такой ситуации, когда в силу тех или иных
обстоятельств не делается ни отрицательного, ни положительного
обещания.
Особое внимание в иллокутивной логике уделяется анализу
иллокутивных сил. Серль и Вандервекен пытаются разложить
иллокутивные силы на разнородные компоненты, в число
которых входят так называемая иллокутивная точка, условия
реализации пропозиционального содержания, степень искренности
говорящего при осуществлении им речевого акта и т. д. [Searle,
Vanderveken 1984, 188]. Многообразие разнородных компонент
иллокутивных сил и иллокутивных актов отображено в
соответствующей символике (например, в символах вида HIkFP,
понимаемых примерно как «говорящий в контексте i со степенью k
реализует иллокутивную точку Π иллокутивной силы F
относительно пропозиционального содержания Р»), с помощью которой
делается попытка формализовать прагматические аспекты
естественного языка. Наконец, в иллокутивной логике, так же как и в
ситуационной семантике, фигурируют два понятия следования —
обычное следование и так называемое иллокутивное следование и
соответственно обычная и иллокутивная эквивалентность
[Vanderveken 1986, 79; Vanderveken 1983, 387-388].
Здесь нет необходимости давать скрупулезное описание всех
особенностей отмеченных подходов к прагматике естественного
языка. И не только потому, что ситуационная семантика и
иллокутивная логика находятся, насколько можно судить, например,
по работам [Montague 1970; Searle, Vanderveken 1984], еще в ста-

Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель? 227
дии разработки. В плане сопоставления с логикой предикатов
представляется целесообразным рассмотреть прежде всего те
общие особенности и проблемы этих подходов, в которых
конкретизируется установка на ревизию (обобщение, дополнение и т. п.)
классических логико-семантических представлений.
II
Первая общая особенность состоит в том, что и в ситуационной
семантике и в иллокутивной логике делается попытка дополнить
логическую символику символикой внелогического характера.
Ближайший пример такой символики — формулы: d, c[p](#, у);
HIkFP. Даже если допустить, что в таких формулах
«занумерованы» вполне важные прагматические тонкости, остается неясным,
что нового могут дать подобные формулы для логического
анализа этих тонкостей. Между тем основная проблема заключается в
том, чтобы построить логическую модель прагматики, а не
просто в том, чтобы формально репрезентировать прагматику
путем «наклеивания» символических ярлыков на конкретные
прагматические факторы и обстоятельства. Во всяком случае, это верно
в предположении, что формальные семантики ориентированы не
на разработку психологической теории прагматики, а на создание
логических языков программирования, приближающихся по
своей универсальности к естественному языку. С этой точки
зрения понимание различий между логикой и психологизмом в
логике оказывается немаловажным при оценке действительной
значимости новых понятий и представлений, таких как, например,
понятие ментальной модели [Johnson-Laird 1983], подвергнутое
Я. Хинтиккой критическому анализу [Hintikka 1987].
Вторая особенность заключается в том, что и в ситуационной
семантике и в иллокутивной логике имеются два понятия
следования. Это обстоятельство неприемлемо в том отношении, что два
понятия логического следования одновременно не могут быть
непротиворечиво реализованы на уровне чисто синтаксического
оперирования формальными символами. Кроме того, сильное (или
же иллокутивное) следование вряд ли можно считать собственно
логическим следованием. Наличие или отсутствие такого
следования между предложениями φ, ф определяется не только их
формальной структурой, но и реальными связями между их
интерпретациями. Но это значит, что такое «семантическое»
следование нельзя реализовать на уровне синтаксиса посредством
конечного числа схем аксиом. Чтобы установить факт семантиче-

228
Б. В. Петров, В. Н. Переверзев
ского следования между φ, ф, недостаточно знать их логическую
структуру и те или иные правила вывода. Нужно знать еще целый
ряд прагматических обстоятельств — конкретного ИС,
произносящего эти предложения; когда и где он это делает; что он при этом
думает, чувствует и т. д. Иначе говоря, понятие семантического
следования не может быть реализовано на уровне синтаксиса
именно потому, что в каждом конкретном случае предполагает
знание не только лингвистических значений языковых символов,
но и неограниченного количества внелогических обстоятельств.
Вместе с тем следует признать, что введение семантического
следования продиктовано вполне важными логико-семантическими
проблемами, прежде всего проблемой взаимозаменимости
высказываний, имеющих одно и то же истинностное значение, но
разные пропозициональные денотаты. В пропозициональной логике
эта проблема не возникает, поскольку высказывания
рассматриваются только в плане сопоставления их истинностных значений.
Однако при переходе от логики высказываний к логике
предикатов ситуация меняется. В логике предикатов имеются
высказывания, в предикатную структуру которых входят другие
высказывания. Структуру таких высказываний можно представить, в
первом приближении, в виде структуры:
(8) χ<-Ζ(φ),
где <- — оператор предикации, Ζ(φ) — некоторая логически
сложная предикатная структура, в которую помимо логических
операторов и предикатных переменных определенным образом входит
и пропозициональная переменная φ [Петров, Переверзев 1988, 27].
Простейший пример высказывания, имеющего структуру (8), —
высказывание
(9) Джон знает, что φΐΨ
где <р1 — любое конкретное высказывание, например
высказывание (1). При анализе структуры (8) встает вполне естественный
вопрос о применимости принципа взаимозаменимости к
высказываниям вида р, входящим в предикатные термины вида Ζ(φ).
Ответ на этот вопрос существенно зависит от выбора той или иной
семантической интерпретации истинностных значений и
пропозициональных денотатов. В ситуационной семантике денотатами
высказываний считаются не истинностные значения, а типы
ситуаций и последовательности событий [Barwise, Perry 1985, 128].
В результате, чтобы выразить связь не только между
истинностными значениями, но и между денотатами высказываний, Бар-

Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель? 229
вайе и Перри и вводят понятие сильного следования
дополнительно к обычному логическому следованию. Хотя такой подход,
как уже было отмечено, представляется достаточно
проблематичным, сама идея различия между истинностными значениями
и денотатами высказываний представляет несомненный интерес.
Если допустить, что истинностные значения — не денотаты, а
особого рода «характеристические свойства» высказываний,
отражающие наличие или отсутствие пропозициональных
денотатов, то в этом случае путем соответствующей экспликации
структуры (8) оказывается возможным сохранить принцип
взаимозаменимости (в его классическом понимании) на уровне обычной
логической эквивалентности [Петров, Переверзев 1987].
В целом в рамках ситуационной семантики дан достаточно
глубокий содержательный анализ прагматических аспектов
естественного языка и выявлены важные логические проблемы.
Однако их решение вряд ли может быть получено путем прямой
формальной репрезентации прагматики (сколь бы точной она ни
была). Необходимо не просто формальное описание
разнообразных прагматических тонкостей, а их осмысление в логических
понятиях и логико-синтаксических структурах, непосредственно
не зависящих от прагматики, так же как и обычные
функционально-истинностные понятия, структуры и аксиомы логики.
III
С этой точки зрения значительный интерес представляет
попытка Серля и Вандервекена обнаружить новые логические
понятия и структуры, относящиеся к прагматике языка. Особый
интерес представляет, на наш взгляд, структура /(Р). Логический
статус этой структуры существенно зависит от того, что следует
понимать под иллокутивными силами. Если под иллокутивными
силами понимать внутренние состояния ИС, соотнесенные с тем
или иным пропозициональным содержанием (например, радость,
удивление, иронию и т. п. в связи с пропозициональным
содержанием предложения (1)), то в этом случае иллокутивная логика
оказывается не столько логической теорией, сколько
формальным описанием внутренних состояний ИС, имеющих место при
осуществлении интеллектуальным субъектом различных
речевых актов. В этом случае становится понятной попытка авторов
иллокутивной логики разложить иллокутивные силы на
указанные выше разнородные компоненты и затем «занумеровать» эти
компоненты с помощью символов типа i!IkFP.

230
В. В. Петров, В. Н. Переверзев
Однако исходная проблема, на решение которой нацелена
иллокутивная логика, является, на наш взгляд, сугубо логической
проблемой. Для объяснения различий между иллокутивными
предложениями и предложениями со стандартной субъектно-пре-
дикатной структурой нет необходимости рассматривать
иллокутивные силы как составные части речевых актов, поскольку речь
идет о смысловом различии между предложениями, а не о
различиях между внутренними состояниями ИС, произносящего
эти предложения. Но если это так, то что же следует понимать
под иллокутивными силами? О каких объектах в данном случае
может идти речь?
На наш взгляд, если под иллокутивными силами понимать не
сами внутренние состояния ИС, обусловленные тем или иным
пропозициональным содержанием, а понятия об этих состояниях,
то в этом случае, во-первых, нет необходимости отказываться от
закона исключенного третьего, а во-вторых, структура f(P) может
быть логически эксплицирована в рамках логики предикатов без
использования понятия иллокутивного следования.
Рассмотрим сначала закон исключенного третьего.
Аргументы против его универсальности фактически построены на
смешении отрицания иллокутивных сил с отрицанием иллокутивных
предложений [Петров, Переверзев 1985, 51-54]. В самом деле, в
формуле f(P)vlf(P) речь идет о законе исключенного третьего
применительно к иллокутивным силам. Например, ИС может
либо быть рад, либо не быть рад чему-либо. Третьего здесь не
дано. Применительно же к иллокутивным высказываниям закон
исключенного третьего запишется в виде формулы f(P)vf(~P).
Отождествив Ί с ~, получим соотношение:
(Ю) Ί(/(Ρ)) <=> f(lP) v lf(P) v Ί/(ΊΡ),
которое полностью согласуется с законом исключенного третьего
(знаком <=> обозначено тождество по смыслу). При этом различие
между предложениями (2)-(5) заключается в том, что они имеют
соответственно структуру Л(Л)> ~1Л(Л), ЛОЛ)* ~1Л0Л), где Л —
термин понятия о состоянии радости, а Рх — термин
пропозиционального содержания высказывания (1).
Что касается структуры f(P)9 то в рамках логики предикатов
она может быть эксплицирована следующим образом.
Иллокутивные высказывания, так же как и прочие высказывания, имеют
стандартную субъектно-предикатную структуру Р(х)9 а точнее —
структуру χ <- X, где X — предикатная переменная, а х —
переменная для индивидных дескрипций [Переверзев 1987, 41-44].

Прагматика: формальная репрезентация или логическая модель? 231
Однако при этом предикаты X иллокутивных высказываний
таковы, что в их структуру входят иллокутивные предикаты / и
высказывания р, между которыми, как это видно уже из (10), имеет
место определенная логическая взаимосвязь. Короче говоря,
структура иллокутивных высказываний может быть
представлена, в первом приближении, в виде структуры χ <- /(ρ), где /(ρ) —
логически сложная предикатная структура, в которую помимо
иллокутивных предикатов определенным образом входит
предикатная переменная р. Очевидно, что х<г- /(р) является частным
случаем структуры (8). Таким образом, весь вопрос в том, чтобы
логически эксплицировать структуру (8). Как показано в
[Петров, Переверзев 1987; Переверзев 1987], структура (8) в конечном
счете эксплицируется в виде структуры
(ID x<r-Z*$(f\<r-Pu),
где Ζ — переменная для предикатных терминов (в частности, для
иллокутивных предикатов), (Гр~1<-Ри) — переменная для
высказываний об истинности высказываний вида р, а * — логический
оператор (его можно назвать «ментальным» оператором),
обозначающий особое логическое отношение между понятием о
конкретных внутренних состояниях ИС и понятием истинности
высказываний вида р. Для ментального оператора имеют силу некоторые
дополнительные аксиомы обычного функционально-истинностного
типа [Переверзев 1987, 49]. Значение структуры (11) состоит, в
частности, в том, что с ее помощью оказывается возможным
объяснить эпистемические парадоксы при сохранении принципа
взаимозаменимости на уровне обычной логической эквивалентности
высказываний [Петров, Переверзев 1987, 20]. С ее помощью
оказывается возможным также формализовать естественноязыковые
высказывания, соотнесенные с различными пространственными и
временными обстоятельствами без непосредственной
репрезентации этих обстоятельств и каких-либо ограничений классических
логико-семантических принципов. Таким образом, в целом
имеются основания надеяться на возможность ассимиляции
прагматических аспектов естественного языка в рамках логики предикатов
и в конечном счете на возможность построения общей логической
модели прагматики. Построение такой модели предполагает
решение ряда новых логико-семантических проблем, возникающих
в процессе исследования ментальных пространств и ментальной
активности интеллектуальных субъектов.

232
В. В. Петров, В. Я. Переверзев
ЛИТЕРАТУРА
Переверзев 1987 — Переверзев В. Η. Предикация в контексте
естественного языка // Язык и логическая теория. М., 1987.
Петров, Переверзев 1985 — Петров В. В., Переверзев В. Η. Возможна ли
иллокутивная логика? // Методологические проблемы развития и
применения математики. М., 1985.
Петров, Переверзев 1987 — Петров В, В., Переверзев В. Η.
Пропозициональные структуры языка// Научно-техническая информация. Сер. 2.
1987. №11.
Петров, Переверзев 1988 — Петров В. В., Переверзев В. Η.
Ситуационная семантика: Научно-аналитический обзор. М., 1988.
Barwise, Perry 1984 — BarwiseJ., Perry J. Situations and attitudes.
Cambridge, 1984.
Barwise, Perry 1985 — BarwiseJ., Perry J. Shifting situations and shaken
attitudes // Linguistics and Philosophy. 1985. Vol. 8. № 1.
Hintikka 1987 — HintikkaJ. Mental models, semantical games and varieties of
intelligence//Matters of intelligence/Ed. by L. M. Vaina. Dordrecht, 1987.
Johnson-Laird 1983 — Johnson-Laird P. Mental models: Towards a cognitive
science of language, inference and consciousness. Cambridge, 1983.
Montague 1970 — Montague R. Pragmatics and intentional logic // Synthese.
1970. Vol. 22. №112.
Searle, Vanderveken 1984 — SearleJ.R., Vanderveken D. Foundations of
illocutionary logic. Cambridge, 1984.
Vanderveken 1983 — Vanderveken D. A model theoretical semantics for
illocutionary forces // Logique et Analyse. Louvain; Paris, 1983. № 103-104.
Vanderveken 1985 — VandervekenD. What is an illocutionary force?//
Dialogue: An interdisciplinary approach. Amsterdam; Philadelphia, 1985.
Vanderveken 1986 — Vanderveken D. A general success and truth conditional
formal semantics / Universite du Quebec a Montreal. 1986.
Vanderveken 1987 — Vanderveken D. A logical theory of non literal meaning //
VIII Международный конгресс по логике, методологии и философии
науки. М., 1987. Т. 5.

V. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ И АНОМАЛЬНОСТЬ ТЕКСТА
ОТ РЕДАКТОРА
В этом выпуске публикуются доклады, прочитанные на
совещании, которое было проведено в апреле 1989 г. в Институте
языкознания АН СССР проблемной группой «Логический анализ
естественного языка». На совещании обсуждались вопросы
смысловой противоречивости разных видов дискурса —
практического и художественного.
Противоречивость — понятие неоднородное [Апресян 1978].
Под него подводятся несходные между собой явления:
логическая контрадикторность — недопустимость соприсутствия в
тексте как единовременном продукте одного говорящего
утверждения и отрицания одной мысли, несовместимость семантических
компонентов, несоответствие синтаксических связей
семантическим отношениям, разлад между коммуникативными целями
говорящего и смыслом или пресуппозициями высказывания,
одновременная соотнесенность с разными точками отсчета или даже
разными точками зрения (например, при неявной цитации),
эмпирическая невозможность интерпретировать предложение
применительно к устройству нашего мира и мн. др. В этих и
подобных случаях в семантике текста создается конфликтная
ситуация. Конфликт может быть неразрешим, но полезен для
лингвиста; он доказывает присутствие глубоко скрытых смысловых
компонентов, ответственных за аномалию. Поэтому
лингвистический эксперимент часто состоит в конструировании
ненормативных предложений. Бывают и разрешимые конфликты. Так,
противоречивость может быть снята семантической редукцией —
сведением аномального смысла к нормальному. Лингвист и здесь
имеет свой интерес: сравнивая девиацию с нормой, он выявляет
способы создания художественного текста, складывающегося из
сложных семантических структур. Наконец, конфликт может
быть списан за счет особой коммуникативной цели — шутки,
мистификации, розыгрыша, языковой игры и т. п. Во втором из
отмеченных выше случаев текст противоречив, но приемлем для
адресата, поскольку человек обладает семантической
компетенцией — способностью не только понимать, но и интерпретировать

234
От редактора
речевые произведения. Интерпретативная компетенция
определяется владением — в большой степени интуитивным —
правилами преобразования отклоняющихся смыслов в нормативные.
В третьем случае приемлемость явно аномальных высказываний
зависит от прагматической компетенции человека — его
способности разбираться в моделях речевого поведения и
идентифицировать их в каждом частном проявлении.
Таким образом, семантически противоречивые высказывания
нередко входят в естественноязыковой текст на законных
основаниях. В применении к естественным языкам такие понятия,
как «противоречивость», «неприемлемость» и
«неинтерпретируемость», не совпадают по экстенсионалу.
Наряду с разрешенностью противоречивых высказываний
существует и обратный феномен, а именно запрет на речевые акты,
не содержащие в себе явно семантического противоречия.
Дж. Мур заметил, что высказывание Идет дождь, но я не
утверждаю, что идет дождь (но я так не думаю) семантически
правильно, но вместе с тем оно будет отвергнуто адресатом. Так
называемый парадокс Мура послужил толчком для изучения
«противоречий-в-употреблении», отражающих
непоследовательность речевого поведения [Арутюнова, Падучева 1985, 25].
Недопустимость совместного употребления высказываний или их
частей вызывается главным образом тем, что их соприсутствие
сводит на нет иллокутивную силу речевого акта, например: *Я
обещаю это сделать, но это не в моей власти; *Я ложно
утверждаю, что рад вам; *Я приказываю доставить депешу в штаб,
но знаю, что это не в ваших силах. Высказывания такого рода
ведут к «иллокутивному самоубийству» (по 3. Вендлеру [Вендлер
1985]) или «самопоражению» (по Д. Вандервекену [Vanderveken
1980]). Иллокутивная несовместимость характерна для перфор-
мативного употребления высказываний. Если имеет место
описание ситуаций, то запрет снимается, ср.: *# обещаю это сделать,
но не выполню обещания и Он обещал это сделать, но не
выполнил обещания; *# ложно утверждаю, что родился в Париже и Он
ложно утверждал (солгал), что родился в Париже. Это
показывает, что несовместимость продиктована не значением
предикатов, а их коммуникативной функцией. Наблюдения над
иллокутивной противоречивостью высказываний стимулировали
разработку иллокутивной логики [Searle, Vanderveken 1985;
Vanderveken 1988].
В более слабом виде запрет на совместное употребление
налагается на те высказывания, в которых иллокутивная сила им-

От редактора
235
плицирована значением слова. Так, некоторые типы оценочных
высказываний соответствуют мотиву совета, и содержание совета
не должно противоречить оценке ситуации. Следующие
высказывания, если их не сопровождает комментарий, обнаруживают
непоследовательность речевого поведения: Стоит посмотреть
этот фильм, но лучше его не смотрите; Лучше не ходить в лес,
но я вам советую пойти в лес. Взаимно нетерпимы модальные
предикаты, мотивирующие иллокутивные силы
противоположной направленности. В высказывании Вы должны были
предупредить меня, но вы не могли этого сделать модальность
долженствования служит основанием для обвинения в
невыполнении долга, а отрицание модальности возможности является
достаточным основанием для отвода этого обвинения.
Прагматическая противоречивость делает неприемлемым адресованное
высказывание, распространяющее свое действие на другого
человека. Что касается автопрескрипций, то человек волен
придерживаться принципа «Вижу и одобряю лучшее, выбираю худшее»
(Овидий). Приемлемость высказывания, констатирующего
логику принятия решения, не зависит от аксиологической
согласованности его частей.
Если прагматическая неприемлемость апеллирует к социально
принятым правилам речевого поведения — устройству общества,
то семантическая противоречивость апеллирует к опыту,
эмпирическому знанию устройства мира: несовместимы те значения,
которые указывают на несовместимые свойства предмета. Иначе
говоря, противоречиво такое высказывание, которое в принципе
не может быть истинным в применении к данной нам в опыте
(практическом и теоретическом) действительности. Если текст
соотнесен с иными мирами, то многие запреты снимаются (ср.
мифы, сон, фантазию). Но и в пределах нашего мира существуют
«другие миры», онтология которых отлична от онтологии
предметной действительности. Это прежде всего психический мир
человека, в применении к которому допустима конъюнкция
антонимов: Мне было грустно и радостно; Люблю и ненавижу
[Апресян 1989, 190]. В этом неустойчивом мире трудно разделить
разные состояния и ввести каждое из них в определенные
временные границы. Это свойство психического мира хорошо
выражено В. Ходасевичем: Ищи меня в сквозном весеннем свете. /
Я весь — как взмах неощутимых крыл, / Я звук, я вздох} я
зайчик на паркете. / Я легче зайчика: он вот, он есть, я был. Слабая
структурированность «психического времени» отлагается в
языке. Так, например, перемежающиеся впечатления могут выра-

236
От редактора
жаться не только конъюнкцией антонимов, но и конъюнкцией
утверждения и отрицания; ср. контрадикторные предложения
типа Речка движется и не движется. Их противоречивость
нейтрализуется действием имплицитного миропорождающего
оператора «кажется, что...».
Однако и здесь есть предел допустимого: предложение не
может быть одновременно отнесено к разным психическим мирам.
Этим объясняется неприемлемость приводимого Л. Кэрроллом
высказывания девочки: Я так рада, что не люблю спаржу,
потому что, если бы я ее любила, мне бы пришлось ее есть, а я ее не
выношу.
Таким образом, «другие миры» могут обходиться без закона
противоречия. Определяя правильное мышление, он отражает
некоторое свойство бытия, заключающееся в том, что
«невозможно, чтобы одно и то же вместе было и не было присуще
одному и тому же и в одном и том же смысле» (Аристотель).
Аристотелева логика приспособлена к нашему миру. Она соприкасается с
ним и своими основами, и своими результатами. «Опыт есть
несомненно первый продукт, который производит наш рассудок,
когда он перерабатывает грубый материал чувственных
впечатлений», — этими словами начинается «Критика чистого разума»
И. Канта.
Другой мир имел бы другую логику. В начале XX в. Н. А.
Васильев предложил систему логики без закона противоречия, а
следовательно, и без принципа исключенного третьего [Васильев
1912] (анализ системы Васильева см. [Смирнов 1962]). Наша
приверженность к Аристотелевой логике, полагал Васильев,
проистекает из ее соответствия действительности. Мы в состоянии
мыслить противоречие, но не в состоянии представить его себе
для нашего мира [Васильев 1912, 222]. Васильев сравнивает
альтернативную Аристотелевой «воображаемую логику» с
неэвклидовой геометрией, отбросившей постулат о непересечении
двух параллельных прямых в пространстве. Он обосновывает
свою систему следующим рассуждением. Закон противоречия
высказывает несовместимость утверждения и отрицания.
Отрицание же определяется как то, что несовместимо с
утверждением. Поэтому закон противоречия содержится уже в самом
определении отрицания. «Так как закон противоречия есть
следствие из определения отрицания, то строить логику, свободную от
закона противоречия, — это значит строить логику, где бы не
было нашего отрицания, сводящегося к несовместимости»
[Васильев 1912, 215].

От редактора
237
Η. А. Васильев переосмыслил понятие отрицания.
Отрицательные суждения в его системе считаются непосредственно
проистекающими из опыта. Они имеют равный статус с
положительными предложениями. Те, кто живет в воображаемом мире,
способны испытывать не только ощущение белого цвета, но и
ощущение не-белого, причем эти ощущения совместимы.
Совмещение выражается индифферентным суждением. Автор, таким
образом, различает три типа суждений по качеству:
положительные, отрицательные и индифферентные. В его системе действует
не закон исключенного третьего, а закон исключенного
четвертого. Разрабатывая одну из возможных логик, Васильев вместе с
тем поставил задачу создания металогики. Он писал: «Логик
может быть много, но у всех них есть общее и единственное — мета-
логика, наука о формальной стороне мысли, о мысли, если
отвлечься от всякого ее содержания» [Васильев 1912, 242].
Идеи Васильева перекликаются не только со взглядами
современных логиков и философов, они имеют отношение и к
лингвистической задаче логического анализа естественного языка.
Естественный язык используется в применении к разным мирам —
идеальному и должному, психологическому и предметному,
мифическому и эмпирическому, запредельному и реальному,
видимому и кажущемуся. Он служит далеко не только для передачи
информации. Его назначения множественны. Нарушение
законов логики не всегда говорит о пороке мысли. Оно может
говорить о пороке мира и человека.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1978 —Апресян Ю.Д. Языковая аномалия и логическое
противоречие // Text. Jezyk. Poetyka. Wroclaw, 1978.
Апресян 1989 — Апресян Ю.Д. Тавтологические и контрадикторные
аномалии // Логический анализ языка: Проблемы интенсиональных
и прагматических контекстов. М., 1989.
Арутюнова, Падучева 1985 —Арутюнова Я. Д., ПадучеваЕ.В. Истоки,
проблемы и категории прагматики // Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1985. Вып. 16: Лингвистическая прагматика.
Васильев 1912 — Васильев Н. А. Воображаемая (неаристотелева)
логика// Журн. М-ванар. просвещения. НС. 1912. Т. 40.
Вендлер 1985 — Вендлер 3. Иллокутивное самоубийство // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16: Лингвистическая прагматика.
Смирнов 1962 — Смирнов В. А. Логические взгляды Н.А.Васильева//
Очерки по истории логики в России. М., 1962.

238 От редактора
Searle, Vanderveken 1985 — SearleJ., Vanderveken D. Foundations of
illocutionary logic. Cambridge (Mass.), 1985.
Vanderveken 1980 — Vanderveken D. Illocutionary logic and self-defeating
speech acts // Speech-act theory and pragmatics. Dordrecht, 1980.
Vanderveken 1988 — Vanderveken D. Les actes de discours. Liege;
Bruxelles, 1988.
H. Д. Арутюнова

Л. А. Демина
ПАРАДОКСЫ НЕРЕФЕРЕНЦИАЛЬНОСТИ
На уровне логико-семантического анализа языка проблема
противоречивости текста и языковых аномалий ставится как
проблема неоднозначности в прочтении и понимании ряда
контекстов естественного языка. Такие контексты получили
название «референциально непрозрачных» [Куайн 1982].
Исследование источников и причин возникающей «непрозрачности»
требует, на наш взгляд, совместных усилий лингвистов и логиков, так
как именно нестрогость и неоднозначность естественного языка,
во многом обеспечивающие его гибкость и эффективное
функционирование на протяжении тысячелетий, являются
препятствиями при построении формализованных языков. С другой стороны,
выработка более богатого формального аппарата требует
включения в сферу логического анализа широкого круга контекстов
естественного языка. Применение строгих логико-семантических
методов способно уточнить, в свою очередь, ряд вопросов
лингвистического анализа [Арутюнова 1982].
Понятие референциальной непрозрачности не является
вполне удовлетворительным семантическим понятием и нуждается в
дополнительном рассмотрении, так как контексты, попадающие
под это понятие, существенно различаются по своей природе (см.
[Падучева 1983]). Так, к референциально непрозрачным
относятся: контексты цитирования или автонимного употребления
собственных имен и дескрипций, модальные контексты, контексты с
пропозициональными установками. Прежде всего встает вопрос:
что объединяет все эти контексты, каков критерий
разграничения референциально прозрачных и референциально
непрозрачных контекстов? У. Куайн выделяет два таких критерия [Куайн
1982, 87, 93]: нарушение принципа Лейбница, т. е. закона
взаимозаменимости кореферентных собственных имен или
определенных дескрипций, и нарушение закона экзистенциального
обобщения, согласно которому из любого высказывания типа Лев
Толстой написал «Войну и мир» мы можем вывести заключение
«5х(Х написал „Войну и мир")». При внимательном
рассмотрении эти критерии оказываются различными, так как указывают
на различные источники нереференциальности, или
референциальной непрозрачности контекстов. Нарушение закона
экзистенциального обобщения ставит вопрос о принимаемой онтологии:

240
Л, А, Демина
что является объектом референции и можем ли мы вообще
говорить в данном случае о референции? Этот вопрос тесно связан с
фундаментальным принципом теории именования — принципом
предметности, традиционное понимание которого нуждается в
пересмотре. Невыполнимость подстановки «всего лишь выявляет
тот факт, что данное употребление не является чисто
референтным, то есть что истинность данного утверждения зависит не
только от объекта, но и от выбора имени» [Куайн 1982, 88].
Фундаментальными понятиями логической семантики
являются понятия референции и истины, и оба они оказываются тесно
связанными в парадоксах, возникающих в референциально
непрозрачных контекстах. Нарушение, или по крайней мере
неопределенность референции, ведет к нарушению истинности
данного контекста. Применительно к рассматриваемым нами
референциально непрозрачным контекстам представляется полезным
ввести различие широкого и узкого контекста: если широкий
контекст — это все высказывание в целом, то узкий контекст —
лишь часть его, которая может быть выражена либо
придаточным предложением, либо отдельным сингулярным термом. Под
сингулярным термом мы понимаем либо собственное имя, либо
определенную дескрипцию (именную группу). Так, в
предложении Город был назван «Горьким» в честь А. М, Горького
вхождение имени Горький мы будем рассматривать как узкий контекст,
а само предложение — как широкий контекст. В предложении
Петр считает, что Цицерон был выдающимся римским
оратором узким контекстом будет Цицерон был выдающимся римским
оратором, широким контекстом — все предложение.
Погружение узкого контекста в широкий может привести к
изменению истинностного значения предложения в целом. Узкий
контекст является референциально прозрачным, сингулярный
терм в него входит референтно, при этом достигается
определенность указания (например, Число планет солнечной системы
равно девяти; Цицерон был лысым), но при погружении в
широкий контекст такого предложения мы можем получить ложь
{Необходимо, что число планет солнечной системы равно девяти)
или же референциально непрозрачное предложение, которое
превращается в ложное при подстановке: Петр знает, что Цицерон
был лысым — истинное предложение, но при подстановке вместо
имени Цицерон кореферентного имени Туллий мы можем
получить ложное предложение Петр знает, что Туллий был лысым,
так как Петр может не знать, что оба этих имени обозначают одно
и то же лицо. Подобным же образом если мы возьмем предложе-

Парадоксы нереференциальности
241
ние Горький был назван «Горьким» в честь известного писателя
и заменим в нем собственное имя Горький во втором его
вхождении на кореферентное имя Нижний Новгород, то мы получим
ложное предложение Горький был назван «Нижним Новгородом»
в честь известного писателя. В то же время, если мы проведем
замену иначе: Нижний Новгород был назван «Горьким» в честь
известного писателя, мы получим истинное предложение и не
придем к противоречию. Это указывает на то, что первое вхождение
имени Горький является референтным, в то время как второе —
нет (или по крайней мере не чисто референтным).
Механизм погружения узкого контекста в широкий
осуществляется либо с помощью кавычек (в контекстах цитирования),
либо с помощью модальных и интенсиональных операторов (в
случае модальных контекстов и контекстов пропозициональных
установок). В результате такого погружения мы получаем рефе-
ренциально непрозрачный контекст. При исследовании таких
контекстов необходимо обратить внимание как на структуру
самого контекста, так и на условия вхождения в него сингулярного
терма.
Мы различаем референциальную прозрачность (или
непрозрачность) самого контекста и референтность (или нереферент-
ность) вхождения сингулярных термов в такие контексты. Это
различие является важным, так как референциально
непрозрачные контексты могут содержать сингулярные термы, входящие
референтно, как мы уже показали. Особенно это необходимо
учитывать при использовании определенных дескрипций.
Референтное вхождение можно назвать «прозрачным», референт сквозь
него «просвечивает», главной функцией сингулярного терма в таком
случае является идентификация объектаг. Кроме того, в
контекстах, содержащих определенную дескрипцию, важно учитывать
область действия данной дескрипции. Напомним, что Рассел
различал первичное и вторичное вхождение дескрипции. В
некоторой формуле B(lxFx) дескрипция имеет первичное вхождение и
соответственно широкую область действия, т. е. областью
действия дескрипции является вся формула. Если доказаны
единственность и существование референта дескрипции, то мы можем
игнорировать ее область действия и рассматривать как собствен-
1 Весьма полезным является различение референтного и атрибутивного
употребления дескрипции, введенное К. Доннеланом [Доннелан 1982]. Если
дескрипция употреблена референтно, то мы можем заменить ее собственным
именем, кореферентным ей. Такое употребление подразумевает существование
объекта референции.

242
Л. А. Демина
ное имя. Если же к данной формуле применяется еще какая-либо
логическая операция, например отрицание, или оператор
модальности, то необходимо говорить уже о вторичном вхождении
дескрипции, при котором она будет иметь узкую область действия,
т. е. не всю формулу, а часть ее.
Остановимся особо на модальных контекстах, так как в них
возникли так называемые парадоксы модальной логики,
связанные с нереференциальностью этих контекстов. При этом наше
рассмотрение ограничится в основном логическими
модальностями, выражаемыми операторами «необходимо» и «возможно».
Такие модальности можно назвать безличными в отличие от
«личных», т. е. пропозициональных установок. В естественном языке
показателями модальности могут быть выражения типа
«наверно», «конечно», «по-видимому», которые по существу являются
переходными к пропозициональным установкам, так как
референция в них может рассматриваться как функция субъекта
высказывания и истинность подстановки того или иного терма
определяется знаниями или мнениями субъекта, хотя и в неявной
форме. Например, предложение Конечно, Париж находится в
штате Техас неявно предполагает субъекта высказывания, для
которого Париж — не столица Франции, а американский город.
Сложность анализа таких контекстов состоит в том, что по форме
они предстают как безличные модальности, и при анализе нам
необходимо восстанавливать неявно выраженную
пропозициональную установку.
Рассмотрим самый известный парадокс модальной логики.
(1) D(9 > 7) — Необходимо, что девять больше семи — истинное
предложение, так как выражает логическую необходимость.
(2) 9 — число планет солнечной системы — истинное предложение,
выражающее астрономический факт.
Из истинных посылок (1) и (2) выводится ложное заключение
(3) П(число планет солнечной системы > 7).
Запишем(1)DFz/, где!**—свойство «бытьбольше 7», и(2)у = Ίχφχ.
Что касается заключения, то оно может быть интерпретировано
по-разному: либо как выражение с широкой областью действия
дескрипции
(4) [lx<px]n(F(lx<px)),
либо как выражение с узкой областью действия дескрипции:
(5) П{[1х<рхЩ1х<рх)}.

Парадоксы нереференциальности
243
Правильным является заключение (4), которое не содержит
парадокса, так как нет ничего парадоксального в том, что
«Объект X, такой, что X есть число планет солнечной системы»,
удовлетворяет условию «быть необходимо больше семи». Можно
заметить, что утверждение (4) представляет собой de
re-интерпретацию, а (5) — de dicio-интерпретацию. Случайным ли является
предпочтение de re-интерпретации? Мы рассматриваем контексты, в
которых появляются определенные дескрипции. Но дескрипция
представляет собой некоторое описание объекта по свойствам,
причем, как правило, для описания используются характерные,
существенные свойства объекта. Отсюда следует неслучайность
принятия de re-интерпретации, которая говорит о необходимом
наличии у объекта определенных свойств. С другой стороны,
широкая область действия дескрипции указывает на ее референтное
вхождение, и, следовательно, весь контекст является референци-
ально прозрачным. Правда, при этом нерешенным остается
вопрос, как быть, если в контексте появляются имена или
дескрипции несуществующих (типа «Пегаса») либо гипотетических
объектов. Возможно, ответ на него следует искать в расширении
понимания пресуппозиции существования и включении в него
существования, определяемого текстом 2.
Таким образом, понятие референциальной непрозрачности не
является жестким, строго определяющим некоторый класс
контекстов. Его можно рассматривать как функциональное свойство
контекстов. В этом случае использование таких методов анализа
предложений, как de re-интерпретация и широкая область действия
дескрипции, позволяет достичь определенной «прозрачности»
модальных контекстов и избежать парадоксов в выводах типа (1)-(3).
Более сложная ситуация возникает в модальных
утверждениях тождества, когда предложение, выражающее
контрфактическую ситуацию, включает один и тот же сингулярный терм в двух
различных позициях. Рассмотрим пример:
(6) Автор «Гамлета» мог бы и не быть автором «Гамлета»
1-е вхождение 2-е вхождение
В предложении (6) мы имеем два вхождения определенной
дескрипции: 1-е —это референтно употребленная дескрипция, 2-е —не-
г Именно такой путь, на наш взгляд, избирают 3. Вендлер и О. Дюкро [Дюкро
1982] для уточнения характера высказываний, содержащих неопределенные
выражения, и разработки правил кореференции именных выражений при переходе от
неопределенной дескрипции к определенной, в частности, на примере английского языка.

244
Л. А. Демина
референтное употребление дескрипции. Как и ранее, будем различать
широкий и узкий контекст. Если в широком контексте дескрипция
автор «Гамлета» используется для референции к конкретному
объекту и может быть заменена кореферентным собственным именем
Уильям Шекспиру то в узком контексте (2-е вхождение
дескрипции) такая замена невозможна: мы придем к ложному
утверждению, что Уильям Шекспир мог бы и не быть Уильямом Шекспиром.
Нереферентное употребление дескрипции говорит о том, что она
используется не для указания на определенный объект, а для
идентификации некоторого объекта на основании определенного
свойства «быть автором „Гамлета"», причем такого объекта
вполне может и не быть (например, если бы «Гамлет» не был написан).
В несколько громоздкой форме это различие может быть
представлено при следующей реконструкции предложения (6):
(7) Тот, кого мы называем автором «Гамлета», мог бы и не быть
человеком, написавшим «Гамлета» (в другом варианте: мог бы и не
написать «Гамлета»).
В целом контекст (6) является нереференциальным. Мы можем
дать две интерпретации предложения (7). За исходное примем
следующее предложение с эксплицитно выраженной модальностью:
(8) Необходимо, что автор «Гамлета» является автором «Гамлета», что
можно записать так: @А(1х)(Ах), где А — свойство «быть автором
„Гамлета"».
Предложение (8) можно проинтерпретировать двояко: как de
re и как de dicto, используя при этом область действия дескрипции:
(9) [(1χ)(Αχ)]@Α(1χ)(Αχ)
(Ю) @[(Ίχ)(Αχ)]Α(Ίχ)(Αχ).
(9) — de re-интерпретация с широкой областью действия
дескрипции, (10) — de dicio-интерпретация с узкой областью
действия дескрипции. При интерпретации (10) предложение (8)
является истинным, но это не соответствует нашим обычным
представлениям. Более естественной выглядит интерпретация (9),
когда, исходя из понятия de re-модальности, значение дескрипции
(Ίχ)(Αχ) берется зафиксированным в мире w, после чего
соответствующий объект прослеживается в альтернативных возможных
мирах. При этом он может не входить в экстенсионал предиката.
Таким образом, при de re-интерпретации с широкой областью
действия дескрипции мы приходим к выводу, что (8) — ложно, а
следовательно, истинно предложение (6).

Парадоксы нереференциальности
245
На примерах (6)-(10) можно видеть, что использование
оператора области действия дескрипции играет семантическую роль
указателя того, как следует рассматривать дескрипцию —
референтно или нереферентно, при референтном прочтении
определенная дескрипция приближается по своей роли в контексте к жестким
десигнаторам в духе С.Крипке [Крипке 1986], когда
семантическое содержание терма, заключенное в его смысле, не имеет
существенного значения. Анализ утверждений тождества приводит
нас к выводу, что в контрфактических ситуациях не могут быть
жесткими десигнаторами оба сингулярных терма. Используя
семантические методы, мы можем четко разграничить референтное
и нереферентное вхождение сингулярного терма и избежать
парадоксов при интерпретации. Такое разграничение играет важную роль
и в контекстах пропозициональных установок, формальное
выражение которых мы находим в системах интенсиональной логики.
Так, при построении системы первопорядковой интенсиональной
логики (см. [Смирнова 1986]) различается экстенсиональное и
интенсиональное вхождение индивидных термов, что позволяет
избежать парадоксов подстановки. Экстенсиональное и
интенсиональное вхождение терма можно рассматривать как формально
более строгое выражение референтного и нереферентного
вхождения. В интенсиональных контекстах источники нарушения
принципа взаимозаменимости связаны не только с условиями
вхождения имен и дескрипций, но и с нарушением традиционного
функционально-истинностного подхода в языках с интенсиональными
предикатами и операторами. Тем не менее и в таких контекстах
уточнение условий вхождения сингулярного терма может
привести к прозрачному прочтению контекста в целом.
Рассмотрим такой парадокс: Петр думает, что Цицерон был
лысым, и Петр не думает, что Туллий был лысым.
В качестве исходного возьмем референциально непрозрачный
контекст:
(11) Петр думает, что Цицерон был лысым (=Fc)
и тождество:
(12) Туллий = Цицерон (t=c).
Из (11) и (12) мы можем получить 3x(t=x & Fx), на основе
подстановки 3xFx вместо Fc (такая подстановка возможна, так как
3xFx — «существует такой х, что Fx» — выполняется как для
терма с, так и для терма t).
Таким образом, мы получаем непротиворечивое высказывание:
(13) Эх (Туллий — то же самое лицо, что х9 и Петр думает, что χ был лысым).

246
Л. А Демина
Этот контекст выражает мысль, что мнение Петра относится к
определенному человеку, независимо от того, под каким именем
Петр его знает. В контекстах пропозициональной установки при
определенной их интерпретации, которую можно назвать de
re-интерпретацией, выполняется закон взаимозаменимости, но, правда,
пока только для собственных имен. Вопрос в отношении
определенных дескрипций представляется нерешенным, хотя мы
полагаем, что на них это правило распространить нельзя.
Выводы, к которым мы приходим, следующие: уточнение
условий референциальности сингулярных термов позволяет нам
проследить связь референциальности контекста в целом со способом
вхождения и типом используемого сингулярного терма.
Используя методы логико-семантического анализа, мы можем добиться
«прозрачности» части из референциально непрозрачных
контекстов — модальных и интенсиональных, что говорит о том, что
понятие референциальной непрозрачности является подвижным, не
зафиксированным жестко за каким-то классом контекстов. Таким
более жестким понятием является неэкстенсиональность, и
именно для таких контекстов работают критерии Куайна.
Неопределенность референции не означает ее отсутствия; уточнение
осуществляемой в данном контексте референции и фиксирование
объекта указания позволяют достичь прозрачности контекстов и
избежать парадоксов.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1982 — Арутюнова Н. Д. Лингвистические проблемы
референции // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. 13.
Доннелан 1982 — Доннелан К. С. Референция и определенные
дескрипции // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. 13.
Дюкро 1982 —Дюкро О. Неопределенные выражения и высказывания //
Новое в зарубежной лингвистике. Мм 1982. Вып. 13.
Крипке 1986 — КрипкеС. Загадка контекстов мнения// Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18.
Куайн 1982 — КуайнУ.О. Референция и модальность// Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. 13.
Падучева 1983 — ПадучеваЕ.В. К теории референции: имена и
дескрипции в неэкстенсиональных контекстах // НТИ. Сер. 2.1983. № 1.
Смирнова 1986 — Смирнова Е. Д. Логическая семантика и философские
проблемы основания логики. М., 1986.

О. ЙОКОЯМА
К АНАЛИЗУ РУССКИХ
СОЧИНИТЕЛЬНЫХ СОЮЗОВ
Как сходство, так и различие двух сочинительных союзов а и но
в примерах (1) и (2) ощущается достаточно четко:
(1) На дворе снег, а он босиком!
(2) На дворе снег, но весна уже не за горами.
Союз а в примере (1) весьма близок к союзу но в примере (2): и в
том и в другом случае наблюдается логическое несоответствие
между импликатурой первого предложения и предложением
присоединяемым, т. е. наблюдается «нарушение нормального положения
вещей» [Иоанесян 1988; Санников 1986]; нередки случаи, когда
эти союзы кажутся взаимозаменяемыми:
(3) Я купила ей словарь, а/но она им не пользуется.
Несмотря на сходство в логических отношениях между
предложениями типа (1) и типа (2), а также между двумя вариантами
примера (3) улавливается некоторое различие, явствующее хотя бы
из интонационной характеристики, присущей этим двум
вариантам в их оптимальном прочтении. В то время как вариант с но
соответствует ровной, немаркированной, нейтральной интонации, в
варианте с а предпочтительна маркированная, эмоционально
окрашенная интонация, смысл которой может колебаться от
удивления, недоумения до возмущения. Графически такое предложение
нередко сопровождается многоточием или восклицательным
знаком. Это интонационное различие между вариантом с но и
вариантом с а раскрывает самую суть прагматического различия между
этими двумя союзами.
Ровная, нейтральная интонация в предложениях с
сочинительным союзом но свидетельствует об объективной ориентации
говорящего, о наличии определенной дистанции между участниками
речевого акта, об установке говорящего на объективного, даже
отчужденного слушающего. В предложениях с но, таким образом,
ощущение логического несоответствия между импликатурой
первого предложения и вторым предложением приписывается говорящим
адресату. Присоединяемое предложение приводится говорящим
как бы ради слушающего, чтобы помочь слушающему избежать
неправильного, хотя логически и естественного, заключения.

248
О. Йокояма
В варианте с а, с другой стороны, несоответствие между им-
пликатурой первого предложения и вторым предложением
ощущается самим говорящим, который только делится своими
мыслями и чувствами с адресатом. Сложносочиненные предложения
типа (1) носят личный, субъективный характер. Как и всякое
высказывание личного характера, они допустимы только в
присутствии адресата, с которым говорящий может позволить себе
открытость и откровенность. Все это приближает
сложносочиненные предложения с союзом а к внутреннему монологу.
Именно различием в характере установки говорящего
объясняются и некоторые другие факты языка. Частота употребления а
в драматургических текстах в 4 раза превышает частоту его
употребления в текстах публицистических и в научной прозе [Засори-
на 1977]. Частота словоупотреблений а повышается за счет других
типов а, но можно предположить, что хотя бы отчасти указанная
разница в частоте объясняется установкой журнальных и
научных текстов на отдаленного, объективного читателя, в то время
как литературные произведения воспроизводят личную,
интимную установку персонажей или повествователя [Yokoyama 1986].
Драматургические тексты рассматриваются мной как наиболее
близкие к разговорной речи.
Эмоционально окрашенная интонация в сложносочиненных
предложениях с союзом α типа (1) обычно сопрягается и с
другими стилистическими и прагматическими признаками,
свидетельствующими об установке говорящего на свои собственные
переживания и на непринужденную, открытую коммуникативную
ситуацию. В частности, в них обычно наблюдаются снижение
лексического уровня, разговорная фразеология и артикуляция,
лексические повторы, эллипсис, открытость рядов, вовлечение
1-го лица в содержание высказывания и другие признаки
непринужденной, спонтанной речи (ср. [Земская 1973]).
Непосредственным свидетельством субъективного характера
сложносочиненных предложений с союзом а можно считать и то,
что в присоединяемом предложении чаще встречается предикат в
наст, времени. Наст, время более созвучно актуальному,
«текущему» характеру субъективного ощущения логического
несоответствия между присоединяемыми предложениями. Так, если
дядя Ваня в одноименной пьесе Чехова недоумевает: «Я покушался
на убийство, а меня не арестовывают, не отдают под суд. Значит,
считают меня сумасшедшим», то 20 лет спустя после покушения,
разобравшись во всех причинах и следствиях, он уже сказал бы:
«Я тогда покушался на убийство, но меня не арестовали и не от-

К анализу русских сочинительных союзов
249
дали под суд. Меня считали сумасшедшим». Дистанция во
времени порождает объективность и дает говорящему возможность
ориентироваться на собеседника, освободив говорящего от
эмоционально обусловленной сосредоточенности на собственных
переживаниях [Yokoyama 1981].
Итак, представляется возможность говорить о двух союзах
логического несоответствия: об объективном союзе
несоответствия но и о субъективном союзе несоответствия а. Это различие
представляет собой еще один пример лексикализации категории
шифтеров, т. е. тех явлений в языке, которые определимы лишь в
связи с речевым актом или с его участниками [Jakobson 1957].
Союз/частица а имеет и другие функции [Крейдлин, Падучева
1974; Крейдлин, Падучева 1974а], которые представляется
возможным обобщить при наличии достаточного уровня
абстракции. Думается, что и а сопоставительное (Саша любит джаз, а
Маша — рок), и а присоединительное (В городе был парк, а в
парке росла старая акация), а также и менее ясные случаи
употребления а в начале дискурса (А я билеты достала!) или а в
сложносочиненных предложениях типа Он сидел в тюрьме, а годы шли
[Янко 1990] можно инвариантно охарактеризовать как
дискурсивные маркеры, вводящие в дискурс уже имеющиеся в центре
сознания собеседников темы либо объективным путем (т. е. через
упоминание в предыдущем контексте), либо путем импозиции,
т. е. через ассоциативную связь с другими единицами,
упоминаемыми в предыдущем контексте или входящими в состав
экзистенциального дейксиса, такими, как я, ты здесь, сейчас и т. п.
[Yokoyama 1986a]. Подробная иллюстрация этого положения,
однако, намного превысила бы объем этой статьи ввиду
необходимости обстоятельного ознакомления с трансакционной моделью
дискурса, в рамках которой подобная абстракция является возможной.
ЛИТЕРАТУРА
Засорина 1977 — Засорина Л. Н. Частотный словарь русского языка. М.,
1977.
Земская 1973 — Земская Е. А. Русская разговорная речь. М., 1973.
Иоанесян 1988— ИоанесянЕ.Р. Некоторые особенности
функционирования предиката не знать// Логический анализ языка: Знание и
мнение. М., 1988.
Крейдлин, Падучева 1974— Крейдлин Т.Е., ПадучеваЕ.В.
Взаимодействие ассоциативных связей и актуального членения в
предложениях с союзом а /I НТИ. Сер. 2. 1974. № 10.

250
О. Йокояма
Крейдлин, Падучева 1974а — Крейдлин Г. Е., Падучева Е. В. Значение и
синтаксические свойства союза а // НТИ. Сер. 2. 1974. № 9.
Санников 1986— Санников В. 3. Значение союза но: нарушение
«нормального» положения вещей // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986.
Т. 45. №5.
Янко 1990 — Янко Т. Е. Еще раз о союзах а и но // Логический анализ
языка. Противоречивость и аномальность текста. М., 1990.
Jakobson 1957 — JakobsonR. Shifters, verbal categories and the Russian
verb // JakobsonR. Selected writings. Vol. 2: Word and language. The
Hague; Paris, 1957.
Yokoyama 1981 — YokoyamaO, On sentence coordination in Russian: A
functional approach// Papers from the regional meeting of the Chicago
Linguistic Society. Chicago, 1981.
Yokoyama 1986 — Yokoyama O. Lexical frequency and its implication: The
case of contemporary edited Russian// Slavic and East European
Journal. 1986. № 30.
Yokoyama 1986a— YokoyamaO. Discourse and word order. Amsterdam;
Philadelphia, 1986.

Μ. Ю. Михеев
ПЕРФОРМАТИВНОЕ И МЕТАТЕКСТОВОЕ
ВЫСКАЗЫВАНИЕ,
ИЛИ ЧЕМ МОЖНО ИСПОРТИТЬ ПЕРФОРМАТИВ?
В работе 1971 г. А. Вежбицкая выделила особый класс мета-
текстовых глаголов. Признаки этого выделения были таковы:
с помощью этих глаголов говорящий высказывает не само
утверждение, а как бы дает только комментарий к основному тексту.
В контексте 1-го лица наст, времени действит. залога метатексто-
вый глагол является «инородным телом» в составе
высказывания, выступает всегда как «незаполненнаярамка», «ситуационно
плеонастичен», избыточен, поскольку сама семантика метатек-
стового выражения включает смысл 'я говорю, что Р9 (отсюда еще
одно название данных глаголов — метаплеонастические)
[Вежбицка 1978]. Вот примеры Вежбицкой (метакомпоненты в
них заключены в квадратные скобки): [Я говорю, что] идет
дождь; [Кажется,] он уехал; [Подытожим предыдущие
рассуждения:] Р; [Короче говоря,] Р.
Критерии выделения метатекстовых предикатов, как
представляется, равнозначны тому, что синтаксическое дополнение,
соответствующее валентности «содержания» при этих глаголах,
выразимо словами в прямой речи: [Я говорю:] «Идет дождь».
Остановимся на некоторых тонкостях. Такие слова, как
якобы, вроде бы, как будто, Вежбицкая называет «своего рода
противоположностью метаплеоназмов», так как в них говорящий
дистанцируется, отмежевывается от произносимых слов. Так,
для якобы (якобы S есть Р) она дает следующую интерпретацию:
1) знай, что S есть Р; 2) не думай, что это говорю я; 3) не верь [там
же, 407-408]. Здесь граница, так сказать, с одной стороны. С
другой стороны, Вежбицкая отказывает в метатекстовости и таким
глаголам, как полагаю, надеюсь, боюсь, на том основании, что они
не вводят в высказывание никакого двухголосья и фактически не
могут быть отделены в семантической записи от модальной рамки
основного текста. Вежбицкая соглашается считать их парентети-
ческими, вводными, но не признает метатекстовыми [там же, 419].
Если первые, так сказать, «метатекстовы» с избытком (в них
преобладает двухголосье), то вторые — недостаточно
«метатекстовы» (в них двухголосье нивелируется). Для Вежбицкой это две
естественные границы семантики метатекста.

252
Μ. Ю. Михеев
До Вежбицкой, в 60-х годах, Дж. Остин выделил другой,
ставший еще более известным, класс глаголов — пер
формативные [Остин 1986]. Как известно, перформатив — это
высказывание, глагол которого (в 1-м лице наст, времени действит. залога)
обозначает именно то действие, которое производится
говорящим в момент произнесения высказывания, т. е. сам глагол
служит одновременно и содержанием, и метакомпонентой всего
высказывания. Примерами могут служить: [Ручаюсь,] что этот
человек вас не обманет; [Желаю] вам всего самого доброго в день
вашего рождения; [Я признаю себя виновным] в том, что...
Здесь основанием (или денотатом) перформативного
высказывания оказывается совсем не та — четко отделимая от высказывания —
внеязыковая ситуация, которая в нем описывается (как это бывает в
обычных, дескриптивных высказываниях), а именно то самое
изменение положения вещей, которое осуществляется благодаря данному
высказыванию, одновременно с ним, и которое неотделимо от него.
Попытки классификации перформативных высказываний
делались неоднократно (Остин, Серль и др.). Однако еще Э. Бенвенист
заметил, что такое высказывание «может быть осуществлено только
в конкретных обстоятельствах, один и только один раз, в
определенное время и в определенном месте» [Бенвенист 1974, 307].
Возможности расчленения перформативного значения «вглубь»
практически ничем не ограничены. И только в некоторых случаях можно
считать, что сам глагол фиксирует тип иллокуции данного
высказывания. Такое бывает, например, когда глагол семантически
избыточен, когда и без него высказывание иллокутивно однозначно. Это
можно иллюстрировать следующими примерами: Об одном вас
[прошу:] стреляйте скорее (Лермонтов); [Каюсь] — Моим грехам
несть меры, ни числа! Душою скотен, разумом растлен —
Прельстился я блещаньем багряницы... Бояре все! Я вас [молю] —
простите, Вы все простите вашему царю! (А. К. Толстой).
Здесь говорящий не только совершает действие, т. е. просит,
кается, молит, но и снабжает свое высказывание эксплицитной
метакомпонентой. Однако такое разложение высказывания на две
части не всегда возможно. Иногда язык вообще не располагает
средствами для одновременного выражения текстовой и метатек-
стовой компоненты или же активно противится этому.
Мы отказываемся от какой бы то ни было классификации
перформативных актов и вынуждены считать, что существует столько
видов иллокутивных высказываний, сколько есть разных
высказываний (и даже одних и тех же высказываний, но при разных
условиях).

Перформативное и метатекстовое высказывание 253
Ранее Остина и Вежбицкой, в 50-е годы, Дж. Урмсон выделил
класс парентетических (или вводных) глаголов. Он имел в
виду глаголы в таких высказываниях, как: Я полагаю, что
этот дом очень старый; Ваша мама, я слышал, уехала.
Утверждалось, что их отличие от всех остальных глаголов чисто
грамматическое: они сочетаются при помощи союза что (that) с
изъяснительными придаточными, а также могут начинать собой
простое повествовательное предложение, вставляться в его
середину или помещаться в конце [Урмсон 1985, 196-200].
Но это для Урмсона только положительные (более широкие)
требования вводности. Он выдвигал также и «отрицательные»,
более узкие требования. По его мнению, парентетическими уже
нельзя считать такие глаголы, которые употребляются с прямым
дополнением (love, like, hate, prefer), а также такие, которые могут
подчинять придаточные в сослагательной или иной
неизъявительной форме, т. е. он исключает из списка парентетических даже
некоторые перформативные глаголы: command, beg, beseech.
Интересно, что сходные требования выдвигались позже и при
определении перформативных глаголов 3. Вендлером: ими, по его мнению,
являются «глаголы-контейнеры», дополнением при которых
обязательно должна быть не полностью номинализованная конструкция
(то, что Р). Между тем это явно сужает круг глаголов, которые
естественно считать перформативными (например, тогда Проклинаю
тебяуженеперформативноевысказывание) [Вендлер 1985, 238].
Среди парентетических Урмсон указывает такие глаголы, как
know и admit. Но они вполне сочетаются с прямым дополнением.
Поэтому «отрицательные» требования Урмсона логично считать
только факультативными. Эти требования нужны не столько для
выделения самой группы парентетических глаголов, сколько для
ограничения контекстов парентетического употребления.
Таким образом, можно расширить границы парентетичности
(вводности), отнеся к этим глаголам все те, которые, вообще говоря,
могут употребляться как вводные. При этом, видимо, имеет смысл
пожертвовать даже одним положительным критерием —
обязательностью подчиненного придаточного с союзом что, иначе в
группу парентетических не попадают вводно-союзные
конструкции, описанные в статье Анны А. Зализняк и Е. В. Падучевой,
вида Я мещанин, как вам известно, ив этом смысле
демократ [Зализняк, Падучева 1987, 81-84].
Что же тогда остается в понятии парентезы? На наш взгляд,
должен остаться один семантический критерий Урмсона: «Когда
эти глаголы употребляются в 1-м л. наст, времени, особенно в со-

254
Μ. Ю. Михеев
ставе вводного выражения, собственно утверждение содержится в
повествовательном предложении, для которого подразумевается
одновременно истинность и обоснованность. В таком употреблении
сам глагол не имеет никакого дескриптивного смысла и
выступает скорее как сигнал, ориентирующий слушателя на правильную
оценку высказывания в социальном, логическом или эвиденци-
альном контексте. Он не является частью делаемого
высказывания и не составляет дополнительного высказывания, а играет по
отношению к высказыванию роль, аналогичную той, которую
играет предупреждение-заголовок „Внимание!" по отношению к
последующему тексту объявления» [Урмсон 1985, 215-216].
Отметим, что в таком, предельно расширенном, значении вводность
практически не отличается от метатекстовости.
В грамматических описаниях к вводным глаголам относят
такие, которые несут в себе как собственно вводные, так и мета-
текстовые, а также модальные значения. Спектр этих значений
чрезвычайно широк. Они выражают оценку события по таким
признакам, как достоверность, вероятность или сомнительность
события, егоузуальность, случайность,
благоприятность/неблагоприятность (для говорящего), в них может содержаться уверение
в искренности передаваемой информации, выражение
разнообразных эмоций, попытка привлечь внимание слушателя к своему
сообщению и т. д.
Представляется вполне разумным предложенное Я. Г. Бирен-
баумом понимание вводности как размытого пространства,
включающего взаимопереходные области [Биренбаум 1976, 22-47].
Каждый из выделяемых классов глаголов образует свой центр
внутри общего пространства вводности, в который мы относим
интуитивно наиболее «чистые», характерные для данного класса
предикаты, как, например:
перформативные: клянусь, завещаю, гарантирую и т. д.;
метатекстовые: начнем с, подведу итоги, перехожу к;
вводные: считает, подумал, как признает, по мнению;
модальные: видимо, очевидно, конечно, чего доброго и т. п.
Все глаголы, составляющие пространство вводности, можно
сравнить с тем, что Η. Η. Сергеева называет «информационными
лексемами», т. е. словами со значением речи, мысли, восприятия,
чувства, волеизъявления, оценки и т. п. [Сергеева 1980, 235-249]
или словами с «сильным фразовым управлением», по М. Кубику
[Кубик 1967, 43-44]. Единственным синтаксическим
требованием к ним является то, что они должны обладать способностью
подчинять пропозицию, т. е. быть глаголами-контейнерами, по

Перформативное и метатекстовое высказывание 255
Вендлеру, а семантическим требованием — способность выражать
ментальное состояние субъекта пропозициональной установки.
Все эти четыре класса глаголов мы относим к метатекстовым
компонентам высказывания (в широком смысле) и ниже
попытаемся выявить некоторые специфические, большей частью уже
обсуждавшиеся ранее, отличия перформативных высказываний от
всех остальных метатекстовых. (В дальнейшем, возможно, такое
удастся сделать и внутри других классов пространства вводно-
сти.) Рассмотрим подробнее, что именно выводит перформатив за
рамки его иллокутивной исключительности, приближая к
противоположному полюсу, — обычного, описательного употребления
языка, а точнее, делает перформативное высказывание
метатекстовым?
1. Имея в виду перформативные высказывания, Э. Бенвенист
говорил, что в них особо важным является «условие
правомочного лица, произносящего высказывание». Позднее исследователи
стали говорить об особых у с л о в и я χ успешности таких
высказываний. Так, в ситуации, когда произносится: [Обязуюсь
жениться] на такой-то — предполагается, что говорящий наделен
особой компетенцией при даче данного обязательства, т.е.,
попросту говоря, что от него его ждут и будут надеяться на то, что
он его исполнит. В этом заключается условие успешности данного
высказывания. Если оно не выполняется, то брачное
обязательство недействительно. Заметим, что сам по себе внешний контекст
произведения данного речевого акта минимален, поскольку не
требует от говорящего в момент произнесения никаких внерече-
вых поступков. В этом смысле он коренным образом отличается
от внешнего контекста, сопровождающего такие высказывания:
[Завещаю] свои часы брату (пример Остина: это слова завещания,
обязательно сопровождающиеся письменной фиксацией в
документе); [Приношу свою дочь Ифигению в жертву] богине
Артемиде (с соответствующими действиями, составляющими само
жертвоприношение, иначе это иной речевой акт — имплицитное
обещание); [Награждаю] тов. ... орденом Красной Звезды (с
прикреплением ордена к груди). Без соответствующих внеречевых
действий эти высказывания не являются перформативными —
они несамодостаточны.
Настоящее перформативное высказывание должно быть
самодостаточным действием, т.е. зависеть только от самих
произносимых слов и исчерпываться ими, а не комментировать
действия говорящего, иначе оно оказывается только
факультативным речевым приложением основной части действия — вне-

256
Μ. Ю. Михеев
речевой. (Впрочем, тут часто грань выглядит размытой: что
считать более значимым — слова или действия? И что отнести к внере-
чевому действию, а что — к условиям успешности высказывания?
Становится возможным множество промежуточных ступеней.)
2. Стандартная перформативная теория говорит о том, что пер-
формативность исчезает при употреблении глагола не в 1-м лице
наст, времени индикатива. Это известное положение
проиллюстрируем на таких примерах: Урядник предсказывал мне бурю
и советовал остаться ночевать (Пушкин); Разбойник
объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость;
приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров
увещевал не сопротивляться, угрожая казнью в
противном случае (Он же). Метатекстовые глаголы из этих предложений
можно поставить в контекст перформатива, но настоящие пер-
формативные высказывания получатся не во всех случаях.
Проверим это: [Предсказываю:] будет буря; [Советую:] оставайтесь
ночевать; [Объявляю:] завтра мои войска займут Белогорскую
крепость; [Приглашаю:] вступайте в мое войско! Но при этом:
7[Угрожаю:] те, кто ослушается, будут казнены; ?[Увещеваю:]
командиры, не оказывайте сопротивления.
В последних примерах мы имеем дело с тем, что Вендлером
было охарактеризовано как «иллокутивное самоубийство» [Венд-
лер 1985, 241-248]. Данные глаголы употребительны в любом
описательном контексте, но не в перформативном, а в последнем
они делаются недееспособны: их метакомпонента подрывает
истинность того смысла, который выражается в основной части
высказывания (и в этом они тождественны разбираемым у Венд-
лера примерам Я клевещу; Я лгу). То же самое относится к
глаголам, обозначающим иллокутивный акт в его перлокутивном
аспекте, в аспекте уже осуществленного, совершившегося
воздействия на слушателя, чего говорящий не может гарантировать
заранее (увещеваю, утешаю, оскорбляю и т. п.).
В статье А. Н. Баранова и И. М. Кобозевой сходное с
«иллокутивным самоубийством» явление описывается как внесение в
высказывание инородной модальной рамки, подавляющей
исходную и превращающей ее в часть пропозиции [Баранов, Кобозева
1984, 83-93].
Но заметим, что Вендлер все-таки не говорит, что
высказывания, ведущие к «иллокутивному самоубийству», в принципе
невозможны, аномальны. Он утверждает, что некоторые глаголы
говорения противятся перформативному употреблению и
поэтому, скорее всего, первичным для таких глаголов оказывается не

Перформативное и метатекстовое высказывание 257
перформативное употребление (как считал Остин), а
дескриптивное. По Вендлеру, основное значение глаголов говорения — это
уточнение иллокутивной цели. Они могут употребляться в
качестве перформативных в том случае, если данное уточнение не
является «подрывным фактором». Но даже если последнее условие не
выполняется, иллокутивно «самоубийственное» высказывание, как
нам кажется, все же возможно осмыслить, подобрав подходящий
для него контекст. Покажем это на таких примерах: [Я
провоцирую вас:] Ну, пойдите, заявите на меня в милицию!; [Я льщу
себе:] ты еще можешь нравиться женщинам; Неужели ты
достаточно зарабатываешь, чтобы прокормить детей? [Я издеваюсь,]
прости.
В подобных высказываниях говорящий как бы становится на
точку зрения слушателя, выдает себя с головой, раскрывая такие
мотивы своих действий, которые, вообще говоря, не принято
декларировать. В отличие от перформативного высказывания здесь
конкретное содержание принципиально разграничено с метаком-
понентой, и высказывание раскалывается надвое, на два
самостоятельных иллокутивных акта, причем метакомпонента описывает
совершаемое речевое действие с иной, несовместимой с первой,
противоположной точки зрения. В пределах одного и того же
высказывания говорящий меняет свои намерения, отказывается от
первоначальной иллокуции, перечеркивает свой первоначальный
умысел. Перед нами два различных, принципиально
несовместимых акта или один — диалогически противопоставленный
другому, надстроенный над ним. Явление подобного двухголосья в
тексте тонко описано Μ. Μ. Бахтиным: «Диалогические
отношения возможны и к своему собственному высказыванию в целом, и
к отдельным его частям, и к отдельному слову в нем, если мы
как-то отделяем себя от них, говорим с внутренней оговоркой,
занимаем дистанцию по отношению к ним, как бы ограничиваем и
раздваиваем свое авторство» (цит. по: [Вежбицка 1978, 404]).
Итак, если перформативная приставка, выраженная в мета-
компоненте, противоречит иллокутивному содержанию основной
части высказывания, сам текст распадается на две диалогически
противопоставленные реплики. Перформативным высказывание
остается только тогда, когда его метакомпонента не противоречит
остальному содержанию.
3. Еще Урмсон заметил, что перформативные глаголы (их он
еще не называл так) могут употребляться как просто вводные: Он
плохо кончит, [я гарантирую]; Он забудет прийти, [я держу
пари] [Урмсон 1985, 216]. Формально они вполне удовлетворяют

258
Μ. Ю. Михеев
требованиям перформативного употребления, но при этом
действительной перформативности в них не получается. П. Стросон
говорил в таких случаях о приписывании к основному содержанию
высказывания некоторого поясняющего комментария в конце (Это
только предположение; Это только предостережение и т. п.)
[Стросон 1986, 141].
Но, даже находясь впереди основного текста, глагол может
оказаться в неперформативном употреблении. Такие случаи
можно назвать ослабленными перформативами: в них
остается только метатекст, или автокомментарий говорящего, но нет
того социально значимого действия, которое необходимо в
реальном перформативном высказывании. Вот примеры: Я [кричу] реке:
С ледоходом вас, с ледоходом! (В. Золотухин); Я популярно
[объясняю] для невежд: Я к полякам уезжаю, в Будапешт (В.
Высоцкий); [Говорю вам тайну:] не все мы умрем, но все изменимся
вдруг, во мгновение ока, при последней трубе (I Кор 16: 51-52).
Эти высказывания своим произнесением не создают новой
ситуации, в них говорящий только поясняет, как следует
воспринимать его слова, снабжает их как бы неким ярлыком, не
опираясь при этом на какое-либо жестко конвенционализированное
действие, позволяющее считать, что в них имеется что-то
помимо простого информирования. На говорящего их произнесение
не накладывает почти никаких обязательств, а в руки
слушателей не дается практически никаких возможностей требовать
исполнения обязательств, кроме тривиального напоминания: Но
ведь ты же тогда говорил, что...
Итак, в основании перформатива обязательно должно лежать
некое социально значимое действие, иначе высказывание
«недотягивает» до перформативного, являясь только метатекстовым.
4. Имеются и такие контексты, в которых метакомпонента
вообще излишня, избыточна. Это такие высказывания, которые
однозначны, исходя уже из одного своего содержания, имеют
отчетливо выраженную иллокутивную функцию и употребление ме-
такомпоненты в которых способно приводить к тавтологии, как,
например, в следующих фразах: ?[Я здороваюсь:] Добрый день;
7[Я выражаю радость:] Какая чудесная погода!; ?[Я задаю
вопрос:] Который час?
Высказывания подобного типа можно считать
неудобопроизносимыми перформативами. В них не требуется
уточнения иллокутивной цели с помощью метакомпоненты,
поскольку иллокуция уже выражена иными средствами (при помощи
наклонения, лексики или семантики). Возможны два выхода из

Перформативное и метатекстовое высказывание 259
этого тупика избыточности: либо расслоение
(противопоставление) голосов — метатекста и основного текста, как в
рассмотренных выше случаях, либо наложение на метакомпоненту побочных
иллокутивных целей (в рамках одной реплики): [Я к вам
обращаюсь:] Иван Иванович/; [Я повторяю:] ты отсюда никуда не
уйдешь; [Имею честь] [представиться:] попечитель богоугодных
заведений, надворный советник Земляника (Гоголь).
ЛИТЕРАТУРА
Баранов, Кобозева 1984 — Баранов А. Н„ Кобозева И. М. Вводные слова в
семантической структуре предложения // Системный анализ
значимых единиц русского языка. Красноярск, 1984.
Бенвенист 1974 — Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Биренбаум 1976 — БиренбаумЯ. Г. Пространство вводности и
придаточные предложения. Челябинск, 1976.
Вежбицка 1978 — ВежбицкаА. Метатекст в тексте// Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1978. Вып. 8.
Вендлер 1985 — Вендлер 3. Иллокутивное самоубийство // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16.
Зализняк, Падучева 1987 — Зализняк Анна А, ПадучеваЕ.В. О
семантике вводного употребления глагола// Вопросы кибернетики. М.,
1987.
Кубик 1967 — Кубик Μ, Условные конструкции и система сложного
предложения. Praha, 1967.
Остин 1986 — ОстинДж.Л. Слово как действие// Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1986. Вып. 17.
Сергеева 1980 — Сергеева Η. Η. О понятии и типологии изъяснительной
конструкции: Подчинение в полипредикативных конструкциях.
Новосибирск, 1980.
Стросон 1986 — Стросон П. Ф, Намерение и конвенция в речевых
актах // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 17.
Урмсон 1985 — УрмсонДж.О. Парентетические глаголы// Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16.

Л. В. Кнорина
НАРУШЕНИЯ СОЧЕТАЕМОСТИ
И РАЗНОВИДНОСТИ ТРОПОВ
В ГЕНИТИВНОЙ КОНСТРУКЦИИ
В рамках генитивной конструкции реализуются разнообразные
тропы. В ней представлены все крупные разновидности метафор
(см. классификацию в [Левин 1965]): сравнение {колоннада рощи),
загадка {корабль пустыни), приписывание свойства {горечь слез).
Независимо от первичности метафоры в рамках конструкции или
ее производности от метафор другого типа (см. [Арутюнова 1979])
метафорическая конструкция содержит отступления от нормы
обыденной сочетаемости. Из общих соображений трудно допустить, что
в случае нарушения нормы используются правила интерпретации,
отличные от правил интерпретации, действующих в норме. Для
понимания метафорических интерпретаций представляется полезным
сопоставление ненормативных конструкций со стандартными
моделями (аналогичный подход к описанию художественных приемов,
основанных на отступлениях от словоизменительной нормы, см. в
[Кнорина 1980]). При таком сопоставлении вскрываются основания
метафорических интерпретаций, заложенные в норме.
В норме зависимое слово, стоящее в генитиве, всегда уточняет,
доопределяет опорное слово конструкции. Специфика
доопределения в наиболее общем виде связана с категориальной
принадлежностью опорного слова. Предикаты (и их семантические дериваты)
доопределяются обозначением участников ситуации: чтение,
читатель газеты. Оформители, задающие обобщенное
представление о типе реалии (см. [Кнорина 1988]), доопределяются
обозначением ее содержания: кусок хлеба. Отдельные предметные
обозначения в норме могут осмысляться как семантические параметры
действий или как оформители (см. [Кнорина 1985; Кнорина 1988а])
и соответственно доопределяться обозначением актанта или
содержимого: трансформатор тока, стакан молока. В остальных
случаях предметно-вещественные обозначения могут
сопровождаться обозначением обладателя или области местонахождения
(интерпретация обусловлена вводимым по умолчанию предикатом
принадлежности): платок сестры, газ Сибири. Исполнители ролей
участников ситуации и содержимого в норме соответствуют
ограничениям, накладываемым в основном конкретными предикатами
и оформителями.

Нарушения сочетаемости и разновидности тропов... 261
При нарушении сочетаемости, т. е. нарушении наложенных
ограничений, набор возможных ролей зависимого не
расширяется. В конструкциях с опорными предикатами и оформителями
сохраняется интерпретация, задаваемая данным опорным и в
норме: шепот леса. В конструкциях с предметными опорными
нестандартность зависимого приводит к переосмыслению
опорного. Из комплекса предметных характеристик выделяется
характеристика, допускающая нестандартное соотнесение опорного с
категорией предиката или оформителя. Возможно выделение
более чем одной характеристики, т. е. совмещение соотнесений.
Зависимое получает интерпретацию, задаваемую той категорией, с
которой соотнесено опорное: иглы ресниц.
Ниже рассматриваются разновидности тропов, возникающих
в результате применения стандартных интерпретаций в
нестандартных условиях.
Предикатные интерпретации
Следствием сохранения роли участника ситуации при
несоответствии зависимого исполнителя является приписывание этому
исполнителю необычного предиката (свойства, действия или
отношения). При этом зависимое неизбежно уподобляется
стандартному исполнителю: зоркость чердаков, заговор бульваров.
Сочетания отпредикатных (в том числе релятивных) имен с
нестандартными исполнителями роли соотносимого (актанта)
часто используются как перифразы: мучители сердец, друг
бокала, сын степей. Исполнитель подсказывает наслоение
отношения с иным типом соотносимого, указывающего на область
определения (ср.: врач санатория).
В сочетаниях опорных названий материалов с предметами,
сделанными из этого материала (сталь ножа), материал
осмысляется как свойство. Выход за пределы зависимых, реально
связываемых с данным материалом, аналогичен выходу за пределы
стандартных носителей свойства. Материал воплощает при этом
некоторое маркированное свойство (обычно цвет, консистенцию
или тип поверхности): золото, шелк кудрей (об употреблении
предметного задания свойства как форме «отвлечения эпитета»
см. [Кожевникова 1986]). Уподобление зависимого стандартному
носителю свойства приводит к непосредственному сравнению с
опорным (как типичным носителем).
Если зависимое при опорном имени вещества обозначает
нестандартную область местонахождения, то маркированным свой-

262
Л. В. Кнорина
ством вещества наделяется содержимое данной области: брага
стоков и клоак (с брагой сравнивается содержимое стоков).
Событийные имена традиционно сочетаются с зависимыми
обозначениями чувств и событий. Традиционное сравнение
вытекает из одновременной интерпретации зависимого как участника
события и носителя свойства: пожар любви, буря бед. В
сочетаниях с предметными зависимыми в опорном выделяется
воплощение цвета: костер рябины, яблони прибой.
Если опорное соотносимо с предикатом, связанным с
несколькими актантами, то нестандартное зависимое может наделяться
свойствами всех этих актантов (в частности, свойствами
опорного). Так, в сочетании повесть бури опорное понимается как
действие и его результат, зависимое интерпретируется как автор,
прообраз, результат (ср.: повесть Пушкина, повесть любви,
повествование повести).
Задание области местонахождения при опорном предмете (гвоздь
программы) ставит такое опорное в релятивную позицию
максимально выдающегося элемента по отношению к области
определения (ср.: чемпион мира, главная улица города). В этой позиции
получают релятивное осмысление имена предметов и даже
собственные имена лиц с известными выдающимися особенностями:
червь земли, корабль пустыни, леди Макбет Мценского уезда.
Интерпретации оформления
Конструкция с опорным оформителем в целом задает
номинацию кванта, тип которого соответствует опорному, а содержание
(содержимое) — зависимому. Помимо обозначений метауровня
(например, часть), не дающих представления о возможном
содержании, к категории оформителя относятся и обозначения,
содержащие такие представления (ср.: капля). Поэтому наделение
нестандартного зависимого свойствами стандартного
оформляемого означает и уподобление оформителю (содержащему
представление о типе стандартного исполнителя): капля жалости.
Поскольку с оформителями соотносимы обозначения,
содержащие предметные представления, в рамках этой интерпретации
возникают чисто предметные сравнения зависимого с опорным:
булки фонарей.
Большинство оформителей содержит представление о
наличии внешней оболочки, форме, структуре или способе
формирования кванта. Наряду с этим оформитель может задавать тип
субстанции, из которой квант состоит или составлен (в общем случае

Нарушения сочетаемости и разновидности тропов... 263
такая субстанция представляет собой неоформленную массу или
множество оформленных реалий). Разновидностью оформителей
являются обозначения, выделяющие квант из исходной
субстанции (неоформленной массы или оформленной реалии).
Характеристики кванта, определяемые как опорным, так и зависимым, в
норме коррелируют: сноп сена, стая голубей, дно стакана. При
нарушении корреляции нестандартная субстанция (или
выделенная из нее часть) принимает оболочку, определяемую опорным:
сноп новостей, стая кораблей, дно души. Продуктивны
нестандартные сочетания с опорными обозначениями, содержащими
достаточно детальные представления о составляющей субстанции
и потому в норме часто употребляющимися без зависимых:
горошины слез, толпа стволов. Предрасположенность к соотнесению
с оформителем заложена вообще в обозначениях, включающих
представление о совокупности: дождь вопросов, лес рук.
Имена областей пространства могут соотноситься с
оформителем, осмысляясь как совокупность или единица меры: море цветов.
В норме соотнесение с единицами меры характерно для
обозначений сосудов: стакан ягод. Абстрактные (предикатные)
зависимые при опорных обозначениях пространства интерпретируются
также как указатели функционального назначения кванта: море
жизни. Эта интерпретация возможна в результате соотнесения со
специфической разновидностью оформителей, представленной в
норме обозначениями метауровня и локализаторами: орудие
труда, дом отдыха. По-видимому, с этой моделью связаны и
отдельные сочетания с традиционным набором опорных,
напоминающих символы: древо познания, цветок любви.
Естественно сочетаются с нестандартными зависимыми
названия неавтономных предметов (в том числе частей тела).
Зависимое обычно получает интерпретацию исходной (целой) реалии,
а выделяемый из нее квант уподобляется опорному (наделенному
комплексом характеристик): рты колоколов, оборки настурций.
В некоторых случаях восприятие опорного как неавтономного
фрагмента подавляется, квант состоит из целой исходной реалии,
обозначенной зависимым и принявшей облик опорного: глаза озер.
Обозначение формы в норме подразумевает бесформенность
субстанции (способность к заполнению любой формы): полоса
света. Сочетания опорных обозначений формы с оформленными
зависимыми употребляются для подчеркивания их формы
(обычно, впрочем, допускающей вариации): полоса дороги.
Обозначения отдельных предметов маркированной формы традиционно
выступают как воплощения формы: серп месяца, диск солнца.

264
Л. Б. Кнорина
Употребление других предметных обозначений маркированной
формы (как правило, линий и кругов) для задания оболочки кванта
приводит к чисто предметному сравнению зависимого с опорным:
иглы ресниц, пятаки сыроежек. Оформленность зависимого
обычно сглаживается постановкой обоих компонентов во мн. числе.
Совмещение интерпретаций
Отличительной чертой оформителей является неполнота
представления о реалии. Поэтому соотнесение с этой категорией
принято в первую очередь для предметов неавтономных или
обладающих выделенной структурой и формой. В сочетании же с
предикатным соотнесением соотнесение с оформителем
затрагивает широкий круг предметных обозначений. Связь с предикатом
облегчает восприятие нестандартных зависимых при предметном
обозначении. Связь с оформителем обеспечивает сравнение
зависимого не (или не только) со стандартным участником ситуации,
но с самим опорным — по маркированному свойству,
функциональной роли и внешнему облику.
Обозначения предметов по их свойствам полностью задают
участников ситуации и потому не склонны к доопределению.
Исключение составляют обозначения по размерам, хотя и для них
само наличие зависимого, наделяемого большим размером,
является отступлением от нормы: громада Урала, великаны теней.
Чисто предметные обозначения, воплощающие маркированное
свойство, естественно соотносятся и с оформителем: васильки глаз.
Типично одновременное соотнесение с оформителем для
результатов и инструментов действий. В ряде случаев
интерпретация зависимого как оформляемого исходного материала вытекает
из того, что результат действия представляет собой совокупность:
налет, накипь, покров. Нестандартное зависимое (налет
недомолвок, налет обиды) наделяется функцией и свойствами
нестандартного участника ситуации (ср.: налет пыли) и тем самым
сравнивается с опорным, воплощающим эту функцию и
содержащим представление о содержимом. Этой модели соответствуют
и сочетания с опорными — узуальными результатами или
инструментами трансформации, ограждения, покрытия: ржавчина
презренья, стена теней, покрывало ночи. Инструменты других
действий, в норме не допускающие доопределения,
употребляются с ограниченным набором предикатных зависимых и
воспринимаются как оформители соответствующих предикатов: узы
брака, меч возмездия (для подобных обозначений в [Апресян 1974]

Нарушения сочетаемости и разновидности тропов... 265
предложен дополнительный параметр: образное обозначение
ситуации). По-видимому, аналогичную трактовку (но основанную
на выделении не вполне ясной функции) можно предложить для
традиционных сочетаний зоонимов с обозначениями чувств: червь
сомненья.
Совмещение соотнесений с предикатом и оформителем
характерно также для неавтономных обозначений, однако приводит к
иной интерпретации. Неавтономный предмет, как правило,
наделен некоторой функцией, выделяющей данный фрагмент в
составе целого. При нестандартном зависимом эта выделенность
сближает неавтономные обозначения с релятивными именами (по
отношению к области определения): душа общества. Менее
характерно представление неавтономного опорного как параметра
действия, задающего актантную интерпретацию: корень (место
зарождения?) зла (ср. также иные трактовки в [Телия 1981]).
Контекстное задание основания сравнения
В контексте, явно задающем актантную роль опорного,
облегчается восприятие нестандартных конструкций с предметными
опорными. Эти опорные соотносятся с действиями и с
оформителями. Связь с действием, параметром которого представляется
опорное, подкрепляется указанием на то же действие в
контексте. Контекстная поддержка характерна при употреблении
опорных инструментов с нестандартными зависимыми: присевшей на
скамью сирени, телегою проекта нас переехал новый человек;
хлынул через жерди сквозь шлюзы жалюзи (Пастернак).
Зависимое сравнивается с опорным и по общему функциональному
назначению (входящему в словарное представление — см. [Кнорина
1988]), и по роли в конкретной ситуации. Возможно и сравнение
по внешнему облику.
В других случаях контекст является абсолютно необходимым
условием реализации конструкции, поскольку задаваемая
контекстом роль опорного является единственным основанием
сравнения: клячу истории загоним (Маяковский).
Образ сравнения — зависимое
В норме сочетание названия признака с носителем известного
значения этого признака может использоваться для задания этого
значения: на высоте Монблана (см. [Апресян 1981]). Носитель
невыделенного значения создает образ сравнения по признаку: на
высоте подсвечника. Предмет такого сравнения — реальный но-

266
Л. В. Кнорина
сите ль соответствующего значения — указан вне конструкции:
у капель — тяжесть запонок. По этой же модели могут быть
построены конструкции и с предметными (в первую очередь
неавтономными) опорными. Зависимое называет обладателя (тип
обладателя) опорного, наделенного известными свойствами: у него
глаза совы. Такие сравнения возможны в норме, поэтические
сравнения отличаются лишь нестандартностью образа: с лицом
пучеглазого свечегаса.
Сравнение в пропорции
Генитивная конструкция может быть частью развернутого
сравнения. Опорное соотносится с категорией оформителя,
конструкция называет квант, в котором сходство между зависимым
и опорным задается через сравнение с другим сравнением.
Фактически сравниваются две ситуации. Зависимое и опорное
относятся к двум разным ситуациям, но занимают в них идентичные
по роли позиции: на нити праздного веселья низал он хитрою
рукой прозрачной лести ожерелья... (Пушкин). Квант «нити
праздного веселья» дополняет квант «прозрачной лести ожерелья» до
развернутого сравнения. Предмет развернутого сравнения — лесть
на фоне веселья, образ — нанизыванье ожерелья на нить.
Сходство лести и ожерелья состоит в том, что лесть так же относится к
веселью, как ожерелье — к нити.
Рассмотренные нарушения сочетаемости в генитивных
конструкциях иллюстрируют типовой механизм подгонки
конструкций с нарушениями под стандартные модели. Интерпретация
вытекает из интерпретации, с которой соотнесена нестандартная
конструкция. Выделение той или иной характеристики,
обусловливающей соотнесение, может быть спорным. Слова
ассоциируются с комплексными представлениями, допускают различные
переосмысления и их совмещения. Это создает ощущение
бесконечного разнообразия интерпретаций даже в пределах нормы. На
выбранном уровне обобщения набор интерпретаций конечен и
един для стандартных и нестандартных конструкций.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1974 —Апресян Ю.Д* Лексическая семантика. М., 1974.
Апресян 1981 —- Апресян Ю.Д. Лингвистическая проблема формального
семантического анализа предложения // Структура текста-81:
тезисы симпозиума. М., 1981.

Нарушения сочетаемости и разновидности тропов... 267
Арутюнова 1979 — Арутюнова Н. Д. Языковая метафора (синтаксис и
лексика) // Лингвистика и поэтика. М., 1979.
Кнорина 1982 — Кнорина Л. В. Грамматика и норма в поэтической речи
(на материале поэзии Пастернака) // Проблемы структурной
лингвистики. 1980. М., 1982.
Кнорина 1985 — Кнорина Л. В. Об интерпретации генитивных
конструкций // Семиотические аспекты формализации интеллектуальной
деятельности: школа-семинар «Кутаиси-85». М., 1985.
Кнорина 1988 — Кнорина Л. В. К обоснованию семантических
категорий // Семиотические аспекты формализации интеллектуальной
деятельности: всесоюзная школа-семинар «Боржоми-88». М., 1988.
Кнорина 1988а — Кнорина Л. В. Классификация лексики и словарные
дефиниции // Национальная специфика языка и ее отражение в
нормативном словаре. М., 1988.
Кожевникова 1986 — Кожевникова Н. А. Словоупотребление в русской
поэзии начала XX века. М., 1986.
Левин 1965 — ЛевинЮ.И. Структура русской метафоры// Учен. зап.
Тартуского ун-та. 1965. Вып. 181: Труды по знаковым системам.
Телия 1981 — ТелияВ.Н. Типы языковых значений: Связанное
значение слова в языке. М., 1981.

Т. М. Николаева
О ПРИНЦИПЕ «НЕКООПЕРАЦИИ»
И/ИЛИ О КАТЕГОРИЯХ
СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ
Внимание исследователей, описывающих коммуникативный
механизм речеупотребления, обычно фиксируется на условиях
коммуникативной «удачи», языковых основ диалогического
успеха. При этом предполагается, что все участники коммуникации
идут навстречу друг другу в соответствии с Принципом
Кооперации [Гордон, Лакофф 1985], стараются, отвечая, сообщить все
требуемое с максимальной точностью, правильно размещая фокус
вопросов [Ленерт 1988], его семантическую переменную [Рахилина
1986]. Между тем представляется, что эти оптимистические
предпосылки до некоторой степени иллюзорны. Общеизвестно, что в
беседе люди стремятся воздействовать на собеседника, навязать
ему свое мнение, скрыть нежелательные для себя факты,
увернуться от ответа на некоторые неприятные вопросы, даже задеть,
обидеть собеседника. И язык располагает достаточным для этого
набором средств, диалого-композиционных, синтаксических,
собственно грамматических. Иначе говоря, язык обладает свойствами
самоманипулирования.
Вполне можно говорить о тех коммуникативных установках,
которые направлены на срыв идеально прозрачного обмена
информацией в беседе, т. е. о некотором «коммуникативном саботаже».
По нашим наблюдениям (см. об этом также [Николаева 1988]),
можно выделить четыре вида подобного «саботажа», а именно:
1) установка на навязывание коммуниканту своего мнения об
обсуждаемой ситуации; 2) нежелание дать ожидаемый ответ на
вопрос; 3) стремление уйти от ремо-предикативного аспекта беседы,
т. е. от обмена новой, характеризующей информацией,
информацией мысли, а не факта; 4) желание задеть, обидеть собеседника.
Интересным для лингвистики сегодняшнего дня является
выражение всего этого не прямым, «лобовым» способом, а теми
средствами, основная функция которых — иная. Проанализируем с этой
точки зрения некоторые характерные для нашей социокоммуни-
кации диалоги «клиента» и представителя сферы обслуживания.
Материал собирался на предприятиях бытового обслуживания и
близким к ним в Москве в 1988 г. Рассмотрим характерные
диалоги, в которых отражаются две установки: нежелание ответить,

О принципе «некооперации»...
269
точнее, уход от нужной формы общения, и желание обидеть, — и
посмотрим, какая глубинная модель социальных отношений
стоит за ними.
Пример 1. Касса Малого театра. Середина февраля.
X (кассирше). Вы уже продаете на март?
Кассирша. А зачем? Смысл какой? Зачем на март
продавать? Разве что в училище театральное? Театр закрывается с
23 февраля.
Пример 2. Музей редкой книги в Библиотеке им. В. И.
Ленина. Читатель здесь впервые.
Читатель. Где можно взять требования?
Библиограф. А там нет?
Читатель. А где это «тамь?
Библиограф. А где лежали. В ящике у каталога были.
Пример 3. Магазин «Гастроном».
X. Спички по две копейки коробок?
Продавщица. А когда это было?
Пример 4. Аптека.
X. У вас есть валокордин и в какой он упаковке?
Продавщица. Можете взять на 30 копеек.
X. А это таблетки или жидкий?
Продавщица (раздраженно). Я же сказала: можете взять
на 30 копеек!
Пример 5. Химчистка. Звонит телефон.
X. Это химчистка?
Сотрудница. Обед!
Пример 6. Булочная. Обеденный перерыв.
X. После обеда у вас будет сахар?
Продавщица. У нас обед!
Пример 7. Сберкасса. X протягивает расходный листок с
заявкой на 600 рублей.
Контролер. А почему вы шестьсот рублей берете?
X (растерявшись). Да мне так нужно.
Другая женщина в очереди. Она перепутала книжки.
Это у меня меньше денег. Девушка, Вы мою книжку взяли!
Контролер молча выписывает необходимое. Не извиняется.
Приведенные примеры (а число их легко умножить) кажутся
несколько разнородными. Однако во всех этих случаях отчетлива
тенденция, их объединяющая: не сообщить нужную информацию,
сорвать коммуникативную кооперацию и при этом «воспитать»
клиента. Последнее, как будет сказано ниже, мы считаем основным,
ведущим стимулом, подчиняющим себе речевую реализацию.

270
Т. М. Николаева
В некоторых примерах (1, 2, 4) информация все же
сообщается, но в конце ответной реплики, вместо ее исходного сообщения.
Однако во всех примерах посетителя заставляют понять, что
существует некоторая общеизвестная информация, общий фонд
знаний, который следовало бы знать, а не то будешь социальным
аутсайдером. Надо бы знать, что театр закрывается, что
требования лежат в библиотеке у каталога, что 30 копеек — стоимость
жидкого валокордина и т. д. Фрагменты требуемой информации
иногда сообщаются в «упакованном» виде, внутри реплики, как
бы ее не содержащей. Например, Обед! означает, что 'Да, это
химчистка'; А почему Вы шестьсот рублей берете? означает, что на
книжке как будто бы другая сумма, и т. д. Посетитель получает и
информационное воспитание — обязан знать: сколько сейчас
стоят спички, и поведенческое: что во время обеда вопросов не задают.
Не считая целесообразным обращаться в лингвистической
статье к социальным истокам и социальным основаниям такого
некооперативного поведения, выскажем предположение, что
фундаментом его является известный человеческий страх
оказаться в социальном одиночестве. Поэтому говорящему
работнику сферы обслуживания внутренне необходимо внушить клиенту,
что он не знает некоторых общеизвестных всем сведений,
обязательных для правильного общественного существования; что есть
где-то плотное и гомогенное социальное коммуникативное
множество, которое обладает и знаниями, и правильным поведением
на базе этих знаний, и что оказаться вне этого множества опасно.
Можно предположить, что при отсутствии подобного страха
могут возникнуть и иные коммуникативные формы в указанной
сфере социального диалога.
Существенно, однако, то, что в указанных примерах мы
видим воспитательный, дидактический момент, во-первых, и
явное нежелание сообщить требуемую конкретную
информацию, во-вторых.
В этом смысле интересно обратиться к анализу структуры
извечных воспитывающих по установке жанров фольклора, так
называемых паремий. Паремии обычно описываются как некий
единый по своему функционированию ряд, во всяком случае,
различия между пословицами и загадками, например, ни в
функциональном, ни в категориально-языковом плане, как правило,
не рассматриваются.
Прежде всего очевидно, что пословицы учат жить: На чужой
каравай рот не разевай, а загадки сообщают сведения о
действительности: По горам по долам ходит шуба да кафтан. Но разли-

О принципе «некооперации»...
271
чаются их грамматические характеристики. Обратимся к
пословицам. За ними стоит многовековая история масс с большим
стандартизованным опытом. Пословицы характеризует
сиюминутная готовность быть применимыми ко множеству случаев, они
дают возможность пренебречь индивидуальными чертами
события, подгоняя его под длинный ряд аналогий. Это отражается и в
грамматике пословиц.
Выделяются две группы пословиц: содержащие компонент
условного значения и не содержащие этого компонента,
универсальные (речь идет о пословичном ядре, а не об особом их виде,
называемом «речениями»). Рассмотрим сначала первую группу
(см. [Пермяков 1988]).
Для личной формы глагольного сказуемого наиболее
характерной является форма 3-го лица ед. и мн. числа в так
называемом неактуальном настоящем времени. Действие не актуализо-
вано, к глаголу примысливается семантический множитель
'обычно', 'вообще'. См.: Дыма без огня не бывает; Аппетит
приходит во время еды; В тихом омуте черти водятся; Где
тонко, там и рвется; Бодливой корове бог рог не дает; Дареному
коню в зубы не смотрят; За одного битого двух небитых дают;
Лежачего не бьют; Всяк кулик свое болото хвалит; На ловца и
зверь бежит; Новая метла чисто метет и т. д.
В пословицах возможно и буд. время. В формах буд. времени
также представлена форма 3-го лица: Горбатого могила
исправит, но возможны и формы 2-го лица ед. числа: Из «спасиба»
шубу не сошьешь; Кашу маслом не испортишь; Лбом стенку не
прошибешь; Перед смертью не надышишься; Старого воробья на
мякине не проведешь; Шила в мешке не утаишь и под.
Характерно, что в формах 2-го лица, как правило, представлена
отрицательная частица не.
Третья распространенная форма пословичного глагольного
сказуемого — это императив: Готовь сани летом, а телегу зимой;
На чужой каравай рот не разевай; Не в свои сани не садись; По
одежке протягивай ножки; Наперед батьки в пекло не суйся и т. д.
Примечательно, что в предложениях-пословицах первой
группы отсутствует прош. время глагола во всех его формах и
функциях. Таким образом, глагольные категории сказуемого пословиц,
как правило, коррелируют с непривязанностью к конкретному
моменту, непривязанностью действия.
В глагольных сказуемых второй группы пословиц, т. е.
пословиц с семантическим компонентом условия, представлены более
разнообразные формы и категории. Это и формы в настоящем не-

272
Г. М. Николаева
актуальном, как и в первой группе: Лес рубят — щепки летят; в
буд. времени: Гром не грянет — мужик не перекрестится;
Перемелется — мука будет; За двумя зайцами погонишься — ни
одного не поймаешь; в императиве: Заставь дурака богу
молиться, он и лоб расшибет; в инфинитиве: Волков бояться — в лес не
ходить; С волками жить — по-волчьи выть и т. д.
Однако представлены и другие формы — в той степени, в
какой это допускает значение условности: Взялся за гуж — не
говори, что не дюж; Назвался груздем — полезай в кузов; Не пойман
— не вор и под.
Вторая группа, пословицы с включением условия, довольно
велика: поскольку пословицы рекомендуют индивиду
жизненную универсальную программу, то естественно, что эта
программа должна все же иметь элемент гибкости и учитывать
возможные ситуативные ограничения. При этом условие может быть
выражено явно: Была бы шея, а хомут найдется, или в
имплицированном виде: Куй железо, пока горячо (т. е. при том условии,
что оно пока горячо).
Необходимо отметить, что сказуемым пословиц обеих групп
может быть и именное сказуемое с именем существительным в
предикативе: Большому кораблю — большое плавание; В семье не без
урода; Всякому овощу свое время; Гусь свинье не товарищ, или с
именем прилагательным в этой функции: Запретный плод сладок;
Дорого яичко в Христов день; Мал золотник, да дорог; Остатки
сладки; У страха глаза велики; Баба с возу — коню легче и т. д.
Характерно, что прилагательное всегда представлено в
краткой, т.е. лишенной показателя неопределенности, форме, оно
демонстрирует непривязанность к ситуации, «всякость» (с
неизбежной поправкой на реликтовость форм кратких прилагательных,
точнее, на их древность по отношению к полным).
Денотативный статус имени в пословицах [Падучева 1985],
как правило, характеризуется «неспецифической»
неопределенностью, т. е. ирреальной, соотносимой не с -тяо-группой, а с
группой со значением 'всякий, любой'. Значение это может быть
выражено явно: Всяк кулик свое болото хвалит; Всякому овощу
свое время. Значение это может быть и имплицировано: Дело
мастера боится <- Всякое дело мастера боится и под.
Если в пословице представлена цепочка имен, то квантор
общности соотносится с первым именем пословицы: Из песни
слова не выкинешь; Бодливой корове бог рог не дает; В тихом
омуте черти водятся; И на солнце бывают пятна; Дома и
стены помогают; И на старуху бывает проруха и т. д.

О принципе «некооперации»...
273
Характерной чертой имен в пословицах является уже
отмечавшаяся рядом ученых возможная без потери смысла замена
числа, что обычно связывается вхождением семантики
неопределенности в смысл высказывания (неопределенность как
категория соотносится с множественностью), см. вышеприведенные
примеры: Волка (волков) бояться — в лес не ходить; Заставь
дурака (дураков) богу молиться — он (они) и лоб (лбы) расшибет
(расшибут); Бодливым коровам (бодливой корове) бог рог не
дает, а также: На зеркало (зеркала) неча пенять, коли рожа (рожи)
крива (кривы); Не бог (боги) горшок (горшки) обжигает
(обжигают) и т. д.
Таким образом, ведущими грамматическими категориями
глагола и имени в пословицах являются: неактуальный статус глагола
в наст, времени, формы буд. времени, императива и инфинитива,
неопределенный статус имени с семантикой всеобщности и
тяготением к формам множественности, точнее, к нерелевантности
числового показателя.
Привлечем для краткого сравнения данные об имени и о
глаголе в пропозиции в другом виде паремий — в загадке (см.
[Митрофанова 1968]).
Сразу же отметим тот несомненный факт, что загадывается
уже отнюдь не 'всякий' объект, а только 'некий' объект. Его
единственность — двоякой природы. Это либо подлинно уникальный
объект (Земля, Солнце, Небо и т. п.), либо все понятие в целом, не
расчлененное на совокупность однородных предметов (Собака
вообще, Овца вообще).
Глагол-сказуемое в загадке может быть выражен практически
всеми возможными формами: Конь бежит — земля дрожит (Гром);
Лежит кучка поросят, кто ни тронет — завизжат (Пчелы);
Кину не палку, убью не галку, ощиплю не перья, съем не мясо
(Рыба); Кровь пью, а жизнь даю (Пиявка); Свистнул татарин через
белый камень (Цыпленок); Сито вито, решетом покрыто (Небо)
и т. д. Однако в основном представлены личные формы глагола.
Показатели имени, субъекта, в загадке связаны также с той
ситуацией, которая — в отличие от пословиц — единственна,
неприменима ко всякому случаю. В загадке поражает поэтому обилие
имен собственных со сложной грамматико-аллюзивной функцией
[Топоров 1987]. Это могут быть и общеизвестные русские
антропонимы: Стоит Мирошка, рассыпал горстоньку горошку
(Месяц, Звезды); Долгий Антошка стоит у окошка, он и долог, и
высок, уродился без кишок (Дождь); Промеж гор лежит бугор,
пришел Егор, унес бугор (Снег); Белый Тихон с неба спихан (Снег);

274
Т. Μ. Николаева
Под берегом сидит Тарас — кричать горазд (Лягушка) и т. д.
Однако имена собственные в загадке могут быть
окказиональными, не существующими вне фольклорного контекста: Шел я мимо
Шарашина двора, Шарашины дети ошарашили меня (Пчелы);
Летит птица Гаганур, пищит разным голосом (Комар); Стоит
Перьян-град, в Перьяне — Белый град, в Беле-граде — воску брат
(Курица и яйцо) и под.
Нарицательные имена в загадке тоже, в соответствии с
функцией быть единственным в загадываемой ситуации, имеют статус
определенности или специфической неопределенности со
значением 'некий'. См.: Первого мая вылетела птичка из рая, кто ее
убьет, тот свою кровь прольет (Комар); Черненький хохолок
воткнулся в потолок (Муха); Девушка смеется, так что шуба
трясется (Лошадь ржет).
Таким образом, ситуация, описываемая загадкой, не только
единственная в своем роде, но и, если так можно сказать, вечно
длящаяся. Поэтому вполне объяснимо, что в загадках об одном и
том же объекте встречаются (в пределах одного лексического
состава) формы разных категорий. Ср.: Сидел птах на белых горах —
Сидит птах на белых горах (Курица на яйцах); Летит пан, на
воду пал и воды не всколыхнул — По лесу летало, в воду упало,
не булькнулось (Пух или Перо) и под.
Итак, основным паремиологическим средством социального
воздействия на индивида являются пословицы. В них
доминирует категория неактуальности, категория неопределенности,
категория множественности. По образцу пословиц строятся и другие
перлокутивные конструкции социума: афоризмы, максимы,
генерализованные высказывания и т. д.
Что же, однако, объединяет пословицы и «грубые» ответы
работников сферы обслуживания?
Оба феномена, состоящие из одной фразы, как пословица, так
и реплика-ответ, в принципе включающая и несколько
предложений, стремятся не сообщить конкретную точную информацию,
уйти от нее. В пословицах отсутствие точной информации
прикрывается неопределенностью и неактуальностью, в репликах же
информацию стремятся сообщить минимально или косвенно, в
«упаковке». И там, и тут отчетлива дидактическая тенденция,
желание «воспитать» индивида через опыт масс, внушить ему
страх мыслить и знать не как все, быть социальным аутсайдером,
внушить желание усвоить некую, общую для масс, социальную
информацию.

О принципе «некооперации»...
275
Таким образом, получается, что индивидуальность связана с
конкретностью и точностью. Между тем нормой считается
признание высшим достижением умственной деятельности
обобщенность, оторванность от конкретного факта. И здесь, как кажется,
можно высказать гипотезу о том, что конкретное,
индивидуальное противопоставлено не одному, а двум смысловым полям:
обобщенному, с одной стороны, и неопределенному — с другой.
Первый феномен есть верифицируемый факт научного
мышления, второй — факт донаучного эмпиризма, не претендующего на
подлинное соответствие реальности. Задача текстов типа
пословиц — подменять первое вторым, внушать, что вторая категория
и есть первая.
ЛИТЕРАТУРА
Гордон, Лакофф 1985 — Гордон Д., Лакофф Дж. Постулаты речевого
общения // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16.
Ленерт 1988 — Ленерт У. Проблемы вопросо-ответного диалога // Новое
в зарубежной лингвистике. М., 1988. Вып. 23.
Митрофанова 1968 — Митрофанова В. В. Загадки. Л., 1968.
Николаева 1988 — Николаева Т. М. «Лингвистическая демагогия»//
Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.
Падучева 1985 — ПадучеваЕ.В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.
Пермяков 1988 — Пермяков Г. П. Основы структурной паремиологии.
М., 1988.
Рахилина 1986 — РахилинаЕ.В. Вопросительные элементы в диалоге
«человек-машина»: Автореф. дис.... канд. филол. наук. М., 1986.
Топоров 1987 — Топоров В. Н. К исследованию анаграмматических
структур. IV: Анаграмма в загадках // Исследования по структуре текста.
М., 1987.

М.А.КРОНГАУЗ
СТРУКТУРА ВРЕМЕНИ И ЗНАЧЕНИЕ СЛОВ
Время — семантическая категория
Время как семантическая категория присуще не только глаголу,
но также и имени, или, точнее, именной группе. Именная группа в
тексте выражает свойство, приписываемое, как правило,
непосредственно внеязыковому объекту, т. е. является семантическим
предикатом, так что, как и для глагола, можно говорить о времени
истинности предиката. Например, называя конкретное лицо
директором института, говорящий приписывает ему соответствующее
свойство («быть директором института»), при том что данное лицо
обладает этим свойством лишь в определенный период времени.
Глагольные и именные показатели времени:
сходства и различия
В русском языке существуют лексические средства, способные
в пределах именной группы выразить некоторые темпоральные
значения, грамматические для глагола. Отсюда вытекает
возможность перифраз типа Он был у нас учителем = Он — наш бывший
учитель. Грамматические глагольные и неграмматические
именные показатели времени устроены с точки зрения семантики по
существу одинаково: они ориентируют семантический
предикат (событие, действие или обладание
свойством) относительно некоей точки на оси времени,
так называемой точки отсчета. Например, прошедшее
время глагола и слово бывший свидетельствуют о том, что
событие, обладание свойством и т. д. предшествовало точке отсчета.
Наряду с принципиальным сходством существуют и
принципиальные различия, вследствие которых глагольные и именные
показатели времени практически не сочетаются в пределах одной
именной группы. Недопустимо, например, сочетание «бывший +
причастие» : ^бывший пишущий и т. п. Не опровергают этот тезис примеры
типа бывший ведущий сотрудник или бывший учащийся
техникума, так как в них в действительности нет глагольных
показателей времени. В высказывании же Бывший министр водного
хозяйства, работающий сейчас в области культуры, сказал...
соответствующие показатели времени, находясь формально в рамках одной
именной группы, фактически относятся к разным предикатам.

Структура времени и значение слов
277
«Навешивание» темпоральных показателей, выражающих по
существу одну и ту же категорию, допустимо с логической точки
зрения, но с точки зрения языка малооправданно и
неестественно, тем более что тот же семантический эффект достигается более
простым способом: выбором другого показателя времени
^бывший пишущий -» писавший и т. д.).
Главной же причиной несовместимости следует считать
наличие семантических ограничений сочетаемости у именных
показателей времени. В отличие от глагольных показателей они в
принципе не сочетаются с предикатами, локализованными во времени
(так, плохо бывший пьяный и нормально бывший пьяница).
Наряду с этим кардинальным отличием можно говорить и о
более или менее индивидуальных особенностях именных
показателей времени, обусловленных, как кажется, в первую очередь их
неграмматичностью. Для них, в частности, характерно наличие
какого-либо дополнительного смысла или оттенков значения,
специфических ограничений сочетаемости. Например, текущий
сочетается с именными группами, обозначающими период
времени, и не сочетается с именами конкретных лиц и предметов, а
бывший — наоборот: текущий момент ~ ^текущий муж и
^бывший момент ~ бывший муж.
Кроме того, в силу их необязательности употребление таких слов
не нейтрально, семантически маркировано. Например,
словосочетание нынешний муж вполне правильно, но, сказанное о своем
муже, звучит для него обидно, так как подразумевает ряд лиц, которым
было, а может быть, и будет присуще это свойство, т. е. в конечном
счете подразумевает временность такого положения для данного
лица. Естественно, что у грамматических глагольных морфем
практически нет стилистических особенностей подобного рода.
Можно, однако, попытаться описать некоторые из частных
различий с помощью более общих закономерностей, а именно, казалось
бы, чисто случайные, индивидуальные особенности именных
показателей объяснить исходя из семантики самой категории времени.
Случайность или закономерность?
К лексическим средствам, выражающим в пределах именной
группы темпоральные значения, относятся такие имена
прилагательные, как бывший, будущий, тогдашний, нынешний,
теперешний, прежний и нек. др. Ни в коей мере не претендуя на
полноту лексикографического описания, можно сделать следующие
замечания об этих словах.

278
М.А.Кронгауз
Прежде всего, объединение их в одну группу не вполне
правомерно. Главным признаком, по которому они разбиваются на два
класса, является участие/неучастие слова в механизме
установления точки отсчета. Смысл участвующих в этом имен
прилагательных индексален по своей природе и заполняется для каждой
именной группы в конкретном контексте в конкретной речевой
ситуации, иначе говоря, при конкретном употреблении. Так,
временные индексы нынешний, теперешний и тогдашний служат
для фиксации временной точки отсчета, в то время как,
например, будущий и бывший никакого участия в этом механизме не
принимают, а показывают лишь временное смещение
относительно уже установленной точки отсчета.
Противопоставление индексов и не индексов характерно и для
наречий, только они определяют временную точку отсчета для
предикатов, выраженных уже глагольными группами.
Интересны минимальные пары вчера ~ накануне, завтра ~ назавтра, где
первый член противопоставления — индекс. Он значит то же, что
и второй, т. е. свидетельствует о таком же временном смещении,
но только относительно «сегодня» — для данного речевого акта.
Слова, свидетельствующие о временном смещении, удобно
назвать временными модификаторами. Временной модификатор
может быть одновременно и индексом, т. е., участвуя в фиксации
точки отсчета, сигнализировать о смещении во времени
относительно нее. Так, по-видимому, совмещает обе функции временной
показатель прежний. Проблематичным представляется наличие в
языке «нулевых временных модификаторов, не являющихся
индексами. Их существование в принципе ничему не противоречит,
но при отсутствии каких-либо дополнительных значений их
функция равносильна просто отсутствию временного показателя.
Временные индексы употребляются тогда, когда налицо
несколько временных параметров, любой из которых может быть
принят адресатом в качестве точки отсчета именной группы. Тем
самым для данной именной группы индекс разрешает временной
конфликт. Так, временной индекс тогдашний указывает на то,
что точка отсчета совпадает со временем, выраженным в предтек-
сте, и не совпадает с моментом речи: Тогдашний секретарь Союза
писателей, разнося в своем выступлении
антибюрократическую ласточку — роман Дудинцева, кричал, показывая на све-
жевыбеленную стенку: «Вот видите — на этой стене пятно...»
(в предтексте речь идет о второй половине 50-х годов XX в.). Если
предтекст не содержит упоминания времени, употребление имени
прилагательного тогдашний невозможно.

Структура времени и значение слов
279
Несколько иначе обстоит дело с временным индексом
нынешний. Он однозначно указывает на то, что временная точка отсчета
для именной группы совпадает с моментом речи, но при этом в
тексте должно содержаться упоминание либо объекта, обладавшего
данным свойством в другое время, либо времени, которое может
быть ошибочно воспринято как точка отсчета: Весной 1973 года он
познакомился с нынешним президентом Академии наук. В этом
примере нынешний как бы извлекает референта соответствующей
именной группы из того времени, когда происходит действие,
приписывая ему свойство, значимое сейчас, но не тогда.
Может показаться, что нынешний и теперешний — синонимы.
Однако это не так. Теперешний отнюдь не вырывает именную
группу из контекста, напротив, подчеркивает тот факт, что смысл
«современности» связан со значением предиката —
синтаксического хозяина именной группы: Теперешняя молодежь ужасна;
Теперешние мужчины абсолютно не приспособлены к жизни;
Теперешний спортсмен — это настоящий профессионал.
Теперешний выделяет противопоставление с другим временем. Так,
молодежь ужасна именно теперь, то же можно сказать о
мужчинах, спортсмене и т. д. Соответствующие объекты
рассматриваются, часто критически, с точки зрения человека другого
времени. В сочетании с именной группой, обозначающей
необозримое множество, теперешний допускает только родовое
употребление. Ср.: Нынешний урожай довольно хорош- Теперешний
урожай значительно лучше того, что бывало раньше. В первом
случае речь идет о конкретном «сегодняшнем» урожае, во втором —
об урожаях, свойственных «сегодняшнему» времени.
Обратную картину представляет собой значение слова
прежний. С точки зрения настоящего рассматривается прош. время.
Существенное свойство временных индексов состоит в том,
что их употребление подразумевает не только наличие более чем
одного временного параметра, но и наличие более чем
одночленного ряда соответствующих объектов, т. е. таких объектов,
которые бы обладали данным свойством в разное время. Этим
объясняется и стилистический эффект словосочетания мой нынешний
муж, описанный выше.
Как уже сказано, временные модификаторы бывший и
будущий не меняют правил установления точки отсчета. Они лишь
показывают, что в фиксированный независимым образом момент
времени имеющийся в виду объект уже (или еще) не обладал
данным свойством. Так, ср. высказывания: В 1985 году он
встретился с бывшим президентом США (где некое лицо к 1985 г.

280
М.А.Кронгауз
стало бывшим) и С бывшим президентом США он встретился в
1985 году (где разговор идет об известном лице, ставшем бывшим,
по-видимому, к моменту речи или к другому моменту времени,
указанному в предтексте).
Различия, существующие между смыслами и употреблением
слов бывший и будущий, представляют собой не столько чисто
лексемные различия, сколько асимметрию времени вообще и его
отражения в языке (следует вспомнить и то, что в грамматической
категории глагола также имеет место асимметрия прош. и буд.
времени). Так, бывший имеет презумпцию существования
объекта независимо от соответствующего свойства. Поэтому бывший не
сочетается с именной группой, обозначающей свойство, потеря
которого приводит к прекращению существования вообще, а не
только существования в данном статусе: *бывший день, ^бывший
приход, *бывшая радость и т. п. Иначе говоря, день, перестав
быть днем, перестает существовать, а, например, директор,
перестав быть директором, все же остается человеком. К первой
категории относятся слова, обозначающие объекты, существование
которых порождено путем абстракции самими словами.
У временного модификатора будущий нет ни такой
презумпции, ни соответственно таких ограничений на сочетаемость.
Отсюда вытекают и различия в референциальных возможностях этих
слов. Так, именная группа с будущий в контексте снятой
утвердительности, как правило, понимается нереферентно: С будущим
директором надо будет познакомиться, т. е. с «директором,
который будет». Ср.: С бывшим директором надо будет
познакомиться, т. е. с «лицом, которое было директором».
В отличие от глагола или глагольной группы, регулярно
выражающих время, именная группа большей частью не
сопровождается никакими показателями времени. Тем не менее проблема
установления точки отсчета остается, а отсутствие показателя
времени семантически близко глагольной морфеме настоящего
времени, т. е. означает, что в момент времени, называемый
точкой отсчета, референт именной группы обладает свойством, ею
выражаемым (или время истинности соответствующего именного
предиката включает в себя точку отсчета).
Заключение
Как видно из всего сказанного, при описании показателей
времени нужно учитывать многочисленные семантические
нюансы, обусловленные не только сложностью значений отдельных

Структура времени и значение слов
281
слов, но и сложностью самой категории времени. Таким образом,
в рассмотренных примерах речь идет прежде всего не об
индивидуальных особенностях слов, но о глубинных свойствах
категории времени, таких, как асимметрия прошедшего и будущего,
противопоставленность абсолютного и относительного времени
и т. д. Эти же глубинные свойства проявляются в языке в виде на
первый взгляд поверхностных и случайных аномалий.

VI. ТОЖДЕСТВО И ПОДОБИЕ
П. СЕРЬО
СРАВНЕНИЕ, ТОЖДЕСТВО
И ИМПЛИЦИТНАЯ ПРЕДИКАЦИЯ
Данная работа затрагивает несколько проблем, связанных с
последовательностью Nx как N2 в русском языке с точки зрения
противопоставления референтного и атрибутивного
употреблений имен существительных. Прежде всего, хочется установить,
ту же ли функцию имеет флексия в таком синтетическом языке,
как русский язык, что и артикль в таком аналитическом языке,
как французский. Это нам позволит показать, в какой мере
согласование и несогласование падежей у Nx и N2 в русском языке
связаны с референтной и атрибутивной интерпретацией Nx и N2,
причем проявляется между Nx и N2 парадоксальное
предикативное отношение. В самом деле, теория акта производства
высказывания (во французской терминологии enonciation) расширяет
чисто синтаксический анализ. Эта теория разных субъективных
пластов в одном высказывании, разных источников
предикативных отношений в одном высказывании, разных субъектов в
одном говорящем позволяет обнаружить следы второго
высказывания, упоминаемого, но не сказанного, пониженного в ранге, при
кажущейся однородности и простоте предложения. И я хотел бы
прийти к выводу, что при некоторых условиях, которые связаны
как с языком, так и с дискурсивными обстоятельствами, слово
КАК является не столько внутрипропозициональным
оператором, функционирующим в рамках простого предложения,
сколько оператором межпропозициональным. Я придерживаюсь того
тезиса, что каждый раз, когда налицо последовательность Nx как
N2J мы имеем дело с предикативным отношением. Но это
отношение имплицитно: можно обнаружить только его следы, его
остатки. Работа восстановления этого скрытого, другого
высказывания опирается на синтаксис, но вместе с тем ставит вопрос,
касающийся дискурса. Речь идет о месте и времени производства

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 283
этого второго высказывания: до актуального высказывания, вне
него или же внутри него, одновременно.
Рассмотрим два возможных варианта: N^ как N2n9 Ыгк как
iV2k, где «к» любой падеж именного склонения (от фр. «cas»), a
«п» — именительный падеж (номинатив). Иными словами, N2
может быть либо в именительном падеже независимо от падежа
N1? либо в том же падеже, что N1# Других возможностей нет.
Например:
а) Njk как iV2k Его супруга была веселая говорунья, с глазами как
вишни (М. Горький);
б) Ν1*κακΝ2η Овладение иностранными языками как средствами
общения.
I. ЛГхк как Ν2η. Здесь найдем самое типичное выражение
сравнения: некто что-то делает, «как» некто другой делает то же самое.
Если речь идет о том же самом, то можно предположить, что во
втором члене сравнения может возникнуть эллипсис, который
стирает избыточный элемент. Как правило, русские грамматики
настаивают на том, что в случае эллипсиса всегда легко
восстанавливается недостающий элемент.
Тот же самый подход, та же уверенность наблюдается в
грамматиках текста: эллипсис может отослать только к левому
контексту связного текста, всегда непосредственно, материально
существующему в памяти текста.
Мне кажется, что проблема не так проста, потому что то, что
можно восстановить, не всегда является избыточным по
отношению к первому члену сравнения. То, что говорится или
имплицируется после слова КАК, не всегда можно восстановить при
простом прочтении первого члена.
А) Самый элементарный случай и есть чистый эллипсис
сказуемого во втором члене сравнения. Тогда недостающий элемент
во втором члене всецело совпадает с присутствующим элементом
в первом члене. В этом случае Академическая Грамматика 1980 г.
говорит о «потенциальной предикативности». Речь идет о
бесчисленных сравнительных выражениях типа: (1) гол как сокол.
Несомненно, чтобы объяснить второй член сравнения,
приходится здесь использовать классическую трансформационную
процедуру стирания избыточного элемента. Восстанавливается
полуглубинная структура: Он гол, как сокол гол, притом было
использовано имплицитное высказывание сокол гол. Это
высказывание имеет собственное истинностное значение: истинно, что
сокол гол. Но данное высказывание не говорится, не утверждает-

284
П. Серъо
ся, а напоминается. Субъект высказывания не принимает на себя
ответственность за истинность значения этого скрытого второго
высказывания сокол гол. Поскольку эту ответственность может
взять всякий, можно считать, что речь идет об универсальном
субъекте, отличном от субъекта первого высказывания: он гол.
Тут наблюдается полифония в смысле О. Дюкро или,
пожалуй, и М. Бахтина: эллиптическое высказывание N2 Praed (сокол
гол) раздваивает источник энунциации: акт производства
высказывания во втором члене сравнения принадлежит другому
субъекту, чем в первом члене.
Следующий пример является последствием первого:
(2) Катюша, сияя улыбкой и черными, как мокрая смородина, глазами,
летела ему навстречу (Л. Толстой).
Тут восстанавливается: черными, как черна мокрая
смородина. В последовательности Adj. как N2k9 N^ прилагательное имеет
атрибутивный, а не предикативный статус. Однако для того,
чтобы восстановить стертый предикат, нужно считать, что в
отношении между атрибутивным прилагательным и существительным
скрывается отношение предикативного типа. В таком случае в
первом члене сравнения именная синтагма Adj. + N обладает той
же предикативной структурой, что и финитное полное
высказывание типа N + 0 + Adj.
Но тогда приходится оперировать двумя уровнями
имплицитных и восстановленных высказываний: а) глаза у нее были
черные; б) мокрая смородина черная.
Первый уровень пресуппозиции можно восстановить при
чтении данного высказывания, тогда как второй уровень отсылает к
внетекстовому знанию: вам, читателю, должно быть известно,
что мокрая смородина черная. Итак, данный текст напоминает
об уже якобы известной информации, данный текст отсылает к
общей памяти, к якобы разделенному знанию.
До сих пор восстанавливаемое высказывание представляло
собой высказывание аналитического типа: это напоминание
общего знания, позволяющее восстановить грамматическую фразу
в ее поверхностном облике.
Однако дело обстоит уже иначе в следующем примере:
(3) Он пьян как сапожник.
Можно ли восстановить высказывание сапожник пьян?
Возьмем французский эквивалент: Soul comme un Polonais («пьян как
поляк»). Кажется, нельзя восстановить soul comme un Polonais est

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 285
soul (с обобщенным употреблением артикля), a: Soul comme seul
un Polonais peut etre soul, т. е. сравнение опирается здесь не на
существующий факт, а на потенциальное событие. Тогда для
русского примера предлагаю восстановить: Он пьян, как только
сапожник может/умеет быть пьяным.
Тут уже не напоминается высказывание с универсальным
истинностным значением, а высказывание-образец, в которое
нужно ввести модальность потенциальности, которая совершенно
отсутствовала в первом члене сравнения.
Мало-помалу мы приближаемся к проблеме отношения между
модально-временным планом первого члена и второго члена
сравнения, причем подходим к более смутным зонам, где
оперирование эллипсисом начинает подвергаться сомнению:
(4) Он смотрел на нее как баран на новые ворота.
Ясно, что если можно допустить, что нормальная мокрая
смородина обладает качеством быть черной, то, наоборот, не в
природе баранов смотреть на новые ворота.
Несомненно, можно восстановить финитное высказывание, но
с точки зрения энунциации оно находится на другом уровне
актуализации, чем мокрая смородина черная. Этот новый тип
актуализации высказывания проявляется и в возможности
восстановления гипотетической модальности. Например:
(5) Он бьется, как рыба об лед.
Тут ни в коем случае нельзя считать, что напоминается
какое-либо разделенное знание аналитического типа. Не
возвращается в память и пресуппозированное высказывание, а
добавляется модальность ко второму члену сравнения, причем этот второй
член не может существовать отдельно от первого:
(51) Он бьется, как рыба билась бы об лед.
Если говорить об эллипсисе, то нужно иметь в виду, что этот
эллипсис касается не только лексической единицы (глагола), но и
модальности, свойственной этому сказуемому, даже если она
отсутствует в первом члене, т. е. в единственном высказывании,
которое мы можем непосредственно наблюдать.
Вот другой пример:
(6) Как кур во щи угодили.
В крайнем случае можно вообразить такую ситуацию, когда
приходится констатировать, что действительно кур угодил во щи.

286
П. Серьо
Однако ясно, что восстанавливаемое высказывание нельзя искать
на этом актуальном уровне. Не надо считать, что:
— во-первых, пресуппозируется прошедшее событие:
во щи попался кур,
— и что, во-вторых, утверждается:
и мы попались туда тем же образом.
Но также нельзя думать, что восстанавливаемое высказывание
можно искать и на потенциальном уровне типа:
как рыба билась бы об лед.
Ведь если у рыб есть своеобразная манера биться об лед, то
нельзя обнаружить у кур какую бы то ни было специальную
манеру попадать во щи.
Можно предложить следующее истолкование:
Мы находимся в том же неприятном положении, как то
неприятное положение, в котором находился бы кур, если бы он попал во щи.
Но тогда сравниваются не события, а последствия событий.
В) такой (iVx) как N2. До сих пор во всех исследуемых
примерах во взаимоотношении находились два разных денотата: Nx и
N2 никак не могли быть кореферентными. Мне кажется
небезынтересным исследовать группу такой... как, поскольку тут
ставится под сомнение возможность прямого прочтения некореферент-
ности во втором члене. Возьмем последовательность такой Adj.
Νχ κακΝ2:
(7) В переулках попадались солдаты с такими жесткими усами, как
сапожные щетки (Гоголь).
Здесь усы сравниваются с сапожными щетками по общему
качеству быть жесткими. Формально мы находим совершенно
тождественную синтаксическую последовательность Adj. Nt как
N2 в следующем примере:
(8) Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого
безнравственного человека, как Герой нашего времени (Лермонтов).
Однако тут расслаивание высказывания совершенно иное: не
дается в пример читателям какой-нибудь безнравственный
человек, похожий своей безнравственностью на Героя нашего времени,
и про которого дают понять вдобавок, что он является
безнравственным человеком. Наоборот, Nx и N2 кореферентны: это один и
тот же человек. Тут мы имеем дело с имплицитным предикатом:

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 287
Герой нашего времени — безнравственный человек, только на
другом уровне, чем имплицитное предикативное отношение
сапожные щетки жесткие: это имплицитное высказывание
напоминается, возвращается из запасника памяти производителя
актуального высказывания. Наоборот, высказывание Герой нашего
времени — безнравственный человек не возвращается, не
напоминается, а говорится, только иначе, этажом ниже, оно как бы
сдвигается в сторону.
Итак, нужно строго различать разные уровни. Например:
(9) Я такого балбеса, как этот Лариосик, в жизнь свою не видала
(М.Булгаков. Белая гвардия).
Νχ и N2 отсылают к одному индивидууму.
Пресуппозируется высказывание: Я увидала балбеса
(референтное употребление). Но если стараться восстановить
высказывание во втором члене, тот же Nx становится концептом, который
определяет класс, к которому принадлежит^: Этот Лариосик —
балбес (атрибутивное употребление). Вот почему в позиции Nx
можно найти имя во множественном числе, или имя, которое
обозначает целый класс: человек, факт, явление, пример, натура,
характер... В этой серии примеров у Nx атрибутивное
употребление, тогда как в примере (7) у Nx было референтное употребление.
Последовательности такой Nx как N2 интересны тем, что в
них возможна двусмысленность: Nx и N2 могут быть кореферент-
ными или некореферентыми.
(Ю) Уже мало оставалось для князя таких людей, как бабушка,
которые были бы с ним одного круга (Л. Толстой).
Можно восстановить: бабушка — (человек, который) одного
круга с князем.
Отсюда два прочтения:
а) у Nj референтное употребление, и интерпретация Nj прозрачна: 5х
(х быть бабушкой; χ быть одного круга с князем);
б) у Nj атрибутивное употребление, и интерпретация Nj непрозрачна: Vx
(если χ быть одного круга с князем, то χ быть редким).
Даже если разные интерпретации не равноценны, даже если
одно прочтение вероятнее другого, в некоторых случаях можно
колебаться. Например:
(11) Он хотел бы иметь такого ученика, как ты.

288
П. Серьо
По-моему, можно здесь колебаться между сравнением и
тождеством, между прозрачным и непрозрачным прочтением:
а) существует некто такой, кто есть как ты, и такой, кого хочет он.
Это прозрачная интерпретация, маловероятная, но, по-моему,
возможная.
б) Vx (если χ как ты, тогда быть желаемым им).
Это непрозрачная интерпретация.
Но есть и третья интерпретация:
в) Он хочет тебя в качестве ученика (а не в качестве соседа, или в
качестве слуги, и т. д.).
Здесь наблюдается то, что я назвал бы «интенциональное
ограничение» (см. 2-ю часть).
Эти соображения позволяют мне дойти до последнего примера
этой серии:
(12) А я уверен, что она любит такого, как ты, а не такого, как он
(Достоевский).
Здесь Νχ сводится на нет. Я не думаю, что в данном случае
приходится говорить о стирании, а скорее о невыражении одного
элемента. Если есть эллипсис, то это эллипсис пустого, нулевого
элемента, о котором можно сказать только то, что у него
атрибутивная, а не референтная роль.
Приступим к последней серии этой первой части: Nxk как N2n.
(13) Его супруга — Машенька — веселая говорунья с глазами как вишни,
была одета ярко (М. Горький).
Тут два типа объяснения. Академические грамматики
отказываются истолковать N2 как подлежащее стертого
высказывания и представляют это N2 как несогласованный определитель N1#
В таком случае в N2 именительный падеж объясняется как
именительный падеж номинации, как, например, в выражении «Как
ваше имя? ». Тут академические грамматики воспринимают слово
КАК как союз. Однако во французских грамматиках в данном
случае слово СОММЕ описывается не как союз, а как предлог: ЕПе
avait des yeux comme des amandes = des yeux en amandes. Можно
было бы тогда допустить существование в русском языке
предлогов с именительным падежом, но тогда список этих
необыкновенных предлогов быстро удлиняется:
(14) Был он неуклюжий, низкорослый, ериками словно грабли.
Мне кажется целесообразнее объяснить именительный падеж N2
синтаксической позицией подлежащего, но подлежащего такого

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 289
высказывания, которое не нужно восстанавливать как финитное,
поверхностное высказывание. Можно предложить следующую
интерпретацию:
...с глазами, (которые были такими), как(-ими) (являются) вишни.
Во всей этой первой части я пытался оправдать именительный
падеж в последовательностях Nxk как N2n позицией
подлежащего: N2n является подлежащим, но иногда подлежащим
невозможного поверхностного высказывания (например:
она любит такого, как ты -> ты...?)
Если подвести итоги этой первой части, можно сказать, что в
Nxk как N2n элемент N2 всегда референтный, тогда как Nx может
быть либо референтным, либо атрибутивным. Проблема
референции обстоит иначе во второй части.
II. Ыгк как ЛГ2к. Здесь наиболее ярко проявляется контраст между
русским, флективным, языком, и французским языком, языком
с артиклями. По-русски последовательность Nxk как N2k получает
противопоставленную интерпретацию по отношению к первой
последовательности: тут Nx всегда референтное, a N2 может быть
употреблен либо референтно (как сравнение), либо атрибутивно. Но
в многочисленных случаях возможна двойная, неоднозначная
интерпретация данной альтернативы: ставится под сомнение
отношение кореференции или не-кореференции между Nx и N2.
1) Атрибутивное употребление N2.
Здесь наблюдается кореференция между Nx и N2. Падеж к в
N2k объясняется удвоением, повторением синтаксического места
N1? а не собственным местом в эллиптическом высказывании.
Если нет эллипсиса, то не нужно прибегать к синтаксической
трансформации предшествующего высказывания. Однако
ситуация куда сложнее на уровне энунциации.
1.1. «Атрибут».
Во французской грамматической традиции принято
употреблять слово атрибут там, где по-русски говорится именная часть
составного сказуемого.
Во всех нижеследующих примерах на уровне энунциации
выявляется один только уровень утверждения в высказывании, т. е.
один акт говорящего.
1.1.1. Атрибут прямого дополнения глагола.
— атрибутивные глаголы (где позиция атрибута принадлежит
к обязательной валентности глагола).
(15) Докладчик охарактеризовал его как лучшего нашего поэта.

290
П. Серьо
Такие глаголы, как характеризовать что-кого как что-кого,
истолковать как, понять как, принять как, рассмотреть
как..., функционируют как глаголы пропозиционального
отношения со вставленным дополнительным предложением. Известно,
что часто возможно восстанавливать связку, т. е. эксплицитную
предикацию в предложениях, содержащих атрибут дополнения:
я считаю его гением = я считаю, что он гений.
Данный пример можно истолковать так:
'Я, субъект высказывания, передаю, что подлежащее
высказывания ответствует за истинность отношения: он/лучший наш
поэт'.
Следует обратить внимание на то, что здесь акту производства
высказывания не предшествует никакое свойство, все говорится
одним актом высказывания. Однако опять-таки важно отметить
и то, что никакой формальной чертой не отличается эта
интерпретация от интерпретации как сравнения. Например:
(16) Мы приняли эти слова как похвалу.
Конечно, нужна немалая доля софизма, чтобы истолковать
это предложение как сравнение: как принимают/принимали бы
похвалу. Здесь слово похвала употребляется атрибутивно, но
важно то, что ни одна формальная черта не позволяет отделить
одну интерпретацию от другой.
Итак, в случае атрибутивного употребления: эти слова —
похвала; но в случае референтного употребления (т. е. сравнения):
эти слова — не похвала.
— Атрибутивное употребление знаменательных глаголов.
Здесь подлежащее высказывания что-то делает и вместе с тем
утверждает истинность предикативного отношения Nx (есть) N2,
тогда как при атрибутивных глаголах оно лишь утверждает
истинность этого предикативного отношения.
Однако в обоих случаях наблюдается только один уровень
утверждения: отношение строится во время акта производства
данного высказывания. Например:
(17) Он цитирует этих философов как представителей диаметрально
противоположного направления.
1.1.2. Атрибут подлежащего.
Здесь вариант предшествующей схемы, только сдвигается
диатеза: слово КАК вводит атрибут подлежащего пассива в
поверхностной структуре:

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 291
рассматриваться как...; быть понимаемым как...;
или атрибут непереходного глагола:
представляться как...
Отношение Nx (есть) N2 то же самое, что в предыдущем случае;
это позволяет считать, что тут N2n на самом деле N2k. Иными
словами, атрибут подлежащего после КАК является частным
случаем Nxk как N2n (вторая схема), а не Nxk как N2n (первая схема).
Например:
(18) Будущее советского языкознания представляется как бесконечный
ряд новых открытий (Ф. П. Филин).
1.2. Ту же схему Nxk как N2n можно истолковать совсем иначе
на уровне энунциации. Тут, как в случае 1.1, нет эллипсиса, тут
удваивается позиция актанта, но, и это ново, мы имеем дело с
двумя утверждениями, причем второе утверждение сдвинуто по
отношению к первому, оно пресуппозируется. С точки зрения
энунциации совершаются два акта, а не один, как в случае
атрибута: с одной стороны, актуальное утверждение, с другой стороны,
напоминается или упоминается некоторое знание, которое было
уже сказано, или якобы было сказано, или могло бы быть
сказанным прежде и в другом месте. Это имплицитная предикация.
— Ограничение интенпии
(19) Отличники выдвинуты как кандидаты.
Тут принимается во внимание не экстенсия N2, а его интен-
сия: они выдвинуты в качестве кандидатов, а не в качестве,
например, послов.
— Обстоятельства причины или времени
Если в предикативном отношении проявляется причинность,
невозможно употреблять «в качестве» или творительный падеж.
Тогда можно противопоставить:
а) Его предлагали в профорги как самого подходящего кандидата.
б) Его предлагали в профорги как кандидата (=в качестве кандидата).
В первом примере два акта высказывания, пресуппозируется
(напоминается о том), что Nx есть N2:
он есть самый подходящий кандидат.
Наоборот, во втором примере только один акт высказывания:
отношение между Nx и N2 строится в акте высказывания, а не
импортируется извне.

292
П. Серьо
1.3. Двусмысленность интерпретации: А или В?
Самую интересную проблему составляет выбор между одним
или двумя утверждениями в одной и той же последовательности
Νχ κακΝ2.
Сначала приведу пример, когда нет выбора, это глаголы с себя.
а) интерпретация как атрибута: предикативное отношение Νχ
есть Ν2 утверждается подлежащим высказывания:
(20) Он предложил себя как помощника.
Тут кореференция, тождество между Νχ и Ν2.
Можно сказать: в качестве помощника, помощником, в
помощники.
б) интерпретация как сравнения:
(21) Он вел себя как невоспитанный человек.
Тут нет кореференции, Ν2η является подлежащим
эллиптического высказывания, нельзя сказать «в качестве». Кроме того,
предикативное отношение Νχ есть Ν2 утверждается субъектом, а
не подлежащим высказывания: это полифония.
Добавим, что по-французски противопоставление между
двумя интерпретациями также формально обозначается, только
совсем другими средствами:
II s'est propose comme 0 aide (нулевой артикль)
II s'est conduit comme un mal eleve (неопределенный артикль).
Вернемся теперь к синтаксическому критерию заменяемости
выражения в качестве. Это опасный критерий, потому что
иногда приходится сначала выбрать интерпретацию, чтобы потом
предложить заменяемость.
Например:
(22) История выдвинула нас вперед как строителей новой культуры
(М. Горький, 1-й съезд писателей).
Тут в единственной поверхностной структуре лежит проблема
истолкования того, на каком уровне высказывалось отношение
между мы и строители:
— 1-е истолкование:
...потому, что мы строители новой культуры.
Тут два утверждения, но на одном уровне информации для
субъекта высказывания.
— 2-е истолкование:
...мы же строители новой культуры.
Здесь напоминается то, что уже известно, что было уже
сказано, или могло бы быть уже кем-то другим сказано, или даже никем

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 293
не сказано. Это уровень того, что Аристотель называл «докса»,
т. е. совокупность мнений, разделяемых определенным социумом.
Но главное здесь, что докса не утверждается, а лишь упоминается.
— 3-е истолкование:
История превратила нас в строителей новой культуры.
Тут одно только утверждение, отношение мы/строители
лишено всякой прежней ассертивности, лишено пресуппозиции,
оно строится во время акта производства актуального
высказывания.
— 4-е истолкование (сравнение):
История выдвинула нас вперед, как она выдвинула /
выдвинула бы I выдвигает строителей новой культуры.
Здесь мы и строители имеют разные денотаты, они не коре-
ферентны. В тексте Горького это последнее истолкование мало
правдоподобно. Но важно то, что на поверхности мы находим
одну структуру, которая может соответствовать одному или двум
актам производства высказывания. Выбор истолкования зависит
не от синтаксического знания, а от знания «доксы».
2) Сравнение:
Тут все просто: N2k объясняется эллипсисом: стирается
избыточное сказуемое, Nx и N2 оба употребляются референтно, значит
не может быть кореферентности:
(23) Тебя утешают как ребенка = как утешают / утешали бы ребенка.
3) Колебание между референтной и атрибутивной
интерпретацией N2.
И здесь снятие двусмысленности через заменяемость (в
качестве, творительный падеж// словно; подобно тому, как)
представляет собой интерпретацию, а не объяснение.
(24) Вам бы, кажется, как артиллеристу, надо пример показывать, а
вы без сапог (Л. Толстой. Война и мир).
Проблема следующая: «Вы» — артиллерист или не артиллерист?
В языках с артиклями противопоставляется нулевой артикль и
неопределенный артикль:
(25а) II a ete vendu comme 0 esclave (=> Он раб).
(256) II a ete vendu comme un esclave (=> Он не раб).
В некоторых языках противопоставляются союзы. Например, в
английском языке:
(25-а1) Не was sold as a slave (=^ он раб).
(25-61) Не was sold like a slave (=* он не раб).

294
П. Серьо
В русском же языке противопоставление между референтным
и атрибутивным употреблением N2 формально не обозначается.
Например:
(26) Люблю его как брата.
Тут возможны две интерпретации в зависимости от того, ко-
референтны ли Nx и N2:
а) экстенсиональное прочтение:
Он не мой брат, но я люблю его, как если бы он был мой брат.
б) интенсиональное прочтение:
Он мой брат, и я люблю его в качестве брата, но не в качестве,
например, учителя математики.
Другие славянские языки решают эту проблему каждый по
своему. По-чешски союз jako функционирует точно как союз как
по-русски:
— Mam ho rad jako bratra.
Наоборот, в польском языке противопоставляются два союза:
— Kocham go jako brata (=> он мой брат: интенсиональное
прочтение).
— Kocham go jak brata (=> он не мой брат: экстенсиональное
прочтение).
Вот теперь пример троякого прочтения, в зависимости от глагола:
(27) Он рассматривает родину как женщину (N2 — атрибут);
(271) Он любит родину, как женщину (пауза в интонации: N2
употребляется референтно, здесь сравнение);
(27п) Он любит родину как женщину (без паузы).
Тут он любит родину, учитывал то, что она женщина, или
потому, что она женщина (причина), или он любит в родине
женщину (ограничение интенсии), он любит то, что женственно в родине.
Отсюда идет целая серия типичных двусмысленностей, когда
нужно выбрать между сравнением и ограничением интенсии:
(28) Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему
противнику и учтиво его приветствовал (Пушкин).
Если Муромский — русский, это сравнение (некореферент-
ность, экстенциональное прочтение). Если он европеец, тут
интенсиональное прочтение, Nx и N2 кореферентны. Мне кажется,
что данная двусмысленность проявляется систематически:
(29) Мы отвергаем структурализм, как методологию, представляющую
собой разновидность философского неопозитивизма (Ф. П. Филин).

Сравнение, тождество и имплицитная предикация 295
Эту фразу можно прочитать двояко:
а) ограничение: Мы отвергаем в структурализме то, что делает его
разновидностью неопозитивизма (но мы не отвергаем остальные
его стороны).
б) причина: Мы отвергаем структурализм, потому что это
разновидность неопозитивизма (весь объект охватывается:
экстенсиональное прочтение).
Заключение. Я сначала показал, что эллипсис не всегда «легко»
восстанавливается: иногда приходится прибавить или ввести
модально-временную информацию, которой не было в исходном
полном высказывании.
Но на втором этапе мы увидели опасность оперирования
только эллипсисом: часто невозможно однозначно восстановить
стертый элемент. Пришлось раздвоить предполагаемое глубинное
высказывание во втором члене сравнения и учесть возможность
восстановления импортированной пресуппозиции извне, из-за
пределов данного текста.
Со времен М. М. Бахтина и В. Н. Волошинова мы знаем, что в
высказываниях звучат разные голоса и что одно высказывание
может скрыть другое. Меня же здесь интересовали
грамматические способы выявления полифонии в текстах.

Η. И. ГОЛУБЕВА-МОНАТКИНА
ТОЖДЕСТВО ВОЗМОЖНЫХ МИРОВ
И ВОПРОСО-ОТВЕТНАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ
В гносеологическом аспекте вопрос и ответ являются разными
сущностями. В вопросе представлено два или несколько
возможных миров *, которые эпистемологически понимаются как другие
варианты видения реального мира2. Спрашивающий соотносит
эти возможные миры не с действительностью, реальным миром, а
один возможный мир с-другим или целым рядом возможных
миров, эксплицированных в вопросе (Павел уехал или остался
дома?; Каковы должны быть мои первые слова? Товарищи?
Граждане? Друзья?) или не эксплицированных (Существуют ли
единороги? 'существуют или не существуют?'; Каковы должны быть
мои первые слова?)3.
Отсутствие необходимости соотнести с реальным миром
«построенные» спрашивающим возможные миры приводит к тому,
что в вопросе может идти речь практически о любых, даже самых
необычных возможных мирах. Таковы, например,
вопросы-софизмы древнегреческих философов Мегарской школы типа
Перестал ли ты бить своего отца?, Перестал ли ты носить рога?
Необязательная тождественность возможных миров вопроса
реальному миру лежит в основе особой роли вопросов в
человеческом познании вообще и в научном познании в частности. Этот
феномен наилучшим образом отразил Кант в первых строках
«Предисловия к 1-му изданию „Критики чистого разума"»: «На долю
человеческого разума... выпала странная судьба: его осаждают
вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навя-
1 Применительно к вопросо-ответной последовательности понятия
«возможный мир» Лейбница, «положение дел» Витгенштейна, «состояния» Карнапа
могут считаться тождественными.
2 См. о таком понимании возможных миров, отличном от онтологического
их понимания, в [Целищев 1977, 28].
3 См. в [Смирнова 1986, 72]: «„Возможные миры" моделируют перебор
обстоятельств, альтернативных положений дел... Одно дело — реально существующее
в мире положение дел, другое — положения дел, допустимые в соответствии с
нашим знанием или концептуальным аппаратом, законами логики,
принимаемыми гипотезами, нормами и т. д. Особое место занимают положения дел,
согласующиеся с нашими установками — желанием, верой, мнением, полаганием, с
этическими установками и, наконец, даже с мирами мечты или фантазии». См. о
семантике вопросов в свете понятия возможных миров в [Иванов 1982, 16-18].

Тождество... миров и вопросо-ответная последовательность 297
заны ему его собственной природой; но в то же время он не может
ответить на них, так как они превосходят возможности
человеческого разума». В этом же, по существу, состоит
«герменевтическое первенство» вопроса: «Открытость, заключенная в сущности
опыта, есть с логической точки зрения... открытость для „так или
этак". Она обладает структурой вопроса. И подобно тому как
диалектическая негативность опыта обретает законченность в идее
завершения опыта, в которой мы сознаем свою собственную
конечность и ограниченность, — точно так же логическая форма
вопроса и заложенная в ней негативность обретают завершенность
в некоей радикальной негативности: в знании незнания. <...>
всякое знание проходит через вопрос» [Гадамер 1988, 426-427].
Как представляется, именно это гносеологическое свойство
вопросов, предопределяющее практически все остальные их
свойства, позволяет создавать т.н. интеррогативные теории
исследования и, в частности, утверждать, что «любой этап науки задается
определенным набором вопросов» [Сорина 1988, 34]. Не
случайным в этой связи кажется и то, что исследование вопросов было
начато именно философами: вопрос как вид речи выделен Прота-
гором, с помощью вопросов искал истину Сократ, вопрос
изучался Платоном [Лимантов 1975,19-23].
Соотнесение представленных в вопросе возможных миров с
реальным миром производится отвечающим, который выбирает
один из миров спрашивающего (С. Павел уехал или остался
дома? О. Уехал.; С. Существуют ли единороги? О. Не
существуют.). Думается, что именно в ответе происходит то сравнение
действительности с предложением, о котором писал Витгенштейн;
именно в ответе (в пределах вопросо-ответной последовательности)
говорящий мысленно «привязывает» пропозицию к реальному
миру (см.: [Vanderveken 1988, 87]). Сходство с нашим
пониманием гносеологической роли ответа видится и в следующем
высказывании: «...если вы спросите меня: „Идет ли дождь?", то я,
посмотрев в окно, могу ответить „да" или „нет", и оба ответа будут...
на одном уровне. В этом случае я имею дело, во-первых, с
предложением, а во-вторых, из-за него с метеорологическим фактом, который
дает мне возможность сказать „да" или „нет". Если я говорю „да",
то я говорю не „дождь идет", а „предложение «идет дождь»
истинно"; ибо то, что поставлено передо мной в вашем вопросе, есть
предложение, а не метеорологический факт. Если я отвечаю „нет", я
говорю: „Предложение «идет дождь» ложно". При этом остается
возможность истолковать предложение „Дождь не идет" в смысле:
„Предложение «идет дождь» ложно"» [Рассел 1957,155]*

298
Η. И. Голубева-Монаткина
Разная гносеологическая сущность вопроса и ответа приводит
к разному подходу при решении проблем истинности вопроса и
истинности ответа. Почти общепризнанна непродуктивность
самой постановки проблемы истинности вопроса [Падучева 1981,
90; Белнап, Стил 1981, 16, 119], и это объясняется, по-видимому,
именно несоотнесенностью возможных миров вопроса с
действительным миром4. Проблема истинности ответа решается
тривиальным соотнесением положения дел в мире отвечающего с
положением дел в мире объективном, мире всех потенциальных
отвечающих. При тождестве этих миров ответ истинен, при
отсутствии тождества — ложен. Так, ответ Павел уехал истинен, если
Павел действительно уехал, и ложен, если, например, Павла нет
и не было в том месте, о котором идет речь.
Отвечающий более ограничен в выборе положения дел для
ответа, чем спрашивающий в выборе возможных миров для
вопроса. Ограничения спрашивающего обусловлены преимущественно
тем комплексом факторов, которые, по Ю. Д. Апресяну,
формируют т.н. личную сферу говорящего. Отвечающему же, кроме
ограничений своей личной сферы, «навязываются» возможные
миры спрашивающего, которые в той или иной мере
предопределены личной сферой последнего 5. Кроме того, отвечающий в силу
своей позиции в диалоге имеет четкие «гносеологические
обязанности», состоящие в соотнесении выбранного положения дел с
действительностью.
Отвечающий может выбрать не только один из возможных
миров, предложенных спрашивающим (С. В каком году вы
родились! О. В 1914.,), но по тем или иным причинам представить
положение дел, не тождественное ни одному из возможных миров
вопроса (С. В каком году вы родились? О. Сегодня светит
солнце.). Отвечающий может также «построить» свои, не
соотнесенные с действительностью возможные миры (С. В каком году вы
родились? О. А почему вы хотите об этом знать?). Последнее
нередко воспринимается как нарушение коммуникативных
конвенций — известен запрет типа «Нельзя (неприлично) отвечать
вопросом на вопрос». Этот запрет, однако, применим лишь к соб-
4 Хотя проблема истинности в возможном мире решаема, например» в том
случае, когда речь идет об истинности пропозиции: «...пропозиция истинна в
каком-то возможном мире, если положение дел, представленное этой пропозицией,
существовало бы при условии реальности этого мира, и... она ложна в этом
возможном мире в противоположном случае» [Vanderveken 1986, 85].
5 См. в [Yokoyama 1986, 43-72] об «импозиции», навязывании своего знания
говорящим адресату, который обычно это навязанное знание принимает.

Тождество... миров и вопросо-ответная последовательность 299
ственно-вопросам, где возможные миры не соотносятся с реальным
миром. Что касается несобственно-вопросов, то, будучи
соотнесены с действительностью, они прекрасно функционируют в
качестве ответов. Это — несобственно-вопросы, констатирующие
положение дел противоположное (С. Вернулись холостые? О. На ком
жениться мне? 'мне не на ком (было) жениться') или данное и
передающие отношение говорящего к этому положению дел (С.
Почему Павел уехал? О. Неужели (разве) ты этого не понимаешь?
'я (очень) удивлен(а), что ты этого не понимаешь'), вопросы,
побуждающие к действию или запрещающие действие (С. А
единороги существуют? О. Почему ты задаешь глупые вопросы? *не
задавай глупых вопросов')6.
Рассмотрение вопросо-ответной последовательности
показывает, что противоречивость вопроса может считаться «доантино-
мической» — в вопросе лишь фиксируется различие между
возможными мирами (Павел уехал или не уехал?). В ответе же эта
противоречивость либо полностью снимается (С. Павел уехал или
не уехал? О. Уехал), либо сохраняется и становится логическим
противоречием, антиномией (С. Павел уехал или не уехал?
О. *Уехал или не уехал.)7. Эта антиномия, однако, преодолима с
помощью специальных языковых средств (С. Павел уехал или не
уехал? О. Не знаю. *не знаю, уехал он или не уехал').
На наш взгляд, соотнесение выбранного отвечающим
положения дел с действительностью происходит на основе общеязыкового
метонимического принципа представления целого по части. При
этом целым является заданная спрашивающим совокупность воз-
6 Среди несобственно-вопросов наиболее очевидно соотнесены с реальностью
вопросы-констатации данного положения вещей — они образуются на основе
суждений (Павел, конечно, уехал?) и умозаключений (Следовательно, он уже
уехал?). Вопросы-констатации противоположного положения дел также построены
на основе умозаключений (Кто себе зла желает? * никто себе зла не может
желать/не желает') (логико-семантический анализ т. н. риторических вопросов см.
в [Оськина 1988, 344-347]). Вопросы-побуждения предписывают или запрещают
обусловленные самой действительностью действия (Ты открыл форточку?
'открыл или не открыл — если не открыл, то открой'). Соотнесены с реальным миром
также и вопросы-контактные формы, нередко используемые в ответах (С. Неужели
он так никуда и не уезжал? О. Представляешь?) — эти вопросы устанавливают
или поддерживают контакт между реально существующими и обычно
присутствующими в одном месте говорящими.
7 Быть может, именно это имел в виду Гегель, когда при анализе ответа ме-
гарика Менедема на вопрос Перестал ли ты бить своего отца? отметил: «Когда
появляется сознание противоположностей, представление их не дает
противоречию соединиться; на самом деле это противоречие встречается в чувственных
вещах, как, например, в пространстве, времени...» [Гегель 1932, 99].

300
Η. И. Голубева-Монаткина
можных положений дел (миров), частью — положение дел,
выбранное отвечающим. Например, это имеет место в собственно-ответах,
подтверждающих представленное в вопросе положение дел (т. е.
один из возможных миров спрашивающего) (С. Углы квадрата
прямые, тупые или острые! О. Углы квадрата прямые.) или его
опровергающих (С. Ну, а ты что ничего не делаешь? О. Я делаю...).
По-видимому, именно действием метонимического
«механизма» обусловлено то, что построенные спрашивающим возможные
миры вербализованы в большей степени, чем положение дел,
выбранное отвечающим — в ответе наряду с т. н. полными и
неполными (эллиптическими) предложениями широко используются
слова-символы да и нет (см. о них: [Голубева-Монаткина 1988,
11 и след.]), такие невербальные средства, как жест,
«бессловесные и притом кратчайшие интонации», «из которых мой
собеседник сразу поймет, пойду ли я гулять или не пойду (речь идет об
ответе на вопрос Пойду ли я гулять? — Η.Г.М.). И в этом звуке
м... <...> вы сразу услышите „Да, я пойду", или „Нет, я не пойду",
или „Я еще подумаю", или „Это зависит не от меня", или „Мне
хочется пойти, но я не пойду", „Я не пойду, но мне хочется
пойти", или „Мне некогда", или „Я пойду завтра", или „Я вообще
с вами не хочу ходить", или „Я с удовольствием пошел бы, но
мешают дела", или „Как же мы пойдем, если идет дождь", или
„Какой бы дождь ни шел, я все равно с вами пойду гулять", или
„Дело не в прогулке, но в нашей дружбе", или „Уйдите, вы мне
надоели!" и т. д. и т. д.» [Лосев 1982, 22].
Оказывается, однако, что метонимический принцип
«работает» в вопросо-ответной последовательности в том случае, когда
выбранное отвечающим положение дел тождественно положению
дел, представленному в виде возможного мира в вопросе (С. В
каком году выродились? О. В 1914.), и «бездействует» при
отсутствии такой тождественности (С. Б каком году вы родились?
О. Сегодня светит солнце, при невозможности ответов на этот
вопрос типа *Солнце. или *Вовсю светит.; ср. «нормальные» во-
просо-ответные последовательности С. Сегодня у вас солнце?
О. Вовсю светит.; С. У вас сегодня дождь? О. Солнце.). При
«бездействии» метонимического принципа отвечающий четко верба-
лизирует выбранное им положение дел (С. А единороги
существуют? О. Почему ты постоянно задаешь глупые вопросы?).
Думается, что тождество положений дел (возможных миров),
представленных в вопросе и ответе, делает нормой использование
в ответах кодифицированного литературного языка и неполных
предложений и слов-символов да и нет. Если в мире отвечающего

Тождество... миров и вопросо-ответная последовательность 301
сын бьет своего отца, Павел уехал и существуют единороги, то на
вопросы Перестал ли ты бить своего отца?, Павел уехал? л А
единороги существуют? последуют вполне кодифицированные ответные
предложения Да. (*я перестал бить отца', 'Павел уехал', 'единороги
существуют') или Не перестал. (*я не перестал бить отца'), Не
уехал. ('Павел не уехал'), Только на гобелене «Дама с единорогом».
('они существуют только на гобелене «Дама с единорогом»).
«Плохие», или аномальные, повествовательные
предложения, употребленные в вопросо-ответной последовательности,
могут сделаться «хорошими» ответными предложениями.
Необходимым условием для этого также является тождество положений
дел (возможных миров), представленных в вопросе и ответе.
Например, аномальное повествовательное предложение За этот год
добыча угля не возросла на 10 миллионов тонн. [Богуславский
1985, 32] нормально в качестве ответного на вопрос типа
Скажите же мне, наконец: за этот год добыча угля возросла или не
возросла на 10 миллионов тонн! Подобная закономерность
является, на наш взгляд, также результатом «работы» метонимического
«механизма» в вопросо-ответной последовательности: важны не
те средства выражения, которые использует отвечающий (это
могут быть предложения полные и неполные, «хорошие» и
аномальные, жесты, «бессловесные и притом кратчайшие интонации»),
архиважно лишь то, чтобы имела место ясная символизация
выбранного отвечающим положения дел. Существуют, конечно, и
ограничения в выборе средств для ответа, накладываемые на
носителей данного языка разного рода конвенциями
(грамматическими, прагматическими и другими)...
ЛИТЕРАТУРА
Белнап, Стил 1981 — Белнап Н„ Стил Т. Логика вопросов и ответов. М.,
1981.
Богуславский 1985 — Богуславский И. Μ. Исследования по
синтаксической семантике: сферы действия логических слов. М., 1985.
Гадамер 1988 — Гадамер X,-Г. Истина и метод: Основы философской
герменевтики. М., 1988.
Гегель 1932 — Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии// Соч.
Т. 10. Кн. 2. XXXIV. М., 1932.
Голубева-Монаткина 1988 — Н.И.Голубева-Монаткина.
Синонимические конструкции в русском диалоге // РЯНШ. 1988. № 12.
Иванов 1982 — Иванов Вяч. Вс. Семантика возможных миров и
филология // Проблемы структурной лингвистики 1980. М., 1982.

302
Η. И. Голубева-Монаткина
Лимантов 1975 — Лимантов Ф. С. Лекции по логике вопросов. Л., 1975.
Лосев 1982 — Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф // Труды по языкознанию.
М.,1982.
Оськина 1988 — ОсъкинаИ.В. Риторический вопрос и его роль в
выражении логических умозаключений // Риторика и синтаксические
структуры. Краевая научно-техническая конференция: Тезисы
докладов и сообщений. Красноярск, 1988.
Падучева 1981 — ПадучеваЕ.В. Вопросительные местоимения и
семантика вопроса // Разработка формальной модели естественного
языка. Новосибирск, 1981.
Рассел 1957 — Рассел Б. Человеческое познание: его сфера и границы.
М.,1957.
Смирнова 1986 — Смирнова Е. Д. Логическая семантика и философские
основания логики. М., 1986.
Сорина 1988 — СоринаГ.В. К вопросу о построении интеррогативной
методологии научного исследования // Проблемы логики и
методологий научного познания. М., 1988.
Целищев 1977 — Целищев В, В, Философские проблемы семантики
возможных миров. М., 1977.
Vanderveken 1988 — Vanderveken D. Les actes de discours: Essai de philo-
sophie du langage et de Г esprit sur la signification des enonciations.
Liege: Bruxelles, 1988.
Yokoyama 1986 — YokoyamaO. T. Discourse and word order. Amsterdan,
etc., 1986.

В. М. Труб
К ПРОБЛЕМЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО СХОДСТВА
НЕЙТРАЛЬНОГО
И КОНТРАСТИВНОГО ОТРИЦАНИЯ
1. Вводные замечания. Как известно, сложившаяся к
настоящему времени методология семантической интерпретации
отрицания исходит из положения о том, что в общем случае его
можно трактовать как негативную оценку истинности (ОИ) [Па-
дучева 1974; Богуславский 1985] некоторой информации, в той
или иной модальности уже актуализованной в общем поле зрения
говорящего и слушающего. При таком подходе отрицание
естественно рассматривать как динамический процесс, функция
которого состоит в исправлении, коррекции того или иного фрагмента
информации, которой располагает слушающий. В качестве
имманентных характеристик такого динамического преобразования
естественно выделяются следующие:
1) актуализация в сознании слушающего некоторой
«готовой» смысловой порции — пропозиции, в которой определенная
рема уже сопоставлена некоторой теме. Такую смысловую
порцию, подлежащую в дальнейшем коррекции, назовем «стартовой
информацией» (СИ). Например, в (1) Мешок не весит 50 кг в
качестве СИ выступает значение 'вес мешка равен 50 кг или
больше', а в (2) Пальто не стоит 100руб. — 'стоимость пальто равна
100 руб. или больше';
2)опровержение СИ, т.е. помещение ее в сферу действия
негативной ОИ, указывающей на «неправомерность сопоставления
данной ремы соответствующей теме» [Богуславский 1985]: *то,
что мешок весит 50 кг или больше, неверно'; *то, что пальто стоит
50 руб. или больше, неверно';
3) формирование новой, «финишной» информации (ФИ) в
результате сопоставления данной теме другой, «правильной», ремы.
При этом степень конкретизации ФИ может варьироваться. Так,
ФИ для (1) будет иметь вид 'вес мешка меньше 50 кг', а для (2) —
'стоимость пальто меньше 100 руб.'.
В работе [Богуславский 1985] для адекватного описания
коммуникативной функции контрастивного отрицания была
предложена структурно-семантическая модель вида *Х не есть Р, а
есть Q\ В то же время представляется, что на глубинном уровне
данная модель может быть с успехом использована для интерпре-

304
В. М. Труб
тации любой негативной ОИ, независимо от того, какой тип
отрицания — «нейтральный» или противопоставительный —
использован для ее поверхностной реализации. При этом позиции
компонента Ρ должна соответствовать СИ, а компоненту Q — ФИ.
Тогда семантическая интерпретация примера (1) будет
представлена следующим образом: (1) «'Можно было полагать (некто
считает...), что вес мешка равен 50 кг или больше. Вес мешка равен
не 50 кг или больше, а меньше 50 кг'. Подобные описания, в
частности, эксплицируют противопоставление модальностей СИ и
ФИ. Так, СИ 'вес мешка равен 50 кг или больше' никак не может
соответствовать реальная, фактивная модальность — это всегда
некоторое мнение, содержание которого не может иметь
референтный статус (в смысле работ [Крейдлин, Рахилина 1981; Па-
дучева 1981]) — ведь именно оно и опровергается. При этом виды
нереферентных модальностей существования СИ могут быть
достаточно разнообразными: предположение, возможность,
ожидание, долженствование, чья-то (но не говорящего!) уверенность и т. д.
И наоборот, содержание ФИ (по крайней мере в однозначных
негативных ОИ) характеризуется референтной соотнесенностью —
ведь в ФИ теме уже сопоставлена «правильная» рема,
соответствующая, по убеждению говорящего, реальной действительности.
Приведем еще ряд примеров СемП негативных ОИ, в которых
проводится единообразная дифференциация СИ и ФИ.
Представляет интерес сопоставление таких отрицательных предложений,
которые характеризуются одной и той же СИ, но разными ФИ.
Ср. высказывания, построенные на базе предиката n-ного
порядка «вовремя Р(х)», различия в интерпретации которых связаны с
позицией отрицания — не Р(х) вовремя или же Р(х) не вовремя:
(3) Он не пришел вовремя « 'Можно было полагать, что временем
его прихода было «вовремя». Временем его прихода было не
«вовремя», а позже, чем «вовремя»'. Ср. в связи с этим предикат
опаздывать, который допускает эксплицитное выражение меры
девиации [Арутюнова 1987] и на глубинном уровне также может
быть представлен как негативная ОИ: (4) Он опоздал на час =
'...Временем его прибытия было не «вовремя», а на час позже, чем
«вовремя»'. С другой стороны, (5) Он пришел не вовремя «
'...Временем его прихода было не «вовремя», а раньше или позже, чем
«вовремя»'.
Случаи т. н. «сильного» и «слабого» отрицания [Коссек, Кос-
тюк 1982] могут рассматриваться как разные варианты
опровержения одной и той же СИ. Ср.: (6) Не все спали = 'Можно было
полагать, что количество спавших из обсуждаемого множества

К проблеме... сходства нейтрального и контрастивного отрицания 305
лиц равно количеству лиц, образующих данное множество *.
Количество спавших из данного множества равно не количеству
лиц, образующих данное множество, а меньше этого количества.
В то же время (7) Все не спали = Никто не спал »'...Количество
спавших из данного множества лиц равно не количеству лиц,
образующих данное множество, а равно нулю'.
Сопоставление же примера (1) с формально подобным (8)
обнаруживает расхождение как в СИ, так и в ФИ: (8) Мешок весит
не 50 кг »'Можно было полагать, что вес мешка равен 50 кг. Вес
мешка равен не 50 кг, а определен на шкале параметра «вес» за
вычетом значения 50 кг'.
2. Область определения значений СИ и ФИ. Область
определения значений СИ и ФИ — это некоторое абстрактное
ассоциативное множество, способы формирования которого могут быть
различными. Типом данного множества, в частности,
предопределяется вид той темы, которой сопоставляется рема СИ или ФИ.
Такая тема представляет собой некоторый обобщенный (недоопре-
деленный) показатель, нуждающийся в уточнении, а ремой,
собственно, и является его конкретизация, степень детальности
которой в ФИ не всегда оказывается для слушающего достаточной.
Примеры: Пришел не Коля (тема — 'тот, кто пришел...'); Коля
(сейчас) не пишет (тема — *то, что можно сказать о Коле в
данном временном интервале...'); Мешок не весит 50 кг (тема — 'то,
что можно сказать о весе мешка...'); Не все спали (тема — *то, что
можно сказать о количестве спавших...'). При этом выделяется по
крайней мере два основных типа областей определения СИ и ФИ:
1) область образует подмножество некоторого открытого или
закрытого неупорядоченного множества произвольной природы,
либо часть упорядоченного множества — шкалы произвольной
природы; 2) область представляет собой некоторый числовой
показатель, отсылающий к количеству элементов того или иного
множества и одновременно равный СИ — ср. примеры (6)-(7).
При нейтральном отрицании определяющими факторами в
формировании представления об области определения СИ и ФИ
являются: 1) свойственное данному опровергаемому предикату
(ОП) членение на презумпцию и утверждение (поскольку в
подобных случаях сфера действия отрицания однозначно закрепле-
* Здесь используется толкование значений местоимений типа все, каждый,
предложенное в работе [Селиверстова 1964]. В более строгой формулировке
содержание данной презумптивной предпосылки может быть представлено
следующим образом: 'F(Xi) (Xj {обсуждаемое множество лиц}). Количество случаев
типа CnATb(Xi) равно количеству лиц, образующих данное множество'.

306
В. М. Труб
на за ассертивной частью значения предиката; 2) семантический
тип ОП [Булыгина 1982]. Так, в примерах (1)-(2) в качестве ОП
используется параметрический предикат. Функция подобных
глаголов состоит в указании значения на шкале того или иного
параметра, изначально свойственного объекту, который выражен
его первым актантом. Специфика этих предикатов — в том, что в
контексте отрицания (нейтрального или
противопоставительного) в качестве СИ и ФИ всегда будут выступать значения одной и
той же шкалы. В (1) — это шкала параметра «вес», а в (2) —
шкала параметра «стоимость».
При противопоставительном же отрицании область
определения СИ и ФИ регламентируется мерой сходства значения ОП и
противопоставительного предиката (ПП). Соответствующее
множество «конструируется» путем обнаружения такой
«ближайшей» совокупности, которая могла бы максимально естественно
включать значения и ОП и ПП, или какие-либо компоненты их
значений. В случаях, когда мера сходства данных значений
достаточно мала (а тем самым степень общности такого
ассоциативного множества достаточно велика), сфера действия
противопоставительного отрицания может совпадать со сферой действия
нейтрального: ср. (9) Коля не спит »'То, что Коля делает, не есть
«спит»...' и (10) Коля не спит, а ходит »'То, что Коля делает, не
есть «спит», а есть «ходит»'. Важно подчеркнуть, что в (10)
прочтение противопоставительной части никак не меняет
представления о теме СИ и ФИ. И в (9) и в (10) эта тема может быть
представлена как 'то, что делает Коля...'. Таким образом, здесь и при
нейтральном и при контрастивном отрицании областью
определения значений СИ и ФИ является 'множество возможных
занятий Коли в обсуждаемом временном интервале'.
В других случаях, при большей степени сходства семантики
ОП и ПП, сфера действия отрицания может игнорировать
свойственное ОП членение на презумпцию и утверждение и, как
справедливо отмечается в [Богуславский 1985], «позволяет высветить,
поставить в фокус контраста любой компонент значения, на
какой бы периферии значения он ни находился и сколь бы ни был
недоступен для нейтрального отрицания». Ср. (11)Коля не спит,
а дремлет, где прочтение противопоставительной части приводит
к противоречию с ранее воспринятой, заставляет переосмыслить
фразу, меняя представление о теме СИ и ФИ. Если вначале
кажется, что такой темой является компонент 'то, что делает Коля',
то теперь в результате сопоставления значений ОП и ПП
формируется другое представление о ней, которое и обеспечивает непро-

К проблеме... сходства нейтрального и контрастивного отрицания 307
тиворечивое прочтение фразы: *то, что можно сказать о степени
релаксации Коли...'. Таким образом, (11)»*То, что можно сказать
о степени релаксации Коли, не есть оптимальная степень (спит), а
есть меньше оптимума (дремлет)'. В качестве области
определения значений СИ и ФИ выступает одна и та же шкала «степень
релаксации, поскольку и сон и дремота соотносятся с разными
значениями именно этой общей для них шкалы. Ср. в связи с
этим непротивопоставительное, но интонационно маркированное
предложение (12) Коля не спит (например, в ситуации, когда
слушающему достоверно известно, что Коля лег спать) «'Степень
релаксации Коли является не оптимальной (спит), а нулевой (не
спит)', т. е. попытка уснуть (пока) не дала результата.
Более сложные случаи поиска области определения СИ и ФИ
можно продемонстрировать на примерах интерпретации
отрицательных предложений с глаголами контакта типа касаться,
упираться. Предлагаемая ниже трактовка подобных высказываний
несколько отличается от описания аналогичных примеров,
приведенных в [Богуславский 1985]. Вначале дадим приближенную
экспликацию семантики фраз с утвердительными формами
соответствующих глаголов:
(13) Ветка касалась окна «'а) между веткой и окном имелся контакт
(т. е. расстояние между веткой и окном равно нулю); б) величина
силового воздействия ветки на окно равна нулю (либо настолько
незначительна, что ею можно пренебречь)'.
(14) Ветка упиралась в окно »'а) между веткой и окном имелся контакт;
б) величина силового воздействия ветки на окно была достаточно
велика*.
Приведенная семантическая трактовка предикатов контакта
эксплицирует, в частности, тот факт, что первое утверждение (а),
будучи в рамках толкования безусловно ассертивным, в то же время
выступает в качестве презумпции второго компонента.
Действительно, в подобных ситуациях необходимым условием силового
взаимодействия между объектами является наличие контакта
между ними (каким бы силовым ресурсом ветка ни обладала, без
контактирования с окном она никак не смогла бы на него
воздействовать). Тогда становится понятным, почему при нейтральном
отрицании в (15) второй компонент исчезает. Действительно,
частица не, воздействуя на первый компонент, превращает его в
ложную презумпцию второго. А по правилу, восходящему еще к
Г. Фреге [Фреге 1977], смысл, презумпция которого является
ложной, вообще теряет истинностное значение. Таким образом:

308
В. М. Труб
(15) Ветка не касалась окна «'Мнение о том, что между веткой и окном
был контакт, причем силовое воздействие ветки на окно равно нулю,
неверно, т. е. расстояние между веткой и окном равно не нулю, а
больше нуля*.
Рассмотрим теперь пример (16) Ветка не касалась окна, а
упиралась в него. Когда в поле зрения слушающего попадает
противопоставление упиралась в окно, он обнаруживает, что оно
входит в конфликт с ранее воспринятой частью высказывания —
противоречит ФИ нейтрального отрицания. С одной стороны,
получается, что между веткой и окном нет контакта, а с другой
стороны, контакт имеет место, поскольку величина силового
воздействия ветки на окно достаточно велика. Для непротиворечивого
прочтения фразы следует обратиться к контрастному
сопоставлению значений ОП и ПП и за счет этого сформировать новое
представление об области определения СИ и ФИ, переосмыслив их
тему — теперь это будет степень силового воздействия ветки на
окно. Но важно, что в этом случае речь идет о сопоставлении
контрастных значений такого параметра (силового взаимодействия),
о существовании которого правомерно говорить лишь в силу
выполнения презумптивного условия — наличия контакта между
веткой и окном. Таким образом, (16) «'При контакте ветки с
окном величина силового воздействия ветки на окно была равна не
нулю, как можно было полагать, а достаточно большой'.
Одним из квазисинонимичных способов выражения
противопоставительного отрицания служат некоторые конструкции,
образуемые союзом но. Значение соответствующих высказываний
включает значение противопоставления, но не исчерпывается им.
Дополнительным семантическим компонентом при этом
выступает аксиологический контраст связываемых пропозиций, а
общая аксиологическая оценка ситуации определяется оценочным
знаком второй пропозиции [Санников 1986]. Функциональный
параллелизм конструкций типа не Р, но Q и обычных контра-
стивных конструкций не P,aQ проявляется в том, что вторая
валентность союза но (Q) конкретизирует ФИ отрицания, сфера
действия которого определяется всей конструкцией не Р, но Q.
Важно подчеркнуть, что противопоставительная но-конструкция,
подобно обычному противопоставлению, предусматривает модель
сопоставления, объектами которого являются компоненты *Р' и
'Q'. В то же время в «обычных» но-конструкциях сопоставляются
компоненты *не Р' и 'Q'. Дополнительные условия, необходимые
для противопоставительной интерпретации соответствующих вы-

К проблеме... сходства нейтрального и контрастивного отрицания 309
оказываний, состоят в том, что пропозиции Ρ и Q по своей
семантике должны соотноситься с разными значениями одних и тех же
шкал, причем значение Ρ должно аксиологически оцениваться
выше, чем значение Q. Рассмотрим примеры:
(17а) Я не обедал, но (176) Я перекусил в буфете,
перекусил в буфете; но не обедал
(18а) Он не спит, но дремлет; (186) Он дремлет, но не спит,
где компоненты Ρ и Q соответствуют разным значениям одних и
тех же шкал: степень полноценности потребляемой пищи (17а-
176), степень релаксации (18а-18б), причем обед является более
полноценным питанием, чем закуска в буфете, а сон обеспечивает
более эффективную релаксацию, чем дремота. Союз но всегда
«вынуждает» аксиологический контраст связываемых
пропозиций. В (17а) и (18а) соответственно негативно оцениваются
первые пропозиции. На их фоне положительно оцениваются
конкретизации ФИ, которые выражены вторыми пропозициями —
ввиду того, что эти конкретизации, несомненно, предпочтительнее
нулевых значений на рассматриваемых шкалах. В примерах
(176-186), где изменены позиции Ρ и Q, контрастное соотношение
между ними сохраняется, однако теперь вторые пропозиции на
фоне первых приобретают противоположную оценку, в связи с
чем меняется и знак общей оценки. Если же компонент Ρ в
но-конструкции соотносится со значением, которое на данной
шкале ценится меньше, чем Q, то подобные высказывания
становятся сомнительными:
?(19а) Я не перекусил в буфете, ?(19б) Я обедал, но не
но обедал; перекусил в буфете;
?(20а) Он не дремлет, но спит; ?(20б) Он спит, но не дремлет.
Причина странности примеров (19а-20б) — в том, что в них
нельзя усмотреть аксиологическую контрастивность
связываемых пропозиций: в (19а) и (196) неперекус в буфете не может
быть оценен как ущерб на фоне имевшего место обеда, а в (20а) и
(206) отсутствие дремоты более чем уравновешивается
полноценным сном. Тем самым пропозиции не Ρ теряют статус
аксиологического минуса. Попытка же осмыслить подобные высказывания
в непротивопоставительном смысле согласно модели
сопоставления 'не Р' и *Q' (а не *Р* и *Q') сразу же приводит к противоречию.
Действительно, в этом случае в качестве одного из противочленов
союза но выступает ФИ от нейтрального отрицания *не Р\ Тогда в
(19а)-(19б) ему соответствует фактически нулевое потребление

310
В. М. Труб
пищи (т. е. съел не количество пищи, измеряемое перекусом в
буфете, а не съел ничего), а в (20а)-(20б) — нулевая релаксация,
т. е. бодрствование. Таким образом, получается, что в (19а)-(19б)
говорящий ничего не ел и обедал, а в (20а)-(20б) субъект
одновременно бодрствует и спит.
Можно полагать, что по крайней мере в относительно простых
случаях как средство формального моделирования поиска общей
«родовой шапки» для ОП и ПП может быть использован тезаурус.
Действительно, информация, содержащаяся в тезаурусе, должна,
например, обеспечивать возможность обнаружения для
элементов спать и дремать общей родовой шапки типа «отключение
сознания» или другого обобщающего наименования
соответствующей шкалы. С другой стороны, на основании данных
тезауруса, пусть и за существенно большее число шагов, для элементов
спать и ходить может быть обнаружена «родовая шапка» типа
«вид занятий», «вид времяпрепровождения». Ср. также
приводимый в работе [Зализняк, Падучева 1987] пример (21) Джон не
считает, что поезда ходят, у него назначено свидание на
платформе, интерпретация которого требует достаточно
нетривиального подбора нужного обобщающего наименования:
(21)«'Причина поведения Джона не в том, что он считает, что поезда ходят,
а в том, что у него назначено свидание на платформе'. Если же
значение ОП и ПП в принципе не удается подвести под
какую-либо общую для них категорию, то такая фраза становится
либо аномальной (ср. *(22) Ветка не касалась окна, а была
черного цвета), либо не воспринимается как противопоставительная:
(23) Мешок не весит 50 кг, а стоит 100 руб.
3. Область определения значений ФИ. Ввиду дифференциации
двух типов областей определения СИ и ФИ следует в свою очередь
разграничивать и два типа областей определения ФИ. В первом
случае — это множество, которое может быть построено из области
определения значений СИ и ФИ в результате исключения из него
значения СИ. Во втором случае — это область, определенная на
множестве чисел, каждое из которых заведомо меньше числового
показателя, равного СИ. Естественно, что качественная
определенность множеств, соотносимых с областью определения ФИ
первого типа, может сколь угодно варьироваться. Они могут
представлять собой: 1) множество объектов — ср. (24) Она любит не Колю,
где областью определения ФИ является некоторое множество
мужчин за вычетом Коли; 2) множество разнообразных ситуаций —
так, в (9) и (10) ему соответствует множество способов
времяпрепровождения Коли за исключением сна; 3) упорядоченное множе-

К проблеме... сходства нейтрального и контрастивного отрицания 311
ство шкального типа: в (1) и (2) ему соответствуют участки шкал
параметров «вес» и «стоимость», охватывающие множества
значений «меньше 50 кг» и «меньше 100 руб. »,в(11)и(12) — это участок
шкалы «степень релаксации» за вычетом участка «оптимальная
релаксация» (сон); в (3), (4) и (5) — это отрезки временной оси,
причем в (3) и (4) областью определения ФИ является временной
отрезок, удовлетворяющий следующим ограничениям: а) в него
не входит точка, соответствующая моменту «вовремя»; б) данный
отрезок располагается на временной оси справа от данной точки.
В примере же (5) на область определения ФИ накладывается только
первое из указанных ограничений; 4)одноэлементное множество,
т. е. область определения ФИ тождественна самой ФИ. Так,
многочисленны случаи, когда в сферу действия нейтрального отрицания
попадают событийные [Булыгина 1982] ОП. При этом в качестве
единственной альтернативы СИ выступает ФИ вида 'продолжение
состояния, которое прерывается каузативом, описываемым ОП'.
Ср.: (25)Иванов не уехал из Киева «'Как известно, ожидалось,
что в Т\ Иванов наземным транспортом покинет Киев, т. е. его
местонахождением перестанет быть Киев. В Ί\ и позже Иванов
продолжал находиться в Киеве'.
4. Степень конкретизации ФИ. Она допускает как
однозначное выражение ФИ, так и ее указание только с точностью до
области определения. Нормативным средством конкретизации ФИ
является противопоставление. В связи с этим естественно
различаются следующие типы противопоставлений:
1) Факультативное противопоставление, сфера действия
которого совпадает со сферой действия нейтрального отрицания. В этих
случаях его основная функция сводится к экспликации ФИ — ср.
(10). При нереализации такого противопоставления конкретизация
ФИ ограничивается лишь указанием ее области определения —
ср. (8) и (9).
2) Обязательное противопоставление, выполняющее
одновременно две функции: а) задание реальной сферы действия отрицания,
отличной от сферы действия нейтрального отрицания; б)
конкретизация ФИ — ср. (11), а также (26) Иванов не уехал из Киева, а
уплыл «'Способом отбытия Иванова из Киева было
использование не наземного транспорта, а водного', где ФИ соответствует
значение 'Иванов покинул Киев водным транспортом'.
3) Факультативное противопоставление, которое не
выполняет ни одной из указанных выше функций — не меняет сферу
действия нейтрального отрицания и никак не конкретизирует ФИ.
Имеются в виду случаи, когда в качестве ПП используются пре-

312
В. М. Труб
дикаты, являющиеся лексикализованными вариантами значения
*не + ΟΙΓ: (27) Он не присутствовал, а отсутствовал; Он не
пьяный, а трезвый; Он не спит, а бодрствует; Он не уехал, а
остался и т. д., которые возможны только с использованием
маркированной интонации. Функция подобных высказываний состоит в
«эмоциональном» опровержении актуализованной уверенности
слушающего в истинности ситуации, выраженной ОП.
В других случаях однозначная конкретизация ФИ может
достигаться без противопоставления, которое становится
недопустимым. Ср. (25), где ФИ однозначно задана семантикой событийного
ОП и ее дальнейшая конкретизация становится избыточной.
Похожую ситуацию применительно к шкальному типу области
определения ФИ иллюстрирует пример (12), в котором синкретично
выражены и значение СИ («спит»), т. е. степень релаксации Коли
является оптимальной, и значение ФИ («не спит»), т. е. величина
соответствующего значения равна нулю. Поэтому дальнейшая
конкретизация ФИ становится избыточной.
В то же время возможны и такие ситуации, когда
неоднозначная конкретизация ФИ не может быть уточнена посредством
противопоставления, которое оказывается несовместимым с
синтаксическим контекстом предложения. Так, в (1) и (2) препозиция
частицы не при параметрическом предикате делает невозможным
присоединение противопоставления без нарушения
синтаксической правильности. Важно подчеркнуть, что в подобных случаях
неполная детализация ФИ не создает ощущения недостаточной
информативности высказывания. Так, в (1) и (2) имеется в виду,
что слушающий будет удовлетворен и приближенным значением
соответствующего параметра (меньше 50 кг, меньше 100 руб.).
Ведь и СИ в этих примерах выражены не однозначно: 50 кг или
больше, 100 руб. или больше. В то же время во фразах типа (8),
где не находится в препозиции к параметрическому актанту,
значение ФИ попадает в коммуникативный фокус и ее неполная
конкретизация делает высказывание недостаточно
информативным ввиду разной степени детализации СИ и ФИ. Тем самым
предложение как бы приобретает незаполненную сильную
валентность, требующую уточняющего противопоставления
[Богуславский 1985]. Ср. также примеры (28) и (29) с «локативным
процессным» [Апресян 1980] значением глагола быть: (28) Отца
не было на море и (29) Отец был не на море, которые
тождественны в денотативно-логическом плане и оба могут быть описаны
моделью типа: 'Местонахождение отца было не морское
побережье, о котором идет речь, а было определено на множестве мест за

К проблеме... сходства нейтрального и контрастивного отрицания 313
вычетом данного побережья'. При этом (29), в отличие от (28),
воспринимается как незаконченное, требующее уточнения — ср.
(30) Отец был не на море, а в столовой. Дело в том, что в (29)
неполная конкретизация ФИ попадает в коммуникативный фокус.
В (28) же в коммуникативном фокусе находится только факт
ложности предположения о том, что отец на море. В нем нет
импликации осведомленности говорящего о местонахождении
отца. (29) же подразумевает, что говорящему известно, где
находился отец.
Совершенно иначе трактуются непротивопоставительные
отрицательные предложения с «локативным общефактическим»
[Апресян 1980] значением глагола быть типа (31) Отец не бывал на море
(заметим, что в (31) обстоятельство море утрачивает
конкретно-референтный статус). Здесь значение ФИ задается вполне однозначно:
(31) «'Можно было полагать, что в состав множества Μ мест, в
которых бывал отец, входят и морские побережья, т. е. что Μ
тождественно {Mi& «морские побережья»}. Множество Μ
тождественно не {Mt& «морские побережья»}, a {MJ* (т. е. морские
побережья в это множество не входят).
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1980 — Апресян Ю.Д. Типы информации для
поверхностно-семантического компонента модели «Смысл-Текст» // Wiener Slawi-
stischer Almanach. Sonderband I. Wien, 1980.
Арутюнова 1987 —Арутюнова Н. Д. Аномалии и язык (К проблеме
языковой «картины мира») // ВЯ. 1987. № 3.
Богуславский 1985 — Богуславский И. Μ. Исследования по
синтаксической семантике: сферы действия логических слов. М., 1985.
Булыгина 1982 — Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Зализняк, Падучева 1987 — Зализняк Анна Α., ПадучеваЕ.В. Подъем
отрицания: синтаксис, семантика или прагматика? // НТИ. Сер. 2.
1987. №8.
Коссек, Костюк 1980 — КоссекН.В., Костюк В. Н. Сильное и слабое
отрицание в русском языке// Проблемы структурной лингвистики
1980. М., 1982.
Крейдлин, Рахилина 1981 — Крейдлин Г. Е., Рахилина Е. В.
Денотативный статус отглагольных имен // НТИ. Сер. 2. 1981. № 12.
Падучева 1974 — Падучева Е. В. О семантике синтаксиса. М., 1974.
Падучева 1981 — Падучева Е. В. О референции языковых выражений с
непредметным значением // НТИ. Сер. 2. 1981. № 12.

314
В. Μ. Труб
Санников 1986 — Санников В. 3. Значение союза но: нарушение
«нормального» положения вещей // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986.
№5.
Селиверстова 1964 — Селиверстова О. Н. Опыт семантического анализа
слов типа все и типа кто-нибудь // ВЯ. 1964. № 4.
Фреге 1977 — ФрегеГ. Смысл и денотат // «Семиотика и информатика».
Вып. 8. М., 1977.

А.Д.КОШЕЛЕВ
КЛАССИФИКАЦИЯ АСПЕКТУАЛЬНЫХ ЗНАЧЕНИЙ
ПРОЦЕССНЫХ ГЛАГОЛОВ
ПО РЕФЕРЕНТНО ЗНАЧИМЫМ ПРИЗНАКАМ
0. Постановка задачи. Главным средством
экспериментального изучения частных видовых значений всегда был контекст (см.,
напр., [Гловинская 1982]). Идея контекстного анализа
базируется на следующем наблюдении: корректное употребление глагола
в тексте требует, среди прочего, согласования его аспектуального
значения со значениями некоторых других языковых единиц
текста. Тем самым открывается возможность подобрать так
называемые диагностические контексты (в которых можно
употребить только глаголы с данным аспектуальным значением) и
проверить на них объяснительную силу предлагаемого описания.
В настоящей статье представлена попытка применить другой
метод экспериментального изучения аспектуального значения —
референциальный анализ. Обращаясь к рассмотрению референ-
циального аспекта языковой деятельности человека и, в частности,
к глагольной референции— соотнесению глагольного
высказывания с конкретной ситуацией действительности (с референтной
ситуацией), — нетрудно обнаружить наличие чувствительных к ас-
пектуальному значению (диагностических) референтных
ситуаций, аналогичных по своей роли диагностическим контекстам.
Иначе говоря, можно подобрать такие ситуации, с которыми
соотносимы только глаголы с данным аспектуальным значением. А это
значит, что при образовании глагольной референции
осуществляется проверка согласованности (соответствия) аспектуального
значения и каких-то свойств ситуации действительности. В связи
с этим кажется разумным стремиться к формированию
референтно адекватного описания — описания, которое могло бы служить
основой для объяснения глагольной (аспектуальной) референции.
Непосредственным объектом исследования будут
употребления процессных глаголов в настоящем времени типа пьет, несет,
едет, цветет, указывающие на развертывание процесса или
действия в окрестности (малой или большой) момента речи.
Непроцессные глаголы типа знать, любить, иметь будут привлекаться
к анализу лишь в той мере, в какой они необходимы для
уяснения сущности процессного значения.

316
А.Д.Кошелев
При формировании референциальных описаний процессных
значений мы будем стремиться к максимальной эксплицитности и,
в частности, к тому, чтобы эти описания были полезны не только
носителю языка (для объяснения механизма референции), но и
автомату, скажем, человекоподобному роботу, обладающему
аналогичными человеку энциклопедическими знаниями и
перцептивным аппаратом.
1. Проиллюстрируем возможности референдиального подхода
на примере анализа актуально-длительного значения. Оно
фиксируется классическим контекстом Миклошича-Кошмидера Что
ты там делаешь?, неявно подразумевающим действие,
определенное на интервале времени Τ средней продолжительности — от
нескольких минут до нескольких часов. Корректные ответы типа
Пью чай; Читаю; Стою в очереди за билетом; Ношу воду дают
примеры актуально-длительного (далее просто актуального)
значения. Некорректные ответы типа Переворачиваю страницу
книги / Руковожу аспирантами, указывающие на действие,
заданное на слишком малом/большом интервале времени,
свидетельствуют о существовании других процессных значений.
Некорректные же ответы типа Стою у окна указывают уже не на
процесс, а на состояние.
Имеется несколько описаний актуального значения: «действие,
имеющее конкретную временную локализованность», «действие,
длящееся в момент наблюдения», «действие, воспринимаемое
наблюдателем в срединной фазе его протекания», «действие,
допускающее ряд моментов восприятия» и др. Все они с точки зрения
поставленных выше целей недостаточно эксплицитно выражают
содержание актуального значения — присущий актуальным
процессам-референтам «характер протекания действия и его
распределения во времени».
1.1. Условимся далее называть процесс текущим («идет»тек,
«пьет»тек, «горит »тек), если он доступен практически мгновенной
чувственной идентификации на основе лексического значения
соответствующего глагола. Используем введенное понятие для
описания актуального процесса. Рассмотрим в качестве примера
высказывание
(1) Иван пьет чай,
отнесенное к реальной ситуации чаепития и характеризующее ее
на достаточно протяженном (скажем, 10-20 минут) интервале
времени Т. Референт этого высказывания — актуальный процесс
«пьет» — представлен наблюдателю в виде более или менее регу-

Классификация аспектуальных значений... 317
лярной последовательности текущих процессов «пьет»тек,
перемежающейся довольно продолжительными паузами, во время
которых Иван не «пьет»тек (разговаривает, ест, подливает чай ит. п.).
Однако, несмотря на такую прерывистость, эта последовательность
трактуется нами как целостный, непрерывно длящийся процесс
«пьет»акт. Именно поэтому говорящий (далее — Г) вполне может
образовать референцию (1) в момент наблюдаемого отсутствия
текущего процесса «пьет»тек, например, когда Иван помешивает
ложечкой чай.
Зададимся вопросом: что же в таком случае выражает
актуальное значение? Напрашивается такой ответ: уверенность Г-го,
что процесс «пьет»тек имел место в ближайшем прошлом и
возобновится в ближайшем будущем, или что на Τ имеет место
последовательность таких процессов. Чтобы показать его
недостаточность, представим себе такую ситуацию: человек несет тяжелый
чемодан, периодически останавливаясь на 2-3 минуты для отдыха.
В этой ситуации к последовательности локальных процессов
«несет »тек вполне приложимо высказывание
(2) Иван несет чемодан.
В то же время к последовательности локальных процессов
«отдыхает »тек, которые перемежают локальные процессы «несет »тек,
аналогичное высказывание (2') Иван отдыхает уже неприло-
жимо.
Как видим, далеко не всякая последовательность локальных
процессов может стать референтом актуального значения глагола.
Покажем, что для этого она должна допускать следующую
интерпретацию: каждый текущий процесс 1) своевременно (без
задержки) порождается очередной только что возникшей
локальной целью субъекта и реализует ее и 2) приближает реализацию
соответствующей глобальной цели субъекта— цели, постоянно
действующей на Т. Ясно, что процессы <<несет»тек допускают
такую интерпретацию. Они удовлетворяют как первому условию —
своевременно порождаются периодически возникающей целью —
продолжить движение, — так и второму условию — приближают
достижение глобальной цели — принести чемодан в пункт
назначения. Столь же очевидно, что процессы «отдыхает»тек не
допускают целевой интерпретации. Они удовлетворяют условию 1), но
не удовлетворяют условию 2), т. к. в данной ситуации
неестественно полагать, что у субъекта имеется глобальная цель —
отдохнуть. Предположим теперь, что на пути Ивана возникло
неожиданное препятствие, скажем, он вынужден ждать открытия вре-

318
А. Д. Кошелев
менно закрытого перехода. В этой ситуации уже референция (2)
некорректна: условие 2) сохраняется, а условие 1) — нет·
Аналогично объясняется и пример (1). Здесь глобальная цель
Ивана, условно говоря, — напиться чаю. Она периодически
порождает локальную цель — отпить несколько глотков.
Реализация этой цели посредством очередного процесса «пьет»тек
удовлетворяет на ближайшее время желание Ивана пить чай (условие 1))
и приближает удовлетворение глобальной цели (условие 2))·
Нарушение любого из этих условий означает прекращение
актуального процесса. Референция (1) станет некорректной, если, скажем,
к моменту речи Иван начал убирать со стола посуду (утрата
глобальной цели) или кончился чай (утрата возможности ее
реализовать).
Изменим теперь ситуацию чаепития таким образом, чтобы
последовательность процессов «пьет»тек утратила свойства
актуального процесса. Предположим, что Иван смотрит по телевизору
футбольный матч и периодически, когда игра приостанавливается
(мяч выходит за пределы поля и т. п.), забегает на кухню, наливает
себе немного чаю, выпивает его и возвращается назад. При этом
на интервале Τ возникает последовательность текущих процессов
«Иван пьет чай». Однако высказывание (1) с ней уже несоотноси-
мо. Дело в том, что здесь появилась новая глобальная цель —
посмотреть матч, которая вызывает своевременное развертывание
локальных процессов «смотрит »тек и обеспечивает тем самым
корректность референции (У)Иван смотритакт матч. Указанная
цель не исключает наличие на Τ прежней глобальной цели —
напиться чаю. Однако в таких условиях порождаемые ею локальные
цели уже не могут своевременно удовлетворяться. А это значит,
что условие 1) не выполняется. Сместим акценты в этой
ситуации. Предположим, что Иван из соображений вежливости
вынужден сидеть с гостями на кухне и пить чай во время трансляции
футбольного матча и лишь иногда на несколько минут
заглядывает в комнату, где его сын смотрит футбол. Теперь по
аналогичным причинам референция (1') становится некорректной, а (1) —
корректной.
Подчеркнем, что сам по себе факт эпизодичности и краткости
отдельных процессов «смотрит »тек не сказывается на запрете
референции (1*). В другой ситуации, когда матч неинтересный, Иван
вполне может сидеть перед включенным телевизором и читать
газету, лишь изредка бросая взгляд на экран (когда, скажем,
слышит оживление болельщиков). Здесь совокупная длительность
наблюдения за матчем может быть даже меньше, чем в предыду-

Классификация аспектуальных значений... 319
щей ситуации, однако референция (1') вполне допустима, потому
что каждый процесс «смотрит»тек сразу же порождается
возникшей локальной целью и полностью ее удовлетворяет.
Наконец, если перенести чаепитие в комнату, то обе
референции станут корректными, поскольку теперь оказывается
возможной своевременная реализация обеих глобальных целей.
Итак, референция каузативного глагола с актуальным
значением корректна, если последовательность текущих процессов
(наблюдаемая составляющая актуального процесса) допускает
следующую интерпретацию (диагностическая составляющая
актуального процесса): она а) порождается единой (глобальной) целью
агента, действующей на всем Т, и б) постепенно реализует эту
цель на Т. Некаузативный актуальный процесс имеет
аналогичную структуру, только в роли фактора, порождающего
последовательность локальных процессов, здесь выступает не цель, а
сила, энергия, постоянно действующая на протяжении всего Т.
Локальные процессы трактуются как манифестанты этой единой
силы. Например, о скачкообразно движущейся минутной стрелке
в момент ее текущей неподвижности вполне корректно сказать
Минутная стрелка движется при условии, что часовой
механизм работает. Аналогично, высказывание Всю дорогу
немилосердно скрипит телега вовсе не означает, что телега скрипит
непрерывно. Утверждается лишь, что непрерывно действует
фактор, порождающий скрип, скажем, движение телеги.
Сформулируем теперь общее определение актуального значения.
(З)Иван пьетакт чай <на Т>= 'В референтной ситуации на
интервале Τ средней протяженности а) постоянно сохраняется
свойство, порождающее на Τ б) регулярную последовательность
текущих процессов «пьет»^'.
Замечание. Необходимо строго различать роль
энциклопедических и языковых знаний в образовании рассмотренных
референций. Решение о приложимости интерпретации а) к
последовательности б) в каждом конкретном случае обусловлено
энциклопедическими знаниями Г-го (о мире, о данной ситуации и т. д.).
Однако сама по себе характеристика а) является уже
компонентом актуального значения глагола, т. е. имеет статус языкового
знания. В этом плане глагольная референция вполне аналогична
именной. Например, при отнесении слова стул к
воспринимаемому объекту мы используем как языковые знания — компоненты
'сиденье', 'спинка' и др., так и энциклопедические знания,
позволяющие корректно «приписать» эти компоненты
воспринимаемым частям объекта.

320
А. Д. Кошелев
2. Применение референциального анализа позволяет нам
выявить одно новое аспектуальное значение, которое часто
считается вариантом актуального значения. Это новое значение (назовем
его текущим) отражает синхронное моменту речи (наблюдения)
развертывание текущего процесса. Например, в высказываниях
Смотри, Иван идет; Оглянувшись, я увидел Ивана, который
что-то быстро писал глаголы идет и писал употреблены в
текущем значении. Очевидно, в отличие от актуальных, приведенные
референции будут некорректны, если в момент речи/наблюдения
текущие процессы «идет», «пишет» отсутствовали. Специфику
текущего значения выявляет и критерий Миклошича-Кошмидера.
Представим себе такую ситуацию. Иван, читающий книгу,
непроизвольно посмотрел в окно и в этот момент из соседней
комнаты услышал вопрос: Что ты там делаешь? Разумеется,
естественным будет ответ Читаю, а не Смотрю в окно. Последний
уместен лишь в случае, когда Иван действительно отвлекся от
чтения, заинтересовавшись чем-то, происходящим на улице. Тогда
этот ответ выражает уже актуальное, а не текущее значение
глагола смотрю.
2.1. Канонической областью применения текущего значения
являются ситуации репортажного типа, когда требуется
синхронное описание быстротекущих процессов на очень коротких
временных интервалах микро-Т. Например, Иван бежит с
мячом...; Мария поднесла чашку ко рту и пьет мелкими глотками
чай... Медленные процессы типа «рост дерева», «пожелтение
листьев» не могут быть референтами текущих значений, так как
они не проявляются в пределах микро-Т (недоступны мгновенной
идентификации). Высказывание Смотри, как быстро растет
яблоня фиксирует не синхронный (моменту речи), а диахронный
процесс, далеко выходящий за пределы микро-Т. В текущем
значении употребляется глагол и в ситуации обучения языковой
референции, например, когда мать называет воспринимаемое или
выполняемое ребенком действие. Если Г хочет подчеркнуть
продолжительность текущего действия, он обычно повторяет
глагольную референцию. Ср. повторы в прямых описаниях типа Шел он
шел; Мышь грызла и грызла, назойливо и деловито, в буфете
старую корку сыра (М. Булгаков); Мы едем, едем, едем...
2.2. Покажем, что текущее значение имеет ту же структуру,
что и актуальное значение (см. [Падучева 1986]). Отличие лишь в
том, что оно задает процесс-референт на существенно меньшем,
чем Т, интервале времени микро-Т, соизмеримом с моментом
наблюдения/речи (порядка нескольких секунд), и что на этом ин-

Классификация аспектуальных значений... 321
тервале оно непосредственно идентифицируется Г-м и потому
имеет объективный статус. Рассмотрим высказывание Мальчик
пьет лимонад, отнесенное к реальной ситуации. Здесь наблюдаемый
процесс «пьет»тек вполне может прерываться короткими паузами,
если порождающее свойство при этом сохраняется, например,
если Г видит, что пауза вызвана желанием мальчика перевести
дыхание. Стоит, однако, мальчику поставить стакан с недопитым
лимонадом на стол (мгновенное действие), и Г сразу же воспримет
эту паузу как окончание референта «пьет»тек, поскольку этот жест
свидетельствует (энциклопедическая информация) об
исчезновении локального порождающего свойства. При этом глобальное
свойство (желание мальчика пить лимонад) может сохраняться.
Так, мальчик мог поставить стакан с лимонадом на стол, чтобы
ему еще подлили лимонаду. В этом случае «пьет»тек кончился, а
«пьет»^ продолжается. Точно так же интерпретируются и
некаузативные процессы, например, процесс «гореть»тек. Если порыв
ветра погасил свечу (фитиль еще тлеет), мы моментально
воспринимаем это как окончание процесса «горит»тек, поскольку нам
ясно, что с исчезновением огня утрачивается и порождающее его
свойство — достаточно высокая температура на конце фитиля.
Даже если в следующую секунду мы вновь зажжем свечу, все равно
это уже будет новый текущий процесс. В то же время, если порыв
ветра задул пламя костра, но тлеющий хворост раскален и вот-вот
вспыхнет снова, мы вовсе не считаем, что «горит»тек кончился.
Дадим по аналогии с (3) определение текущего значения.
Условимся называть фазой наблюдаемого процесса минимальный
фрагмент, достаточный для лексической идентификации
процесса. Например, фазой текущего движения секундной стрелки
будет, скажем, перемещение ее на одно деление шкалы, фазой
процесса «пьет»тек один глоток и т. п.
(4) Мальчик пьеттек лимонад <на микро-Т> = 'В референтной
ситуации на интервале микро-Т а) постоянно сохраняется
свойство, порождающее на микро-Т б) регулярную последовательность
фаз процесса «пьет».
3. Введем в рассмотрение еще одно аспектуальное процессное
значение, которое далее будем называть фоновым. Примеры
употребления глаголов в этом значении дают следующие
высказывания: Иван строит дачу / пьет отвар из шиповника / уже
несколько дней читает «Войну и лшр». Каждое из них вполне
соотносимо с Иваном, который в момент речи, скажем, спит и,
следовательно, не участвует не только в текущем, но даже и в
актуальном процессе «строит», «пьет», «читает». Отличие фонового

322
А Д. Кошелев
значения от актуального очевидным образом подтверждает и
критерий Миклошича-Кошмидера. Фоновый процесс — референт
этого значения — имеет ту же структуру, что и актуальный процесс,
но находится с ним примерно в таком же отношении, в каком
находятся актуальный и текущий процессы. Во-первых, фоновый
процесс определен на существенно большем, чем Т, интервале времени
макро-Т. Во-вторых, поверхностный уровень (компонент б)
структуры) этого процесса представляет собой последовательность
актуальных процессов. Легко видеть, что референтная ситуация
каждого из приведенных высказываний содержит непрерывно
существующее на макро-Т свойство (желание иметь
дачу/подлечиться / прочесть роман), которое и порождает более или менее
регулярную на макро-Т последовательность процессов «строит»^^
«пьет»акт, «читает»акт. Дадим описание фонового значения.
(5) Иван пьет^ отвар шиповника <на макро-Т> = Έ
референтной ситуации на интервале макро-Т а) постоянно
сохраняется свойство, порождающее на этом интервале б) регулярную
последовательность актуальных процессов «пьет»акт\
4. Проиллюстрируем кратко все три аспектуальных
процессных значения на примере глагола ехать. 1) Текущее значение
реализуется в высказывании Иван едет к перекрестку,
отнесенном к Ивану, едущему в момент речи. 2) Актуальное значение
реализуется в высказывании Иван едет домой (с работы),
отнесенном к Ивану, остановившемуся в момент речи у газетного
киоска / табачного ларька и т. п. 3) Фоновое значение реализуется в
высказывании Иван едет домой из отпуска, отнесенном к
Ивану, который остановился в кемпинге и в момент речи, скажем,
собирается лечь спать. Обратим внимание на строгую отделен-
ность этих значений от лексического значения глагола ехать ~
'целенаправленно перемещаться определенным способом',
которое в каждом из приведенных употреблений обретает
соответствующую временную конкретизацию. Вместе с тем существуют
глаголы, обладающие только одним процессным значением,
например, текущим [уплетать) или фоновым {воспитывать), см.
[Булыгина 1982, 29, 54].
Введенные значения позволяют объяснять логическую
непротиворечивость употребления процессных предикатов,
отнесенных к одному объекту, Так, высказывание Иван несет чемодан и
отдыхает противоречиво на Т, хотя на этом интервале
указанные процессы «физически» могут выполняться поочередно и в
целом одновременно (см. анализ высказываний (2) и (2') в п. 1).
По аналогичным причинам некорректно высказывание Я огля-

Классификация аспектуальных значений... 323
нулся и увидел, что за мной стоит женщина, идущая к кассе,
тогда как высказывание За мной стоит вон та женщина,
идущая к кассе вполне корректно. Здесь в первом случае оба
предиката употреблены в текущем значении и противоречивы на мик-
ро-Т, поскольку на нем несовместимы порождающие свойства
процессов. Во втором случае предикаты употреблены
соответственно в актуальном (стоит) и текущем (идущая) значении, что
снимает указанное противоречие.
5. Проведенный анализ позволяет дать общее описание
процессного значения глагола: Έ референтной ситуации в течение
некоторого интервала времени а) существует свойство, которое
порождает на этом интервале б) последовательность лексически
однотипных изменений'. Основная трудность при определении
процесса заключается в объяснении его целостности. В отличие
от свойств и состояний, процессы «существуют пофазно, т. е. в
каждый момент времени существует только отдельная фаза
действия или процесса, а не действие, процесс в целом. Т. о. в
каждый следующий момент процесс как бы исчезает и тут же
создается вновь» [Селиверстова 1982, 94]. Иначе говоря, даже
непрерывно следующие друг за другом фазы процесса напрямую между
собой никак не связаны: появление очередной фазы не
предопределяется наличием текущей, что и обусловливает возможность
паузы между фазами. Поэтому, чтобы говорить о процессе как
целостной совокупности фаз, «надо иметь в виду какое-то „иное"
время, чем используемое при восприятии внешней
действительности, т. е. такое время, в котором фазы существуют не порознь, а
объединены, одновременны по отношению ко времени
восприятия» [Козлов, Пружинин 1986, 12]. В приведенном определении
такое «иное» (интегральное) время и построено: на «время
восприятия», которое само существует пофазно (скажем, посекундно),
накладывается порождающее свойство (состояние), которое, как и
всякое свойство, «представлено как целое в каждый момент
существования» (Хётл, цит. по: [Селиверстова 1982, 95]). Т. о.
оказывается, что последовательность фаз порождается интегральным
(семантизированным) интервалом времени, через посредство
которого она и получает статус целостной совокупности фаз, т. е.
становится текущим процессом. Аналогично, последовательность
текущих процессов становится актуальным процессом благодаря
наложению на интервал Τ порождающего их свойства, а
последовательность актуальных процессов — фоновым процессом.
Выражаю глубокую благодарность М. И, Козлову и Н. В. Пер-
цову за ценные обсуждения результатов работы и полезные советы.

324
А. Д. Кошелев
ЛИТЕРАТУРА
Булыгина 1982 — Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Гловинская 1982— ГловинскаяМ.Я. Семантические типы видовых
противопоставлений русского глагола. М., 1982.
Козлов, Дружинин 1986— Козлов М. И., ПружининБ.И. Замечания к
фазовому представлению движения в лингвистической семантике //
Предв. публ. ИРЯ АН СССР. М., 1986. Вып. 176.
Падучева 1986 — Падучева Е. В. Семантика вида и точка отсчета // Изв.
АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. Т. 45. № 5.
Селиверстова 1982 — Селиверстова О. Η. Описание некоторых
предикатных типов русского языка// Семантические типы предикатов.
М., 1982.

VII. КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ
ОТ РЕДАКТОРА
Вниманию читателей предлагается серия небольших статей,
посвященных анализу культурных концептов. Они отражают
содержание докладов, прочитанных 28-30 мая 1990 г. на
конференции, организованной проблемной группой «Логический
анализ естественного языка». В книгу включены также близкие по
тематике доклады, сделанные на совещании по вопросам
модальности в декабре 1989 г.
Человек живет в контексте культуры. Она является для него
«второй реальностью». Он создал ее, и она стала для него
объектом познания. Природа познается извне, культура — изнутри. Ее
познание рефлексивно. Чтобы в нем разобраться, нужно
проанализировать метаязык культуры, и прежде всего ее ключевые
термины, такие как «истина» и «творчество», «долг» и «судьба»,
«добро» и «зло», «закон» и «порядок», «красота» и «свобода».
Эти понятия существуют в любом языке и актуальны для
каждого человека. Немногие, однако, могут раскрыть их содержание, и
вряд ли двое сделают это согласно. Вместе с тем нет философского
сочинения, в котором бы эти концепты не получали различных
интерпретаций. Можно также найти немало проницательных их
толкований в художественных текстах разных жанров.
Мировоззренческие понятия личностны и социальны, национально
специфичны и общечеловечны. Они живут в контекстах разных
типов сознания — обыденном, художественном и научном. Это
делает их предметом изучения культурологов, историков религий,
антропологов, философов и социологов.
В настоящем сборнике сделан шаг к их лингвистическому
анализу — синхронному и историческому. Нужда в нем
определяется тем, что каждое понятие «говорит» особым языком. Такой
«частный язык» располагает характерным для него
синтаксисом, своим — ограниченным и устойчивым — лексиконом,
основанным на образах и аналогиях, своей фразеологией,
риторикой и шаблонами, своей областью референции для каждого
термина. Такого рода язык и открывает доступ к
соответствующему понятию.

326
От редактора
Данными описания «частных языков» для интерпретации
концептов пользовались многие философы. Лингвисты обращались к
ним реже. Между тем лингвисты могут более профессионально
разработать его методику, определить ее возможности.
В чем состоят первые итоги и перспективы таких
исследований? Один из результатов заключается в предварительном
определении семантической модели главных мировоззренческих
понятий, реализуемой в их «языке». Ключ к ней дают: 1) набор
атрибутов, указывающих на принадлежность к тому или другому
концептуальному полю, 2) определения, обусловленные местом в
системе ценностей, 3) указания на функции в жизни человека.
Третий компонент вносит основной вклад в формирование
«частных языков». Эти «языки» хорошо приспособлены к
интерпретации взаимодействия человека и концепта. Последний становится
как бы «контрагентом» людей. Люди постоянно взаимодействуют
друг с другом и с природой, но они осмысляют это взаимодействие
через свои отношения с отвлеченными понятиями, получающими
символическую значимость: человек борется за свободу и
справедливость, ищет истину, служит ей, жертвует собой ради
общего блага, стремится к добру и борется с судьбой, которая
обманывает его или оправдывает его надежды.
В ходе изучения мировоззренческих концептов выяснилось
(или по крайней мере наглядно подтвердилось), что они так тесно
взаимосвязаны, что их интерпретация скоро замыкается кругом
рикошетов. Это говорит о необходимости более четкой их
инвентаризации, распределения по категориям (или полям), оценки
принципов классификации, отделения первичных понятий от
производных, определения их иерархии. Полезно также
рассмотреть типы их дефиниций. Таковы возможные направления
исследований в этой области.
Н. Д. Арутюнова

В. И. СИЛЕЦКИЙ
ТЕРМИНОЛОГИЯ СМЕРТНЫХ ГРЕХОВ
В КУЛЬТУРЕ
ПОЗДНЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И ВОЗРОЖДЕНИЯ
Семь смертных грехов связаны с католической исповедью,
введенной в 1215 г. IV Латеранским собором. Номенклатура и
порядок окончательно устанавливаются после официализации
(в «Клементинах») «Суммы богословия» Фомы Аквинского: SU-
PERBIA 'гордыня', AVARITIA 'сребролюбие', GULA 'чревоугодие',
LUXURIA 'сладострастие', INVIDIA 'зависть', IRA 'гнев', ACEDIA
'медлительность (в совершении добрых дел)', а позднее просто
'леность' — PIGRITIA, ср. англ. sloth 'лень, леность' < slow
'медленный' (Summa theologiae, Π, II, Q. 84, art. 4). В свою очередь,
Фома модифицирует список Григория Великого, где дано иное
следование: INANIS GLORIA 'тщеславие', INVIDIA, IRA, ACEDIA,
AVARITIA, GULA, LUXURIA (Moralia, 31, 31). Последний вариант
полностью совпадает с порядком уступов в «Чистилище» Данте,
на что обращаем внимание, так как порядок этот
астрологического происхождения: ни перечень, ни последовательность «грехов»
не связаны с Библией. Термин «смертные грехи» был введен Тер-
туллианом (II в.), список тоже был семеричен, и значились в нем
убийство, идолопоклонство, обман, вероотступничество,
богохульство, прелюбодеяние и разврат (De pudicitia). Отметим, что
помимо содержательного различия у Тертуллиана речь идет о
поступках, а не о качествах или склонностях. Система же Григория I
унаследована — через гностиков — из античной астрологии, ср. у
Сервия: «нисходя на Землю, душа получает от Сатурна
бесчувственность, от Марса гневливость, от Венеры похоть, от Меркурия
корыстолюбие, от Юпитера властолюбие; или, по другому
варианту: от Солнца — дух, от Луны — тело, от Марса — кровь, от
Меркурия — способности, от Юпитера — честолюбие, от Венеры —
страсти, от Сатурна — влагу» (Serv. Aen., VI, 714; XI, 51). Во
втором случае светила перечислены в порядке астрологической
недели. В средневековой натурфилософии функции Юпитера
переходят к Солнцу, а атрибуты Луны и Меркурия инвертируются —
не без влияния алхимии (Луне соответствовало серебро,
Меркурию — ядовитая и текучая ртуть).
Семь добродетелей — четыре кардинальные, восходящие к
сословным добродетелям Платона (Государство, 420а и след.), и три

328
В. И. Силецкий
теологические, заимствованные из I Послания Павла к
Коринфянам (13: 13), по мысли Аквината, не противопоставлялись
попарно смертным грехам: такая симметрия (прослеживаемая в
провансальской этике) означала бы дуалистическую ересь,
манихейство. Но уже у Данте как добродетели, так и грехи связываются с
тем или иным светилом, цветом, металлом. См. эти соответствия
для смертных грехов по «Чистилищу» в табл. 1.
Ср. цветовой перечень в Purgatorio (VII, 72-75): «Ого е аг-
gento fino, cocco e biacca, / indaco, legno lucido sereno, / fresco
smeraldo in Гога che si fiacca — «Сребро и злато, черв лень и
белила, / Отколотый недавно изумруд, / Лазурь и дуб-светляк» (у М.
Лозинского изменен порядок цветов).
Таблица 1
! Порок
\ I
; 1. Superbia
1 гордыня
; 2. Invidia
зависть
| 3.1га
гнев
; 4. Accidia
леность
1 5. Avarizia
сребролюбие
; 6. Gola
чревоугодие
I 7. Lussuria
сладострастие
!Цвет
II
joro
j злато
;argento
1 сребро
Icocco
:червлень
| biacca
! белила
j indaco
• лазурь
j legno lucido
; дуб-светляк
j smeraldo
! изумруд
j Металл
III
joro
j золото
1argento
I серебро
j ferro
j железо
j piombo
! свинец
j mercurio
jртуть
j stagno
;олово
j rame
! медь
j Светило
1 iv
jSole
j Солнце
j Luna
I Луна
j Marte
jMapc
; Saturno
I Сатурн
I Mercurio
; Меркурий
1 Giove
j Юпитер
1 Venere
j Венера
1 День недели j
1 v j
j (dies Solis) j
\ воскресенье
1 lunedi |
j понедельник j
j martedi j
! вторник 1
j (dies Saturni)
j суббота j
; mercoledi |
j среда j
j giovedi j
| четверг j
j venerdi j
1 пятница j
На протяжении многих веков концепция, список и
ассоциативное окружение семи смертных грехов было повседневностью
для любого католика независимо от социального ценза. Ряженые
Смертные Грехи шествовали в массовых мистериальных
представлениях, были обычной темой проповеди и частью
исповедного ритуала, причем религиозный трепет не исключал их карнава-
лизации — напомним шутовскую проповедь отца Любена в
«Хронике царствования Карла IX» Проспера Мериме (гл. 5 «Исповедь»)
или первую новеллу первого дня в «Декамероне»: благочестивый

Терминология смертных грехов в культуре... 329
монах, исповедуя негодяя Чаппелетто, выясняет, не впал ли он в
смертный грех (следует перечисление грехов), и, приняв за
чистую монету двусмысленные ответы умирающего, провозглашает
усопшего клиента святым. Сарказм Боккаччо вполне ясен и в наше
время, но вряд ли столь же отчетливо воспринимается канва, по
которой вышиваются узоры иронических реплик; читатель XIVв.,
наизусть помнивший ритуальный вопросник, заранее предвкушал
очередной комический пассаж. Первые три новеллы
«Декамерона» выполняют роль музыкального ключа. Рассказчик Памфило
завершает анекдот о курьезной канонизации отпетого
мошенника славицей во имя Господа, коего пути неисповедимы и нам,
грешным, недоступны.
Еще более парадоксальна вторая новелла. Честного купца
Авраама его итальянский коллега и добрый приятель уговаривает
перейти в христианство. Авраам, будучи человеком
обстоятельным, вознамерился предварительно наведаться в столицу
христианского мира, где, разумеется, увидел закосневший в пороке
папский двор (следует перечисление смертных грехов). К изумлению
друга-христианина, который уже оплакивал свою затею, это
своеобразное паломничество завершилось крещением Авраама:
уж если христианские пастыри делают все вообразимое для
компрометации своей ралигии, а она все же процветает и крепнет, то
велик их бог.
В третьей новелле использован известный сюжет о трех
кольцах (символизирующих христианство, ислам и иудаизм), из
которых лишь одно подлинно, хоть для смертного они неразличимы.
Четвертая новелла уже иного свойства.
По схеме смертных грехов построен «Корбаччо» («Ворон»);
аналогична структура «Исповеди» Петрарки и его же «Письма к
потомкам».
Большой ценитель Боккаччо Дж. Чосер разработал свой но-
велларий в очень английском духе: был избран жанр
паломничества, позднее увековеченный Дж. Беньяном. Степень
завершенности («комплектности») «Кентерберийскихрассказов»
Чосераостается спорной, но важен венец этого сборника. X часть — «Рассказ
Священника» — включает описание семи смертных грехов и
способов избежать их, это львиная доля ее текста. Смертные грехи
перечислены в григорианском порядке, т. е. SUPERBIA, INVIDIA,
IRA, ACEDIA, AVARITIA, GULA, LUXURIA. Существуют
литературоведческие труды, в которых доказывается, что «Кентерберий-
ские рассказы» целиком суть художественный трактат о Семи
Смертных Грехах, а также работы, опровергающие это утвержде-

330
Б. И. Силецкий
ние. Позволим себе солидаризироваться с точкой зрения Д. X.
Фишера, согласно которой «в средние века человеческое поведение
рассматривалось через очки Семи Смертных Грехов, в точности
как сейчас мы видим его через очки бихейвиоризма или
фрейдизма» [Fisher 1977, 346].
Устранение института церковного покаяния в лагере Лютера
не влекло за собой автоматического исчезновения расписанной
по католическому регламенту презумпции греховности человека.
В «Оружии христианского воина» Эразма содержится вся
искомая терминология. Рецептурная часть книги представляется не
менее архаичной, чем богословие Чосера, но книга имела
колоссальный успех у современников и пережила себя в
изобразительном искусстве (мы имеем в виду знаменитую гравюру Дюрера
«Рыцарь, смерть и дьявол»). Инерция стереотипа проявлялась и в
том, что перебранка двух станов велась в XVI в. на одном
понятийном языке. Если термин «смертный грех» воспринимался
протестантами как одиозный католицизм, то сама модель не исчезала.
Приведем характерный пример. Приверженец Лютера Ганс Сакс
сочиняет в стилистике «Корабля дураков» один из своих фастнахт-
шпилей — «Извлечение дураков» («Narrenschneiden»), У
мнимого больного лекарь последовательно извлекает дурня-Гордыню
(Hoffart), дурня-Сребролюбие (Geizigkeit), Зависть (Neid),
Сладострастие (Unkeusch), Чревоугодие (Fullerei), Гнев (Zorn), Леность
(Faulheit); автор не забывает сослаться на своего
предшественника по душеврачеванию: «Summa summarum, wie sie nannt / Dok-
tor Seba tianus Brant / in seinem Narrenschif t zu f ahren».
Тема семи смертных грехов составляет обширный пролог
«Книги благой любви» («Libro de buen amor») Хуана Руиса. Основная
часть интересующего нас корпуса приходится на строфы 217-371,
это рифмованные предостережения против каждого из смертных
грехов в последовательности, ориентированной на Фому Аквин-
ского (к этому времени «Клементины», включающие труды Ак-
вината, были уже взяты на вооружение, о чем специально
предуведомляется во вступлении к поэме). Каждая микропроповедь
сопровождается наглядности ради басней (enxiemplo) из
традиционного бестиария.
И нельзя не упомянуть об аллегорическом романе Бальтасара
Грасиана «Критикой». В этом моралистическом произведении
смертные грехи вкупе и порознь обыгрываются на протяжении всей книги
в различных вариациях. Они размежевывают нации и материки:
Гордыня обитает в Испании, Сребролюбие — во Франции, Зависть —
в Италии, Гнев — в Африке, Чревоугодие — в Германии, Леность —

Терминология смертных грехов в культуре... 331
в Америке, Сладострастие — повсюду (1,13). Читатель может сам
судить о переоценке ценностей, осуществившейся с тех пор.
А глава I, 10 содержит атрибутику Смертных Грехов.
Изображается дом о семи покоях с подробной характеристикой
каждого, например: «Напротив нее (ленивой палаты; перевод здесь и
далее Е. Лысенко. — B.C.) красная, пол выложен из кинжалов,
стены стальные, вместо дверей пушечные жерла, вместо окон
бойницы, лестничные перила разят, как перуны; находились,
однако, желающие поселиться там, расплачиваясь своей кровью
[Гнев]. Еще одна палата была сплошь синяя; прелесть ее
состояла в том, что оттуда можно было чернить ближних и хаять
чужие достоинства; украшали ее морды собак, грифов и львов;
построена она была из зубов, не слоновьих, а гадючих, и, хоть
снаружи казалась красивой, внутри, как говорили, даже стены
были изгрызены; чтобы войти в нее, люди кусали один другого
[Зависть]... Самая красивая была цвета зеленого...
[Сладострастие]». Эти цвета соответствуют Марсу, Меркурию и Венере.
Семь смертных грехов и их космические корреляты вновь
воссоединяются в драматургии Шекспира.
Астрологический шифр (достаточно прозрачный для зрителя
XVIв.) использован уже в «Ромео и Джульетте». Параметры
задаются в первой же сцене: в игровом диалоге слуг обыгрываются
слова Maid (Дева) и Fish (Рыба); ведущая планета первого знака
Зодиака — Меркурий (Джульетта), второго — Юпитер (Ромео).
Парад планет (II, 2) дает новые основания отождествить Джульетту
с Меркурием, а Ромео с Юпитером. Старый Капулетти настаивает
на переносе свадьбы с четверга (день Юпитера) на среду (день
Меркурия). Джульетта родилась в канун 1 августа, т. е. месяца
Девы = дом Меркурия (пространная реплика кормилицы в I, 3).
Во всех пьесах Шекспира с астрологической подоплекой
использованы диаметральные оппозиции — самые опасные. Ключи
указываются обычно в начале и середине пьесы; например, в
«Гамлете» это реплика Лаэрта (I, 3): «The chariest maid is prodigal
enough / If she unmask her beauty to the MOON; / Virtue itself 'scapes
not calumnious strokes; / The CANKER (т. е. CANCER 'Рак' — «трон»
Луны. — В. С.) galls the infants of the spring / Too oft before their
buttons be disclosed, / And in the morn and LIQUID DEW (вода —
стихия Луны. — B.C.) of youth/ Contagious blastments are most
imminent». Второй ключ сообщается в III действии: многократно
обыгрывается слово forgot (фонетически = for-goat; goat 'козерог').
Гамлет спрашивает у Полония, не похоже ли облако на верблюда
и кцта (козерог изображался как химера — верблюдо-рыба); встав-

332
В. И. Силецкий
нуюпьесу («Мышеловку», но расширительно и «Гамлета»)
следует понимать tropically — в переносном смысле, но ср.
географическую коннотацию Рака и Козерога; наконец, Гамлет попросту
валяет дурака — plays the fool или plays the goat. Он
притворяется меланхоликом (меланхолия связывалась с Сатурном и
знаком Козерога), зачитывает гороскоп Козерога (/ am very proud,
revengeful, ambitious... — III, 1), но в действительности воплощает
мистериальную ACEDIA (SLOTH), которой были свойственны
медлительность, неуклюжесть, сонливость и полнота. Все эти
качества характеризуют Гамлета, если, конечно, отвлечься от
театральной традиции (вспомним, что эпитет delicate and tender prince
Гамлет относит к Фортинбрасу, сам он fat, John-a-dreams, too too
solid flesh, J... let all sleep и т. д.).
Методологически важна предсказуемость. Если в «Перикле»
(не вступаем в дискуссию об авторстве Шекспира:
астрологический принцип в пьесе соблюдается) во втором действии имеется
большой эпизод о рыбаках, рыбах и ужении (знак Рыб), то в
четвертом действии мы вправе ожидать манифестацию знака Девы.
Сюжет четвертого акта — девственница в публичном доме, и это
очень шокирует исследователей, но следует напомнить, что знаку
Девы соответствует либо «дом здоровья», либо «дом порока»,
последний вариант и реализуется в пьесе.
Собственно, серия семи смертных грехов лежит в основе геп-
талогии Шекспира «Гамлет», «Отелло», «Король Лир»,
«Макбет», «Антоний и Клеопатра», «Кориолан», «Тимон Афинский».
Порядок пьес соответствует хронологии написания пьес по
таблице Чеймберса, а порядок смертных грехов соответствует
последовательности сфер по Птолемею, считая их от внешней (Сатурн)
к внутренней (Луна) (табл. 2).
Таблица 2
j« Гамлет » j « Отелло » j« Король ;« Макбет »
: j |Лир» j
1 Леность ! Чрево- :Гнев 1 Гордыня
1 !угодие j j
j Сатурн : Юпитер jMapc j Солнце
: Козерог- 1 Стрелец- j Скорпион- ! Лев-
;Рак :Близнецы !Телец .-Водолей
«Антоний ; «Кориолан» j «Тимон
и Клео- j {Афинский»
патра» j j
Сладо- jЗависть :Сребро-
страстие ! !любие
Венера j Меркурий ;Луна
Весы- ! Близнецы- ! Рак-
Овен : Стрелец j Козерог
Телец- | |
Скорпион j j
Предлагаемое прочтение «Отелло» (где в первую очередь
напрашивается толкование 'Зависть') и «Кориолана» (где наряду с

Терминология смертных грехов в культуре... 333
Завистью возможно Червоугодие: пьеса начинается с эпизода
голодного бунта) определяется наряду с другими соображениями,
формальными индексами: дом Отелло — Sagittary; (I, 1, 159 и I,
3, 115), т.е. Стрелец, это же «дом Юпитера» (Чревоугодие) в юди-
циарной астрологии. В пьесе обыгрывается иконический знак
Стрельца — кентавр, толковавшийся как символ победы высшей
(светлой, человеческой) части его натуры над низшей (темной,
«бестиальной» — по терминологии эпохи). Конфликт черного и
белого — сквозной мотив пьесы. С теми же коннотациями связан
эпизод пирушки на свадьбе Отелло, когда Кассио спьяну
(Чревоугодие, спровоцированное Яго) ранит губернатора, а опомнившись,
пеняет на дьявола Чревоугодия, который предал его дьяволу Гнева
и лишил его человеческой части натуры, оставив лишь животную
(II, 3, 256-296). Это намек на миф о битве лапифов и кентавров,
изложенный у Овидия, столь любимого Шекспиром и его
современниками. Астрологический индекс «Кориолана» — упоминание о
среде в реплике Валерии (I, 3, 51 и след.; среда — день
Меркурия); иконический знак Близнецов изображен в IV, 4 (братание
Марция Кориолана и Авфидия; Близнецы — «дом Меркурия»).
Подробнее такой подход развит нами в работе [Силецкий 1990].
Здесь мы приведем в качестве иллюстрации разбор одной из пьес —
«Антоний и Клеопатра», несколько более сложной по структуре.
В «римско-египетской» трагедии космическая метафорика
представлена весьма обильно. Антоний уподоблен полу-Атланту (в
качестве триумвира; осмеиваемый Лепид не в счет), сама Клеопатра
сравнивается с изменчивой Луной и коварной водой (этого
требует эпизод битвы при Акции), но и, разумеется, с Венерой в
реплике Энобарба (II, 2, 205) и Наперсницы, называющей Клеопатру
восточной звездой, т. е. опять-таки Венерой. В пьесе упомянуты
все планетарные божества, кроме Сатурна, — Юпитер чаще, чем
Марс, — и все же программной является оппозиция Марс —
Венера. Она задается в прологе (былой Марс стал шутом распутной
цыганки) и повторяется в реплике евнуха (/... think / What Venus
did with Mars — I, 5, 18). Противостоянию Венеры и Марса
соответствуют две диаметральные оппозиции: Весы — Овен и
Скорпион — Телец. В пьесе использованы оба варианта.
В «Антонии и Клеопатре» давно привлекли внимание
исследователей две технические особенности: калейдоскопичность сцен и
резкое членение пьесы на две части, причем «антракт» приходится
на середину третьего действия — шестая сцена завершает первую
часть, седьмая начинает вторую. В первой между триумвирами
сохраняется худой мир, который должна упрочить женитьба Ан-

334
В. И. Силецкий
тония на сестре Августа. Сближение оказывается роковым (о чем
Антония предупреждал прорицатель), и обида Октавии
переполнила чашу терпения ее державного брата. Вся первая половина
проходит под знаком Весов, гирями которых (англ. weight)
являются главные триумвиры (Октавиан родился в сентябре). Это
равновесие неустойчиво: Ant. EQUALITY of two domestic powers /
Breed scrupulous faction — I, 3, 47-48; Caes. ...Must Antony / No
way excuse his foils when we do bear/ So great WEIGHT in his
LIGHTNESS — I, 4, 23-25; Ant. ...Our faults / Can never be so
EQUAL that your love / Can EQUALLY move them — III, 4, 34-36).
Чаши колеблются, чему и соответствуют малые сцены и частые
перипетии. В одном из таких поворотов (II, 7) чуть не исчезли сами
«Весы» — Август и Антоний; это сцена пирушки на галере Помпея,
где зыбко все: вода, галера, шатается и заговаривается опоенный
Лепид, а пираты чуть не захватывают триумвират в полном
составе. У Плутарха Лепид не участвует в переговорах с Помпеем, но
благодаря ему сцена всеобщего качания — от ног пьяного
триумвира до судеб мира — производит гротескный эффект. Слово weight
встречается в I, 2, 64; I, 4, 25; I, 5, 21; III, 1, 36; IV, 15, 32 — How
heavy weighs my lord; V, 2, 102; SCALES в II, 7, 18.
Если есть Весы, то должен быть и Овен (RAM). Жертвой
интриги Октавиана Августа стала его сестра: и по Плутарху, и по
Шекспиру. Август предполагал непрочность брака поневоле и
рассчитывал использовать неминуемый разрыв Антония с Окта-
вией как casus belli. В первый раз слово RAM произносит
Клеопатра, обращаясь к гонцу (RAM thou thy fruitful tidings in mine
ears, I That long time have been barren — II, 5, 24-25), и новость о
женитьбе Антония действительно «таранит» течение ее жизни.
Во второй раз оно включено в реплику Августа: он лицемерно
выражает надежду, что Октавия не станет тараном, который
разобьет твердыню взаимной приязни триумвиров ('таран' и 'овен'
по-английски одинаково RAM): Caes. Most noble Antony, / Let not
the piece of virtue is set / Betwixt us as the cement of our love / To
keep it builded BE THE RAM to batter / The fortress of it... (Ill, 2,27-
31). В конце шестой сцены III акта миссия Октавии
исчерпывается, и в седьмой сцене ключ меняется — теперь это ось Телец —
Скорпион. Использовано имя одного из военачальников Августа,
действительно упомянутого Плутархом: Canidius. Who's his
lieutenant, hear you? Soldier. They say one TAURUS. Canid. Well I know
the man (III, 7). После двух коротких реплик действие
переносится в стан Цезаря: Caes. TAURUS! / TAURUS. My lord? (Ill, 8, 1-2).
Еще через восемь стихов следует ремарка издателя: через сцену

Терминология смертных грехов в культуре... 335
проходит со своим войском военачальник Антония, затем —
войско Августа во главе с Тавром (TAURUS — III, 10, stage directions).
Вся партия Тавра состоит из двух слов (My lord) и двух появлений
на сцене. Первое из них подготавливается спором Антония и Энобар-
ба: заупрямившийся протагонист настаивает на своем безрассудном
решении дать морской бой (коннотация Bull 'упрямство' входит в
значение Тельца). После второго марша Тавра зритель узнает о роковом
для Антония исходе битвы при Акции. Она произошла в сентябре
(31 г. до н. э.); этим исчерпывается ось Овен — Весы, т. е. март —
сентябрь (перетянула гиря Августа, родившегося в этом месяце).
Появление Тавра означает перемещение календарной стрелки на октябрь: ось
Телец — Скорпион (апрель — октябрь). Тавр=Телец.
Новые ключи окончательно раскрываются в Ш, 13. Абзац из
«Сравнительных жизнеописаний» Плутарха («Антоний», 73)
развернут Шекспиром в одну из самых длительных сцен. Антоний велит
высечь (whip) посланца (whip — частичный синоним scorpion в значении
'бич; бичевать', не считая грубого намека, и повторено семь раз).
Перепуганная Клеопатра заговаривает о египетских казнях (упомянуты
пять из названных в «Исходе»), Антоний тоже оперирует образами из
Ветхого завета (О that I were/ Upon the hill of Basan to outroar/ The
HORNED HERD' — Ш, 13, 126, 128 ср. Псалтирь, 67:16 и 21:13 — о
«ТЕЛЬЦАХВасаанских»). Затем следует реплика Клеопатры: It is ту
BIRTHDAY (Ш, 13,185). Эта дата, правда, не уточнена ни у Плутарха
(«Антоний», 73), ни в трагедии, где время сжимается, но точки над i
поставлены в игривом диалоге Клеопатры и Клоуна в последней
сцене пьесы. В век астрологической медицины публика хорошо знала,
что знак Скорпиона соотнесен с половой сферой. На этой тройной
ассоциации (worm — phallus — scorpio) держится разговор с продавцом
фиг (в той же зоне компарации). Клеопатра умирает, ужаленная
хвостом Скорпиона.
Впрочем, ружье висит уже в первом акте. Ветреная Хармиана в
ответ на посулы прорицателя пережить царицу отвечает было: I love
long life better than figs (I, 2, 33 — figs с тем же веселым значением),
но в финале следует примеру своей госпожи. Из возможных
толкований этого эпизода предложим одно. Как и Данте, Шекспир
осознавал любовь как безусловное благо и ценил ее во всех проявлениях.
ЛИТЕРАТУРА
Силецкий 1990 — СилецкииВ.И. Семиотика языка этики и языка
искусства // Res Philologica: Сб. статей памяти Г. В. Степанова. Л., 1990.
Fisher 1977 — Fisher J. [Комментарии к кн.:] The complete poetry of
Geoffrey Chaucer / Ed. by J. Fisher. St. Lauis (Mass.), 1977.

#. Я. ГРИНЦЕР
ГРЕЧЕСКАЯ αλήθεια: ОЧЕВИДНОСТЬ СЛОВА
И ТАЙНА ЗНАЧЕНИЯ
Анализируя тот или иной языковой концепт, мы должны
решить для себя одну общую проблему: как в принципе соотносятся
между собой внутренняя форма слова, обозначающего концепт,
т. е. этимология, и содержание обозначаемого понятия.
Естественно, что с развитием языка происходит некая эрозия
внутренней формы, постепенно связь ее со смыслом утрачивается, но это
вовсе не всегда (если не сказать — никогда) стоит считать
свидетельством того, что связь не существовала изначально.
Взаимообусловленность внутреннего содержания концепта и его
внешнего бытия тем сильнее должна ощущаться в языках, подобных
древнегреческому, где неразделимы языковой узус и языковое
творчество, а слово в сознании человека наделено едва ли не
верховно-устроительной ролью. Недаром вся античность — от ранних
наблюдений над языком первых поэтов (Гомер, Гесиод),
философов (Гераклит), платоновского «Кратила», позднейших штудий
Варрона, Августина вплоть до словарей Гесихия и Etymologicum
magnum — сохраняла стойкий интерес к этимологии. Поиск «пер-
вослов», которым занимались столь разные философы, как Платон
и стоики, позволял проникнуть в суть первоначального строения
бытия в том виде, в котором оно, по мнению древних,
запечатлелось в слове. Тем самым философы античности уже стремились
решить задачу, поставленную впоследствии перед философией
Нового времени Μ. Хайдеггером: «...хранить силу элементарных слов,
в которой явлено нам подлинное бытие (Dasein) и которую
способно вытравить обыденное употребление» [Heidegger 1927, 220].
Эту изначальную «силу» — подлинную внутреннюю форму
слова, адекватную его семантике, — Хайдеггер искал во многих
категориях и среди них в понятии истины, греческой αλήθεια.
Следуя очевидному устройству греческого слова, Хайдеггер
усматривал в нем сочетание корня -ληθ- (λανθάνω 'скрывать, таить') и так
называемой alpha privativum, меняющей значение следующей за
ней морфемы на противоположное. Тем самым αλήθεια в силу
внутреннего своего устройства должна была означать нечто 'не-скры-
тое', 'явное'. Истина приобретала смысл «откровения (Unverbor-
genheit) бытия' [Heidegger 1927, 219; Heidegger 1976, 21-23, 29].
По мнению Хайдеггера, именно так трактовался концепт истины

Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения 337
греческой архаикой, и лишь впоследствии, с разрушением
внутренней формы, произошла и переинтерпретация концепта:
начиная с Платона, αλήθεια меняет свой смысл на более понятную,
оценочную «правильность точки зрения» [Heidegger 1947, 42-46].
Понимание αλήθεια Хайдеггером подтверждается и
современными этимологическими словарями [Chantraine 1983, 618-619;
Frisk 1954, 71]; аналогичным образом трактуется это понятие и в
ряде специальных исследований [Heitsch 1962; Luther 1935]. К
этому можно присовокупить и свидетельство самой античной
традиции. В древнегреческих текстах αλήθεια и λανθάνω (или какая-либо
его производная) действительно нередко сопутствуют друг другу,
будучи противопоставлены как «явное-неявное». Это
противопоставление обнаруживается уже у Гомера, где αλήθεια, αληθής
и под. регулярно связаны с verba dicendi и означают 'говорить
открыто, так, чтобы ничего не осталось в тайне'х. У Гесиода в
«Теогонии» (233-235) Нерей сначала именуется «правдивым» (αληθής),
а спустя две строки к этому следует чуть ли не словарное
пояснение: «ибо он ничего не скрывает из божественных предустанов-
лений» (ουδέ θεμιστέων λήθεται). Так архаика подкрепляет
интерпретацию Хайдеггера; а уж совсем блестящей иллюстрацией к
ней может служить фрагмент Менандра (502): «Немыслимо, как
видно, правду скрыть» («скрыть очевидное» — τάληθές λαθεΐν).
Отсюда и толкования позднегреческих ученых и словарей, к
которым восходит во многом и современная этимология. Так, Секст
Эмпирик (Против ученых VIII 8) предлагает видеть в αληθές
«явное для всех», то, «что не укрывается от людского знания».
Вторит ему и Etymologicum magnum: αληθές το μη λήθη υπόπιπτον του
δικαίου, το εναντίον τω ψευδεΐ.
Однако вполне естественно, что такое, пусть и обоснованное
лингвистически, толкование αλήθεια вступает в противоречие с
«ожидаемым» содержанием философского концепта. Ведь
«истина» ассоциируется, скорее, не с «открытостью», «явленностью»,
но, напротив, с «потаенностью», «загадочностью»; постижение
истины — это не простое обнаружение очевидного, но долгий по-
1 Обзор контекстов см.: [Boeder 1959, 91-93; Snell 1978, 93-95]. Заметим,
что употребление αλήθεια в сочетании с «глаголами речи» в известной мере
противоречит утверждению Хайдеггера о том, что «истина» лишь позднее стала
обозначать «правильность» точки зрения, а значит, и высказывания. По-видимому,
она изначально уже была ориентирована на говорящего, несла в себе
субъективный смысл. В этом заключалось отличие αληθής от ετυμος, νημερτής, также
служивших для обозначения «верного», «справедливого» [Krischer 1965, 164-167;
Snell 1978, 100].

338
Η. Π. Гринцер
иск тайного, скрытого от нас. Недаром уже Анаксагор говорил о
неспособности наших чувств «различать истину» (κρινειν τάληθές
[Фрагменты... 1989, 534-535]), а привычное для нас выражение
поиск истины имело в древнегреческом прямой аналог: ζήτησις
της αληθείας (см., например: Фукидид I 20). Сочетание αλήθεια со
словами с семантикой «поиска», «различения», «обнаружения»
и т. д. укоренилось в греческом философском языке, причем
αλήθεια в подобных случаях зачастую становилась синонимом таких
важнейших понятий, как «бытие» (το ον) и «природа» (ή φύσις)
вещей, о каждом из которых меньше всего можно полагать, что
они «явны» и «не скрыты» от человека (см., например:
Аристотель, Физика 191а 25: ζητεΐν την άλήθειαν και την φύσιν των όντων).
Один из основателей греческой философии, Эмпедокл, признавал
истину непостижимой (αληπτος, заметим между прочим,
абсолютно аналогичное устройство слова: языковая игра несомненна) «ни
умом, ни зрением, ни слухом» [Фрагменты... 1989, 342].
Наконец, у Платона αλήθεια противопоставляется, с одной стороны, —
в плане онтологическом — εϊδωλον «призрачному образу» (Теэтет
150с, е; Пир 212а), а с точки зрения гносеологии — «мнению»
(δόξα), чему-то очевидному, разделяемому большинством людей
(Законы 899с, Федр 275а, Пир 218е)2. В принципе можно
утверждать, что практически никто из греческих философов не мыслил
«истиной» какую-либо физическую или даже идеальную
«явность»· Единственное исключение составляют софисты, и среди
них Протагор, специально посвятивший «истине» отдельное
сочинение, так и названное им 'Αλήθεια. О Протагоре принято было
говорить, что он не проводил различия между ощущаемой
человеком реальностью (τα φαινόμενα) и истинной сутью вещей 3, что в
общем согласуется с известными нам общими положениями его
доктрины — с той только оговоркой, что известны они в
изложении позднейших критиков Протагора, которые могли и не быть
скрупулезно точны в пересказе его взглядов. Однако резкое
неприятие всей философией подлинно или мнимо-Протагоровой идеи
«истина=явное», άλήθειαθφαινόμενα (см., например, ее критику
Платоном: Теэтет 170-171, Кратил 386c-d) доказывает по край-
2 При этом δόξα порой может соответствовать «истине» и быть αληθής
(Государство 585в, Законы 632с).
3 См. фрагмент Демокрита № 69 [Лурье 1970, 41], где говорится о том, что
для Протагора «истина» и «явления» суть одно и то же. Как показывает
С. Я. Лурье в своем комментарии к этому месту [там же, 431], уже сам Демокрит
придерживался иного мнения, противополагая τα φαινόμενα, το δοκούν и τό
αληθές.

Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения 339
ней мере ее принципиальную чуждость греческой мысли — не так
уж важно, была или не была такая идея сформулирована в
действительности.
Некоторые современные ученые пытались устранить
«вопиющую» несогласуемость принятой этимологии αλήθεια с ее
философской трактовкой. Так, например, П. Фридлендер высказывал
определенные сомнения в справедливости традиционной
этимологии. С одной стороны, он напоминал, что сходные с αληθής по
значению άτρεκής и ακριβής при внешнем подобии
морфологического устройства не поддаются аналогичному ά-ληθής членению
и, по всей видимости, вообще не имеют индоевропейской
этимологии, как не имеет ее и прямой антоним αλήθεια—το ψευδός.
Возможно, потому, что весь этот лексический пласт, включая αλήθεια,
восходит к не индоевропейским праформам. Кроме того, даже
если αλήθεια и устроена так, как считал Хайдеггер, негативный
смысл начальной альфы греками Vb. уже не воспринимался и
употребление этого термина никак не обусловлено его внутренней
формой [Friedlander 1964, 233-234]. Схожего мнения
придерживался и К. Классен, посвятивший специальное исследование
лингвистической обусловленности философских изысканий Сократа
и Платона, в котором он писал: «Когда Платон говорит об истине,
невозможно утверждать, что он исходит из этимологии слова:
истина для него как раз противоположна тому, что предполагает
этимология ά-λήθεια: не открытость, но действительность, сущая
повсюду и потому скрытая...» [Classen 1959, 95]. Заметим, что
«истина» в хайдеггеровском понимании не находит аналогии в других
индоевропейских языках: практически нигде в них «истина» не
является перифразой «очевидного». Так можно было бы
трактовать славянскую «истину» (ср. лтш. ists, лит. ysciasy yscus 'явный',
'ясный' [Фасмер 1986, 144]), но после работы В. Н. Топорова,
подробно проанализировавшего все возможные этимологии и
обосновавшего родство «истины» с латинскими указательными
местоимениями типа iste 'тот самый' [Топоров 1958, 80-84; ср. Словарь
1981, 246-247], единственно допустимой семантической
параллелью из всех индоевропейских слов для «правды», собранных в свое
время Я. Фриском, остается армянское csmarit; впрочем, его связь
с авест. casma-dita 'видеть глазами' тоже вызывает нарекания
[Frisk 1966, 20-21, 34].
Если перевести научные споры вокруг αλήθεια на более
понятный язык, то для того, чтобы разрешить пресловутое противоречие,
надо ответить на один вопрос: где все-таки находится истина —
снаружи или внутри, на поверхности или в глубине явле-

340
Η. Π. Гринцер
ния? Вопрос этот, в научном контексте звучащий по меньшей
мере «упрощенно», применительно к греческой мысли, греческой
культуре имеет право на существование. Греки членили мир
прежде всего категориями пространственными, стремясь для каждого
понятия найти свое место в иерархии космоса. Для «истины»
попытка такой пространственной локализации оправданна и потому,
что она, по-видимому, изначально уже мыслилась как некая
пространственно ограниченная (а потому постижимая) категория.
Эта изначальная ограниченность «области истины»
подчеркивается зачастую чисто языковыми средствами. Так, в I
Олимпийской оде (28) Пиндар сетует, что «людская молва часто выходит
за пределы истины (υπέρ άλαθή λόγον)». Само употребление здесь
предлога υπέρ — свидетельство некой ограниченности,
заключенности в определенные рамки понятия άλαθής λόγος. Во II оде того
же цикла, когда Пиндар обещает раскрыть «истинным (άλαθη)
умом заповедное слово (ένόρκιον λόγον)», άλαθής и λόγος вновь
стоят рядом. Правда, они разнесены по разным конструкциям:
άλαθής как бы указывает на связь с предыдущим фрагментом, а его
место в качестве определения к λόγος занимает ένόρκιος — слово,
своей внутренней формой еще более подчеркивающее семантику
ограниченности, определенности (έν-όρκιος) букв,
'внутри-клятвенный') и несущее в себе сильные коннотации «тайного»,
«заклятого» и т. п. Тем самым ένόρκιος в этом контексте поясняет άλαθής
первого фрагмента, усиливая идеи ограниченности и скрытости,
образующие «истинный» λόγος.
Впрочем, это лишь маргинальное языковое наблюдение,
которое вполне может быть оспорено. Основным и, пожалуй,
бесспорным доказательством существования в мире греческой
мысли ограниченной «области истины» является само описание ее,
сохранившееся в «Федре» Платона, в том знаменитом месте, где
изображено «шествие богов». Сократ рассказывает о «поле
истины» (πεδίον αληθείας), созерцание которого открыто лишь благим
душам. Эту «занебесную область не воспел никто из здешних
поэтов, да никогда и не воспоет по достоинству. Она же вот какова —
ведь надо наконец сказать истину, особенно когда говоришь об
истине. Эту область занимает бесцветная, лишенная очертаний,
неосязаемая сущность, подлинно сущая, зримая лишь кормчему
души — разуму...» (Федр 247c-d; цит. по: [Платон 1989, 27-29]).
Душа может созерцать эту область лишь ценой величайших
усилий (ή πολλή σπουδή το αληθείας ιδεΐν πεδίον ου έστιν — Федр 248b),
а стоит ей утратить «силы сопутствовать» богам, она «перестает
видеть и, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится

Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения 341
забвения (λήθη) и зла (κακία), и отяжелеет, а отяжелев, утратит
крылья и падет на землю...» [там же, 29]. Итак, достичь области
истины невероятно трудно; потеряв же возможность видеть ее,
душа ввергается в «забвение и зло» 4. Противопоставление
истины (αλήθεια) забвению (λήθη), бесспорно, несет в себе внутреннюю
этимологическую обусловленность. Строение ά-λήθεια при этом
остается прежним, но переосмысление значения корневой
морфемы (-ληθ- означает уже не вообще 'скрытое', но 'забвение', тем
самым ά-λήθεια становится уже не 'не-скрытым', а 'не-забвением')
позволяет до некоторой степени сгладить противоречие между
непременной труд но достижимостью, отдаленностью «истины» и
хайдеггеровской интерпретацией слова αλήθεια.
В античности оппозиция αλήθεια—λήθη, άλήθεια-λανθάνω
действительно нередко была продиктована противопоставлением
«сохранение в памяти — забвение». В таком духе можно, например,
трактовать αλήθεια в том месте «Илиады» (XXIII 361), где Ахилл
поручает Фениксу ώς μεμνέωτο δρόμου κοτΐ άληθείην άποείποι.
Помимо очевидного смысла, сохраняемого переводом Гнедича: «[да]
Сядет и бег наблюдает, и после им истину скажет», — здесь скрыта
и этимологическая мотивировка: μέμνημαι, значащее 'помнить',
подчеркивает семантику 'памяти' в αλήθεια; фраза может быть по-
нятаи так: «чтобы запоминал ход скачек и после рассказал все, как
было» 5. Известный исследователь греческой мифологии М. Детьенн
[Detienne 1960; Detienne 1967, 125-136] проследил оппозицию
«истина-забвение» на материале мифологической топологии: в
подземном царстве «поле Истины» (πεδίον αληθείας)
противопоставлено «полю Леты», где пребывают грешные души (см.: Аристофан,
Лягушки 185-186). Интересно, что подобное свидетельство об
«области забвения» (πεδίον λήθης) привлекает Прокл для прояснения
цитированного места из «Федра», ссылаясь на того же Платона,
упоминавшего о «луге Леты» в «Государстве» (621а).
Однако такая переинтерпретация все же не позволяет до конца
устранить несообразность содержания концепта истины и значения
слова, этот концепт обозначающего. Устройство αλήθεια
по-прежнему определяется формулой «a privativum+ корень», понятый
4 Параллель к «Федру» представляет фрагмент 121 Эмпедокла, в котором друг
другу противопоставлены «луг Истины» и «луг Злосчастья» (πεδίον νΑτης)
[Фрагменты... 1989, 407].
5 Подробный обзор схожих контекстов, в которых αλήθεια близка к
«памяти» —μνημοσύνη, см. в [Detienne 1960, 33-35; Heitsch 1963]. Такая семантическая
мотивировка легла в основу этимологии Гесихия: αληθής... μνήμων κατά στέρησιν
της λήθης.

342
Η. Π. Гринцер
пусть и в переносном смысле. Но и переносный смысл не может
вовсе «отменить» прямого: 'не-скрытость' все же остается, на сей
раз только 'не-скрытость от памяти*. Философская же трактовка
αλήθεια во многих случаях дает совершенно обратный результат:
истина становится синонимом скрытого, потаенного. Недаром в
приведенном выше фрагменте «Федра» столь ревностно
подчеркивается труднодоступность истины (πολλή σπουδή — 248b); душе,
для того чтобы стать благой, достаточно узреть «хотя бы частицу
истины» (247с) — целиком увидеть ее вообще невозможно. Такой
же незримой мыслилась эта «область истины» и в первых космо-
гониях; так, пифагорейцы помещали недвижное, неразрушимое
πεδίον αληθείας, прибежище идей и образов (είδη και παραδείγματα)
вещей, в центр Вселенной, где этот «предел истины» со всех
сторон окружен разными мирами 6; созерцать его может
человеческая душа лишь раз в 10 тыс. лет (см.: Плутарх, De defectu oracu-
lorum 422b-c).
Как кажется, внутреннее устройство αλήθεια вполне может
отвечать такой семантике «скрытости». Для того чтобы привести
два полюса, содержательный и формальный, в соответствие, надо
действительно несколько изменить трактовку, но не корня, а
префикса. Предшествующая корню альфа в древнегреческом
вовсе не обязательно означала отрицание значения следующей
морфемы. Нередки были случаи и так называемой α euphonicum
('улучшающая произношение', обычно перед скоплением
согласных: αβληχρος вместо βληχρός), αcopulativum ('связующая', в
словах со значением «соучастия», «схождения» — αλοχος, αδελφός)
и, наконец, α intensivum ('усиливающая значение' — άσκελής
'высушенный' при σκέλλω 'сушу'; άσπερχές 'торопливо' при σπέρχω
'ускоряю, тороплю') [Schwyzer 1953, 433]. Если для αλήθεια
также предположить, скажем, употребление α intensivum, то слово
истина приобретет как раз значение «чрезвычайно скрытого,
потаенного», отвечая тем самым философским коннотациям этого
понятия. Тогда становится окончательно ясно, почему для того,
чтобы «истина» стала зримой, ее должен осветить свет блага, —
до тех пор она неизбежно пребывает во мраке (Платон,
Государство, 508с-е). Понятным становится и почему, например, в «Лисиде»
Сократ, приведя различные толкования слова дружба, отвергает
В проекции на плоскость Вселенная пифагорейцев представляла
равносторонний треугольник (каждая сторона 60 «миров» и 3 «мира» в вершинах), πεδίον
αληθείας — замкнутая внутренняя область этого треугольника. О связи этой
картины мира, сохраненной Плутархом, с «Федром» см.: [Detienne 1960, 32-33].

Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения 343
их, говоря: «Нужно на то обратить внимание, дабы долее не
скрывалось (μη λανθάνει) от нас дружественное (το φΐλον), на самом деле
(ώς αληθώς) не имеющее со всем этим ничего общего» (216с): до
сих пор проникнуть в суть (αλήθεια) дружбы не удалось, суть эта
по-прежнему скрыта (λανθάνει). Во много раз понятнее становится
для нас и игра слов Сократа, спорящего с Протагором: «...если на
самом деле истинна истина Протагора, а не шуткой доносится до
нас из глубин его книги» (Теэтет 162а): в глуби αλήθεια одна,
там она подлинна, а наяву — другая, обманчивая.
Бесспорно, мы совсем не призываем напрочь отвергнуть
принятую этимологическую трактовку αλήθεια: ее подкрепляют и
лингвистический здравый смысл, и свидетельства древних
контекстов. Не стоит пренебрегать и различными толкованиями корня
слова: оппозицию αλήθεια—λήθη 'сохранение в памяти-забвение'
подтверждает и мифологический, и языковой материал. Мы
хотели лишь предложить еще одну возможность понимания
древнегреческой «истины», позволяющую согласовать внутреннюю
форму слова с содержанием концепта. И если требовать от этимологии
не одного-единственного рецепта происхождения того или иного
слова, но видеть эту науку «не централизованной, но
намекающей... на неисчерпаемость и глубинные потенции и одновременно
вызывающей череду вопросов» [Топоров 1986, 207], такая
множественность этимологических решений не должна вызывать
недоумения. И коль скоро такой «плюралистический» подход тем
более справедлив, когда мы имеем дело с «особо отмеченными
конструктами модели мира» [там же], в случае с αλήθεια мы
вполне можем допустить равновозможное существование «пучка
значений», каждое из которых реализовывалось в конкретных
обстоятельствах и контекстах. Древнегреческий язык тем и хорош,
что позволяет нам обосновать каждую из приведенных
интерпретаций; дело же исследователя учитывать весь спектр возможных
значений. Без этого наше понимание древних текстов, бесспорно,
окажется неполным.
ЛИТЕРАТУРА
Лурье 1970 — Лурье С. Я. Демокрит. Л., 1970.
Платон 1989 — Платон. Федр. М., 1989.
Топоров 1958 — Топоров В. Η. Этимологические заметки
(славяно-италийские параллели) // Краткие сообщ. Ин-та славяноведения. 1958. № 25.
Топоров 1986 — Топоров В. Η. О некоторых теоретических аспектах
этимологии // Этимология. 1984. М.„ 1986.

344
Η. П. Гринцер
Фасмер 1986 — Φ ас мер Μ. Этимологический словарь русского языка.
М., 1986. Т. 2.
Фрагменты... 1989 — Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989.
4.1.
Словарь 1981 — Этимологический словарь славянских языков. М., 1981.
Вып. 8.
Boeder 1959 — Boeder Η. Der fruhgriechische Wortgebrauch von Logos
und Aletheia // Archiv fur Begriffsgeschichte. 1959. Bd. 4.
Chantraine 1983 — Chantraine P. Dictionnaire etymologique de la langue
grecque. Histoire des mots. Paris, 1983.
Classen 1959 — Classen C.J. Sprachliche Deutung als Triebkraft platoni-
schen und sokratischen Philosophierens. Munchen, 1959.
Cole 1983 — Cole T. Archaic truth // Quaderni urbinati. N. S. 1983. 13(42).
Detienne 1960 — DetienneM. La notion mythique d'aletheia// Revue des
etudes grecques. 1960. T. 13.
Detienne 1967 — Detienne M. Les maitres de verite dans la Grece archaique.
Paris, 1967.
Friedlander 1964 — Friedlander P. Platon. Berlin, 1964. Bd. 1.
Frisk 1954 — Frisk H. Griechisches etymologisches Worterbuch.
Heidelberg, 1954. Lfg. 1.
Frisk 1966 — Frisk H. «Wahrheit» und «Luge» in den indogermanischen
Sprachen // Frisk H. Kleine Schriften. Goteborg, 1966.
Heidegger 1927 — Heidegger M. Sein und Zeit. Halle, 1927.
Heidegger 1947 — HeideggerM. Platons Lehre von der Wahrheit. Bern,
1947.
Heidegger 1976 — HeideggerM. Vom Wesen der Wahrheit. Frankfurt a. M.,
1976.
Heitsch 1962 — HeitschE. Die nicht-philosophische Aletheia// Hermes.
1962. Bd. 90.
Heitsch 1963 — Heitsch E. Wahrheit als Erinnerung // Hermes. 1963. Bd. 91.
Komorinska 1972 — KomorinskaA. M. Aletheia et pseudos chez Pindare //
Eos. 1972. T. 60.
Krischer 1965 — Krischer T. Etymos und alethes // Philologus. 1965. Bd. 109.
Luther 1935 — Luther W. Wahrheit und Luge im altesten Griechentum.
Bern, 1935.
Luther 1966 — Luther W. Wahrheit, Licht und Erkenntnis in der griechischen
Philosophie bis Demokrit // Archiv fur Begriffsgeschichte. 1966. Bd. 10.
Schwyzer 1953 — Schwyzer E. Griechische Grammatik. Munchen, 1953. Bd. 1.
Snell 1978—Snell B. Der Weg zum Denken und zur Wahrheit. Gottingen, 1978.

Б. Туровский
ПАМЯТЬ В НАИВНОЙ КАРТИНЕ МИРА:
ЗАБЫТЬ, ВСПОМНИТЬ, ПОМНИТЬ
Как известно, наши наивные представления о мире — или,
другими словами, наивная модель мира — реализуются и
проявляются в лингвистическом поведении языковых единиц. Задача
данной работы — исследовать лингвистическое поведение
основных глаголов, относящихся к функционированию памяти, и на
этой основе выявить свойства наивной модели памяти.
Заполнение валентности содержания.
Рассматриваемые глаголы практически не имеют ограничений на
заполнение семантической валентности содержания. Это может быть
факт, обозначаемый придаточным изъяснительным с союзом что
(безударным): Иван забыл/вспомнил/помнил, что Марья уехала
из города. Это может быть процесс, обозначаемый придаточным с
союзом как (который также не может нести фразового ударения):
Ты забыл /помнишь /вспомнил, как мы с тобой в детстве лазили
в сад за яблоками? Это может быть текст: забыть/помнить/
вспомнить стихотворение, текст присяги. Содержанием у этих
глаголов может быть и любой образ — чисто сенсорный (забыть/
помнить /вспомнить вкус черешни, запах роз, как выглядит
настоящий бифштекс) или более сложный (забыть/помнить/
вспомнить войну, родной город). Наконец, здесь возможно
множество объектов любого из перечисленных типов: забыть/помнить/
вспомнить теорию чисел («'...множество утверждений,
составляющих теорию чисел'), лица друзей и т. д.
При всем сходстве рассматриваемых глаголов между ними
есть и различия. Забыть может присоединять в качестве
дополнения инфинитивный оборот, а помнить и вспомнить — нет, ср.:
Забыл взять с собой зонтик, позвонить по важному делу —
^Помнил / ^Вспомнил взять зонтик, позвонить по делу. Кроме того,
можно просто забыть зонтик; но если и можно
помнить/вспомнить зонтик, то смысловой соотнесенности с предложением,
включающим забыть, тут нет.
Семантический тип предиката. Забыть —
мгновенный предикат, относящийся к классу achievement, по Вендлеру (в
терминологии Т. В. Булыгиной [Булыгина 1983] — «глагол
мгновенного осуществления»). Об этом свидетельствует, во-первых,
тот факт, что НСВ-коррелят забыть — забывать не имеет акту-

346
В. Туровский
алыю-длителыюго значения. Далее, о точечном характере этого
предиката на временной шкале свидетельствует его сочетаемость
с наречиями: он плохо сочетается с наречиями меры и степени
^отчасти забыть, - немного забыть, *оченъ забыть), однако может
присоединять временные модификаторы: в самом деле, можно
постепенно забывать математику, английский язык, отчий дом, лицо
матери. В подобного рода предложениях забывание естественно
интерпретировать как «пунктирно» (см. [Булыгина, Шмелев 1989])
растянутое во времени, при сохранении точечности, мгновенности и
дискретности каждого элементарного «акта забывания»: в самом
деле, постепенно забывать математику » 'одно за другим
забывать утверждения из области математики'; постепенно забывать
лицо матери » 'одну за другой забывать черты лица матери' и т. п.
Глагол вспомнить почти полностью подобен забыть: он
также является глаголом мгновенного осуществления, и его свойства
мало чем отличаются от свойств забыть. Одно существенное
отличие все-таки есть: НСВ-коррелят вспомнить — вспоминать
может употребляться в актуально-длительном значении, например:
Иван долго вспоминал, как он сюда попал. Однако, как отмечают
Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев [Булыгина, Шмелев 1989], это
вспоминать (назовем его вспоминать 2) не является тривиальным
НСВ-коррелятом вспомнить и должно описываться отдельно от
чисто видовой пары вспомнить/вспоминать 1. Вспоминать 2 —
это глагол типа accomplishment, по Вендлеру, или «свершения»
(в терминах [Булыгина 1983]), обозначающий целенаправленную
ментальную деятельность и в качестве естественного предела
имеющий достижение вспомнить.
Наконец, помнить — стативный предикат, обозначающий
длящееся положение дел.
Контролируемость г. Забыть обозначает
неконтролируемое действие: Как он хотел забыть тюремное прошлое —
сам! и чтоб забыли другие люди! и чтоб забыла судьба! (А.
Солженицын). Это подтверждается и возможностью употребления
совершенного вида в императиве при отрицании. Если судить по
этому тесту, то вспомнить — действие контролируемое: *не
вспомни; маркированно неконтролируемым аналогом вспомнить
выступает безличная конструкция с возвратной формой
вспомниться: При слове «интурист» Ивану тотчас же вспомнился
вчерашний консультант (М. Булгаков). Тем не менее само вспоми-
1 Здесь мы опираемся на описание контролируемости и тесты, предложен'
ные в работе [Булыгина 1983].

Память в наивной картине мира: забыть, вспомнить, помнить 34 7
нание также далеко не всегда подвластно человеку: Иван ни с
того ни с сего вспомнил почему-то вчерашнюю прогулку. Дело
здесь в том, что тест на существование совершенного вида
императива при отрицании «работает» только в одну сторону: если
такая конструкция возможна, то глагол действительно всегда
обозначает неконтролируемое действие. Обратное, вообще говоря,
неверно: если она невозможна, это еще не значит, что действие
контролируемое. Помимо вспомнить императив совершенного вида с
отрицанием не употребляется для такого очевидно не
контролируемого глагола, как найти: *не найди. Употребление форм
императива вообще управляется комплексом довольно сложных и
нетривиальных правил; так, например, вообще невозможен
отрицательный императив при глаголах типа окинуть (взглядом).
Итак, вспомнить — действие неконтролируемое. Помнить
также неконтролируемо; вспоминать2, т.е. деятельность,
имеющая целью вспомнить, очевидно контролируемая деятельность,
но с неконтролируемым результатом.
Принципы толкования глаголов памяти. При
рассмотрении возможных способов толкования глаголов памяти
обращает на себя внимание следующий замечательный факт: эта
группа глаголов имеет поразительно аналогичную ей группу в
сфере предметных глаголов, а именно: глаголам помнить — забыть —
вспомнить — вспоминать 1 — вспоминать 2 по своим
лингвистическим свойствам соответствуют глаголы иметь — потерять —
найти — находить — искать. В самом деле, потерять, подобно
забыть, обозначает неконтролируемое «мгновенное осуществление»,
так же как и найти; находить — тривиальный НСВ-коррелят для
найти, в то время как искать — контролируемая
целенаправленная деятельность с целью достигнуть результата, т.е. найти.
Эта аналогия настолько полная, что она вряд ли случайна.
Может быть, глаголы памяти вообще следует толковать через
соответствующие глаголы «поисковой» группы: забыть через
потерять, вспомнить через найти и т. д.? Альтернативное описание
глаголов памяти через знать, предложенное Вежбицкой [Wierz-
bicka 1972], неудовлетворительно; против такого описания
можно выдвинуть два аргумента. Во-первых, помнить, забыть и т. д.
можно образы (см. выше), которые знать нельзя: *Иван
помнит /забыл/...как он в детстве бегал с Марьей взапуски — *Иван
знает, как он в детстве бегал с Марьей взапуски; Я помню
чудное мгновенье... (Пушкин) — *Я знаю чудное мгновенье.
Во-вторых, Вежбицкая интерпретирует глагол забыть как постепенный
и процессуальный ('Сначала становиться не-знающим... и затем

348
В. Туровский
не знать'), в то время как выше было показано, что по крайней
мере русский глагол забыть — мгновенный предикат.
Итак, забыть предлагается толковать как 'потерять нечто'.
Что же именно мы теряем? Предположим, теряется сама
информация, находившаяся в памяти (термин «информация»
употребляется здесь в качестве ярлыка, объединяющего все разнообразие
описанных в начале работы сущностей, с которыми может
работать память). Но в таком случае совершенно необъяснимой
становится возможность вспомнить забытое: мгновенный, неградуи-
руемый характер забывания не позволяет считать, что вспомнить
можно то, что забыто еще не полностью, частично. Потеря — это
утрата; если память утратила какую-либо информацию, взять ее
для вспоминания больше неоткуда.
Для разрешения этой проблемы рассмотрим более подробно
глагол потерять. Что значит потерять нечто? Это значит, что
мы утрачиваем потерянное; но, с другой стороны, оно не исчезает
бесследно и необратимо: на самом деле мы всего лишь утрачиваем
доступ к потерянному, поскольку не знаем его местонахождения.
При этом мы можем прилагать какие-то усилия по исследованию
того пространства, в котором, по нашим предположениям,
потерянное может находиться, т. е. искать его. В результате, если
повезет, мы его найдем; но найти потерянное можно и
совершенно случайно. Тем самым с этими глаголами связано
следующее представление о том мире, в котором мы живем: это
некоторое пространство, заполненное объектами; оно разделено на
части, причем в одной из них мы имеем доступ к любому объекту, в
то время как в другой мы можем лишь искать то, что нам нужно.
Соответственно и множество имеющихся в мире объектов также
разбито на подмножество объектов, к которым мы имеем доступ,
и тех, доступа к которым нет. Потеря объекта — это его переход
из первой группы во вторую, а нахождение его — из второй в
первую. Естественно, речь здесь всюду идет о тех объектах, которые
мы имели: нельзя потерять то, чего у нас не было. С другой
стороны, случайно найти нечто новое можно.
Сказанное позволяет ответить на поставленный относительно
забывания и вспоминания вопрос. В самом деле, если забыть
толковать через потерять, а вспомнить — через найти, то становится
ясным, что при забывании мы утрачиваем не саму информацию, но
лишь доступ к ней, который и восстанавливается при вспоминании.
Наивная модель памяти. На основе всего сказанного
уже можно описать некоторые свойства наивной модели памяти.
Память представляется как некоторое пространство, в котором

Память в наивной картине мира: забыть, вспомнить, помнить 349
находятся всяческие объекты (разного рода образы, намерения,
факты, тексты и т. п.); их мы объединили под общим ярлыком
«информация». Раз что-то попало в это пространство памяти, оно
оттуда уже просто так исчезнуть не может; но владелец памяти,
который тем самым рассматривается как внешний активный
субъект, пользующийся памятью как инструментом, вполне может
потерять информацию в пространстве памяти, т. е. лишиться дос-
тупакней,или, другими словами, утратить «тропинку» в памяти,
ведущую к этой информации. Однако доступ к информации
может быть восстановлен, причем несколькими способами.
Во-первых, владелец памяти может целенаправленно искать
информацию и, возможно, найти ее, т. е. вспоминать 2 и вспомнить
нечто. Далее, доступ к информации может быть обретен благодаря
какому-либо внешнему воздействию, что обозначается в языке
глаголом напомнить ('каузировать вспомнить*). При этом
оказывается, что пространство памяти обладает некоторой
топологией, основанной на двух традиционных отношениях — сходства и
смежности. Наконец, можно просто «набрести» на какую-то
информацию: Вспомнилось; Ни с того ни с сего вспомнил, т. е.
случайно, а не в результате поисков найти нечто.
Конечно, пространство памяти не однородно; оно разграничено
на «области» по некоторым признакам, которые здесь не
рассматривались. Это, например, разграничение памяти образной и
памяти фактической, а также актуальной и долговременной
[Дмитровская 1991]; это, возможно, также разграничение на «память
сознания», о которой здесь только и шла речь, и «память сердца»
{Забыть любимую девушку « 'перестать любить'). Более
подробное лингвистическое исследование должно выявить все эти
свойства пространства памяти, что позволит составить более полную
наивную модель памяти.
ЛИТЕРАТУРА
Булыгина 1983 — Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1983.
Булыгина, Шмелев 1989 — Булыгина Т. В., Шмелев А. Д. Ментальные
предикаты в аспекте аспектологии // Проблемы интенсиональных и
прагматических контекстов. М., 1989.
Дмитровская 1991 —Дмитровская М. А. Философия памяти//
Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.
Wierzbicka 1972 — WierzbickaA. Semantic primitives. Frankfurt a. M.,
1972.

Ε. Л. Калакуцкая
ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКАЯ ТЕМА
«УНЫНИЕ — МЕЛАНХОЛИЯ — ЗАДУМЧИВОСТЬ — ЗАБВЕНИЕ»
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ И КУЛЬТУРЕ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в.
В русском языке второй половины XVIII в. существовал ряд
слов, значения которых объединялись общим компонентом:
'состояние приятной расслабленности, в котором человек не
отдает себе полного отчета о своей душевной деятельности'. В этот
ряд входили слова уныние, меланхолия, грусть, томление,
задумчивость, забвениелиек. др.; в истории языка, до начала XVIII в.,
всем им было свойственно отрицательное значение. Большинство
из них, например уныние, меланхолия, употребляется для
характеристики отрицательных состояний и в современном русском
языке. Таким образом, в семантической истории таких слов,
относительно ровной, XVIII в. — это время своеобразной «вспышки»,
эффектной и яркой, хотя и кратковременной. Определенные
культурные изменения заставляют язык создавать и расширять ряды
слов с актуальным для данного момента значением.
Обосновывая понятие лексико-семантической темы, Д. Н.
Шмелев писал: «Длятого, чтобы утверждать, что те или иные из слов...
образуют „синонимические ряды", необходимо установить, что
существуют семантические позиции, в которых
противопоставление этих слов по каким-то признакам нейтрализуется» [Шмелев
1969, 18-19]. В ряде случаев подобная нейтрализация является
следствием общекультурных сдвигов. Соответственно такого рода
синонимия может служить индикатором, проявляющим те или
иные веяния в культуре.
Слово уныние — с обновленным значением — входит в
литературный язык в середине XVIIIв. В 1755г. А.П.Сумароков
опубликовал в «Ежемесячных сочинениях к пользе и увеселению
служащих» прозаическое сочинение «Сон» (возможно, это
перевод): «Тихое увеселение, свойственное уединению спокойного
нрава, проводило меня под сень древес, где я седши почувствовал
некоторый род уныния, имеющий не знаю что то в себе приятное;
уныние такого свойства, от коего Испытатели естества не
удаляются, но сами его ищут» [Сочинения 1755, март, 270]. Читатели
отрывка — современники Сумарокова, по всей видимости, могли

Лексико-семантическая тема «уныние... забвение»... 351
удивиться не только тому, что уныние характеризуется как
«приятное», но и унынию как «спокойствию» и «тихому увеселению».
Необычным было и то, что такое уныние — это состояние, к
которому следует стремиться.
Традиция церковнославянского употребления слов дныни/е,
хнылыи и бпыньныиу наоборот, предполагала, что 'уныние' — это
состояние, которого следует избегать. Слово бнылыи имело
значения 'печальный, скорбный', 'угрюмый', 'склоняющийся к
унынию, к лености', йныник: — 'печаль, уныние', 'вялость',
'небрежность, беспечность', 'расслабление, слабость' [Срезневский 1895-
1903, т. 3,1233-1234].
Переход от «уныния скорбного» к «унынию приятному» в
языковом сознании середины XVIII в. связан с новыми
представлениями о любви. Ф. Эмин, известный писатель второй половины
XVIII в., объясняя любовь как «болезнь, которой мы сами прит-
чиною находимся», пишет в своем романе «Приключения Феми-
стокла» (1763) об унынии следующее: «...уныние... есть действие
испорченной крови; и оно не имея места в каналах кровных к
центру крови, то есть, к сердцу подходит, и кругом онаго
обвивается, и делает в округ густоту необыкновенную, чрез которую оно
потребной охлады скоро принять не может; тогда и мысли не
соответствующие с сердцем, своих обращений оному сообщить не-
могши, в пути сбиваются; и тогда в человеке рождается меленко-
лия...» [Эмин 1763, 131-133]. В духе этого описания можно
утверждать: уныние и меланхолия — это заболевания,
свойственные влюбленным, или своего рода симптомы единой «болезни
любви». Такое восприятие уныния и меланхолии, по-видимому,
предшествовало осознанию их «приятности».
Что же такое любовь в языковом и культурном сознании
второй половины XVIII в.? Прежде всего это необычное состояние
духа, своего рода «выход из себя». В церковнославянском языке
оценка подобных состояний зависела от ответа на вопрос: чьей
волей осуществляется выход? Если волей Божества — состояние
оценивалось однозначно положительно, во всех других случаях —
отрицательно. Так, в зависимости от обстоятельств, слово исступление
могло в церковнославянском языке означать как «религиозный
экстаз», так и «потерю рассудка» [Словарь 1988-1989, 6, 312].
Безусловно, та любовь, о которой примерно со второй половины
XVII в. говорилось в романах, песнях и драмах, находилась
недалеко от «потери рассудка». «Егда услыша кралевна Маги лена
речь от мамки своей Потанцыяны, что не к помышлению ея, и от
тяжкой сердечной любви лице ея побледнело, и от памяти ото-

352
Ε. Л. Калакуцкая
шла, и обмерла, потому что сердце ее было люто сердечною
любовью вельми объято к рыцерю так рещи, что сама себе вольна не
была» (роман «Петр Златых Ключей», нач. XVIII в., пер. с
польского) [Кузьмина 1964, 286]. Вместе с тем любой не
санкционированный высшей волей «выход из себя» воспринимался как своего рода
слабость. Слабостью была и любовь как уступка страстям.
Норма душевного здоровья, как ее понимал
церковнославянский язык, воплощалась в словах крепкий и твердый. Вот лишь
некоторые значения слова крепкий по «Словарю русского языка
XI-XVII вв.: 'твердый, прочный, плотный'; 'физически сильный,
выносливый', 'могущественный, непобедимый, сильный';
'всемогущий, всесильный (о Боге)'; 'стойкий, непоколебимый, верный,
преданный, мужественный, отважный'; 'строгий, суровый';
'настойчивый, исполненный упорства, напряжения'. Существовали
также слова крепкодушие 'сила духа, мужество, стойкость' —
крепкодушный [Словарь 1975-1989, вып. 8, 31-33]. Твьрдыи —
это не только 'прочный, устойчивый' и 'крепкий, неприступный',
но и 'непоколебимый, незыблемый', 'стойкий', 'неизменный,
верный', 'строгий, жесткий', 'сильный'. Унаследованные из
старославянских текстов, проходят через всю древнерусскую
культуру высказывания, подобные следующему: «Сластолюбивое бо
срце стража и веригы дши въ врЪмА исхода бждеть, а тврьдолю-
бивое двьрь есть отврьста» (Пандекты Антиоха, XIв.)
[Срезневский 1895-1903, т. 3, 940]. Однако в XVIII в. положение
начинает изменяться. Показательны слова одного из героев трагедии
М. В. Ломоносова «Демофонт»: «О чудна слабостей над крепким
сердцем сила!» [Ломоносов 1950-1959, т. 8, 442]. Со второй
половины XVIII в. роль таких сочетаний, как мягкое сердце, слабое
сердце, нежное сердце, в языковом сознании современников все
увеличивается.
Имело ли последнее обстоятельство какие-либо корни в
церковнославянском языке? Как нам кажется, имело.
Церковнославянские тексты чрезвычайно часто говорят о «сокрушенном
сердце» — оно умилено слезами и молитвой и представляет собою
благодатную, мягкую почву для восприятия семени
божественного учения (отметим, что в подобных контекстах речь идет, как
правило, именно о сердце, а не о душе). Можно говорить и о
своеобразной болезненности такого сердца: «и того ради болЪзнию
срдчьною и свЪстию дховьною припадал молю ти са къ твогемоу
милсрдию» (Сборник молитв, XIII в.) [Словарь 1988-1989, т. 1,
293]. Душевная «болезненность» имела право на существование,
но как некий предварительный, подготовительный этап; болез-

Лексико-семантическая тема «уныние... забвение»... 353
ненные душа, сердце, просвещенные и укрепленные, перейдут
затем в иное, новое качество.
XVIII век утверждает самоценность болезненных состояний:
объектом пристального внимания культуры в этот период
становится любовь — болезнь, которая не ищет исцеления. Является
понимание того, что и сами по себе «слабые» состояния,
независимо от последующего за ними укрепления, могут быть
интересны. Они привлекают неучастием в них сознания. Во второй
половине XVIII в. происходит окончательное размежевание между
сферами разума и сердца. К концу века, например, почти
полностью исчезают такие сочетания, как мысленные чувства и
сердечные мысли. Духовная жизнь человека до начала XVIII в.
понималась как жизнь сознательная; в языке одно из свидетельств
этому, например, совпадение многих значений слов мысль и
чувство, чувствие. Во второй половине века в языке и культуре
начинает постепенно формироваться сфера бессознательной
духовной жизни; слова уныние, меланхолия, печаль, задумчивость,
забвение, томление, мечта, мечтание, греза, фантазия и др.
становятся все более употребительными.
Героиня романа П.Ю.Львова «Российская Памела» (1789)
рассуждает о письмах «Новой Элоизы»: «...столь много
чувствительный слог их раждал во мне задумчивости очаровывающаго
уныния и неизвестной сладостной печали, что на всякой строке
казалось мне, что ето не наставник к Юлии, а Милон ко мне
писал...» [Львов 1789, ч. 1, 69-70]. Печаль в церковнославянском
языке имела следующие значения: 'забота, постоянное
попечение';'физические страдания, болезнь', 'несчастье, беда';
'угнетенное состояние, чувство скорби, горя'; 'печаль, тоска'; 'волнение,
беспокойство'; 'отчаяние, уныние' [Словарь 1975-1989, вып. 15,
32-33]. С появлением в XVIII в. «сладостной печали» в языке
художественной литературы уходят на второй план связанные с
печалью суета, хлопоты и беспокойство: «Мне грустно и легко;
печаль моя светла; Печаль моя полна тобою. Тобой, одной тобой...
Унынья моего Ничто не мучит, не тревожит. И сердце вновь горит
и любит — оттого, Что не любить оно не может» (Пушкин).
Героиня романа Львова, упомянутого выше, говорит о
«задумчивости очаровывающего уныния». А вот как толкует слово
задумчивость второй том «Словаря Академии Российской»,
вышедший одновременно с романом, в 1790 г.: «Задумчивость...
Склонность беспрестанно помнить, мыслить о печали своей,
заниматься одним только тем предметом, который дух наш терзает,
и ничем оскорбительных воображений не разбивать; от котораго

354
Ε. Л. Калакуцкая
горестнаго чувствования и самая жизнь делается несносною»
[Словарь 1789-1794, ч. 2, 793].
Интересно сравнить пушкинские слова о Татьяне в «Евгении
Онегине»: «Задумчивость, ее подруга От самых колыбельных дней» —
и характеристику влюбленной девушки из «Писем русского
путешественника» Н.М.Карамзина: «Онасталане так жива и весела,
как прежде — иногда задумывалась, и глаза ее блистали как
молнии» [Карамзин 1984, 164]. Противопоставление здесь не
случайно: задумчивость из атрибута влюбленности превращается в
характерное свойство культурного героя эпохи. «Не задумчивый»
герой уже не может претендовать, например, на место главного
героя романа. «Осень делает меня меланхоликом. Вершина Юры
покрылась снегом; дерева желтеют, и трава сохнет. Брожу sur la
Treille, с унынием смотрю на развалины лета; слушаю, как
шумит ветер — и горесть мешается в сердце моем с каким-то
сладким удовольствием» [там же]. В XVII в. меланхолия
излечивалась быстро: «В квасу принял кислыя капли трожъ(ды), и отъ той
меленхолии получилъ свободу» (Архив Куракина [Словарь 1975-
1989, вып. 9, 77]). В конце XVIII в. меланхолию не лечат, она
предмет для поэзии: «О меланхолия! нежнейший перелив От скорби и
тоски к утехам наслажденья! Веселья нет еще, и нет уже мученья;
отчаянье прошло... Но слезы осушив, Ты радостно на свет
взглянуть еще не смеешь, И матери своей, Печали вид имеешь»
(стихотворение Карамзина «Меланхолия», написанное на основе
отрывка из поэмы Дели ля «Elmagination») [Карамзин 1917, 258].
По-видимому, словами меланхолия, уныние («сладкая грусть»,
«сладостная печаль»), задумчивость, забвение и нек. др.
называлось примерно одно и то же состояние. «Сидя под тению дубов
Виндзорского Парка, слушая пение лесных птичек, шум Темзы и
ветвей, провел я несколько часов в каком-то сладостном забвении —
не спал, но видел сны, восхитительные и печальные... Мне
грустно; но как сладостна эта грусть? Ах! молодость есть прелестная
эпоха бытия нашего!» [Карамзин 1984, 354].
Отсутствие ясного представления об окружающей
действительности гарантирует подлинность переживания; содержание
конкретных переживаний не так важно — важнее сама
способность к ним, которую можно определить как чувствительность,
слово чрезвычайно важное для всего XVIII в. Для нашей темы
существен такой компонент чувствительности, как 'возможность
чувствовать себя самого'. Вот как пишет об этом анонимный
автор прозаического фрагмента «Аллея, или Чувство приятности
сельской жизни»: «Тут <в своем деревенском уединении> я вхо-

Лексико-семантическая тема «уныние... забвение»... 355
жу в самого себя. Уже владеет мною томно-приятное
меланхолическое чувство... принимаюсь за перо, хочу излить настоящие мои
чувствования на бумагу, дабы мог после — когда-нибудь — в сладкия
минуты уединения, разделять с собою сие удовольствие, возвратить
своему воображению теперешнее состояние моей души — моего
сердца... В сии приятные минуты моей деревенской жизни — минуты,
в которые сложил я с себя все бремя бездейственной суетности, —
я чувствую бытие свое» [Приятное... 1794-1798, вып. 15,187].
Колеблясь от расслабляющей меланхолии к ее осознанию,
автор фрагмента полнее ощущает свое «я», остающееся
неизменным в этих колебаниях. Как отмечал В. В. Виноградов, именно в
конце XVIII в. у слова личность отчетливо выявляется значение
'индивидуальность, лицо' [Виноградов 1946]. По-видимому, во
второй половине XVIII в. постепенно складывается и само
представление о личности — одно из основополагающих для
современной культуры. Личность — это то, что объединяет различные
состояния человека чувствующего, чувствительного. Сочетания
чувствовать себя, почувствовать себя до 60-70-х гг. XVIII в.
употреблялись со значением 'прийти в себя, опомниться'
(например, после обморока). Это значение было единственным.
Очевидна граница двух культурных эпох. Прежде «быть самим собой»
можно было лишь в сознательном состоянии. «Я» конца XVIII в.
утверждает свое существование тем, что может, видоизменяясь,
переходить от «сильных» состояний к «слабым» и наоборот.
Желание современников увидеть полностью независимую,
самоценную личность привело к созданию образа нового
культурного героя эпохи — творца-художника, пришедшего на смену
герою-влюбленному. Он не только чувствует, но на основе своих
чувств и ощущений творит новые миры. Именно такой герой стоит
в центре «Писем русского путешественника» Η. Μ. Карамзина.
В связи с этим новым героем проанализируем еще одно
состояние, определяемое словами мечтать, мечтание. В истории
языка этим словам были свойственны в основном отрицательные
значения. Хотя «Словарь русского языкаXI-XVIIвв.» определяет
одно из значений глаголамечтати как 'воображать, представлять
себе что-л., мечтать', о некоторых особенностях такого « мечтания»
можно создать себе представление из здесь же приводимой цитаты:
«Чьто... дша моя страсная, чьто мьчьчеши без года, пекися без
успеха» (Триодь Цветная ХП-ХШвв.). Другое значение —
'околдовывать, посылать наваждение'. Мечта — 'наваждение, призрак';
'воображение, представление, фантазия' (бесы, являющиеся в
«мечте»). Мечтание — 'наваждение, призрак'; 'колдовство, чаро-

356
Ε. Л. Калакуцкая
действо'; 'забытье, экстаз' (Человеку некоему именемь Захарии в
мечтании нощнйм призрак мечтася. — Житие Сергия Нуромского,
1584 г., сп. XVII в.) [Словарь 1975-1989, вып. 9, 135-136]. Даже
когда такие «мечтания» не совсем ужасны, они имеют
насильственный характер, это своего рода морок. Иначе мечтают в конце
XVIII в.: «Я лег на постелю — смотрел на древнее оружие,
освещаемое сквозь маленькое окно.слабым лучом месяца... мечтал о
временах прошедших, о тех приключениях, которым сей древний
замок бывал свидетелем, — мечтал, подобно такому человеку,
который между гробов и могил взирает на прах умерших и
оживляет его в своем воображении» (Η. Μ. Карамзин, Остров Борнгольм,
1794 г.) [Карамзин 1984а, т. 1, 526].
Современная медицина умеет составлять карты
энергетических точек в организме человека. По-видимому, организм
культуры также имеет подобные точки: в них сливаются языковое,
культурное и отчасти обыденное сознание. Медики научились
находить свои точки с помощью лазерного луча. Вариантом такого
луча в лингвистике может стать понятие лексико-семантической
темы, позволяющее обнаруживать скрытые источники энергии,
питающей культурные изменения.
ЛИТЕРАТУРА
Виноградов 1946 — Виноградов В. Б. Из истории слова личность в русском
языке до сер. XIX в. // Докл. и сообщ. филол. ф-та МГУ. 1946. Вып. 1.
Карамзин 1917 — Карамзин Н.М. Сочинения: Пг., 1917. Т. 1:
Стихотворения.
Карамзин 1984 — Карамзин Η. Μ. Письма русского путешественника.
Л., 1984.
Карамзин 1984а — Карамзин Η. Μ. Сочинения: В 2 т. Л., 1984.
Кузьмина 1964 — Кузьмина В. Д. Рыцарский роман на Руси. Бова, Петр
Златых ключей. М., 1964.
Ломоносов 1950-1959 — Ломоносовы.В. Полное собрание сочинений.
М.; Л., 1950-1959. Т. 1-10.
Львов 1789 — Львов 77. Ю. Российская Памела или История Марии,
добродетельной поселянки. СПб., 1789. Ч. 1-2.
Приятное 1794-1798 — Приятное и полезное препровождение времени.
М., 1794-1798. Вып. 1-20.
Словарь 1789-1794 — Словарь Академии Российской. СПб., 1789-1794.
Ч. 1-6.
Словарь 1975-1989 — Словарь русского языка XI-XVIIbb. Μ., 1975-
1989. Вып. 1-15.

Лексико-семантическая тема «уныние... забвение»... 357
Словарь 1988-1989 — Словарь древнерусского языка (XI-XIV вв.) 1988-
1989. Т.1-2.
Сочинения... 1755-1764 — Ежемесячные сочинения к пользе и
увеселению служащие. СПб., 1755-1764.
Срезневский 1895-1903 — Срезневский И. И. Материалы для словаря
древнерусского языка. СПб., 1895-1903. Т. 1-3.
Шмелев 1969 — Шмелев Д. Η. Проблемы семантического анализа
лексики: Автореф. дис.... докт. филол. наук. М., 1969.
Эмин 1763 — Эмин Ф. Приключения Фемистокла. СПб., 1763. Ч. 1-2.

В.А.ПЛУНГЯН
К ОПИСАНИЮ АФРИКАНСКОЙ
НАИВНОЙ КАРТИНЫ МИРА
(ЛОКАЛИЗАЦИЯ ОЩУЩЕНИЙ И ПОНИМАНИЕ
ВЯЗЫКЕДОГОН)
В работе будут рассмотрены некоторые данные, касающиеся
специфики культурной лексики африканских языков. Мы
ограничимся примерами из западноафриканского языка догон (Мали),
имея в виду, что описываемые свойства догон являются в той или
иной степени типичными для африканского мира в целом (по
крайней мере для западноафриканского региона)г.
Наше внимание будет сосредоточено на двух важных
семантических группах: 1) лексика, связанная с локализацией
ощущений; 2) лексика, связанная с пониманием.
1. Локализация ощущений. В описании наивной
картины мира одно из центральных мест занимают представления о
локализации ощущений в человеческом теле: для каждого из
физических и психических проявлений человека имеется
определенный орган, являющийся местом их нормального
«пребывания» (и — метафорически — их заместителем); возможно также
существование ненормальных локализаций, ср. выражения типа
душа в пятки ушла. Указанная особенность (т. е. обязательная
связь ощущений человека с какими-либо органами его тела),
по-видимому, является универсальной; различие же между
конкретными языками заключается в том, как именно
распределяются ощущения на наивной «анатомической карте» человека.
Например, языки современного европейского культурного ареала
обнаруживают безусловное единство в том, что касается
центральной роли сердца как средоточия эмоций 2; вместе с тем в от-
1 Мы будем опираться на материал трех близких друг другу центральных
диалектов догон (донно-со, томмо-со и торо-со), частично отраженный в [CalameGriaule
1965; Calame-Griaule 1968; Kervran 1982], а частично собранный нами с помощью
наших малийских коллег И. Тембине, К. Йалкуе и К. Кодьо, которым мы приносим
искреннюю благодарность. Пользуясь случаем, автор хотел бы также поблагодарить
Н.Д.Арутюнову, М. А. Дмитровскую, А. И. Коваль и А. Д. Шмелева, принявших
участие в обсуждении основных положений работы и сделавших ряд важных замечаний.
2 Но утверждение русского философа, что «понятие „сердца" занимает
центральное место в мистике, в религии и в поэзии всех народов» [Вышеславцев 1990,
62], оказывается, как мы увидим ниже, слишком категоричным.

К описанию африканской наивной картины мира 359
ношении других органов наблюдаются некоторые расхождения.
Так, например, в русской наивной картине мира среди
источников эмоций в человеческом теле как бы полностью отсутствует
селезенка, чего нельзя сказать о западноевропейских языках:
достаточно вспомнить, что английское название для селезенки —
это spleen (заимствованное из греческого вместе с
соответствующими представлениями), а во французском языке
употребительны такие выражения, как nepas se fouler la rate *не утруждать
себя работой', букв. *не мять себе селезенку' или dilater la rate
'рассмешить до слез', букв, 'растянуть селезенку'. С другой
стороны, все европейские языки в целом достаточно равнодушны к
почкам, тогда как в китайской наивной картине мира в них
наряду с сердцем локализуется часть эмоций (ср. также данные в
[Viberg 1986]).
Естественно, свои особенности имеют в этом отношении и
африканские языки. Говоря о языках Западной Африки,
существенно, с нашей точки зрения, отметить роль двух (сравнительно
«экзотических» для европейца) органов: печени и носа 3.
Печень (догон kinde) как средоточие эмоций играет в
наивной картине мира без преувеличения центральную роль. Не
случайно во многих случаях это слово пытались переводить как
сердце: функционально kinde в гораздо большей степени
соответствует европейскому сердцу, чем какому-либо другому органу.
Возможно, даже более точным переводом этого слова было бы
нечто вроде 'центральный орган' или 'центральная часть', ср.
выражение типа пито kinde 'ладонь' (пито — 'рука'), kindey
'клитор' ("У — диминутивный показатель), kinde budu-badu 'легкие'
(budu-badu — идеофон для обозначения мягкости, дряблости) и др.
Центральная роль печени проявляется, однако, больше всего в
том, что она служит местом пребывания практически всех
эмоциональных, а также многих моральных и физических качеств
человека. При этом степень выраженности каждого из этих
качеств имеет определенные наблюдаемые корреляты, по которым
6 Впрочем, если судить по данным индоевропеистики, то значение печени
для индоевропейцев было гораздо большим, чем для их потомков, и в этом качестве
печень успешно конкурировала с сердцем, служа вместилищем воинской
доблести, ярости, сильных страстей и под. За последнее тысячелетие в индоевропейских
языках печень, уступив почти все свои функции сердцу, сместилась на
периферию наивной «анатомической карты». Это отразилось и в вытеснении старого
индоевропейского названия печени во многих современных языках. Как заметил
А. Вайян, «благородный орган, по которому гадали предсказатели, низводится
до ранга потрохов, относящихся к области бойни и кухни» [Вайан 1960, 66].

360
В.А.Плунгян
и можно судить о состоянии человека. Выделяются три группы
таких коррелятов, или параметров: 1) наличие внешних
воздействий на печень; 2) цвет печени; 3) степень отклонения от
нормальных размеров или нормального положения печени.
Прежде чем рассматривать параметры группы (1),
остановимся на тех употреблениях лексемы 'печень', в которых
реализуются ее, так сказать, имманентные свойства, т. е. такие свойства,
которые проявляются в нейтральном положении печени, не
подверженной никаким специальным воздействиям. Таких свойств
можно выделить три: храбрость/присутствие духа, гнев/ярость и
терпение/стойкость/выносливость (все три свойства образуют
характерное для африканской культуры единство — комплекс
«доблестей мужчины-воина»). Ср. выражение kinde kana 'собраться с
духом', букв, 'сделать печень', wo kinde ye se 'он терпелив,
вынослив', букв, 'он имеет печень'4 и kinde logbmb 'прийти в ярость',
букв, 'дать почувствовать печень'.
Перейдем теперь к рассмотрению явно выраженных способов
внешнего воздействия на печень (первая группа). Такого рода
воздействия способствуют прежде всего проявлению эмоций.
Печень можно подсластить {kinde ёИётд), что означает 'получить
удовольствие', ср. также kinde ellu 'радость, удовольствие', букв,
'сладкая печень'. Печень можно просто взять (kinde aga), и это
означает 'понравиться' (ср. сходную модель в выражениях типа
трогать сердце/брать за душу). Однако воздействие на печень
может быть связано и с физиологическими ощущениями: ср. kinde
tege 'утолить (утренний) голод, позавтракать', букв, 'подогреть
печень', а также kinde ama 'изжога', букв, 'кислая печень'. Пара
kinde ellu — kinde ama свидетельствует о семантической
несимметричности метафор ('сладкая печень' ассоциируется с
эмоциональным состоянием, 'кислая печень' — с физиологическим), с
которой мы еще неоднократно встретимся ниже.
Вторая группа параметров — цвет печени — преимущественно
связана с моральными качествами человека. Печень может быть трех
цветов — красного, белого и черного. Это «базовые» цвета
африканской культуры, каждый из которых имеет сложную
символическую нагрузку. В случае с печенью роль цветов для европейца
вполне привычная (не так во многих других сферах): 'белая
печень' (kinde pilu) означает 'честность, благородство' (ср. чистое
4 Любопытно сравнение с французским выражением avoir les foies, близким
по формальной структуре, но с противоположным смыслом 'испытывать страх'
(«'поджилки трясутся').

К описанию африканской наивной картины мира 361
сердце); 'черная печень' (kinde gemu) означает 'лицемерие,
криводушие' (ср. черная душа). Краснота печени (kinde Ъапи)
соответствует гневу, ср. kinde wo то bane 'он рассердился', букв, 'его
печень покраснела'.
Последнюю группу параметров составляют различные типы
отклонений печени от нормального положения, смещения в том
или ином направлении, неустойчивость и т. п. Ср. kinde jele
'импульсивность', букв, 'подвешенная, качающаяся печень', kinde
too 'скрытность' (обычно с отрицательной коннотацией типа в
тихом омуте...), букв, 'глубокая печень', kinde sugondo
'успокоиться', букв, 'опустить печень', но kinde wo то dambade букв.
'его печень поднимается' означает 'его тошнит'. Весь ряд является
ярким свидетельством несимметричности пространственных
метафор. Ср. также любопытное выражение kinde pammuru
'лихорадка', букв, 'сдвинутая в угол, зажатая печень'. Таким образом,
нарушение нормального положения печени коррелирует как с
физиологическими отклонениями, так и с известной «моральной
неустойчивостью».
Что касается носа (догон kinu), то он является локализацией
жизненной силы/дыхания, т.е. души. Собственно говоря,
европейским концептам души и духа в догон соответствуют два
ключевых понятия: это, во-первых, «kinu» и, во-вторых, «ki(ndu)-kindu»
('тень') 5.
Если нос/дыхание/душа как источник физической
активности, движения и речи свойствен всему живому, «одушевленному»
(одушевленными существами, букв, hide kinugu 'вещь, имеющая
нос', в культуре догон признаются люди, животные и некоторые
растения), то тень/дух как источник интеллекта и желаний есть
исключительно принадлежность человека. Соответственно
утрата kinu связана с физической смертью, утрата kindu-kindu — с
безумием, потерей личности. Ср. kinu bagilia wo 'происходит
агония', букв, 'нос отвернулся', kinu goe 'наступила смерть', букв,
'нос ушел', но kindu-kindu wo то таге 'он потерял рассудок',
букв, 'его тень потерялась'. После физической смерти человека
тень не исчезает (она и при жизни не всегда сопровождает
хозяина), а переселяется к теням предков — для облегчения этого
процесса существует специальный ритуал, являющийся частью
погребального обряда, — так называемый kindu-kindu danda
'установка тени'.
5 Тень kindu-kindu может иметь только человек; тень животных и предметов
называется kindie и не имеет никаких дополнительных коннотаций.

362
В. А. Плунгян
2. Понимание. Особенностью глагольной лексики,
описывающей понимание (т. е., грубо говоря, получение новой
информации путем специальных интеллектуальных усилий на основе
некоторой имеющейся информации, а также каузация такой
деятельности 6), является ее универсальная метафорическая
природа. Если знать, помнить, думать и прочие базовые лексемы
интеллектуальной деятельности во многих языках имеют отчетливо
непроизводный характер, то понимать всегда семантически про-
изводно и, как правило, образовано на основе некоторой
метафоры (в данном случае мы отвлекаемся от того, обнаруживаются ли
эти отношения только диахронически или присутствуют и на
синхронном уровне). По нашим наблюдениям, есть четыре сферы
деятельности, которые могут порождать метафору понимания:
локативно-посессивная, классификационная, зрительная и
слуховая.
Локативно-посессивная сфера включает лексемы,
описывающие достижение контакта и/или обладание; как правило,
эти значения совмещаются в ситуациях типа взяты ср. рус.
понимать (этимологич. 'брать'), улавливать, схватывать, лат. сареге,
comprehendere (и их романские аналоги), нем. greifen и мн.др.
Чисто контактное значение представлено, например, в рус. дойти
(ср. также открыться), чисто посессивное — в рус. усвоить.
Классификационная сфера включает лексемы,
описывающие деятельность по расчленению мира на части, отделению
одних объектов от других, ср. рус. разобраться), разложить по
полочкам, а также разг. усечь (вполне вписывающееся в
классическую метафору). Эта метафора широко представлена в германских
языках, ср. исл. skiljan букв, 'разделять', а также, по-видимому,
нем. verstehen и англ. understand (подробнее см., например,
[Топорова 1985]); ср. также лат. explicare и романские аналоги.
Зрительная сфера включает прежде всего метафору (у)ви-
деть (лексема используется во многих языках, ср. подробнее
[Арутюнова 1989]), а также метафору перехода от тьмы к свету (часто
внезапного): ср. рус. озарить, уяснить, а также каузативы
объяснить, доказать, лат. demonstrare и мн. др.
Особенностью африканских языков является то, что в них для
обозначения понимания используются практически только лек-
0 Таким образом, понимание отличается как. от знания (обладания
информацией), так и от познания (получения информации непосредственно из внешних
источников, не предполагающего ее самостоятельного порождения). Понять — глубже, чем
узнать, и предполагает наличие более тонких интеллектуальных механизмов; то же
верно и для пар объяснить -~ сообщить, дать понять — дать знать.

К описанию африканской наивной картины мира 363
семы, принадлежащие к слуховой сфере (исключая
арабские заимствования). Собственно, метафоры этого типа
встречаются и в других языковых ареалах (ср. прежде всего фр. entendre
и s'entendre, а также в других романских языках), но редко
играют доминирующую роль [Viberg 1986]. В африканской же
культуре слуховая метафора, безусловно, доминирует, причем
полисемия 'слышать' -> 'понимать' и синхронно вполне отчетливо
осознается: ср. догон ege 'слышать; воспринимать запах;
понимать' и аналогичные лексемы многих других языков, например
deggB языке волоф (Сенегал). Одним из следствий этого является,
между прочим, затрудненная сочетаемость глагола 'понимать' с
объектом, не являющимся слуховым источником информации;
так, в догон в раде случаев вместо ege используется сочетание
рати капа ('понимание' + 'делать', где рати — арабское
заимствование via fulanica) или употребляется глагол 'знать': ср. hide и
gi ge egem 'я понял, что ты сказал', и η egem 'я понял
тебя', dogo so egedem 'я понимаю язык догон', но do по ρ а т и
kanim/*egem 'я понял эту книгу', ayey kandim inn em/
*egelem 'я не понимаю [=знаю], что надо делать' и т. п.
В заключение хотелось бы заметить, что сравнение наивных
картин мира разных языков возможно лишь на базе тщательных
лексикографических исследований (полисемии прежде всего).
Между тем типология в настоящее время практически не использует
данных лексикографии (считая их недостаточно «системными»; в
качестве одного из немногих исключений ср. работы О. Виберга
[Viberg 1984; Viberg 1986]). С другой стороны, многочисленные
исследования так называемой наивной философии (ср.,
например: [Tempels 1956; Jahn 1958; Calame-Griaule 1965]) вскрывают
скорее структуру африканской лексики, чем стоящие за ней
реальные философские концепты. Таким образом, сближение
лексикографии и типологии могло бы быть плодотворным прежде
всего для этнолингвистики и связанных с ней дисциплин.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1989 —Арутюнова Н. Д. «Полагать» и «видеть» (к проблеме
смешанных пропозициональных установок)// Логический анализ
языка: Проблемы интенсиональных и прагматических контекстов.
М., 1989.
Вайан 1960 — ВайанА. Славянское название селезенки // ВЯ. 1960. N° 6.
Вышеславцев 1990 — Вышеславцев Б. П. Сердце в христианской и
индийской мистике // Вопр. философии. 1990. № 4.

364
В.А.Плунгян
Топорова 1985 — Топорова Т. В. Семантическая мотивировка
концептуально-значимой лексики в древнеисландском языке: Дис. ... канд.
филол. наук. М., 1985.
Calame-Griaule 1965 — Calame-Griaule G. Ethnologie et langage: La parole
chez les dogon. Paris, 1965.
Calame-Griaule 1968 — Calame-Griaule G. Dictionnaire dogon (dialecte
toro): Langueet civilisation. Paris, 1968.
Jahn 1958 — Jahn J. Muntu: Umrisse der neoafrikanischen Kultur. Dussel-
dorf, 1958.
Kervran 1982 — KervranM. Dictionnaire dogon: donno-so. Bandiagara, 1982.
Tempels 1956 — TempelsP. Bantu-Philosophie. Heidelberg, 1956.
Viberg 1984 — VibergA. The verbs of perception: a typological study //
Explanation for language universale / B. Butterworth, B. Comrie, 0. Dahl
(eds.). Berlin etc., 1984.
Viberg 1986 — VibergA. The study of cross-linguistic lexicology // Papers
from the 9th Scandinavian conference of linguistics/ 0. Dahl (ed.).
Stockholm, 1986. Vol. 1.

Л. В. ЛЕБЕДЕВА
СЛОВО И СЛОВА
В начале было Слово...
Евангелие от Иоанна
Поло ний. Что вы читаете, принц?
Гамлет. Слова, слова, слова.
В. Шекспир. «Гамлет». Акт II
Значение языка в жизни человека и общества преувеличить
невозможно. Для повседневного, нелингвистического сознания
язык и языковая деятельность человека манифестируются
прежде всего в словах. Слова — это и материал, и продукт
человеческого общения. Если лингвисты вправе ставить вопрос о том,
какая языковая единица должна считаться основной, центральной
в системе языка, то для тех, кто языком просто пользуется и
говорит о его использовании, такого вопроса нет: язык — это
прежде всего слово, слова. Не случайно из всех метаязыковых
обозначений, которыми пользуются при описании языка (предложение,
слово, морфема, существительное и т. п.), именно слово
употребляется для характеристики деятельности человека, связанной
с языком. Слово принадлежит к числу наиболее частотных
лексем в русском (и не только в русском) языке, именно слово развило
наиболее разветвленную по сравнению с другими метаязыковыми
обозначениями систему лексических значений. Так, «Словарь
русского языка» С. И. Ожегова таких значений выделяет девять. Это
число, по-видимому, можно и увеличивать, и сокращать, так как,
за исключением достаточно четко выделенного метаязыкового
значения 'единица языка' (В предложении пять слов; Эти два
слова синонимы), а также основанного на нем метонимического
значения 'язык, речь', в стилистическом отношении безусловно
не нейтрального (ср. русское слово, пушкинское слово, дар слова),
остальные значения у лексемы слово диффузны.
Наиболее четкое разграничение, которое здесь можно
проследить, связано с формами ед. и мн. числа. Можно без большой
натяжки сказать, что в русском языке по числам слово
изменяется только в собственно метаязыковом значении 'единица
языка'. В остальных значениях формы ед. и мн. числа просто не
коррелируют друг с другом, ср.: дать слово (но не слова), передать
чьи-то слова (но не слово), слова песни (не слово), свобода слова
(не слов).

366
Л. Б. Лебедева
Форма мн. числа слова достаточно однозначно соотнесена с
«продуктом» коммуникативной деятельности, речи. При этом
слова могут выступать как форма, в которую может быть воплощено
существующее относительно независимо от них содержание
(понимать кого-либо без слов; ясно без слов; не могу найти слов,
чтобы выразить; не передать словами). Мн. число
употребляется и тогда, когда речь идет о самой форме выражения того или
иного содержания (когда имеется в виду сам текст): романс на
слова Пушкина, забыть слова роли, твердить одни и те же
слова, ср. также: игра слов. Чаще однако, слова ассоциируются не
только и не столько с формой, сколько с содержанием речи,
«просвечивающим» через словесную оболочку, сама же словесная
форма может варьироваться, ср.: по его словам, я вам хочу передать
его слова, говорить с чужих слов, отказаться от своих слов. На
содержание речи в первую очередь ориентированы разнообразные
эпитеты к словам-, взвешенные слова, необдуманные слова, нежные
слова, прекрасные слова, — но возможны и эпитеты,
ориентированные на словесную форму, ср.: высокопарные слова, а также
красивые слова.
Слова, независимо от того, соотносятся ли они только с
формой или также и с содержанием речи, обычно
противопоставляются делам: судят не по словам, а по делам; Он добр на словах, а
не на деле; Все это только слова; Говорит хорошо, но
неизвестно, что за его словами стоит. Именно это противостояние делам
как чему-то ощутимому, реальному отражает и эпитет пустые
слова.
Слово (ед. число) отличается от слов (мн. число) прежде всего
тем, что оно не противостоит делу, напротив, человеком слова мы
обычно называем человека дела, такого, у которого слова не
расходятся с делами. Слово приравнивается к особому словесному
акту — обещанию, которое становится действительным, если оно
подкреплено соответствующим действием: слово можно дать,
слово можно нарушить. Слово может приравниваться к делу, к
невербальному действию; это происходит прежде всего в
предикативном употреблении в составе таких сочетаний, как,
например, быть новым словом в архитектуре, последним словом в
технике, ср. также: сказать свое слово в науке. Именно слово
как дело, как нечто осязаемое, реальное характеризуют такие
определения, как надежное слово, веское слово, твердое слово.
Во многих случаях слово отождествляется с вербальным
действием, с коммуникативной деятельностью, которая может быть
санкционирована и на которую может быть наложен запрет, по-

Слово и слова
367
этому можно дать (предоставить) кому-либо слово, можно лишить
кого-либо слова, поэтому мы говорим о свободе слова. Слово как
действие, поступок, осуществляемый в коммуникативной сфере,
может иметь далеко идущие последствия, результаты, сравнимые с
теми, к которым приводят другие, некоммуникативные действия:
словом, как известно, можно убить, но можно и исцелить. Слово
как поступок может быть охарактеризовано в тех же аспектах,
что и поведение человека, ср.: ласковое слово, грубое слово. В
сочетании с этими и некоторыми другими эпитетами можно
обнаружить известный параллелизм у форм ед. и мн. числа, ср.:
ласковое слово и ласковые слова, грубое слово и грубые слова. Но здесь,
. видимо, одни и те же прилагательные имеют не совсем одинаковую
ориентацию: в одном случае они характеризуют высказывание,
его содержание или форму, в другом случае они характеризуют
действие или поступок говорящего по отношению к другому лицу.
В целом за числовыми формами слово и слова стоят две
достаточно четко разграниченные сферы употребления, и в каждой из
них собственно числовое противопоставление снимается, слово
предстает как singularia tantum, слова — как pluralia tantum. Мы
имеем дело с закреплением за числовыми формами
соотнесенности с разными сферами употребления слов — явление, очевидно,
не случайное. Во всяком случае, ему имеются отчетливые
параллели в других языках, например в английском.
Семантические различия, связанные с формами слово и слова,
могут рассматриваться как проекция различий в употреблении
глаголов говорения говорить/сказать, по отношению к которым
слово, слова выступают как формальный объект, т. е.
дополнение, завершающее смысл глагола: Мы говорим слово или слова;
Слово или слова — это то, что мы говорим. Глаголы говорения
могут обозначать разные в коммуникативном плане действия.
Заметим, что различные значения лексемы слово соответствуют не
различным значениям глаголов говорить /сказать, они
отражают различия, выявляющиеся при анализе самого
коммуникативного действия, обозначенного этими глаголами. Об этих
различиях подробно пишет 3. Вендлер1, анализируя английский глагол
say, которому соответствуют в ряде употреблений два русских
глагола сказать и говорить. Акт говорения может быть
самостоятельным речевым действием — перформативным актом; это
также может быть сообщение, оформляющее в словах определенные
мысли; наконец, глаголы сказать, говорить могут описывать
1 VendlerZ. Res cogitans. Ithaca; New York; London, 1972.

368
Л. Б. Лебедева
механическое воспроизведение отдельных слов или их
последовательностей. Соответственно можно вести речь о трех разных
действиях, обозначенных этими глаголами. Значение формы ед.
числа слово соотносится с перформативным сказать: в самом
акте произнесения определенных слов совершается поступок.
Форма мы. числа слова соотносится с двумя другими действиями,
обозначаемыми глаголами сказать/говорить. Здесь логично
выделить как отдельное значение 'некоторая последовательность
слов, текст', соотносящееся с говорением как с механическим
воспроизведением цепочек заученных слов.
Числовые формы существительного слово в разных значениях
в конечном счете мотивированы интерпретацией
соответствующих словесных актов. Когда в центре внимания находится само
языковое произведение, оно рассматривается аналитически — его
форма и смысл определяются подбором и комбинацией целого
рада слов. Слова здесь соответствуют дискретной языковой
материи. Когда же рассматривается действие, совершенное в
языковой форме, внимание сосредоточено не на словесной материи, а на
словесном поступке, с которым и соотнесена форма ед. числа.
Думается, что эти особенности значений у лексемы слово
следует учесть при оформлении словарной статьи. Основное
значение слова, которое мы выше назвали собственно метаязыковым,
соответствует слову как единице языковой системы, оно встает в
ряд с такими метаязыковыми обозначениями, как
словосочетание, предложение. Значения, закрепленные за формой мн. числа,
наиболее тесно связаны с основным значением, они также могут
рассматриваться как метаязыковые, но относятся уже не к
системе языка, а к речи. Значения, которые передаются формой ед.
числа, дальше отстоят от основного значения и метаязыковыми
уже не являются. Значение словесного действия, основанное на
перформативном сказать, отличается большей
самостоятельностью. Оно лежит в основе целой гаммы значений,
приравнивающих слово к действию, поступку или их результату.

Р. Я. РОЗИНА
ЧЕЛОВЕК И ЛИЧНОСТЬ
В ЯЗЫКЕ
Нет необходимости доказывать, что концепт «человек» —
ключевой концепт любой культуры. Без анализа его содержания
невозможно адекватное описание культуры: место любой реалии
в системе культурных ценностей — независимо от того,
принадлежит эта реалия рукотворному или нерукотворному миру, —
может быть определено лишь через ту роль, которую играет по
отношению к этой реалии человек.
Толкования слова человек в словарях современного русского
языка и определения понятия «человек» в энциклопедиях
подчеркивают такие характеристики человека, как более высокая, в
сравнении с другими живыми существами, организация,
способность мыслить, создавать орудия труда и пользоваться ими.
Обращение к современным текстам1 показывает, что
содержание, вкладываемое носителями русского языка в слово
человек, значительно шире, причем те характеристики человека,
которые выделяются в качестве главных в словарных и
энциклопедических статьях, в текстах либо не фигурируют вообще, либо
оттесняются на задний план.
Человек отличается от других живых существ способностью
воздействовать на предметы — перемещать их в пространстве,
упорядочивать их размещение, разрушать и создавать их; он —
субъект интеллектуальных (думать, понимать, осознавать) и
творческих (писать стихи, картины) действий. Единственный
из всех живых существ, человек способен выражать свою радость
с помощью особой мимики и звуков — смеяться; он наделен даром
речи, соответственно он может сообщать информацию
{рассказывать, объявлять) и искажать ее (врать). Человек может быть
субъектом и объектом физических (резать, бить) и социальных
(руководить, арестовывать) действий.
1 Рассматривались главным образом предикаты, субъектным и объектным
актантом которых может быть слово человек, некоторые определения к этому
слову и его функционирование в конструкции быть человеком. Подобный анализ
для слов, обозначающих эмоции, был осуществлен Н. Д. Арутюновой [Арутюнова
1976, 94-111], а для слова авторитет — В. А. Успенским [Успенский 1979] (см.
также [Арутюнова 1988]).

370
Р. И. Розина
Особенностью глаголов, субъектным актантом которых может
быть слово человек, является способность вступать в сочетания с
глаголом хотеть, что свидетельствует о стремлении человека
осознавать и контролировать практически все свои действия и
состояния — вплоть до тех, которые по определению являются
неконтролируемыми (хотеть жить, хотеть умереть, хотеть
быть высоким и т. д.)2. Семантические компоненты + желание +
контроль могут не только выражаться сочетаниями с хотеть, но
и содержаться в значениях отдельных глаголов, субъектным
актантом которых является человек. Употребление этих же
глаголов с другими актантами может рассматриваться как
аномальное. Наряду с человеком и животные могут перемещаться с
помощью транспорта, однако они делают это не по своей воле, и
соответственно люди едут (+контроль), животных везут
(-контроль). Если же животные едут сами, это действие оценивается как
ненормативное или комичное, ср. цирковой номер — медведи на
велосипедах и шуточное или фантастическое начало «Таракани-
ща» Чуковского: Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот
задом наперед. Естественным результатом употребления
субъектного актанта-нечеловека при глаголе с семантическим
компонентом + контроль является метафора, ср.: Человек рисует узоры на
стекле и Мороз рисует узоры на стекле.
По-видимому, с тем же стремлением к осознанию человеком
своих действий связан факт сочетаемости слова человек с
глаголами знания и мнения, относящимися к интенсиональным
контекстам, субъектом которых является сам же человек, а
содержанием — оценка его действий: Люди поняли, что лечиться даром —
это даром лечиться (А. Г. Великий).
В современной культуре, так же как и в традиционной,
концепт «человек» связывается с представлением о мужчине: С
порога смотрит человек, не узнавая дома. Ее отъезд был как побег.
Везде следы разгрома (Пастернак); Он [человек] песни пел, он
женщин брал нахрапом (А. Галич)3. Человек
противопоставляется животному, однако не как субъект интеллектуальных
действий, а прежде всего как независимый субъект: Хотя и двуногие,
они все-таки не совсем были люди. Никто из них не смел
приказывать собаке, а в то же время собака отчасти руководила их
2 О различии контролируемых и неконтролируемых «положений вещей» см.
[Шатуновский 1989,158-161].
3 В английском языке два значения слова man 'человек' и 'мужчина'
настолько тесно связаны, что не всегда различаются даже с помощью артикля.

Человек и личность в языке
371
действиями (Г. Владимов). Именно в силу независимости человека
пленные могут иногда рассматриваться как не люди: ...в
Сталинграде было много немецких пленных, и, как и в Киеве, люди не
смотрели на них (Стейнбек).
В конструкции быть человеком реализуются два значения
слова человек, отражающие соответственно два разных
представления, связанных с концептом «человек». В декларативных
предложениях (Проникнуться жалостью к его физическим
страданиям, к тому, что он — человек. — Великий) человек предстает
как живое существо, способное испытывать страдания. В
побудительных предложениях (Будь человеком, приходи завтра!; Не
устраивайте драку у прилавка, будьте людьми!) представление
о человеке связывается с представлением о ряде этических норм,
которым должно соответствовать поведение человека и в число
которых входит способность сострадать другим людям. Второе
значение связано с первым импликацией: способность сострадать
предполагает существование страждущих, ср.: Мы хнычем «Будьте
людьми! Помните, что мы тоже люди!» (Великий).
Представление о полном соответствии набору этических норм реализуется в
словосочетании настоящий человек, о соответствии нормам
группы — в словосочетании наш человек, причем здесь, как и во
всех предикатных употреблениях слова человек,
противопоставление «человек — женщина» нейтрализуется.
Существование человека во всей его полноте возможно только
при условии существования других людей — большая часть
действий и атрибутов человека реализуется лишь постольку, поскольку
она воспринимается и оценивается другими людьми. Это
относится, в частности, к внешности: человек красив или безобразен в
глазах воспринимающих его людей, ср. известный английский
афоризм Beauty is in the eye of the beholder 'Красота существует в
глазах взирающего'; к моральным качествам: честный человек —
тот, чьи поступки, с точки зрения других людей, соответствуют
его словам. Поэтому в текстах, характеризующих людей, часто
отмечается присутствие наблюдающего субъекта, ср.: Люди
тогда удивляли Серого не радостным удивлением. Это были не те
безликие фантомы, на которых в институтских, клиниках он
рисовал границы сердца, легких и печени. Они были другие, они
были у себя дома... Они оказались равнодушными ко всему на
свете, кроме себя. Они были поглощены собой и требовали. Они
обо всем знали и судили и были подозрительны. Они не верили и
капризничали. Они были непонятливы, а порой тупы (Великий).
Если же такого субъекта нет, то в его роли выступает сам автор

372
Р. И. Розина
текста, ср.: А я гляжу в окно на грязный снег, / на очередь к
табачному киоску, I и вижу, как счастливый человек / стоит и
разминает папироску (А. Галич)4.
Концепт «человек» неразрывно связан с концептом «личность».
Слово личность определяется в словарях через слово человек и
соотносится с ним как видовое имя с родовым: личность — это
человек как носитель каких-либо свойств и человек как член
общества. Однако обращение к текстам показывает резкое различие
жанров, в которых функционируют эти слова, что нехарактерно
для имен, связанных родо-видовыми отношениями: если слово
человек встречается практически в любых контекстах, личность
ограничена научными и общественно-политическими.
Слово человек функционирует главным образом как субъект,
личность — как предикат. Быть личностью — это свойство,
которое предицируется отдельным индивидам, и, как большая
часть свойств, оно градуируется: можно быть крупной
личностью, быть личностью в определенной степени (быть личностью
постольку, поскольку: «...новоевропейский индивид — личность
постольку, поскольку он выступает как имманентно
независимый и способный накладывать отпечаток на всеобщее». —
Л. М. Баткин). Разные люди могут быть наделены этим свойством
в разной степени; поэтому способность разных людей быть
личностями сопоставима, и в этом плане можно говорить о личностях
неодинакового масштаба.
Человек и личность противопоставляются так же, как
статичное и динамичное, как данное и сотворенное. Человек — это
то, чем являются по рождению, «факт»; человеком можно быть
или не быть, но нельзя стать. Быть личностью — приобретаемое
свойство; личностью можно не быть, но постепенно становиться;
можно даже говорить о создании личности (Истинное создание
Никколи — собственная жизнь и личность. — Баткин); поэтому
личность — «артефакт».
В человеке сочетается физическое, духовное и социальное;
личность — совокупность духовных и социальных свойств
человека; поэтому, когда слово личность является субъектом
предложения, сочетающиеся с этим словом глаголы физического
действия получают метафорические значения: личности
встречаются, отталкиваются, входят в сферу взаимного тяготения.
Концепты «человек» и «личность» различаются и по природе
связываемой с ними оценки. Быть личностью хорошо всегда, не-
О языковых следах присутствия автора в тексте см. [Падучева 1991, 58].

Человек и личность в языке
373
зависимо от того, какая это личность, насколько она
соответствует сложившимся в обществе этическим нормам. Здесь важен
только сам факт полной реализации индивидуальных
особенностей человека в социуме. Поэтому отрицательная оценка
личности может быть связана с указанием на неполную или неясную ее
реализацию: отрицательно оценивается мелкая личность (т. е. не
имеющая яркой индивидуальности) и темная личность (т. е.
скрывающая свои особенности). Оценка личности принадлежит,
таким образом, социально-психологической сфере.
Быть человеком хорошо постольку, поскольку это связано с
полным соответствием этическим нормам. Отрицательная оценка
человека мотивирована нарушением этих норм: плохой человек —
это жестокий человек, нечестный человек и т. п. Можно считать
поэтому, что оценка человека принадлежит этической сфере. В
случаях обмена сочетаемостью (яркий человек и гнусная личность)
оценка, связанная со словом человек, переводится в
социально-психологическую сферу, а оценка, связанная со словом личность, —
в этическую.
Различна и та роль, которую играют оба слова в семантике
языка. Слово человек — одно из центральных слов языка. Оно
является фоном для представления семантики других слов (и для
осмысления других концептов), как принадлежащих той же, так
и другим ассоциативным сферам. «Свобода» — концепт, не
относящийся к той же ассоциативной сфере, что и «человек», но
примыкающий к ней, — может быть определена как возможность
реализации любых допустимых обществом действий, которые
хотел бы совершить человек, и любых его характеристик (также
при условии, что они не противоречат нормам данного общества).
Толкование таких слов, как парк, роща и лес, также возможно на
основе представления о человеке 5: роща и лес — совокупности
деревьев, не организованных человеком в пространстве; парк —
совокупность деревьев, размещенных человеком в пространстве.
Кроме того, парк противопоставляется роще и лесу как создание
человека. Роща и лес противопоставляются друг другу с точки
зрения способности человека охватить их взглядом, обойти и
ориентироваться в них: человек видит границы рощи и легко
обходит ее или проходит насквозь, но не может обойти лес за
относительно короткое время и тем более не может увидеть его весь
целиком — в лесу можно заблудиться. Представление о
человеке позволяет интерпретировать и фундаментальные семиотиче-
Ср. толкования конкретных слов, предложенные в [Wierzbicka 1985].

374
Р. И. Розина
ские оппозиции «хаос — порядок», «верх — низ», «правый —
левый» и т. п.
Поэтому толкование слова человек, включающее список
предикатов и определений, необходимо для создания словаря языка,
в котором целый ряд лексем смог бы последовательно получить
толкования, производные от толкования слова человек.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1976 —Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. М., 1976.
Арутюнова 1988 — Арутюнова Н.Д. От образа к знаку// Мышление,
когнитивные науки и искусственный интеллект. М., 1988.
Падучева 1991 — ПадучеваЕ.В. Говорящий: субъект речи и субъект
сознания // Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.
Успенский 1979 — Успенский В. А, О вещных коннотациях абстрактных
существительных // Семиотика и информатика. 1979. № 11.
Шатуновский 1989 — ШатуновскийИ.Б. Пропозициональные
установки: воля и желание // Логический анализ языка: Проблемы
интенсиональных и прагматических контекстов. М., 1989.
Wierzbicka 1985 — WierzbickaA. Lexicography and conceptual analysis.
Ann Arbor, 1985.

А. Б. Пеньковский
РАДОСТЬ И УДОВОЛЬСТВИЕ
В ПРЕДСТАВЛЕНИИ РУССКОГО ЯЗЫКА
Радость, пламя неземное,
Райский дух, слетевший к нам...
Ф. Шиллер
...Ни в одном из общепринятых
удовольствий не таится секрет, к которому мы все
стремимся: секрет радости жизни... В
радости — смысл нашего существования,
мелочный и великий одновременно. Мы
вдыхаем ее с каждым вздохом...
Г. К. Честертон
Радость, по словам Честертона, — «неуловимая материя»
[Честертон 1984, 30]. Пытаясь уловить «неуловимое», толковые
словари определяют радость через удовольствие, либо отождествляя их
(ср.:радость— «чувствоудовольствия, удовлетворения» [Словарь
1985-1988, т.З, 581; Ушаков 1940, т.З, 1112] и удовольствие —
«чувство радости, довольства от приятных ощущений,
переживаний, мыслей» [Словарь 1948-1965, т. 16, 346; Словарь 1985-1988,
т. 4, 469; Ожегов 1972, 759]), либо же устанавливая между ними
градуальные отношения (ср.: радость — «чувство большого
удовольствия, удовлетворения» [Словарь 1948-1965, т. 12, 78].
Поскольку эти толкования вращаются в замкнутом
синонимическом кругу (радость — «чувство удовольствия...» ->
удовольствие — «чувство радости...» -> радость — «чувство
удовольствия...» ->...), то ни тонкие различия между дополняющими и
уточняющими их удоволетворением и довольством (ср., однако:
удовольствие — «чувство радости и довольства от...
удовлетворяющих переживаний» [Ушаков 1940, т. 4, 899]), ни
введенный в толкование удовольствия предложный оборот,
обозначающий его каузатор, не могут помочь тем, кто обращается к
словарям, ни в осознании того, что объединяет значения этих слов и
стоящие за ними понятия-концепты, ни в осознании того, что их
различает.
Здесь, как и во многих других случаях (см. [Пеньковский 1988,
53-55]), наши словари, с их традиционно ретроспективной
ориентацией, отражают отношения, характерные для литературного

376
А. Б. Пеньковский
языка конца XVIII — сер. XIX в., когда целостное семантическое
поле 'удовольствие — радость' членилось именами удовольствие
и радость (и некоторыми другими) иначе, чем в современном
языке. Первое в этот период имело более широкое, чем сегодня,
диффузно-размытое значение и, покрывая часть семантического
комплекса имени радость, функционировало в качестве дублета
последнего, широко и свободно замещая его в различных
сочетаниях с предикатами, атрибутами и т. п., в том числе и в
многочисленных оборотах, составляющих сегодня специфическую
идиоматику радости 1. Ср., например, отражающие старую норму и не
встречающиеся в современном употреблении обороты типа
давать I дарить удовольствие4, переживать удовольствие', сиять /
светиться / дышать удовольствием; купаться / плавать /
тонуть в удовольствии; быть в удовольствии; в порыве
удовольствия; искреннее / непритворное удовольствие и др.
Наследием и свидетельством указанного этапа семантической
истории имени удовольствие в русском языке являются живые
отношения дублетности в парах к моему (твоему, нашему,
общему, всех присутствующих) удовольствию — к моей (твоей,
нашей, общей, всех присутствующих) радости, а также случаи
дублетного употребления наречных сочетаний с удовольствием — с
радостью в некоторых контекстах. Того же происхождения в
современном языке и обороты чувство удовольствия, чувствовать
удовольствие (ср.: ощущение удовольствия и чувство радости,
но не ^ощущение радости), которые заслуживают особого
внимания, поскольку именно они прежде всего навязывают нашему
сознанию подведение УДОВОЛЬСТВИЯ под категорию «чувства»,
что и отражают в своих дефинициях толковые словари.
Однако в той картине мира, которая может быть воссоздана на
основе всего массива данных современного языка,
УДОВОЛЬСТВИЕ — это не «чувство» (или по крайней мере не просто
«чувство»). Это положительная чувственная реакция (ср. [Вольф 1989]).
УДОВОЛЬСТВИЕ — всегда удовольствие от чего-либо, и этим, в
частности, оно отличается от РАДОСТИ, которая может быть и
«ни от чего»: беспричинная радость, но не ^беспричинное
удовольствие. Ср.: ...я вдруг почувствовал беспричинную радость
жизни (Л. Толстой); Без всякой причины в груди ее шевельнулась
радость (Чехов). РАДОСТЬ с категориально-сущностной точки
зрения это и «чувственная реакция» [радость, как и удовольст-
1 Одновременно на правах дублетов использовались также удовольствие и
приятность, удовольствие и довольство, радость и веселость (веселье).

Радость и удовольствие в представлении русского языка 3 77
вие, испытывают: Я с радостью узнал, что... / Узнав, что... я
испытал радость), и «чувство» (радость в отличие от
удовольствия переживают, и сама она, как и другие чувства, живет в
человеке), и «чувственное состояние», в котором пребывают: Не в
радости ли просыпался я всякое утро? (Карамзин); Я все еще
продолжал быть в радости и сиянии (Достоевский); —Рады
стараться... — в благодарной радости крикнули ребята
(Станюкович) 2. Ср. также: радостный настрой, радостное настроение,
радостное расположение духа.
При этом важно не только то, что удовольствие не мыслится
вообще вне каузативной связи, но и то, что каузатор удовольствия,
каков бы он ни был, не «дотягивает» до ранга «причины» или
«основания» (ср.: Куда меньше оснований для радости было бы у
него, если бы он знал, что... — Экспресс. 1990. 18 апр.; Я,
разумеется, обрадовалась. Но радость была совсем необоснованная. —
Е. Керсновская) и должен квалифицироваться как «стимул».
«Стимул» в том точном значении этого слова, с каким оно входит в
терминологическую пару «стимул-реакция», принятую в
современной общеупотребительной, не специально бихевиористской,
системе психологических понятий [Платонов 1984, 143]. Это именно
«стимул», поскольку УДОВОЛЬСТВИЕ прежде всего и
преимущественно чувственно-физиологическая реакция, тогда как РАДОСТЬ
имеет более высокую чувственно-психическую природу. Толкуя
удовольствие как «чувство радости», а радость как «чувство
удовольствия», лексикографы должны были уточнить, что
удовольствие — это радость тела, а радость — удовольствие души и духа.
Ср.: Наибольшую радость телу дает свет солнца, наибольшую
радость духу — ясность математической истины (Мережковский).
Стимулом УДОВОЛЬСТВИЯ является действие. Именно
действие может доставить нам удовольствие. Только действуя, мы
можем получить удовольствие. При этом несущественно,
является ли действие физиологически-телесным, физическим или
ментальным (как раз о ментальных — с физиологической
подосновой — действиях говорят, что они доставляют чисто
физическое удовольствие) — важно одно: такое действие должно быть
активным, намеренным, целенаправленным действием самого
субъекта чувственной реакции. Ее стимулом может быть, естественно,
и отрицательное действие, т. е. активное не-действие (то, что
называется сладким ничегонеделанием — dolce far niente), и наме-
2 Ср. устар.: Почтеннейшая супруга его, Марья Ивановна, с ним — и он в
полном удовольствии (Рылеев).

378
А. Б. Пеньковский
ренное, активное пребывание в том или ином состоянии (сидеть,
стоять, валяться, лежать, спать с удовольствием. Ср.: Она
ровно дышала, улыбалась и, по-видимому, спала с удовольствием
(Чехов); с удовольствием предаваться какому-либо чувству.
Что касается действий, совершаемых во внешнем мире
другими, и в частности действий, совершаемых другими специально
для нас (для нашего удовольствия), то — вопреки поверхностной
форме описывающих подобные ситуации высказываний (Ваша
игра доставила мне удовольствие / Вы доставили мне
удовольствие вашей игрой / Я получил удовольствие от вашей игры) —
они должны рассматриваться не как стимул, а как источник
удовольствия. Стимулом же, в соответствии со сказанным выше, здесь,
как и в любом другом случае, является собственное действие
«получившего удовольствие Я». Не названное, но необходимое,
оно легко восстанавливается: Я с удовольствием слушал
(смотрел на) вашу игру / следил за вашей игрой / внимал вашей игре...
Удовольствие скрыто в источнике и таится в его глубине. Но
не в готовом виде, а лишь как потенция, виртуально, in spe, как
огненная искра в кремне, материализуемая лишь при ударе
огнивом. Поэтому удовольствие ищут (ср. изысканное удовольствие,
но не ^изысканная радость) и находят, а найдя — извлекают.
Извлекая действием, получают; получая — имеют; имея —
испытывают. Но, чтобы искать, находить, извлекать, получать
и испытывать удовольствие, необходимо еще «владеть
технологией» всех этих действий, знать способы и приемы их
применения, иметь соответствующие навыки и умения. А этому, не
впадая в грех гедонизма, нужно учить и учиться. Ср. мысль Г.
Честертона о необходимости «научить молодого человека будущего
умению получать удовольствие от общения с самим собой»
[Честертон 1984, 331].
УДОВОЛЬСТВИЕ, таким образом, «механично» и «технично» в
отличие от РАДОСТИ, которая «органична». Не случайно, что
удовольствие портят (ср.: Кто меня благодарит, удовольствие мое
портит... — Тургенев; Он подождал, не желая портить
Дортмунду удовольствие... — Смена. 1990. № 3), как портят вещь или
механизм, тогда как живую радость омрачают, отравляют и
убивают. Убитая, она умирает, как умирают другие светлые чувства
или носитель их, человек, но умирает, чтобы возродиться, как
божество, к новой жизни или воскреснуть, как Бог, «в жизнь
вечную». Удовольствие же нельзя воскресить, и возродиться оно не
может. Его можно лишь повторить, вновь включив механизм
соответствующей чувственно-физиологической реакции.

Радость и удовольствие в представлении русского языка 379
УДОВОЛЬСТВИЕ начинает быть и перестает быть, избывает
себя, безымянно. В общеупотребительном русском языке нет
глаголов, которые могли бы обозначить и назвать эти фазы (бытия?
существования? жизни? развития? движения?...) удовольствия.
Как, действительно, сказать о его начале? Удовольствие
^началось? ^появилось? ^возникло? *пришло?... И как сказать о его
конце? Удовольствие * закончилось? ^исчезло? *прошло?...
По-видимому, единственную такую возможность представляет описание в
«терминах огня» — удовольствие вспыхнуло, разгорелось,
угасло. Эти предикаты, однако, принадлежат поэтической речи
русского романтизма и не входят в состав общеязыковых метафор.
РАДОСТЬ же, на общелитературном языке, рождается,
шевелится, растет, живет и дышит в душе и/или в сердце человека;
она покидает место своего обитания и возвращается обратно,
поселяясь там на время, как гостья, надолго или навсегда-,
засыпает (и тогда ее будят) и просыпается; затихает или умолкает
и заговаривает; скрывается и затаивается и т. п.
Из этого набора общеязыковых предикатов и связанных с
ними атрибутов радости — под определяющим влиянием великой
христианской идеи Радости и с участием мощных токов
европейской культурной традиции — в русской поэтической картине
мира складывается и достраивается мифологический образ Радости
как живущего на грани двух миров, земного и небесного,
прекрасного женственного существа с лицом неземной красоты, с
глазами-очами, излучающими небесный свет, с несущим тепло
«легким дыханием», с добрыми теплыми руками, с легкими
ногами-стопами, на которых радость приходит и уходит, и с
легкими, но мощными крыльями-крылами, на которых она улетает и
прилетает, окрыляя человека и одаряя его способностью лететь
на крыльях радости. Легкий и мягкий свет, который может
усиливаться до степени ослепительного сияния восторга, и мягкое
живительное тепло, способное превращаться в очистительный
огонь, — две основные эманации Радости и одновременно две
стихии, которые образуют двуединую — текучую, льющуюся,
брызжущую и кипящую, но и дышащую, летучую, веющую, эфирную
(отсюда образы волны, и ветра, прилива и порыва) — субстанцию
радости в двух ее взаимосвязанных ипостасях: радости души и
радости сердца (духа) (ср. [Арутюнова 1976, 98-106]). Первая
одухотворяет и освящает человеческое, поднимая его к горнему
свету. Вторая — вочеловечивает небесное, принимаемое и
постигаемое умным сердцем (ср. [Вышеславцев 1990, 68-70]). В
русском культурном сознании этот поэтический язычески-персони-

380
А. Б. Пеньковский
фицированный образ Радости как одного из источников жизни и
вдохновения (Где радость, там и жизнь. — Л. Толстой)
существует во взаимодействии с другим, воплощающим христианскую
идею Радости, образом, который связан с именем Богоматери (ср.
иконы «Всех Скорбящих Радости», «Нечаянная Радость» и др.).
Показательно, что непременными спутниками радости в
общеязыковых сочинительных рядах являются покой 'состояние
душевной гармонии', утешение и благодать; вера, надежда,
любовь, а также истина, красота и добро, вместе с которыми
Радость входит в софийный комплекс (ср. [Хоружий 1989, 79])3.
УДОВОЛЬСТВИЕ в такой целостный языковой образ не
складывается, и это имеет глубокие сущностные основания. Отказывая
УДОВОЛЬСТВИЮ в средствах обозначения его начала и конца (см.
выше), язык свидетельствует тем самым, что оно лишено
длительности. Удовольствие скоротечно и эфемерно. Связанное со своим
субъектом, источником и стимулом обязательным единством места
и времени, оно зажато в жестких координатах «я — здесь —
теперь». Для РАДОСТИ же, которая может быть связана только с
мыслью и свободна, как дух, который «дышит, где хочет» (Ин. 3:
8), нет ограничений ни во времени, ни в пространстве. Ей доступны
все «там» и любые «тогда». Невозможно, живя в Москве, получить
сегодня удовольствие от концерта, который состоялся в прошлом
году в Петербурге. Но можно и сегодня — задним числом —
радоваться тому, что этот концерт был. Можно радоваться заранее
тому, что будет, но от того, что будет, нельзя получить
удовольствие наперед. Можно, правда, предвкушать удовольствие, но
это совсем не то, что испытать удовольствие, и значит всего лишь
'с удовольствием думать об удовольствии, которого мы ждем'.
РАДОСТЬ абсолютно бесплотна, и тем не менее для языка она
абсолютная реальность. УДОВОЛЬСТВИЕ имеет несомненную
материальную — физическую и физиологическую — основу, и тем
не менее для языка оно фикция. Радость имеет бытие,
существует, живет... Радость есть. Можно сказать: У меня (у него, у
нас.) — (была, будет) радость-, Там —радость. Ср.: Окна в сад
открыты... В саду — радость, зелень, птицы, прекрасное летнее
утро... (Бунин). Удовольствие лишено возможности соединяться
с предикатами бытия: *У меня (у него, у нас.) — (было, будет)
6 Отметим еще стоящий особняком специфически книжный
метафорический комплекс радости, восходящий к евангельским образам духовного посева и
жатвы на поле жизни: сеять, (пожинать) радость, сеятель радости, семена
радости, всходы радости и др. Ср.: Так кончилась жизнь... моего милого, радость
сеявшего Альбертюса (А. Н. Бенуа).

Радость и удовольствие в представлении русского языка 381
удовольствие; *Там — удовольствие. Радость можно возбудить
(а также разбудить и пробудить) и вызвать. И это еще одно
свидетельство того, что она есть. Ее может быть больше или меньше и
даже так много, что оказывается возможным говорить о запасах
(и даже о неисчерпаемых и неиссякаемых запасах) радости. Их
берегут и хранят, как сокровища (сокровища радости), и из них
же радость черпают, раздают, дают, даруют и дарят.
Удовольствие — увы! — нельзя запасти, как нельзя ни дать, ни
подарить, ни возбудить, ни вызвать. Его, как скоропортящийся
продукт, извлекают и доставляют для немедленного
потребления. При этом парадоксальным образом оказывается, что в
источнике — до того, как удовольствие извлекли, — его еще нет; в
субъекте же — после того, как удовольствие получено, — его уже
нет. Это значит, что УДОВОЛЬСТВИЕ с точки зрения языка не
более чем иллюзия и химера. УДОВОЛЬСТВИЕ — это сиюминутное
«я ощущаю, что мне хорошо». РАДОСТЬ же — это непреходящее
«я знаю (понимаю), что это хорошо». Библейское «И увидел Бог,
что это хорошо» (Быт. 1: 26) говорит не об удовольствии — о радости.
Источником удовольствия могут быть не только действия
(собственные действия субъекта и действия других), но и
предметы, существующие в окружающем мире: Ваше письмо (статья,
книга, подарок, букет...) доставили мне удовольствие / Вы
доставили мне удовольствие вашим письмом (статьей, книгой,
подарком, букетом...) / Я получил удовольствие от вашего
письма (статьи, книги, подарка, букета...). Чрезвычайно важно,
однако, что в высказываниях такого рода место актанта-источника
могут занимать только неодушевленные имена — названия
артефактов. Имена природных объектов в этой позиции, по-видимому,
невозможны: *Лес (река, горы, розы, поросятки, кошка, знакомые,
Маша...) доставили мне удовольствие/ *Я получил удовольствие
от леса (реки, гор, роз, поросяток, кошки, знакомых, Маши...).
Поэтому, услышав вырванную из контекста фразу Эти ромашки
доставили мне удовольствие, мы, очевидно, подумаем скорее о
букете, составленном из ромашек, чем о ромашках, растущих на
лугу. Поэтому же высказывание Маша доставила мне
удовольствие должно быть прочитано как сообщение о событии, в
котором Маша играла роль дарительницы источника удовольствия.
Из этого следует, что язык, занимая позицию высшей
нравственности, запрещает нам рассматривать природный мир как
созданный на потребу человеку в качестве источника его
удовольствия. Он учит нас тому, что составляет одно из центральных
положений христианского вероучения: мир создан и существует для

382
А. Б. Пеньковский
всеобщей радости 4. РАДОСТЬ — одна из энергетических сил,
которые образуют животворящую силу Святого Духа,
действующего «не только в человеческой, но и в животной, и в растительной,
и, может быть, вообще в космической, мировой душе» [Федотов
1990, 205]. УДОВОЛЬСТВИЕ же принадлежит исключительно и
безраздельно профанному, «тварному падшему» (по
С.Н.Булгакову [Булгаков 1989]) миру.
РАДОСТЬ по природе альтруистична. Именно поэтому
возможна и нормальна радость за другого. Удовольствие за другого
не получишь. Можно, разумеется, радоваться про себя (тихая,
скрытая радость), но высшая степень радости достигается
лишь тогда, когда она разделяется с другими. Показательно
поэтому, что глагол радоваться, как и прилагательное рад,
управляет дательным падежом имени, в котором значение каузатора
эмоционального состояния совмещается со значением адресата:
радость возвращается тому, кто является ее источником. Ср.
также направительно-объектное значение винительного падежа в
оборотах радоваться (не нарадоваться на кого-либо) и
этимологическое значение 'вокруг' («окружать радостью») в
церковнославянском радоватися о ком.
РАДОСТЬ межличностна. Радостью можно заразиться и
заразить, можно поделиться, передав ее другому или рассказав о
ней. Поэтому невыразимая радость — экспрессивное
преувеличение. Удовольствие же действительно невыразимо. Поэтому
оборот выразить удовольствие — всего лишь этикетная формула
выражения благодарности за доставленное удовольствие.
УДОВОЛЬСТВИЕ скрыто и становится явным лишь тогда, когда получает
внешние, преимущественно симптоматические, проявления
физиологического характера (ср. морщиться, стонать, мычать,
мурлыкать, фыркать, отдуваться, повизгивать от
удовольствия). Однако о явном, видимом удовольствии говорят обычно в
тех случаях, когда эта реакция почему-либо не соответствует
общепринятым нормам. Ср.: Как поступит новенький, через
недельку готов! — с видимым удовольствием сказал доктор (Л.
Толстой). РАДОСТЬ, напротив, открыта. Поэтому скрытая радость
обычно связана с тем, что считается постыдным.
РАДОСТЬ надличностна. Она может овладевать всем
существом человека и, переполняя его, выливаться, выплескиваться
4 Ср.: «Чем большую радость мы испытываем, тем более растет наше
совершенство и тем в большей степени мы становимся причастны к божественной
природе...» [Спиноза 1957, 118].

Радость и удовольствие в представлении русского языка 383
вовне (ср. также дышать, светиться радостью), растворяясь в
окружающем мире. Эта растворенная, разлитая в мире радость
вливается в человека, который пьет ее (отсюда образы вина и
чаши радости, а также могучей груди с сосцами, из которой
пьют радость, и др.). От человека в мир и из мира в человека —
таков нормальный круг радости, которая может поэтому
переживаться не только отдельной личностью, но также группой людей,
целым народом или страной. Ср. др.-рус. Страны рады, гради
весели. УДОВОЛЬСТВИЕ всенародным не бывает. Как соборное
чувство, преодолевающее страдания, уныние и скорбь, РАДОСТЬ
способна становиться состоянием природы и вливаться в космос,
охватывая таким образом весь Божий мирт включая и преисподнюю.
Ср.: — Такс... Радостный ныне день, — продолжал отец Иеро-
ним... — Радуется и небо, и земля, и преисподняя (Чехов). Ср.
также икону «О Тебе Радуется, Обрадованная, Вся Земная Тварь».
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1976 — Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл
(Логико-семантические проблемы). М., 1976.
Булгаков 1989 — Булгаков С. Н. Философский смысл троичности//
Вопр. философии. 1989. № 12.
Вольф 1989 — Вольф Ε, Μ, Эмоциональные состояния и их
представление в языке // Логический анализ языка: Проблемы
интенсиональных и прагматических контекстов. М., 1989.
Вышеславцев 1990 — Вышеславцев Б, Π, Сердце в христианской и
индийской мистике // Вопр. философии. 1990. № 4.
Ожегов 1972 — Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1972.
Пеньковский 1988 — ПеньковскийА. Б. Семантика наречия и ее
отражение в словаре // Словарные категории. М., 1988.
Платонов 1984 — Платонов К. К. Краткий словарь системы
психологических понятий. М., 1984.
Словарь 1948-1965 — Словарь современного русского литературного
языка. М.; Л., 1948-1965. Т. 1-17.
Словарь 1985-1988 — Словарь русского языка. М., 1985-1988. Т. 1-4.
Спиноза 1957 — Спиноза Б. Избранные работы. М., 1957. Т. 1.
Ушаков 1940 — Ушаков Д. Н. Толковый словарь русского языка. М.,
1940. Т. 1-4.
Федотов 1990 — Федотов Г. П. О Св. Духе в природе и культуре // Вопр.
лит. 1990. №2.
Хоружий 1989 — ХоружийС.С. София — Космос — Материя: устои
философской мысли отца Сергия Булгакова // Вопр. философии. 1989. № 12.
Честертон 1984 — Честертон Г. К. Писатель в газете. М., 1984.

VIII. МОДЕЛИ ДЕЙСТВИЯ
ОТ РЕДАКТОРА
В каждом языке выделим фонд слов, отражающих
мировоззрение народа. К их числу относятся: время и вечность, свобода и
воля, добро и зло, правда и истина, сила и действие, действие и его
цель. В центре этого круга слов находится понятие действия (в
широком смысле), поскольку именно через действие человек вступает
в активные отношения с реальностью. Развитие этих отношений
упорядочивает понятие о естественных родах, создает мир
артефактов, формирует нормы существования человека в природной и
социальной среде, структурирует его внутренний мир и
вырабатывает этические критерии. Действие — это координационный центр,
регулирующий отношения между человеком и миром. Не случайно
к миру приложимо определение действительный, а сам он (его
состояние) обозначается существительным действительность.
Виды действий столь же многолики, как виды естественных
родов и артефактов. Они наполняют собой мир, взятый в движении
и изменении, тогда как объекты размещены в пространстве,
рассматриваемом в его статическом состоянии. Действие входит в
один ряд с другими понятиями событийного плана, такими, как
процесс, событие (происшествие, случай), деятельность,
поведение, поступок, акт, акция и др. Каковы границы этого понятия?
Словари не дают определенного ответа на этот вопрос. В словаре
под редакцией Д. Н. Ушакова действие, в интересующем нас
значении, интерпретируется как «проявление какой-нибудь энергии,
обнаружение деятельности». С.И.Ожегов распространяет
дефиницию действия за счет включения в нее другого значения этого
имени: действие, по Ожегову, это— «проявление какой-нибудь
энергии деятельности, а также сама сила, деятельность,
функционирование чего-нибудь». Апелляция к силе и энергии, понятиям
неясным вне контекста физических теорий и жизненной практики, не
проясняет понятия действия: приведенные определения сначала
соотносят действие с любым энергетическим источником, а затем с
деятельностью, т. е. с действиями людей; ср. определение деятельности
в словаре Д. Н. Ушакова: «работа, систематическое применение своих
сил в какой-нибудь области». Если мы подставим эту формулу вме-

От редактора
385
сто имени деятельность в приведенной выше дефиниции, то
окажется, что действие есть обнаружение систематической и
ограниченной некоторой сферой практики. Этот маленький экскурс в
лексикографию показал, что возможно и широкое, и узкое понимание
«действия». Он в то же время вывел наружу основную коллизию в
подходе к действию — проблему отношения действия к человеку,
агенсу. Всякая ли акция, вызывающая изменение положений дел в
мире, может быть названа действием или в экстенсионал этого
имени входят только действия, сознательно совершаемые человеком?
Речевая практика не дает полного ответа на этот вопрос. В
русском языке имя действие вообще не имеет широкого
распространения. Оно не часто встречается в анафорической функции. Это имя,
кроме того, многозначно (в словаре Ушакова у него восемь
значений). В философии и логике под действием имеется в виду только то,
что сознательно делает человек. Это научный термин, экстенсионал
которого сужен, но интенсионал усложнен. Ограниченное миром
человека, понятие действия автоматически вошло в определенный
жизненный цикл. В нем действию предшествует некоторая
психологическая фаза, обдумывание, сравнение альтернатив, оценка, це-
леполатание, выбор средств, и только за принятием решения следует
само действие. Пределом действия, «точкой завершения», является
результат. Таким образом, действие вошло в некоторую рамку. Оно
сформировало вокруг себя богатый концептуальный контекст.
Парадоксально, что другим следствием ограничения действия
человеческими поступками оказалось расширение экстенсионала этого
понятия — в него вошли и не-действия, воздержание от действий,
отказ. Свободная воля — не единственный источник действий. Многие
действия предписываются человеку социальными и нравственными
нормами или обязательствами. Их несовершение составляет «нулевое
действие», едва ли не менее результативное, чем реальная акция.
Итак, ограничение действия человеческими поступками не
упростило, а усложнило проблему формирования этого и производных
от него концептов. Разобраться в этом комплексе вопросов
помогают языковые данные — семантика слов «круга действия». В
лингвистике понятие действия ассоциируется прежде всего с глаголом,
его семантическими типами и грамматическими категориями.
Авторы предлагаемых статей, отдавая должное традиционной для
описательной лингвистики проблематике, попытались выйти за ее
пределы, сделав шаг в направлении к концептуальному анализу
компонентов акциональной сферы.
Н. Д. Арутюнова

Н.Д.Арутюнова
ЯЗЫК ЦЕЛИ
1. Точно так же как действие занимает центральную позицию
в поле мировоззренческих концептов, цель является
организующим началом большого комплекса понятий, относящихся к делам
человеческим. Цель побуждает к действию. Отрицание цели влечет
за собой отрицание необходимости в действии. Не случайно
говорят: «Незачем было это делать». Цель придает смысл действию.
Действие, лишенное цели, квалифицируется как бессмысленное.
2. Целенаправленным может быть только сознательное
действие человека. Состояния спонтанны. Они не выбираются и не могут
поэтому иметь цели. Для них характерны причинно-следственные
отношения: Мне грустно потому, что весело тебе (но не *Тебе
весело для того, чтобы мне было грустно). Обстоятельство цели
отдает предпочтение активной конструкции. Естественней
сказать Дом разрушили, чтобы разбить на этом месте парк, чем
Дом был разрушен, чтобы разбить парк.
3.1. Так же как для природы характерна категория причины,
для человека характерна категория цели, но с тем различием, что
причина ассоциируется с ненормативными явлениями и
отрицательной оценкой, а цель — с положительными событиями и
позитивной оценкой. Непонятность действия человек связывает с
невыявленностью его цели (или мотива), непонятность «действ»,
разыгрывающихся в природе и социуме, — с невыявленностью их
причин; ср.: Я не понимаю, зачем ты это делаешь и Я не
понимаю, почему вдруг сделалось темно. Природное «действо»
отделимо во времени от своей причины, и это способствует
формированию самих понятий причины и каузальных отношений.
Причина устанавливается в результате ментальных операций.
Ее существование необходимо. Оно не зависит от человека. Цель
требует действия. Причины существуют, цели осуществляются.
Причины проецируются в прошлое, цели — в будущее. Суждение
о причинных отношениях нуждается в верификации, суждение о
цели — в реализации. Человек ищет существующие в реальном
мире причины явлений, но создает возможный мир желательных для
него положений дел. В первом случае он занят исследованием, во
втором — созиданием.
3.2. Причина и цель глубоко различны. Язык, однако, дает
примеры их поверхностного неразличения. Они проанализирова-

Язык цели
387
ны Е. В. Рахилиной [Рахилина 1986]. Для того чтобы выявить
суть этого явления, следует иметь в виду, что в понятии цели
нередко объединены мотивы и цели действия. Между тем они не
тождественны. Мотив — это побуждение к действию —
инстинктивное или осознанное. Побуждение к сознательному действию
состоит в желании достигнуть определенной цели. Мотив и цель
действия могут иметь одно пропозициональное содержание,
различаясь только по модальности. Мотив входит в контекст
желаний и потребностей, цель — в панораму возможных миров.
Общность пропозиционального содержания мотива и цели действия
ведет к их неразличению. Вопросы «С какой целью (зачем) ты это
сделал?» и «Каковы были твои мотивы?» направлены на поиск
аналогичных сведений.
Мотив предшествует цели так же, как причина следствию.
Однако отношение «мотив — цель» глубоко отлично от
отношения «причина — следствие». Мотив и цель содержательно
близки, причина и следствие несводимы к общей формуле. Вопросы о
причинах и следствиях события рассчитаны на получение разной
информации. Причина и следствие относятся к реальным
событиям, мотив и цель — к состояниям сознания. Но причина может
быть транспонирована во внутренний мир человека, и тогда она
идентифицируется с мотивом действия, приобретает
свойственную ему субъективную модальность и входит в контакт с целью
действия. Пара «мотив — цель» заменяется парой «причина —
цель». Такая замена обычно делается в тех ситуациях, когда
нужно избежать отождествления мотива и цели. Вместе с тем
причина и цель действия получают одно пропозициональное
содержание, следствием чего является их кажущееся неразличение
в диалогической речи. Необходимо подчеркнуть, что в
применении к человеческой деятельности понятие причины может
замещать мотив действия, но не его цель. Причина и цель настолько
фундаментально различны, что даже транспозиция причины из
мира природы в мир человека не может стереть существующее
между ними различие.
3.3. Явление контаминации причины и цели привлекало к
себе внимание лингвистов, различие же между мотивом и целью,
завуалированное совпадение их пропозиционального содержания,
оставалось в тени. Между тем эти явления прямо между собой
связаны: дифференциация мотивов и целей, когда в ней возникает
необходимость, достигается через отождествление мотивов с
причинами действий. Почему-вопрос в применении к человеческим
действиям относится к их мотивам. Поэтому в ответе часто присутст-

388
Я. Д. Арутюнова
вуют глаголы нужды, желания, предположения и т.п.: — Почему
ты уехал? — Захотел и уехал / Нужно было / Боялся один
оставаться I Думал, дожди будут. Поскольку мотив не всегда может
быть сформулирован, на такой вопрос можно дать
«бессодержательный» ответ: — Просто так / И сам не знаю. Цель
предполагает определенность и осознанность. Вопрос о цели плохо
согласуется с пустым ответом. Интересно отметить, что семантика ряда
глаголов предполагает валентность на мотив, но не цель действия.
Таковы глаголы с семой «прекращение»: уйти, уехать,
остановиться, замолчать, перестать что-либо делать и др. В них есть
«намек» на отрицание, а отрицательные формы глагола, как
было отмечено Е. В. Рахилиной [Рахилина 1986, 46], не входят в
вопросы о цели: *3ачем ты не сел в кресло? Это вполне естественно,
поскольку отсутствие действия (недействие) предполагает
отсутствие цели, но не исключает мотива. Это один из тех случаев, когда
мотив не тождествен цели. Отделение мотива от цели происходит
и тогда, когда цель не была достигнута: Зачем ты приехал? —
Хотел поступить в институт, да не вышло. За вопросом о цели
следует ответ о мотиве-причине. То же самое наблюдается тогда,
когда цель действия не была ясна агенсу: Зачем ты пошел к
Белому дому? — Потому что не мог иначе. К этой же категории
относится и пример, которым Е. В. Рахилина иллюстрирует
несоотносительность в оформлении вопросов и ответов: Зачем я пишу?
Я пишу, потому что не могу не писать. На вопрос о цели —
ответ о причине, и другого быть не может (М. Цветаева). Суть
ответа М. Цветаевой как раз и состоит в принципиальном
исключении категории цели из разговора о творчестве. Ср. также: — Я не
знаю, зачем я сказала тебе это сегодня ночью! Впрочем, никакого
«зачем» ведь и нет, а есть только «почему». — Почему? —
Потому, что если любишь, то не можешь умолчать (Н. В. Нароков).
Причинный вопрос в норме не может получать целевого
ответа: — Бабушка, почему у тебя такие большие уши? — Чтобы
лучше слышать (пример Е. В. Рахилиной). Красная Шапочка
интересовалась именно причинами «роста» ушей, но бабушка-волк
не могла дать ей нужный ответ. Поэтому ее реплика — это
игровой ход, увертка.
Таким образом, категория причины при ее транспозиции в
субъективную сферу идентифицируется с мотивом (но не с целью)
действия. Причинные вопросы применительно к действию
используются преимущественно тогда, когда нужно отделить мотив
от цели. Если между ними нет содержательного различия,
возможна контаминация, подробно рассмотренная Е. В. Рахилиной,

Язык цели
389
например: Почему ты сел в кресло? — Потому что устал/
Чтобы отдохнуть; Почему ты не сел в кресло? — Боялся его
запачкать I Чтобы его не запачкать.
4.1. Целеполатание, кажущееся столь естественным атрибутом
человека, требует определенных мировоззренческих предпосылок.
Говоря схематически, можно различать две базисные модели
мира. Они основаны на понятиях времени и движения.
Мифологическое мировосприятие, не отделяющее человека от природы
(космоса), сводится к понятию цикла и вечного возвращения [Элиаде
1987]. Его символизируют круг и движение по кругу. Понятие
вечности вытекает из идеи замкнутости круга, отсутствия у него
начала и конца. Круг может быть помещен в разных плоскостях, но он
не ориентирован: движение по кругу не допускает изменения
направления. Эта модель ограничивает временную перспективу. Ей
не свойственны понятия истории и прогресса. В ней ослаблено
«чувство нового», но усилено «чувство тождества», придающее
существованию стабильность. Действия человека подчинены
смене циклов и ритмически возобновляющимся естественным
потребностям. Их «замысел» и их удовлетворение в известной мере
автоматичны. Цель действия однозначно задана природой вещей.
Действие в рамках такого мировосприятия не предполагает
никакой «самодеятельности». Оно лишь повторяет прадействие
(архетип, парадигму) [Элиаде 1987, 57]. «В проявлениях своего
сознательного поведения „первобытный", архаический человек не знает
действия, которое не было бы произведено и пережито ранее кем-то
другим, и притом не человеком. То, что он делает, уже делалось.
Его жизнь — непрерывное повторение действий, открытых
другими» [там же, 33]. Действия в принципе ритуальны, а ритуал
имеет смысл, но не цель.
На фоне такого мироощущения концепт цели не может
обрести основополагающий для деятельности человека статус: мотив,
действие и цель образуют нечленимый комплекс, а движение по
кругу детерминировано формой этой геометрической фигуры,
символизирующей природные циклы *.
Мировосприятие нового (исторического) человека инвертирует
отношение между ним и природой. Оно антропоцентрично. В нем
присутствует понятие свободы выбора, формирующей личность,
способную к изменению форм жизни. Образ времени как круга, а
1 В мифологическом сознании изменение курса событий связывается скорее
с магическими, чем с ритуальными действиями, и в их контексте могут
создаться условия для отделения цели от самого действия, но само отношение между
магией и вызванным им событием неорганично.

390
Η. Д. Арутюнова
жизни как движения по кругу сменяется линейным
представлением о времени и о жизни — как о движении в условиях
ветвящихся миров. Линия в отличие от круга помещена в ориентированном
пространстве и допускает развилки. Она позволяет смотреть
вперед. Линейная модель жизни согласуется с понятием
неповторимости событий, их индивидности. На смену мифологическому
приходит историческое сознание, отделяющее действие от цели.
Организующий человеческие действия центр перемещается из
прошлого в будущее.
4.2. Линия, однако, еще не образ, а только его схема. В
применении к жизни человека (и общества) она воплощается в образе
пути (дороги). Цель ассоциируется с пунктом назначения,
концом пути. Вопрос «куда?» преобразуется в вопрос «зачем?»2. Во
многих языках обозначение конца получает значение цели; ср.
лат. finis, φρ. la fin, исп. el fin, итал. il fine; ср. также в русском:
«На какой конец ты это делаешь?» = для чего, какая цель,
намерение, предмет? (пример и его толкование из словаря В. И. Даля).
Итак, два восприятия жизни — два ее образа, два символа:
окружность и прямая, круг и путь. Каждое представление таит в
себе опасность: круг может стать порочным, а путь увести в
дурную бесконечность.
Есть и другие, обычно синкретические, модели жизни.
Таковы, например, образы спирали и маятника. Они не исключают
понятия цели в той мере, в какой в них присутствует идея
линейности. Она есть, конечно, и в цикличном образе мира. Интересно
отметить, что греч. τελοσ 'цель' первоначально обозначало мету,
«поворотный камень», по которому велся счет кругов на
ристаниях. Наряду с этим значением и, надо полагать, на его основе
возникло абстрактное значение завершенности, которое позднее
(начиная с Аристотеля) преобразовалось в значение цели (см. подробно
[Левинская 1987]). Таким образом, в греческом понятие цели
имело своим источником представление о круге.
Нет, однако, сомнения в том, что образ пути является на
русской почве основным источником «языка цели». Действительно,
этим образом диктуется основной ассоциативный ряд, через
который осмысляются ситуации целенаправленных действий: к
цели идут (но не едут), движение к цели может быть медленным
или быстрым (стремительным), трудным или легким, цели
достигают, но она может оказаться и недостижимой, к ней проби-
2 Один из персонажей А. Платонова говорит: «Некуда жить, вот и думаешь в
голову», где «некуда жить» означает «не для чего жить».

Язык цели
391
ваются, встречая на пути препятствия (препоны, преграды), их
надлежит устранить (преодолеть, смести, разрушить). На пути
к цели стараются не оглядываться, не спотыкаться и не
отступать, не сворачивать с выбранного пути. Нецелеустремленного
человека называют непутевым, а если он при этом нарушает
правила движения по дорогам жизни — беспутным или распутным.
К цели могут вести кривые и извилистые дорожки, но
«правильный человек» выбирает к ней прямой путь3.
Конечно, образ пути не является единственным источником
языка цели. Немалый вклад в него внесли образы стрельбы и охоты
(нацелиться, попасть в цель, промахнуться, бить мимо цели,
преследовать цель), овладения некоторым объектом, его покупки
(добиваться цели любой ценой, дорого заплатить за достижение
цели). Несмотря на то что само слово цель ассоциируется со
стрельбой, этот образ не стал для русского языка превалирующим. Но и
аналогия с путем не обеспечивает полностью «язык цели».
Движение к цели отличается от движения к месту назначения тем, что
цель существует в возможном мире, а пункт прибытия — в
реальном. Конечная станция может быть незнакома путнику, но само
понятие пути имплицирует ее существование. «Дороги в никуда»
(фр. chemin de la mer) — метафора.
Целеполагание предшествует действию. Это начало пути. Вместе
с тем цель — пункт назначения. Как начало и стимул действия
цель находится в пространстве мысли и воображения, как конец —
она проецируется в будущее. Парадокс цели демонстрирует статья
в словаре В. И. Даля, в которой чередуются упоминания о конце и
начале: «Конечное желанье, стремленье, намеренье, чего кто
силится достигнуть. Без цели ничего не делают. У него была добрая
цель, да не так вышло / Цель, начало или корень дела, побужде-
нье; за ним идет средство, способ, а вершит дело конец, цель,
достижение ее». С целью одновременно ассоциируется и начало
(замысел) и конец (его осуществление). Поэтому для концепта цели
так важен образ пути, имеющего отправной пункт и пункт
назначения. Прибытие на конечную станцию завершает путь и
оценивается положительно относительно интересов агенса. Эта оценка
6 Ассоциация цели с путем и линейным представлением о времени и жизни
косвенно подтверждается тем, что отрицание идеи целенаправленности жизни
нередко возвращает к образу круга: Весь то жизненный путь мы прошли до
конца И концом оказалось начало (А. Блок); Твои пути — пути по кругу
(В. Брюсов). Путь по кругу — оксюморон: по кругу можно ходить и двигаться, но
это «непутевое хождение». По кругу идет тот, кто сошел или сбился с пути,
потерял путь.

392
Η. Д. Арутюнова
действительна только в ментальном контексте стадии замысла и
может измениться после воплощения цели в реальном положении дел.
5. Линейный образ времени и соответствующее ему
представление жизни как движения вперед составляют тот
мировоззренческий фон, на котором только и может обозначиться концепт
цели и сформироваться ее язык. Он складывается из определенного
синтаксического репертуара — придаточных цели и их
эквивалентов, а также имен, группирующихся вокруг существительного
цель: задача, назначение, предназначение, предмет желаний,
намерение, стремление, замысел, план и др. [Крейдлин 1992, 3].
Эти средства лингвоспецифичны и различаются по ряду
параметров. Универсальный принцип смысловой дифференциации
компонентов в «поле цели» непосредственно задан образом
направленного движения, делающим естественным разговор о ближних
и дальних (или конечных) целях [Радзиевская 1992]. Ближние
цели всегда конкретны. Чем дальше цель, тем она более туманна.
Когда цель выходит за рамки человеческой жизни, она становится
социальным идеалом. Цель-идеал уходит в дурную бесконечность,
превращая ближние конкретные цели в средства своего
достижения (точнее, недостижения).
Цель может быть эксплицирована в терминах конкретного
высказывания, идеал — только в виде общих — ценностных и
нормативных — суждений. Цель перестает быть точкой,
финишем или пределом. Она превращается в процесс; ср. употребление
в русском социологизированном языке формы в целях: в целях
улучшения (постепенного повышения, дальнейшего
совершенствования и т. п.). Неопределенность содержания маркирована мн.
числом имени цель. Форма в целях неупотребительна в
конкретных ситуациях: *Я пришел в целях получения ответа (нужно:
с целью получить ответ или чтобы получить ответ).
В русском языке «сильные» (конкретные) цели большей
частью выражаются придаточными, а «слабые» — именем цель во
мн. числе. В языках бытуют синонимические ряды имен,
различающихся по степени конкретности подразумеваемой цели. Так, в
итальянском существуют четыре имени со значением цель: Voggetto,
I'obiettivo, lo scopo, il fine. Наиболее конкретны имена oggetto и
obiettivo, например: Voggetto principale dell'articolo e di far conoscere
la situazione attuale 'Основная цель статьи — познакомить с
нынешней ситуацией'; II nostro obiettivo ё concludere rapidamente un
accordo vantaggioso 'Наша цель состоит в том, чтобы немедленно
заключить выгодную сделку'. Менее конкретно имя lo scopo букв,
'цель, мишень': una vita senza scopo 'жизнь без цели'; Lo scopo

Язык цели
393
della sua vita sono i figli Юна живет для (ради) детей'. В еще более
общих ситуациях используется имя il fine в ед. или мн. числе:
A tutti sono noti i fini umanitari della Caritas 'Всем известны
гуманитарные цели благотворительного общества «Каритас»'. Когда
хотят дать нравственную или иную оценку цели, пользуются
именем fine: fine leggittimo (disonesto) 'законная (бесчестная) цель'4.
В испанском языке также различаются общие и «предметные»
цели (ср. el fin и el objetivo). Приведенный фрагмент языкового
материала показывает, что в пределе конкретная цель — это
предмет, а абстрактная сводится к вечным ценностям.
Желание и нужда имеют в истоке предметную ориентацию с
тем различием, что желание направлено на предмет-цель, а
нужда — на предмет-средство (см. также ниже). Поэтому желают всегда
того, что считают для себя хорошим, а в терминах нужды говорят
об уступке, о том, с чем приходится мириться, чтобы в конечном
счете удовлетворить желание.
Желание толкает человека на совершение естественных,
циклически повторяющихся действий. Предмет еще не осознается
как цель действия. Но способ получения объекта, если в нем
возникает потребность, приближает к его интерпретации как цели.
В этом смысле можно утверждать, что в ряду естественных
действий способ создает цель. Способ — ближайший концептуальный
партнер цели, и нужда в нем имплицирует наличие цели.
6.1. В общем случае цель естественных действий задана
природой. Она неотделима от действия и обычно не эксплицируется.
Странно было бы сказать Я пообедал, чтобы насытиться; Я
выпил воды, чтобы утолить жажду; Я лег спать, чтобы выспаться.
Естественные действия имеют одну цель, и сам вопрос о ней
избыточен. Когда в «Женитьбе» Гоголя Кочкарев спросил Жевакина,
зачем ему жениться, тот удивился самому вопросу: «Как зачем?
Вот позвольте заметить, странный немножко вопрос!». Все то, что
входит в понятие нормативного цикла человеческой жизни, не
интерпретируется в терминах цели. Вопросы типа «Для чего я
родился (появился на свет)? » могут иметь только риторический или
философский смысл. Это же относится к действиям или деятельности,
образующим социально принятую норму жизни. Так, не
спрашивают о том, с какой целью ребенок учится грамоте или ходит в школу.
В норме такого рода цели ассоциируются с пределом действия
и выражаются аспектуальными средствами, ср.: есть и наесться,
Пользуюсь случаем поблагодарить за консультацию по итальянскому
языку проф. С. Синьорини.

394
Η. Д. Арутюнова
спать и выспаться, идти и прийти, отдыхать и отдохнуть,
учиться и выучиться и др. Естественные действия не
способствуют развитию понятия цели, но они далеко не безразличны для
его формирования.
6.2. Центральным (активным) актантом в ситуации
сознательного, целенаправленного действия является агенс. Эта позиция
семантически сложна. В ней как бы записан «генетический код»
развития синтаксиса действия. Агенс не только (и даже не
обязательно) действователь. Он одновременно и бенефактор. Очевидно,
что естественные действия можно осуществлять только для себя.
Нельзя есть и спать «вместо» другого. Бенефактор и агенс в этой
ситуации неразделимы, а цель составляет неотчуждаемую
собственность агенса. Это свойство сохраняется и тогда, когда речь
идет о других видах целенаправленных действий, в том числе и
социальных. Можно сказать «Твои цели — мои цели», но нельзя
делать что-нибудь с чужой целью. Высказывания типа «Я
поставил перед собой твою цель» или «Я сделал это с твоей целью» не
встречаются.
Указание на то, что действие было произведено в интересах
другого, требует отдельной позиции бенефактора. Неотчуждаемость
цели, таким образом, послужила стимулом для развития
синтаксиса глаголов действия.
6.3. Позиция бенефактора маркируется в русском языке
предлогами для и ради. Оба они могут использоваться не только в бе-
нефактивном, но и в целевом значении: для (ради) тебя, для
(ради) развлечения. В первом случае речь идет об адресате действия,
во втором — о цели.
После ради естественно встретить обозначения «фиктивных»
бенефакторов — небесных сил и богов: Подайте Христа ради!
Ради Бога замолчи! Это апелляция к высшим силам, и она
возможна только в просьбе и мольбе. В рады-контексте имя бенефактора
легко деконкретизируется: ради людей (человечества, народа).
Предлог ради синонимизируется с во имя с тем различием, что он
более прочно связан с глаголами действия и просьбой о действии.
Деконкретизация бенефактора ведет к тому, что он осмысляется
как некоторая высшая цель: ради человека -> ради
человечества -> ради блага (счастья, спасенья) людей, например: Мы ведь
не животные, мы можем жить ради энтузиазма (А. Платонов).
Высшие цели требуют жертв. Естественно поэтому, что
предлог ради часто следует за обозначениями тех действий, которые
оборачиваются для человека страданиями: пострадать ради
общего блага, жертвовать собой ради спасенья человечества. Вся-

Язык цели
395
кое действие, бенефактором которого является другой,
квалифицируется как имеющее высшую цель, и такой контекст очень
характерен для предлога ради. Не принято говорить: (?) Я сделал
это ради себя самого. Напротив, естественно сказать: Я сделал
это не ради себя. На это собеседник может возразить: Неправда,
ты это сделал ради собственных интересов. Но это
высказывание «судьи», а не агенса.
Предлог ради можно встретить и в сочетании с именами
«низких» радостей: Он ради красного словца не пожалеет и
родного отца, ср.: <Он> съездит по физиономии ни с того ни с сего,
а так, ради простого удовольствия (В. Пьецух).
Ради -контекст способствует введению понятий круга высших
целей и «жертвы» в интерпретацию действий. Священные по
своей природе, эти понятия используются для осмысления и оценки
человеческих поступков. Язык ритуала становится языком жизни.
6.4. Позиция агенса сознательного действия объединяет не
только действователя, бенефактора и протагониста целевой
ситуации, но также субъекта практического рассуждения: агенс
планирует действие, оценивает внутренние и внешние возможности его
осуществления, выбирает орудия и способы реализации замысла.
Субъект сознательного действия представляет сложный
семантический комплекс, развертывание которого формирует
концептуальное поле цели и обслуживающие его синтаксические структуры.
Выше было показано разделение позиций агенса и бенефактора.
Точно так же происходит дифференциация инспиратора
(вдохновителя) и исполнителя действия и формируется модальность
желания (стремления), ориентированная на цель, и модальность
нужды, маркирующая способы, условия и орудия достижения цели.
Связь желания с целью, а нужды со средством ее достижения, о
которой уже упоминалось, хорошо показывает следующий
пример: Вощев хотел попросить какой-нибудь самой слабой
работы, чтобы хватило на пропитание... но для просьбы
нужно иметь уважение к людям, а Вощев не видел от
них чувства к себе (А. Платонов).
Таким образом, если «семантика цели» развивается под
давлением фактора дистанции, разделяющей замысел и его
реализацию, то «синтаксис цели» формируется путем развертывания тех
значений, которые заключает в себе позиция агенса.
7. В заключение мы хотим подчеркнуть следующее.
Телеологические размышления есть следствие гипостазирования
категорий, выработанных на материале практических действий
человека, на Вселенную — существование мира и входящих в него при-

396
Η. Д. Арутюнова
родных объектов, на протекающие в нем процессы и стихийные
действия, с одной стороны, и на жизнь человека — с другой; ср.
следующее ироническое замечание Монтеня: «Мы утверждаем,
что все предназначено для нас: для нас существует вселенная, для
нас свет, для нас гремит гром. Творец и все твари существуют для
нас. Мы — цель всего».
Ассоциация цели с концом побуждает видеть во всем, что
имеет конец, присутствие замысла, смысла и цели. Замысел
придает смысл действию. Жизнь человека конечна и деятельна. Ее
цель и смысл объединяются в концепте предназначения [Крейд-
лин 1992].
ЛИТЕРАТУРА
Крейдлин 1992 — КрейдлинГ.Е. К проблеме языкового анализа
концептов «цель» vs. «предназначение» // Логический анализ языка.
Модели действия. М., 1992.
Левинская 1987 — ЛевинскаяО.Л. История и семантика термина τέλος в
языке древнегреческой философии: Дис.... канд. филол. наук. М., 1987.
Радзиевская 1992 — РадзиевскаяТ.В. Цель в ряду родственных
концептов // Логический анализ языка. Модели действия. М., 1992.
Рахилина 1986 — РахилинаЕ.В. Отношение причины и цели в русском
тексте // ВЯ. 1986. № 6.
Элиаде 1987 — ЭлиадеМ. Космос и история / Пер. с фр. и англ. М., 1987.

Т. В. РАДЗИЕВСКАЯ
СЕМАНТИКА СЛОВА ЦЕЛЬ
Подобно слову факт, которое принадлежит сфере мышления
о мире [Арутюнова 1988], слово цель обозначает мыслительную
категорию, которая приписывается наблюдающим и
размышляющим субъектом не только действиям и поступкам лица, но и
иным объектам, сообщая им деятельный статус. Так, говорят о
цели заявления, фильма, искусства, науки, мероприятия,
воспитания, преобразований. Цель выступает параметром,
необходимым для понимания и интерпретации действий и явлений.
Достаточно часто цель отождествляется с критерием оценки действия:
Он совершил неблаговидный поступок для того, чтобы помочь
больному. Оценка цели здесь переносится на оценку действия.
Обедненность значения, отсутствие дескриптивного или ква-
лификативного компонента в значении и одновременно
принадлежность понятия мыслительной сфере создают условия для
значительного расширения контекстов со словом цель и ситуаций, к
которым она прилагается. Это размывает его значение еще более.
Поэтому при рассмотрении данного существительного
естественно обратиться к именам родственных концептов. Среди них
выделяются задача и мечта. Оба они имеют черты сходства с целью.
В то же время каждый концепт специфичен.
Так, задача — это порождение рационального отношения к
жизни, она касается конкретных, обозримых дел: говорят
практическая, конкретная задача. Стандартным является
противопоставление конкретных задач и абстрактных целей. Задача
связана с модальностями необходимости и долженствования:
задача — то, что необходимо сделать, а не то, что сам субъект
хочет делать.
Мечта соотносится прежде всего с эмоциональной сферой
лица и связана с категорией желания, ср.: Его мечта — иметь
собаку. Цель же связана как с эмоциональной, так и с
рациональной сферами лица. Подобно мечте, она называет объект
стремлений и желаний субъекта: Его цель {мечта) —
разбогатеть. Именно эмоциональная сфера дает толчок к зарождению
цели, и именно эмоциональный импульс ведет к ее достижению.
Если мечта не предполагает или не обязательно предполагает
усилия со стороны субъекта по ее воплощению, то для
формирования, окончательной кристаллизации цели необходимы опреде-

398
Т. В. Радзиевская
ление ее достижимости, реализуемости желаемого, оценка
способов и путей достижения, быть может, выработка плана действий.
Процесс окончательного формирования цели переводится, таким
образом, в интеллектуальную сферу. Сформированная цель
мыслится субъектом как реально достижимая, хотя в процессе ее
достижения могут происходить переоценки. Изначально цель может
квалифицироваться как труднодостижимая, почти
недостижимая. Высказывание Это — недостижимая цель (скорее Это
нереально, недостижимо) выражает сомнение собеседника —
интеллектуальную диалогическую реакцию, а не собственно харак-
теризацию цели. Естественно, что оценки по вероятности
достижения цели меняются по мере приближения к ней или удаления
от нее, а ретроспективная квалификация цели может
значительно отличаться от изначальной. См. следующее высказывание, в
котором цель при ретроспективном взгляде предстает как нечто
маловероятное, несбыточное, близкое мечте: Тогда мы в
Древлехранилище поставили перед собой цель прямо-таки
маниловскую: каждый год собирать до 150 рукописей. И эта цель
оказалась реальной... (журнальная беседа с А. М.Панченко), ср.:
Мечта оказалась реальностью.
Значение слова задача характеризуется присутствием
параметра выполнимость — задача получает определения по
всему диапазону выполнимости: говорят Это — невыполнимая,
трудная, сложная, несложная, простая, примитивная,
тривиальная, легко выполнимая задача, где задача квалифицируется
по критерию затрачиваемых усилий, сложности путей решения.
Мечта изначально предстает как нереализуемая или не
реализуемая за счет усилий субъекта, ср.: несбыточная мечта,
сумасбродные мечты. Слово способно входить в состав предиката для
передачи смысла неосуществленности: Мысль о том, чтобы
съездить в горы, осталась мечтой. Входя в предикат с оценочными
определениями (Это пустая, глупая, бесплодная мечта), слово
мечта образует высказывания, выражающие негативную
реакцию на сообщение о желаниях, побуждениях, замыслах.
Если к цели стремятся, то мечту лелеют. Мечта сбывается
сама собой, цели же человек достигает за счет своих
собственных усилий. Таким образом, мечта и цель распределяют между
собой вероятностную шкалу реализуемости желаемого. Задача
противостоит им как носитель параметра «выполнимость
необходимого (должного)».
Общим для цели и мечты является соотнесенность с планом
будущего времени: момент их достижения, осуществления мыс-

Семантика слова цель
399
лится как принадлежащий будущему, т. е. периоду будущего, не
связанному с настоящим, удаленным от него на значительную
временную дистанцию. Эта семантика «дистанции» проявляется
у слова цель в выражениях: Он у цели; Он близок к цели; Он еще
далек от своей цели; Его цель снова отдалилась от него; Он
приблизился (приближается) к своей цели; ближайшая, далекая,
перспективная, конечная цель. Задача же мыслится в связи с
планом настоящего и предбудущего времени — говорят
неотложная, насущная, актуальная, безотлагательная задача;
задача первостепенной важности.
Общей чертой цели и задачи является их оформленность,
которая может конкретизироваться в вербальной формулировке:
сформулировать (определить) задачу, цель, но ^сформулировать
мечту. Мечта противостоит задаче и цели как неопределенное,
нецельнооформленное образование. Если мн. число цели и задачи
называют дискретное множество объектов, то мечты (ср. мысли,
истины, банальности) — недискретное.
Рассматриваемые имена различаются также по
принадлежности к разным аспектам жизнедеятельности, что проявляется в их
сочетаниях с некоторыми определениями. Так, задача
представляет реалистическое отношение к жизни, определяет ее деловую
сторону — говорят серьезная, ответственная, реальная задача.
Мечта и цель соотносятся с интимной сферой лица, что видно по
выражениям заветная, тайная, потаенная, сокровенная
мечта; тайная, заветная, желанная цель. Связь с категорией
желания проявляется у этих двух слов и в том, что они обозначают
объекты, представляющие ценностный аспект жизни.
Высказывания, в которых цель и мечта выступают как объекты
обладания, заключают в себе информацию о положительных
характеристиках лица: У него есть цель (мечта) в жизни (+ и это хорошо)
[Вольф 1978, 29]. Ср.: Человек без мечты — соловей без голоса.
Таким образом, на основании сопоставительного
рассмотрения концептов цель, задача, мечта можно сделать вывод о
следующих чертах концепта целы 1) амбивалентность процесса
формирования цели: зарождаясь в эмоциональной сфере, она
выкристаллизовывается в интеллектуальной и получает вербальную
оформленность; ввиду этого: 2) неспонтанность, результативность
формирования; 3) соотнесенность с временным планом, моделирование
связи между субъектом целеполагания и целью в виде
определенной временной дистанции; 4) принадлежность внутренней
интимной сфере субъекта, хранение в ней, недоступность
непосредственному наблюдению; 5) принципиальная достижимость цели;

400
Т. В. Радзиевская
6) соотнесенность с ценностным аспектом жизни. Этот комплекс
черт не создает, безусловно, полного «образа» цели, однако он
отражает место концепта в том семантическом пространстве,
которое создает вместе с ним задача и мечта.
Последняя из приведенных характеристик находит отражение
в одной функционально-семантической особенности слова цель.
Это наличие в семантической структуре имени выделительной
оценки, или маркированности. Такая выделительная оценка
характеризует значение слов поступок и событие, которые,
называя происшедшее, маркируют его как заслуживающее внимания,
как незаурядное в том или ином отношении [Арутюнова 1988,
172]. Цель действия отмечается тогда, когда она нестандартна,
высказывания о цели чтения детектива (стирки, глажки, уборки
квартиры, прогулки) возможны, лишь когда цель неординарна.
Однако нормальны сочетания слова цель с именами нерутинных
действий и событий: цель полета космонавтов (поездки,
путешествия, экспедиции, предприятия, дискуссии, спора, обсуждения,
командировки, преступления, встречи глав двух правительств).
В различных высказываниях о цели выделительная оценка
проявляет себя с «оглядкой» на ее концептуальные черты. Если у
слова событие эта семантическая черта предоцределяет главным
образом его сочетаемость с оценками по параметру важности,
исключительности (значимое, необыкновенное, важное,
удивительное событие), то на функционирование слова цель ее влияние
более опосредовано, но и более своеобразно. Будучи
принадлежностью внутреннего мира лица, цель осмысляется как ментальный
«капитал», а наличие цели трактуется как обладание чем-то
ценным, положительным. Однако в отличие от высказывания У него
доброе сердце (добрая душа), которое отражает нормативную
сторону жизни, наличие цели вообще не связывается с идеей нормы.
Поэтому высказывания о наличии или отсутствии цели — это
высказывания о качественной стороне жизни, поведения лица, его
внутреннем состоянии. Ср.: Он сделался как-то живее, даже
тверже характером, как человек, который уже определил и
поставил себе цель (Гоголь). Бесцельность существования является
его качественной характеристикой, предполагающей скуку, без-
делие, уныние, праздность. Результативность цели позволяет
говорить о процессе ее поиска, который может рассматриваться как
положительно окрашенная деятельность. Так, в одной из сцен
романа «Обломов» Штольц говорит Обломову: «Ну хорошо; я
солгу ей, скажу, что ты живешь ее памятью <...> и ищешь строгой и
серьезной цели».

Семантика слова цель
401
Наличие выделительной оценки в семантике слова позволяет
ему включаться в контексты с повышенной экспрессией, где
представлены различные прагматические смыслы —
категоричность, особое отношение субъекта речи к сообщаемому, средствам
выражения. Это высказывания типа дефиниций, сентенций,
высокопарных суждений, призывов, репрезентирующих как
диалогические реплики, развернутые высказывания, так и
фрагменты текста. Ср.: 1) У всякого человека должна быть цель в жизни.
Счастье — в достижении своей цели!; 2) Цель по-настоящему
воцерковленного человека — достичь всего, что получено нами
в наследство (журн.); 3)И защита именно этой свободы и этой
ответственности является задачей и целью права как
государственного и одновременно гражданского института (газ.).
Такие высказывания о цели представляют собой
функционально-семантический комплекс, в котором семантические черты
имени и прагматика всего высказывания, его функция взаимно
обусловлены. Ср. тезис Ю.Д.Апресяна о распределенности
прагматической информации между разными языковыми
средствами [Апресян 1988]. Заметим в этой связи, что иной тип семанти-
ко-функциональной обусловленности был отмечен А.М.Селище-
вым, описавшим инновации в русской речи в 20-е гг. [Селищев
1928]. Он отмечал новое использование слова мир для выражения
величественности (нигде в мире, нет в мире, весь мир, мировой
масштаб). В этом случае функциональная задача диктует
использование прагматических возможностей слова [Селищев 1928,
121-155].
Высказывания о целях являются принадлежностью многих
текстов, в которых они имеют декларативный характер. Это
политические декларации и заявления, программы обществ и
партий, различные научно-технические тексты-статьи, технические
задания, обоснования разработок, ср.: Целью работы является
выявление и моделирование...; это рекламно-критические статьи,
газетные тексты о событиях: 1) Фильм не навязывает никакой
точки зрения. Цель его — призвать зрителя к размышлению
(газ.); 2) Ее цель — помочь позитивному процессу, спасти,
защитить новое мышление, его принципы (газ., статья о создании
новой организации). Субъект речи в последних примерах
солидаризируется с точкой зрения автора фильма (создателей
организации). Такие высказывания в тексте несут особую прагматическую
нагрузку: их функция — создание ориентира при рецепции,
основы для вынесения суждений об объекте, т. е. формирование
некоторых видов ответных реакций.

402
Т. В. Радзиевская
С особенной отчетливостью выделительная оценка реализует
себя в высказываниях-заявлениях о цели от 1-го лица типа Моя
цель — создать хорошую семью (ср.: Я хочу создать хорошую
семью), прагматический смысл которых можно передать как «Я
говорю так, чтобы ты понимал, что я говорю о важном,
значительном». При этом высказывание Его цель — создать хорошую семью
лишено этого прагматического компонента, что говорит о
«чувствительности» слова к противопоставлению описательных
контекстов, предполагающих позицию наблюдателя (повествователя) и
контекстов речевого режима [Падучева, Зализняк 1982; Падучева
1989]. Ср. также употребление в повествовании от 1-го лица:
Теперь, когда я покончил с делами, я мог посвятить себя главной
цели поездки в Рамздэль (В. Набоков).
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1988 — Апресян Ю.Д. Прагматическая информация для
толкового словаря // Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.
Арутюнова 1988 —Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений. Оценка.
Событие. Факт. М., 1988.
Вольф 1978 — Вольф Ε. Μ'. Грамматика и семантика прилагательного.
М., 1978.
Падучева 1989 — Падучева Е. В. О семантике грамматических категорий
времени и вида в повествовательном тексте // Семиотика и
информатика. М., 1989. Вып. 29.
Падучева, Зализняк 1982 — Падучева Е. В., Зализняк Анна А.
Семантические явления в высказываниях от 1-го лица// Finitis duodecim
lustris: Сб. статей к 60-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1982.
Селищев 1928 — СелищевА.М. Язык революционной эпохи: Из
наблюдений над русским языком последних лет (1917—1926). М., 1928.

Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин
КОНЦЕПТ «ДЕЙСТВИЕ»
В КОНТЕКСТЕ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
В ряду великих концептов мировой культуры, таких как
«закон», «причина», «судьба», «вера» и т.п., «действие» до сих пор
играло второстепенную роль. Причина этого заключается,
очевидно, в том, что первые непосредственно входят в духовную
культуру, да, собственно говоря, только в ней и существуют.
«Действие» же принадлежит прежде всего иному, материальному
ряду, и лишь концепт действия относится к духовной
культуре. Но поскольку мы смотрим на мировую культуру с точки
зрения семиотики, то материальные ряды (вещей, предметов,
объектов) и ряды духовных концептов выстраиваются в параллели,
соотносятся на основе знаковой функции и т.д., — одним словом,
равно упорядочиваются в рамках некоторого целого, а поэтому и
«действие», именно в силу его принадлежности к двум рядам,
становится объектом изучения первостепенной важности.
Четкое осознание того, что многие явления культуры
представляют собой продолжения явлений биологической жизни,
пришло с семиотическим взглядом. Первым исследователем,
который (не будучи семиотиком в прямом смысле термина) на
обширном материале показал плавный (эволюционный) переход от
биологического к культурному, был Конрад Лоренц. (Хотя не
случайным обстоятельством является и то, что он разделил
Нобелевскую премию 1973 г. с Н. Тинбергеном и К. фон Фришем, из
которых первый занимался этологией — наукой о поведении
животных, а второй — языком пчел. Таким образом, к началу 70-х гг.
в биологии был создан прочный семиотический фундамент для
семиотики действий, поведения и языка.) Примечательно, что
К.Лоренц разработал названную проблематику именно на
«действиях», претерпевающих «ритуализацию». Его
основополагающая статья так и называется — «Эволюция ритуала в
биологической и культурной сферах» [Лоренц 1969]. Основному явлению
«ритуализированного действия» К.Лоренц дает следующее
определение: «У животных существуют определенные моторные
реакции — серии стереотипных движений («ритуалы»), столь же
характерные для представителей данного вида, рода, семейства, отряда
и даже более высоких таксономических категорий, как те или
иные морфологические особенности животных» [там же, 44]. Тер-

404
Ю. С. Степанову С. Г. Проскурин
мин «ритуализация» К.Лоренц вводит вслед за Дж.Хаксли, на
которого он ссылается, а потому, может быть, это явление
следовало бы называть «ритуализацией по Лоренцу-Хаксли».
Примером ее служит защитный стереотип у неныряющих уток: в
исходной позиции самец и самка находятся неподалеку друг от
друга; при появлении потенциально опасного животного, в
частности другого самца, утка, вытягивающая шею, делает несколько
шагов ему навстречу, а затем возвращается к своему самцу, почти
соприкасаясь с ним грудкой, и, сохраняя эту позицию, т. е. почти
спиной к противнику, поворачивает в его сторону голову, причем,
в силу гибкости шеи, даже на очень большой угол. Весь этот
комплекс движений и есть «ритуализация» — стереотип защитного
поведения у этого вида.
Такие ритуализации обладают, как это очевидно, структурой.
К.Лоренц обобщает ее признаки следующим образом: 1) некоторое
движение или совокупность движений приобретает автономный
характер; 2) при этом первоначальное, спонтанное, неритуализо-
ванное действие претерпевает изменения (некоторые
промежуточные движения опускаются, другие усиливаются с целью
выразительности, иногда повторяются в виде серии и т.д.); 3)появляется
сигнальная (в нашей терминологии — знаковая) функция. (Ср.
развитие этих идей в работе Д. Мак-Фарленда [Мак-Фарленд 1988].)
Таким образом, к началу 70-х гг. стало ясно, что подобные
ритуализации действий обладают внутренней структурой и вместе с
тем образуют эволюционные семиотические ряды.
Приведем, в несколько измененном и дополненном виде, таблицу,
схематизирующую эти явления, как они были введены в книге
Ю.С.Степанова «Семиотика» [Степанов 1971](см. таблицу).
Вернемся теперь к явлению ритуализации Лоренца-Хаксли.
В пределах сигнальной функции К.Лоренц устанавливает
следующие ее аспекты (частные функции): а) «отвод» агрессии, т.е.
животное как бы направляет, «отводит» внешнюю агрессию мимо
себя; б) образование связей особей того вида (рода, семейства и т. д.),
которые пользуются данным ритуализованным действием.
Поскольку, как подчеркивает К. Лоренц, такого типа связи
образуются в виде постоянных признаков данного вида (рода и т.д.), не
менее характерных, чем морфологические особенности, то здесь
перед нами начало того эволюционного ряда, который в
дальнейшем, эволюционируя по линии ритуала, обычая, приведет к
обособлению и к самоосознанию этнических или иных групп
людей (например, групп, объединенных общностью мистерий в
античном мире).

Концепт «действие» в контексте мировой культуры 405
Таблица, иллюстрирующая множественность языков
с семиотической точки зрения и переход от биологической
ритуализации к культурной
Каков знак:
I
биологически
полностью
релевантен
; (этология,
: биосемиотика)
; биологически
| частично реле-
!вантен
| (этнология,
!культурная
|антропология,
I этносемиотика)
III
I биологически
|нерелевантен
! (лингвосемио-
| тика, лингвис-
| тика)
Типы знаков
(основные типы взяты в рамки)
ИДЕНТИЧЕН
с объектом
а) удары, побои
б) плевок в
человека
в)поцелуй
ПОДОБЕН
объекту
а) удар палкой;
наказание розгами;
замахивание
б) имитация плевка
в) имитация
поцелуя, чмоканье
губами («от жеста к
акту»)
а) замахивание
палкой или рукой как
знак угрозы («от
жеста к акту»)
б) целование руки
кому-либо
УСЛОВЕН
(КОНВЕНЦИОНА- !
ЛЕН) по отношению |
к объекту
б) «Плевал я на
тебя!» (в прямой речи) !
в) «воздушный
поцелуй» (жест рукой) 1
а) «Тьфу!»;
«Плевал я на него!»
(в непрямой речи,
в обращении к
третьему лицу)
б) «Поцелуй
Машу!» (к третьему
лицу, Маше, через
второе лицо,
собеседника) |
Рассмотренные действия, т.е. ритуализацию в смысле
Лоренца-Хаксли, естественно.обозначить как упорядочивающие
действия, лежащие вне сферы производства.
Кроме них столь же естественно выделить еще по крайней
мере две крупные группы действий, лежащих целиком в сфере
культуры и внутри культуры, в сфере производства, — дейст-

406
Ю. С. Степанову С. Г. Проскурин
вия обрабатывающие (например, «Пахать землю» г) и
действия добывающие (например, «Добыватьруду»).
Конечно, данные нами наименования несколько условны, так
как между тремя группами действий возможны промежуточные
случаи, например действие «Ковать железо», лежащее между 2-й
и 3-й группой. Тем не менее сами группы выделяются достаточно
определенно. Так, 3-я характеризуется появлением конечного
продукта, отличного от исходного, что не имеет места во 2-й
группе. Поэтому «Ковать железо», скорее, должно рассматриваться в
рамках 3-й группы (что мы действительно и сделаем ниже), тогда
как «Пахать землю» остается во 2-й группе.
По этой линии можно установить некое «исчисление»
возможных типов действий. С этой целью следует ввести
максимальную структуру (схему) действия, а затем удалять
(«зачеркивать») те ее актанты, или даже сам предикат, которые
отсутствуют в данной разновидности. Эта максимальная структура такова:
1) агенс-1 (инициатор) — 2) агенс-2 (исполнитель) — 3) агенс-3
(инструментальный, инструмент) — 4) объект-1 (объект
воздействия, исходный материал) — 5) действие — 6) объект-2
(получаемый объект, продукт, результат) — 7) цель.
Рассмотренные по этим параметрам действия и их группы
легко и естественно определяются в контексте мировой
культуры, в частности ритуализуются. Однако первая группа должна
сохранить особое обозначение как первичные ритуалы.
Действия упорядочивающие
(первичные ритуалы)
Под этим названием объединяются действия, восходящие к
биологической ритуализации в смысле Лоренца-Хаксли.
Примером может служить рассмотренный выше «Плевок» («Плевок в
сторону противника — антагониста», «Плевок через левое плечо»
и т.п.). Как уже было отмечено выше, подобные ритуализован-
ные действия носят ярко выраженный этнически специфичный
характер. Их языковая структура характеризуется тем, что
максимальная схема (приведенная выше) редуцирована до предела: у
таких действий в типичном случае отсутствует объект как
материал и как продукт, а все агенсы объединяются в одном —
человеке, производителе действия. (Если что-либо и играет роль инст-
1 Кавычки означают, что данное выражение — не словосочетание русского
языка» а концепт, могущий быть выраженным на разных языках.

Концепт «действие» в контексте мировой культуры 407
румента, то это его собственные органы — руки, ноги, пальцы,
голова.) А само действие состоит в принятии позы (например, в
том или ином движении всего тела или в воздевании рук и т. п.).
К этой группе действий непосредственно — в эволюцион-
но-семиотическом смысле — можно возвести следующие явления
культуры.
Ритуал. Само это явление и термин своей этимологией и
древнейшими употреблениями термина указывают именно на
такое происхождение. Ср. в Древнем Риме: ritus, mos uel consuetudo.
Rite autem significat bene ac recte (Pauli epitome ex Festo, 337, 4) —
«ритус — обычай или привычка, обыкновение. По ритуалу (букв.:
по ритусу) значит хорошо и правильно». Отсюда, по-видимому, и
остальные, сакральные употребления этого латинского термина.
Латинское ritus является образованием на -tu от корня и.-е.
*ar//*r//*er9 к которому восходят, с одной стороны, обозначения
«руки» — слав, гато, др.-прус, irmo и др., а с другой — др.-инд.
rta 'мировой порядок, закон', *рита\ греч. άρι-θμόσ 'число'
(последнее понятие, очевидно, связано с понятием порядка). Ввиду
наличия этих языковых данных следует предположить
возникновение концепта ритуала именно из биологической «ритуализа-
ции» в смысле Лоренца-Хаксли, связанной с явлением
«гармонизации», упорядочения живой среды («ритуализация» отводит
агрессию и связывает особей своего вида). Отсюда естественно — и
вопреки Ф. Энгельсу — пролегает концептуальная связь к
понятию «религия» как всеобщей связи людей, людей и богов, порядка.
Языковые эвфемизмы, явление «от жеста к
акту». В связи с нашей концепцией мы обратим здесь внимание
лишь на одну сторону явления эвфемизма в языке и культуре —
стремление человека «отвести агрессию» (что К.Лоренц
подметил уже в ритуализации у животных). Промежуточным звеном в
эволюции от биологической ритуализации к языковому
эвфемизму выступает особое явление культуры, которое Ж. Одри
удачно обозначил «от жеста к акту»: какой-либо акт, особенно
нежелательный, не совершается, а замещается другим действием,
представляющим собой то же действие, но как бы не доведенное
до конца, лишь обозначенное жестом. Так, например, реальный
плевок в человека замещается движением губ, имитирующим
начальную стадию плевка (далее см. таблицу). Языковое табу
переносит эти отношения «от жеста к акту», или, точнее, «жест
вместо акта» в сферу языка: при табуировании языковыми
средствами обозначается жест вместо полного акта. Во множестве
языков «бить» замещает собой «лишить жизни»: так, рус. убить

408
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин
в значении 'умертвить' (См. подробнее в работах Ж. Одри [Haudry
1978, 212] и Ю. С. Степанова [Степанов 1989, 52]).
Явление культуры, обозначаемое как «ех ореге
operato». Этот латинский термин в католической церкви
означает принцип, согласно которому совершение таинства, sacramen-
tum2, не зависит от достоинства совершающего (священника) и
благодать обретается в силу лишь самого акта. Например,
крещение все равно совершится, священная цель крещения будет
достигнута, даже если совершающий обряд священник, скажем,
предается пороку пьянства. В сакральном, церковном смысле это
понятие утверждается в католической церкви лишь с XIII в. и
является результатом долгого концептуального развития. Но в
семиотическом смысле это лишь результат простого
семиотического процесса — отвлечения действия, в данном случае
совершения таинства, от непосредственной и уникальной ситуации
первоначального совершения обряда: уникальный, раз
совершившийся акт воспроизводится, «тиражируется», а его
первоначальный агенс замещается любым (но, конечно, уполномоченным
на то) «исполнителем». С семиотической точки зрения
происходит абстрагирование обряда по линии агенса.
Явление, описанное выше, допускает дальнейшее
семиотическое абстрагирование— изображение таинства средствами
искусства — auto sacramental. Этот испанский термин означает
лирико-драматическое действо, обычно одноактное, связанное с
таинством евхаристии, причащения. Величайшим мастером
таких ауто был в Испании Кальдерон (1600-1681). Два его
замечательных ауто — «Весь мир — театр» («El gran teatro del mundo»
букв. 'Великий театр мира') и «Весь мир — ярмарка» («El gran
mercado del mundo» букв. 'Великая ярмарка мира') прозрачно
представляют основные темы, затронутые нами выше. Но, к
сожалению, за недостатком места разбор их приходится опустить.
Заметим только, что он привел бы нас к выводу, что тема
«действие-ритуал» смыкается с темой «Весь мир — театр». А
латинское выражение, именно это означающее, написанное на
фронтоне шекспировского театра «Глобус» — Totus mundus agit
histrionem («Весь мир играет комедию»), — имеет глубочайшую
европейскую традицию, которую удается проследить до
Пифагора (VI в. до н. э.). На этом пути мы придем к выводу, что истоки
г В православной церкви католическому sacramentum соответствует
таинство. Таинств семь: крещение, миропомазание, причащение, покаяние,
священство, брак, елеосвящение.

Концепт «действие» в контексте мировой культуры 409
современной драмы лежат не только в греческих театральных
действах (следовательно, не только в трагедиях Эсхила, Софокла,
Еврипида), но и в греческих мистериях. В последних, по
исследованиям Ф.Ф.Зелинского, откровение совершалось двояким
путем: посредством устной передачи тайного учения (λεγόμενα) и
посредством созерцания таинственного действа (δρώμενα)
[Зелинский, стб. 698]. Последний термин, δρώμενον букв,
'исполняемое', того же корня, что и «драма», является греческим
эквивалентом к лат. ritus. Таким образом, некоторый круг в нашей
тематике замкнулся.
В заключение этого раздела можно сделать вывод о
происхождении ритуала. По нашей концепции, он возникает на путях
семиотических преобразований биологической «ритуализации»,
как мы пытались показать выше. Что касается иной гипотезы
происхождения этого ритуала, согласно которой он представляет
собой ответвление от магии и шаманизма (где ритуальное
действие воспроизводит «в модели» то, что желают получить), то, на
наш взгляд, она остается гипотезой о происхождении именно
одной частной ветви ритуала.
Действия обрабатывающие
Действия, объединяемые нами в эту категорию, имеют также
редуцированную структуру, но редуцирована она иначе, чем в
группе I (см. таблицу). Здесь агенс может быть сколь угодно
«развернутым» (инициатором, исполнителем и т.д.), но зато объект
предстает в специфическом виде. Собственно говоря, для объекта
здесь лишь одно место, и оно может быть заполнено либо объек-
том-1 (объектом воздействия), либо объектом-2 (конечным
продуктом), но не тем и другим одновременно (конъюнкция
исключается). Эта особенность сохраняется во всех, по-видимому,
индоевропейских языках: ср. при предикате «варить» рус. варить
мясо или варить обед, но не *варитъ мясо и обед; фр. cuire la viande,
cuire le diner, но не *cuire la viande et le diner. (Для французского
языка это явление подробно исследовано в диссертации Е.К.Пи-
пеева [Пипеев 1983].) Другие примеры: рус. ковать железо и
ковать меч; рыть землю и рыть яму и т. п. Особым случаем
является совмещение (не конъюнкция!) обоих объектов: рус. пахать
землю — земля здесь одновременно предмет пахоты и результат,
последнее доказывается опущением вообще всякого имени
объекта — пахать; это явление в некотором роде обратно конъюнкции.
Так же: петь (песню), рожать (ребенка), играть (роль) и т. п. —

410
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин
такие явления, получившие название «аналитической
глагольной переходности» (как в аналитических суждениях, объект здесь
возникает в результате действия, обозначенного предикатом),
подробно исследованы нами ранее (см. [Степанов 1977]).
Охарактеризованные таким образом действия естественно
обнаружить прежде всего в архаических культурах
земледельческого, скотоводческого, а также охотничьего типа, связанных с
календарным циклом. В культурах этого типа все действия
концептуализируются и ритуализируются как рекуррентные,
повторяющиеся по календарному принципу. Например, «умирание»
осознается как «возвращение, второе рождение». Вообще
духовные сущности предстают в контексте мировых циклов — фаз
луны, движений солнца и планет и т.п. (Хотя, следует
подчеркнуть, лунный календарь возникает сначала, по-видимому, без
всякого отношения к производственным действиям, охоте и т. д.)
Ярким примером ритуализации по циклическому, или
«календарному», принципу является, на наш взгляд, знаменитая
триада Упсальского храма — три статуи богов, расположенные в
ряд в таком порядке: Один, Тор, Фрейр. С одной стороны, эта
триада линейна. Сравним справедливое высказывание Ж.Дю-
мезиля о ней: «привыкшие к классическому расположению, где
центральный — главный, ганзейские путешественники сделали
Тора potentissimus, приняли его молот за скипетр, скипетр
Юпитера, чуждый скандинавской символике. Правда, Тора с
Юпитером отождествляли и другие очевидцы, но только как бога грозы,
а не как главу богов: молот, который он держит, означает молнию
и гром, tonitrus et fulmina, а не верховную власть. На самом деле
иерархияУпсалылинейна: Один, Тор, Фрейр» [Дюмезиль 1986,139].
Мы согласны с Ж. Дюмезилем в том, что здесь центр (триады)
не тождествен главному месту. Но не по той причине, что
расположение просто линейно. По нашему мнению, объяснение
заключается в том, что здесь перед нами линейное расположение,
возникшее из кольцевого, циркулярного: первоначально следует
представлять себе, по нашей гипотезе, трех богов
расположенными просто по кольцу или по кругу: ни один не может являться в
таком случае «главным». Тогда здесь мы видим влияние
календарного принципа древнегерманской культуры. Ср. также
перечень дней в германской неделе — Sunday, Monday, Tuesday,
Wednesday, Thursday, Friday, Saturday — семиднева с
порядком богов в Упсале. Последовательность дней недели является
как бы «матрицей», по которой расположены также боги
Упсалы: перечень можно начать с любого из трех — Один (среда), Тор

Концепт «действие» в контексте мировой культуры 411
(четверг), Фрейр (пятница). Типологически сходное явление мы
обнаруживаем в славянских календарных знаках на круглых
сосудах. Такие знаки, несомненно, связаны с языческим ритуалом.
Они подразделяются на две категории: одни из них
символизируют все 12 месяцев года, другие же избирательно означают
только летний сезон или часть годового цикла — от новогодних
святок до конца жатвы (см. у Б. А. Рыбакова [Рыбаков 1987, 165]).
Названные божества Упсалы также приурочены к различным
работам и явлениям календарного цикла: Один управляет грозой,
ветрами и дождем; Тор обеспечивает земледельческое изобилие и
здоровье; Фрейр контролирует сексуальные отношения и
рождение потомства (ср. у Ж. Дюмезиля [Дюмезиль 1986, 139]).
Другой важный типологически сходный случай в плане
интерпретации обнаруживается в истолковании знаменитой иконы
«Троица» Андрея Рублева: какой из трех ангелов соответствует
Богу-Духу, какой — Богу-Отцу, какой — Богу-Сыну? Их
расположение отвечает одновременно и «кругу», и «разрыванию круга
в линию» — три ипостаси Святой Троицы предстают
одновременно и в том, и в этом: «Взгляды ангелов не образуют замкнутого
круга: ни один из ангелов не отвечает на взгляд, остановившийся
на нем, взгляд каждого идет в своем направлении, и третий не
смотрит на первого. Однако между взглядами устанавливается и
взаимосвязь... И только если начать движение с центрального
ангела, оно охватит всех трех ангелов» [Мюллер 1990, 91].
О более общем значении преобразований циклов («кругов») в
линейные последовательности как принципе культурных
явлений см. в работе Ю. С. Степанова [Степанов 1990].
Действия добывающие
Добывающие действия характеризуются максимальной
разверткой основной структурной схемы. К действиям с
редуцированной структурой, которые подпадают под эту рубрику, следует
отнести, пожалуй, единственно — но зато один из фундаментальных
концептов культуры — «Открытие» (ср. 'Рэнтген открыл Х-лучи';
'Ему открылась истина'; Όη обрел благодать* и т. п.).
Добывающие действия тем самым становятся основным
признаком культур другого (т.е. не «календарного») типа, в котором
допускается концепт уникального, неповторимого действия,
«абсолютной новизны», «абсолютно нового открытия» (между тем
как в культурах «календарного» типа новое, открытие,
рассматривается как «хорошо забытое старое»).

412
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин
Во многих случаях мы наблюдаем интереснейшее и, как
кажется, не отмечавшееся явление — преобразование концептов,
основанных на циклическом («календарном») принципе, в
концепты, характеризующиеся «линейным» принципом, присущим
добывающим действиям. То есть мы имеем здесь дело с чем-то
подобным рассмотренным выше изобразительным средствам, но в
более отвлеченном, концептуальном мире. Рассмотрим в этой
связи сам концепт «мира» в древнегерманской культуре,
характеризующийся именно таким преобразованием.
В ранних англосаксонских текстах для характеристики мира
применяются формулы с глаголами циклического движения по
кругу. Среди таких формул выделяется архаическая
конструкция «мир вращается» — weorold wendeth, скрепленная
аллитерацией: aerthon edwenden worulde geweor the (Phoenix, 40) букв,
'прежде чем произойдет новое вращение мира*. В других
контекстах микромотива «движущийся мир», не получивших
формульного выражения в ранних поэтических памятниках англосаксов,
weorold употребляется с глаголами направленного движения —
faran 'ехать, двигаться (обычно по прямой)', gewitan 'уходить':
Swa I>eos world eall gewiteth and eac swa some pe hire on wurde
atydrede, tionleg nimeth (Elena, 76-78) 'Так весь мир уйдет, и, так
же как в некоторых, которые здесь были сотворены, пламя
возьмет'. Речевая (т.е. неформульная) инновация в контексте этого
микромотива — появление здесь глаголов направленного
движения — свидетельствует о культурно-историческом сдвиге в
общественном сознании англосаксов: представление о мире во времени,
развивающемся по прямой к своему концу — второму пришествию
Христа (открытие линейного времени), представление
христианское, пришло на смену языческому представлению о круговороте
мира, о круговороте хронотопа (пространственно-временного
единства) (см. подробнее в работе С. Г. Проскурина [Проскурин 1990,19]).
Вместе с тем концепт «открытия», «уникального действия»,
представления о «линейном развитии», о «неповторимо новом»,
свойственные культурам этого типа, не отменяют циклических,
«календарных» представлений, а как бы надстраиваются над
ними. Не составляет исключения и концепт «уникального
феномена», концепт «чуда».
Нам хотелось бы закончить наш обзор прекрасными словами
Н.А.Бердяева: «Чудо есть победа благодатных, сверхприродных
сил над теми природными силами, которые обязательно
действуют планомерно, а не отмена закономерности в порядке природы»
[Бердяев 1989, 57].

Концепт «действие» в контексте мировой культуры 413
ЛИТЕРАТУРА
Бердяев 1989 — БердяевН.А. Философия свободы. М., 1989.
Дюмезиль 1986 — ДюмезилъЖ. Верховные боги индоевропейцев. Пер.
сфр. М., 1986.
Зелинский — Зелинский Ф. 3. Мистерии // Новый энциклопедический
словарь. Изд. Брокгауз-Ефрон. Т. 26.
Лоренц 1969 — Лоренц К. Эволюция ритуала в биологической и
культурной сферах // Природа. 1969. № 11.
Мак-Фарленд 1988 — Мак-ФарлендД. Поведение животных:
Психология, этология и эволюция. Пер. с англ. М., 1988.
Мюллер 1990 — Мюллер Л. К вопросу о догматическом содержании
«Троицы» святого Андрея Рублева. Пер. с нем. // Контекст. 1990.
М., 1990.
Пипеев 1983 — ПипеевЕ.К. Валентность французских глаголов (класс
глаголов со значением каузации): Автореф. дис. ... канд. филол.
наук. М., 1983.
Проскурин 1990 — Проскурин С. Г. Древнеанглийская пространственная
лексика концептуализированных областей: Автореф. дис. ... канд.
филол. наук. М., 1990.
Рыбаков 1987 — Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987.
Степанов 1971 — СтепановЮ.С. Семиотика. М., 1971.
Степанов 1977 — Степанов Ю. С. Вид, залог, переходность: (Балто-сла-
вянская проблема. 2) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1977. Т. 36. № 2.
Степанов 1989 — Степанов Ю.С. Индоевропейское предложение. М., 1989.
Степанов 1990 — Степанов Ю.С. К построению общей модели русской
речевой цепи и русского стиха// Язык: система и подсистемы: К 70-летию
М. В. Панова. М., 1990.
Haudry 1978 — HaudryJ. Eemploi des cas en vedique: Introduction a Fetude
des cas en indo-europeen. Lille, 1978.

В.Ю.Апресян
«ПРИРОДНЫЕ ПРОЦЕССЫ»
В СФЕРЕ ЧЕЛОВЕКА
В статье рассматриваются соотношения между прямыми и
переносными значениями глаголов, обозначающих природные
процессы (типа гореть, светить, течь), и семантические правила
сочетаемости их переносных значений. В своих переносных
значениях такие глаголы, как правило, относятся к сфере человека. Тем
не менее при переходе из природной сферы в сферу человека они
не утрачивают своей первоначальной семантической
специфичности, сохраняя и в переносных значениях противопоставление, с
одной стороны, друг другу, с другой стороны, действиям. Нашей
задачей было показать эти противопоставления, а также
корреляции переносных значений и основных. Для этого мы сравниваем
глаголы внутри нескольких квазисинонимических пар и групп.
Семантическим различиям была дана лексикографическая
интерпретация, т. е. результаты работы оформлялись в форме
толкований. Мы будем в дальнейшем, где это удобнее, называть
глаголы со значением природного процесса природными процессами,
со значением действия — действиями, если это не вызывает
двусмысленности.
Перейдем к рассмотрению примеров, иллюстрирующих
соотношения процессов с действиями.
Возьмем глагол светить в его основном и переносном
значениях. В основном значении (Луна светит; Солнце светит) —
это природный процесс. В переносном значении (Он светил мне
фонарем; Посвети мне) — это действие. Чтобы объяснить такой,
в общем, нетипичный переход, обратимся к толкованиям.
СВЕТИТЬ 2 (переносное значение).
X светит Y-y Z-м [Он светил мне фонариком] — 'Человек X
направляет осветительное устройство Ζ так, чтобы излучаемый
им свет давал возможность человеку Υ совершать какие-то
действия, делая пространство, в котором действует Υ, видимым'.
Как видно из толкования, светить в этом значении — действие
с элементом каузации. Что же дает возможность процессу, причем
природному, т. е. протекающему без воздействия со стороны
человека, развивать такое переносное значение? Очевидно, в основном
значении все-таки присутствует какой-то компонент,
позволяющий такой перенос. Рассмотрим толкование основного значения.

«Природные процессы» в сфере человека
415
СВЕТИТЬ 1 (основное значение).
X светит [Солнце светит] = 'Природный объект X или
осветительное устройство X излучает свет и делает видимыми
предметы в том пространстве, куда свет падает'.
Можно видеть, что в толковании глагола присутствует не
только компонент 'излучать свет', но и компонент, близкий к
'освещать' = 'делать видимыми предметы в том пространстве, куда
падает свет'. Наличие этого компонента отличает глагол светить от
других глаголов с похожим значением, например, гореть (Солнце
горит; Звезды горят), сверкать, блестеть, светиться, тоже
обозначающих излучение света, но такого света, который не выходит
за границы излучающего объекта. В этом смысле с глаголом
светить схож глагол сиять, который тоже обозначает излучение
света, выходящего за границы объекта и делающего видимыми
предметы в том пространстве, куда он падает. Синтаксически эта
смысловая специфика светить и сиять выражается в
возможности их употребления в конструкции с дательным бенефактивным:
Нам светила луна; Нам сияло солнце (ср. невозможность '!:Нам
горел костер). Кажется, что именно этот компонент
направленности к возможному реципиенту, «адресатность»,как бы активность
в основном значении глагола — природного процесса светить —
и дает ему возможность в переносном значении приобрести статус
действия. У глаголов, не обладающих этим компонентом, подобные
переносные значения отсутствуют (их нет у гореть, сверкать и проч.).
Рассмотрим еще один пример перехода природного процесса в
сферу человека, затрагивающий проблемы соотношения процессов
и действий. Возьмем глагол течь в том значении, которое
реализуется во фразах типа Жизнь течет; Болезнь течет. На первый
взгляд значение глагола в таких фразах является чисто
экзистенциальным — 'имеет место'. Однако при сравнении таких
сочетаний с другими, обозначающими ход времени, выясняется, что
глагол течь обладает некоторой семантической спецификой.
Сравним течь в этом значении с его синонимом идти.
Оказывается, что течь может относиться к значительно меньшему
количеству ситуаций, чем идти. Течь можно сказать только о
жизни и болезни (Жизнь моя течет вяло и бесцельно; Болезнь текла
без обострений). Во фразах же типа Время течет; Дни текут
реализуется другое значение течь, характеризующее скорость
движения времени и входящее в ряд время летит (бежит, идет,
несется и проч.). Идти также может сочетаться со словом жизнь
(Жизнь идет без особых происшествий), но не со словом болезнь
(невозможно ^Болезнь идет без обострений). Кроме того, идти

416
В.Ю.Апресян
может эксперимент, лекция, реформа, работа, урок. Для течь
же подобные сочетания невозможны. Такая сочетаемость, на наш
взгляд, объясняется тем, что течь описывает некаузируемые и в
известной мере неконтролируемые ситуации, не являющиеся
результатом человеческих усилий. Слова типа эксперимент,
реформа, естественно, предполагают запланированность и
воздействие со стороны человека, почему и не сочетаются с течь. Идти,
напротив, свободнее сочетается с «артефактными», нежели со
стихийными, ситуациями. В частности, хотя болезнь не может идти,
возможно лечение идет. Это различие переносных значений
вызвано различием в исходных значениях глаголов.
Течь описывает перемещение под воздействием природных
причин — наклона, силы тяжести и проч., в то время как идти
описывает перемещение, происходящее из-за прилагаемых человеком
усилий. Течь — природный процесс, идти — деятельность. След
этого различия сохраняется и в переносных значениях. Болезнь не
может идти, а может только течь, так как она развивается не под
воздействием человеческих усилий, а в результате действия
природных факторов — как природный процесс. Наоборот,
эксперимент и реформа без человеческих усилий немыслимы и, по
правилам семантического согласования, требуют глагола-действия идти.
Теперь перейдем к рассмотрению соотношения природных
процессов друг с другом — в переходных и — для мотивировки —
в основных значениях.
Возьмем для контраста схожие по значению глаголы сгорать
и гореть (сначала в основных значениях).
Толкование слова сгорать включает ассертивную и пресуппо-
зитивную части (первая под номером 1, вторая — под номером 2).
Сравним их толкования:
X сгорает (Солома сгорает) = X горит (Солома горит) =
Ί. X уничтожается 'X излучает свет и тепло,
под воздействием постепенно уничтожаясь
высокой температуры; под воздействием
2. X горит'. высокой температуры'.
Объясним разделение толкования сгорать на ассерцию и
пресуппозицию. В отрицательном предложении X не сгорает
предполагается, что X горит. Значит, компонент 'гореть' в каком-то
виде входит в значение сгорать. Если бы он входил в ассертивную
часть толкования, он бы попадал в область действия отрицания,
чего в данном случае не происходит. Семантическое представле-

«Природные процессы» в сфере человека
417
ние фразы типа X не сгорает (Солома никак не сгорает)
получается примерно следующим: 'X излучает свет и тепло, постепенно
уничтожаясь под воздействием высокой температуры, но не
уничтожается полностью*. Компонент 'полностью* вносится тем
обстоятельством, что сгорать в подобных фразах (а также в большинстве
других своих употреблений) имеет результативное значение.
Таким образом, в семантическом представлении не возникает
противоречия: 'уничтожение', входящее в пресуппозицию, носит лишь
частичный характер, так как гореть не описывает процесс,
доведенный до предела.
То, что гореть входит в сгорать на правах пресуппозиции,
подтверждается еще и тем, что невозможны сочетания сгорать с
наречиями типа ярко и жарко; ср. их возможность для глагола
гореть: Солома ярко <жарко> горит = 'Солома горит, выделяя
много света <много тепла>\ Поскольку такие сочетания со
сгорать невозможны (ср. неправильность *Солома ярко <жарко>
сгорает), необходимо признать, что компонент 'гореть' является
пресуппозицией.
Важно, что сгорать, таким образом, фокусирует внимание на
уничтожении, гореть — на внешних явлениях. Кроме того,
сгорать как предельный глагол содержит указание на конец,
завершение процесса, в то время как гореть фокусирует
внимание на протекании процесса и в явном виде указания на
конец не содержит.
Похожее соотношение сохраняется и в переносных значениях:
X сгорает от Υ-α Χ горит Y-м
(Петя сгорает от любви) — (Петя горит любовью) —
'Человек X испытывает очень 'Человек X испытывает очень силь-
сильную эмоцию, чувство или ную и достаточно продолжитель-
желание Υ, из-за невозможно- ную эмоцию или чувство Υ\
сти быстрого удовлетворения
которых он внутренне как бы
сгорает 1'.
Нетрудно заметить, что глаголы сохраняют свое первичное
различие, перенося его из области природных процессов в область
человеческих чувств. Это отражается и на сочетаемости: можно
сгорать от нетерпения, но плохо i'гореть нетерпением, так как
нетерпение требует немедленного удовлетворения. В то же время
нельзя *сгорать от возвышенных чувств, хотя возможно Он
горит к ней самыми возвышенными чувствами (так как возвы-

418
В.Ю.Апресян
шенные чувства не являются чем-то, требующим немедленного
удовлетворения). Интересно, что возможное в принципе
сочетание сгорать от любви становится невозможным, если мы
представим себе ситуацию удовлетворенной любви: нельзя сказать
Юн сгорает от любви к своей жене (хотя возможно: Он
по-прежнему горит любовью к своей жене).
То, что в фокусе внимания глагола гореть в его основном
значении находится не конец процесса, а процесс в его протекании,
без указания предела (за исключением нескольких упомянутых
выше случаев), дает этому глаголу возможность развить ряд
переносных значений с главным семантическим элементом
'функционирование'.
Сгорать таких значений не имеет, поскольку сема
'функционирование' не сочетается с указанием на предел. Приведем примеры.
X горит 2.2 (Печь горит; Электрокамин горит) —
'Отопительное или нагревательное устройство X функционирует, излучая
тепло, в результате того, что в Х-е горит 1 топливо, или в
результате того, что в X поступает какая-то энергия'.
X горит 2.3 (Свеча горит; Лампа горит) — 'Осветительное
устройство X функционирует, излучая свет в результате того, что
горит 1 какая-то часть Х-а, или в результате того, что в X
поступает какая-то энергия'.
Ориентированность на протекание без указания на предел,
отличающая гореть от сгорать, — не единственное, что дает
возможность глаголу гореть развивать переносные значения с
компонентом 'функционирование'. Это условие необходимо, но не
достаточно. Другое необходимое условие — наличие компонента
'причина' в исходном значении гореть. Горит — значит
'излучает свет и тепло, уничтожаясь под воздействием высокой
температуры'. Раз процесс имеет причину, значит, он может быть каузи-
рован человеком и использован для какой-то цели, т. е. может
рассматриваться в аспекте функционирования, а не только
протекания. Присутствие такого компонента в гореть отличает его
от синонимичных глаголов пылать и светить, в которых его нет.
И хотя последние не содержат указания на предел и тоже
изображают процесс в его протекании, они не образуют переносных
значений функционирования.
Указанный тип переносных значений не является
единственно возможным для гореть. Напомним, что гореть в исходном
значении содержит компонент 'уничтожение' (отсутствующий у
его синонима пылать). Этот компонент, хотя и не находится в
фокусе внимания в исходном значении, позволяет глаголу обра-

« Природные процессы » в сфере человека 419
зовывать другой тип переносных значений (невозможный для его
синонима пылать). Приведем примеры.
Возьмем лексему гореть 6.1 (Он сто раз горел на своих
спекуляциях). Ее удобнее толковать в сов. виде (погореть), так как и в
несов. виде этот глагол имеет только результативное значение.
X погорел 6J — 'X погорел на Ye из-за Z-a [Я опять на этом
погорела из-за своей неосторожности] — 'Человеку X по
причине Ζ не удалось осуществить задуманное им дело Υ, от которого он
ждал какой-то выгоды, причем в результате своей попытки
осуществить Υ Χ оказался в худшем положении, чем то, которое
было до этого, так как вложенные им в Υ ресурсы как бы сгорели'
[разг.; НЕСОВ преимущественно многократное или
общефактическое результативное].
X горит 6.2 [Работа горит; Путевки горят] — 'Выполнение
работы X или осуществление мероприятия X может не удаться
из-за того, что количество времени, имеющееся для этого,
недостаточно, и нужны срочные действия, чтобы предотвратить
невыполнение или неосуществление Х-а; X может как бы сгореть, как
при пожаре' [СОВ сгореть — редк.].
X горит 7Л на Ye [Одежда горит на ребенке] — 'Человек Υ в
процессе носки очень быстро приводит одежду или обувь X в
негодное для употребления состояние вследствие своей
повышенной физической активности или из-за чрезмерно интенсивного
использования Х-а; X как бы сгорает на Y-e' [COB нет].
Примеры можно продолжать, но и уже приведенных
достаточно, чтобы увидеть, что противопоставления, существующие в
сфере природных процессов, сохраняются при метафорическом
переносе этих процессов в сферу человека. Это, как нам кажется,
должно непременно быть отражено в словарных толкованиях,
чего обычно не делается.

Φ. Джусти Фичи
«ДЕЙСТВИЕ»
В РУССКОМ И ИТАЛЬЯНСКОМ ЯЗЫКАХ
Если русское слово действие сравнить с его итальянским
словарным эквивалентом azione в их речевых употреблениях, то
сразу становится очевидным, что при переводе они большей частью
не совпадают. В самом деле, хотя оба слова выражают процесс,
осуществляемый субъектом и направленный на объект
(результат), они описывают этот процесс с разных позиций. При переводе
на итальянский слову действие в определенных контекстах чаще
соответствуют effetto, impressione, чем azione. В свою очередь,
слово azione в большинстве случаев переводится именем поступок или
его частными синонимами. Кроме того, в итальянском языке слово
azione выступает часто вспомогательным, десемантизированным
компонентом именной группы со значением образа действия.
Поэтому его можно перевести на русский наречием. Действие во мн.
числе имеет то же самое значение, что поступок, и поэтому оно
соответствует слову azioni. Приведем несколько примеров:
(1) Летнее солнце может оказать вредное действие.
II sole estivepuo' avere un effetto dannoso.
(2) Лекарство не возымело никакого действия (на болезнь).
La medicine поп ha avuto nessun effetto (sulla malallia).
(3) Его слова возымели немедленное действие.
Le sue parole hanne avuto un effetto immediato.
(4) Он недостойно поступил.
Egli he commesso un'a zione indegna.
(5) Con un'a zione i mp r ου vis a Baggio ha centrato la porta.
Неожиданным приемом Ваджо забил гол.
(6) Egli поп ата renderconto delleproprie azioni.
Он не любит давать отчет о своих поступках.
(7) Suo figlio ha compiuto un'a zione (un gesto) eroica.
Его сын совершил героический поступок.
(8) Надо противопоставить незаконным действиям власти свои
законные действия (В. Войнович).
Alle azioni illegali delle autorita' bisogna opporre.
При этом надо иметь в виду, что итальянскому слову gesto не
соответствует русское слово жест. Получается, что к каждому
элементу можно добавить дальнейшие эквиваленты:

«Действие» в русском и итальянском языках 421
1. azione <w^ .^ действие (воздействие)
effetto ^^^N^^" действия
gesto -^ поступок (подвиг)
Исходя из этих замечаний, проанализируем слово действие с
точки зрения его значения и внутренних компонентов. Сначала
попытаемся ответить на вопрос, какими координатами можно
определить «действие» в русском языке.
Обозначая целенаправленный процесс, это слово соотносится
и с источником, и с результатом. Но, как известно, в одном
предложении не помещается больше одного коммуникативного
фокуса, поэтому «действие» должно определиться по отношению к
одному из них. Сравнивая в некоторых контекстах слово действие с
итальянским эквивалентом effetto, мы видим, что в данном
случае речь идет о результате. Тогда «результат» будет точкой
отсчета для рассмотрения действия. Начало же целенаправленного
процесса («поступок») относится к действующему лицу:
2. «поступок» «результат» «effetto»
«действие»
< ►
процесс
действующее объект
лицо
В «поступке» сохраняется отношение к действующему лицу,
которое утрачивает «действие». Это значит, что процесс,
обозначаемый словом действие, отчасти теряет семантическую связь с
агенсом. В самом деле, можно сказать Действие было успешным,
но не ^Поступок был успешным; поступок может быть смелым,
хотя словом смелое нельзя определить действие.
«Поступок» может быть единичным или повторным,
например: Он грубо разговаривал с товарищем; Он помогает всем
нуждающимся. Первое предложение может вызвать у собеседника
такую реакцию: «Почему он так поступил?», а второе: «Он
всегда благородно поступает». И то, и другое предложение
позволяет сделать выводы о самом действующем лице, например о его
грубости или доброте и благородстве. Понятие «поступок»
связано с тем, кто его совершает, и с моментом его совершения. Оно
осознается после того, как поступок уже сделан: Это был
необдуманный поступок с его стороны. Поступок вызывает оценку
одновременно и действующего лица, и самого действия.
Независимо от того, являются ли человеческие поступки однократными

422
Ф.Джусти Фичи
или многократными, ими определяется поведение. Как известно,
поведение связано с тем, как человек поступает, а не с тем, имели
или не имели успех его поступки. В высказывании В обществе
женщин Митя вел себя неестественно. Видимо, с ними ему было
неловко заключение, оценка говорящим поведения Мити
характеризуется по его поступкам.
Тем не менее «поступок» обозначает целенаправленный процесс,
предполагающий результат, который не находится в
коммуникативном фокусе. В тех случаях, когда поступок выражается
глаголом, действующее лицо занимает позицию подлежащего. При но-
минализации имя действующего лица занимает позицию
определителя в посессивной форме. Предложение Его приглашение меня
обрадовало, несмотря на то что отглагольное существительное
нельзя в нем заменить словом поступок, тем не менее содержит понятие,
близкое к понятию «поступок». Отглагольное имя сохраняет связь
с субъектом; кроме того, именно эта связь семантически
подготавливает предикат (приглашение считается приятным не само
по себе, но потому, что оно исходит от определенного человека).
Спрашивается, как понятие «поступок» соотносится с
понятием «событие». События, пишет Н. Д. Арутюнова, «не только
происходят в жизни людей, но в них должны принимать участие
люди» [Арутюнова 1988, 171]. И еще: «Имя события нередко
употребляется для того, чтобы охарактеризовать роль происходящего
в той или в другой сфере жизни» [там же]. Но поступок в отличие
от события касается поведения действующего лица; события же
характеризуются тем, что в них участвуют определенные люди.
Человек оценивается на основе его поступков (оценка личности);
события воспринимаются на основе участия в них лиц.
Слову поступок могут соответствовать во мн. числе поступки
или действия. В большинстве случаев поступки соотносятся с
определенными действующими лицами; «действия» же чаще — с
коллективным субъектом; ср.: Его поступки были всегда
обдуманными, осторожными и Действия правительства были
недостаточно решительными, неэффективными.
Действия в отличие от поступков характеризуются с точки
зрения результата. Поэтому можно сказать: Его необдуманные
действия привели к трагическим последствиям, где действия — мн.
число слова действие, а не поступок (ср.: Юн трагично поступил).
Понятие «действие» не совпадает с понятием «факт», так же
как «поступок» не совпадает, несмотря на некоторые общие
аспекты, с «событием». В самом деле, они касаются разных уровней
речи. «Факт» возникает на фоне концептуализации событий, в

«Действие» в русском и итальянском языках 423
нем нельзя выделить начало и конец [Vendler, 144]; «фактом»
отмечается переход событий в область человеческих знаний.
«Действие » же имеет денотатом не концепт, а результат реального акта.
Слово действие, как это ни парадоксально, в русском языке «не
акцентирует» действующее лицо.
Понятие о «действии» можно сравнить с картиной, где
художник изобразил конечную фазу, результат осознанных поступков (или
событий), которые уже отошли в прошлое. Проиллюстрируем
примером отношение между «действием» как понятием и как
объектом изображения. Возьмем знаменитую фреску Пьеро делла
Франческа «Воскресение Христа», хранящуюся в музее Сансеполкро.
В центре картины стоит торжествующий Христос, опираясь ногой
на крышку гроба. Он только что восстал из могилы и теперь прочно
стоит на земле. Свет слева освещает его тело — это свет,
победивший тьму. На переднем плане четыре сторожа, глаза у них закрыты.
Несмотря на то что на картине изображено несколько лиц, перед
зрителем не разворачиваются их поступки: они уже совершены, и
внимание зрителя привлекает действие-результат («действие»).
Иными словами, «действие» не исключает действующих лиц, они
фигурируют на фоне уже происшедших событий.
К тому же заключению приведет нас рассмотрение
следующего диалога: Любовь Андреевна. Продан вишневый сад? Ло-
пахин. Продан. Любовь Андреевна. Кто купил? Лопа-
хин. Я купил. (А. Чехов. Вишневый сад). Здесь отдельно
представлены «действие» и «поступок». Естественно, интерес Любови
Андреевны направлен прежде всего на то, имело или не имело
место действие. Только после ответа на первый вопрос она
переходит ко второму, касающемуся действующего лица. Можно
сказать, что в данном диалоге, как и в описанной картине,
отношение между поступком и действием рассматривается с точки
зрения результата, ретроспективно. Второй вопрос не состоялся бы
без первого, но первый независим от второго. Это объясняет
также, почему на итальянский слово действие переводится часто
словами, выражающими его последствия (как effetto, risultato,
conseguenze); слово же azione связано, как и русское слово
поступок, с тем, кто его производил.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1988 —Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений: Оценка.
Событие. Факт. М., 1988.
Vendler 1967 — Vendler Z. Linguistics in philosophy. New York; Ithaca, 1967.

С. В. Кодзасов
ВИДЫ ПЕРФОРМАТИВНОСТИ
И ИХ ПОКАЗАТЕЛИ
1. Термин «перформативность», введенный Дж. Л. Остином
[Остин 1986], с самого начала был многозначным. Автор
использовал его для обозначения поведенческой стороны речи, т. е.
действий, которые осуществляются посредством высказываний.
Однако эти действия могут существенно различаться по характеру,
соответственно различным оказывается и смысл термина
«перформативность». У Остина мы обнаруживаем три основных значения
этого термина, все они продолжают существовать до настоящего
времени. По существу эти значения возникли как результат
приложения идеи перформативности к трем основным видам
речевых актов: локуции, иллокуции, перлокуции. Рассмотрим их
кратко в обратном порядке:
а) перформативным считается речевой акт, который является
одновременно результативным действием во внешнем мире (часто
— конвенциолизованным социальным актом), например:
(1) — Ответственным назначаю Иванова.
(2) — Объявляю Вас мужем и женой.
Такого рода высказывания не просто воздействуют на
ментальное состояние слушающих, но меняют состояние мира: Иванов
наделяется некоторыми правами и обязанностями, X и У становятся
супружеской парой со всеми вытекающими отсюда
последствиями. Именно на такую перформативность (не употребляя этого
термина) указывал Э. Бенвенист [Бенвенист 1974]. Далее мы будем
использовать для таких случаев термин «перлокутивная
перформативность»;
б) перформативным называется автореферентное употребление
глаголов речи, т. е. использование их в форме 1-го лица наст,
времени — в этом случае совпадают акты называния и совершения
действия:
(3) —Ясоветую вам жениться.
— Благодарю за такой совет.
Такое осмысление термина «перформативность» сейчас
наиболее распространено. У Остина для таких случаев используется
термин «эксплицитныйперформатив». Мы будем говорить об
«иллокутивной перформативности»;

Виды перформативности и их показатели
425
в) перформативным именуется речеактовый (локутивный)
компонент любого высказывания (ср. «перформативную гипотезу»
Дж. Росса).
Перечисленные значения выделены Н. Д. Арутюновой
[Арутюнова 1990]. Их разграничение позволяет избежать путаницы,
нередко возникающей при обсуждении речеактовой
проблематики. Особенно важно различение двух первых значений, которые
обычно смешиваются. Это смешение обусловлено тем
обстоятельством, что перлокутивные перформативы автоматически входят в
число иллокутивных перформативов в том случае, когда глагол
имеет форму 1-го лица наст, времени. Так, фразы
(4) — Я предлагаю тебе пойти в кино.
(5) — Я запрещаю тебе ходить в кино.
в равной степени являются иллокутивными перформативами,
так как обе называют и одновременно производят действие, но
только вторая из них есть перлокутивный перформатив (в смысле
действия, предполагающего прямой поведенческий результат).
В общем случае два рассмотренных толкования
перформативности задают ортогональное разбиение речевых актов.
Предлагаемое обычно противопоставление перформативов неперформативам
относится только к иллокутивному типу перформативности. Ср.:
(ба) — Я предлагаю пойти в кино.
(бб) — Я предложил пойти в кино.
Здесь (6а) называет и осуществляет действие, тогда как (66)
сообщает о нем.
Перлокутивная перформативность связана с другого рода
оппозицией — с противопоставлением разных поведенческих
результатов речевых актов: они меняют либо внешнюю среду
(социально-психологическую или природную — в случае магических
заклинаний), либо состояние знания слушающего о намерениях
говорящего, которое может повлиять или не повлиять на его
(слушающего) поведенческие программы, оценки, интерактивные
установки и т. д.
2. Главной целью настоящей статьи является приведение
фактов, показывающих, что в языке рассмотренные оппозиции
функционируют по-разному и что маркированные их члены (т. е.
перлокутивные и иллокутивные перформативы) имеют разные
показатели. Проанализируем три рода диагностических фактов
(очевидно, существуют и иные).
Грамматическая структура. Выше уже говорилось,
что иллокутивная перформативность обычно связывается с опре-

426
С. В. Кодзасов
деленной лексико-грамматической конструкцией, а именно с
формой 1-го лица наст, времени глагола речи:
(7) — Я вас поздравляю.
Если это требование нарушено, то перформативность не
признается даже при условии полной иллокутивной
тождественности предложений:
(8а) — Советую вам помириться.
(8б) — Мой совет вам — помириться.
(8в) — Помирились бы вы.
(8г) — А я бы на вашем месте помирился.
(8д) — А вы не хотите помириться?
(8е) — Не помириться ли вам?
Все эти предложения суть перифразы одного и того же совета,
но только первое из них может быть признано перформативным в
общепринятом смысле, хотя оно отличается от «неперформатив-
ных» перифраз всего лишь пропозиционализацией иллокуции,
т. е. вербальной структурой, а не поведенчески.
Перлокутивные перформативы гораздо менее чувствительны
к указанному грамматическому ограничению. Ср.:
(9а) — Объявляю Вас мужем и женой.
(96) — С этого момента вы муж и жена.
(Юа) — Признаю его виновным.
(106)— Мое решение — виновен!
(На)— Назначаю пенальти.
(116)— Пенальти!
Тождество этих предложений с точки зрения перформативно-
сти вряд ли вызовет сомнение (см. сходные примеры Остина
[Остин 1986]). Таким образом, критерии перлокутивной перфор-
мативности носят более глубинный, прагматический характер.
Еще раз обратим внимание на то, что с поведенческой точки
зрения иллокутивный перформатив
(12) — Я советую вам помириться
тождествен высказыванию
(13) — Помирились бы вы
и оба эти выражения равно противостоят высказыванию
(14) — Я посоветовал им помириться,
которое уже не содержит иллокуции совета. Как представляется,
критерий иллокутивной перформативности в рамках речеактово-
го подхода нуждается в пересмотре.

Виды перформативности и их показатели
427
Интонация. Важнейшим ключом для разделения перлоку-
тивных и иллокутивных перформативов является интонация.
Мы уже указывали на существование особой «перформативной»
огласовки высказываний — это произнесение с повышенным
дыхательным усилием (обозначается с помощью х) [Кодзасов 1989].
Часто к этому добавляется замедление темпа и послоговое
произнесение, например:
(15) — Я проклинаю х тебя.
(16) — Я принимаю * вызов.
Мы указывали также, что некоторые иллокутивные глаголы
(бехабитивы, по классификации Остина) не имеют описанной
перформативной огласовки в 1-м лице наст, времени:
(17) — Благодарю вас за помощь.
(18) — Поздравляю вас.
Однако прежде различие двух типов перформативности было
для нас не вполне ясно. Теперь стало очевидно, что глаголы речи
в форме 1-го лица наст, времени получают специфическую
огласовку только в высказываниях с перлокутивной перформативностью:
(19) — Я запрещаю х вам здесь курить.
(20) — Я назначаю старшим Иванова х.
(21) — Я выражаю х вам недоверие х.
(22) — Я не принимаю х ваших объяснений.
(23) — Обязуюсь х закончить в срок х.
В прочих случаях они не обнаруживают такой интонационной
специфики. Ср.:
(24) — Я предлагаю вам остаться.
(25) — Я предполагаю, что он остался.
(26) — Я советую вам повременить.
(27) — Я посоветовал ему повременить.
Имеются очевидные лексико-семантические факторы в выборе
специфического или обычного прочтения иллокутивных глаголов
в автореферентном употреблении. Мы уже говорили, что
бехабитивы обычно огласуются неперформативно, тогда как для деклара-
тивов (в терминах Серля [Серль 1986]) характерно перформативное
употребление. Некоторые глаголы (обещать, объявлять идр.) не
имеют ясно выраженных предпочтений. Интонация хорошо
показывает, что в общем случае способность к перформативному
функционированию перлокутивного типа лексически не закреп-

428
С. В. Кодзасов
лена. С одной стороны, можно неперформативно употребить
такой внутренне перформативный глагол, как клясться:
(28) — Слушай, дай три рубля. Я тебе клянусь до завтра вернуть.
С другой стороны, такой внутренне неперлокутивный глагол,
как советовать, может быть употреблен перформативно:
(29) — Я вам советую х это сделать х.
Такой настойчивый совет равносилен приказу типа:
(30) — Немедленно х прекратить х!
Номинация реплик прямой речи. Различие двух
видов перформативности хорошо прослеживается при номинации
реплик прямой речи. Глаголы речи, не обнаруживающие
специфической интонации в автореферентном употреблении (т. е.
иллокутивные перформативы), легко выносятся из реплики в ее
номинацию:
(31а)— Предлагаю пойти в кино, — сказала она.
(316) — Пойдем в кино, — предложила она.
(32а) — Я советую вам остаться, — сказала она.
(326)— Лучше вам остаться, — посоветовала она.
(33а)— Я согласна с этим замечанием, — сказала она.
(336)— Это замечание справедливо, — согласилась она.
Напротив, глаголы, для которых характерна специфическая
интонация (т. е. перлокутивные перформативы), не поддаются
выносу из реплики:
(34а) — Я запрещаю х вам появляться здесь, — заявил он.
(346)— Больше здесь не появляйтесь х, — ^запретил он.
(35а)— Я обвиняю х вас в клевете на Иванова х, — провозгласил он.
(356)— Вы оклеветали хИванова х, — *обвинил он.
(Зва)— Я отказываюсь х принять ваши объяснения, — заявил он.
(366)— Я не принимаю х ваши объяснения, — ^отказался он.
(37а)— Я гарантирую х выполнение заказа, — произнес он.
(376)— Заказ будет выполнен х непременно х, — ^гарантировал он.
В чем семантическая причина этого запрета? Вероятно, дело в
том, что номинация реплики может относиться только к ней
самой, но не к тому, что следует после завершения акта
произнесения. В случае перлокутивных перформативов действие запрета,
обвинения, проклятия, гарантии и т. д. начинается тотчас по
завершении локутивного акта. Фразы же типа (34б)-(37б) как бы
включают результат локутивного акта в сам акт.

Виды перформативности и их показатели
429
Действие описанного ограничения столь же очевидно в случае
перлокутивных глаголов говорения *:
(38) — Я уже сделал все уроки, — обманул он мать.
(39) — Ваня-то, носит женину кофту, — рассмешил он брата.
(40) — Тебя собираются наградить, — обрадовала она его.
Ясно, что в момент произнесения реплики еще неизвестно,
будет ли достигнут ожидаемый эффект, а поскольку он
предполагается самим смыслом перлокутивного глагола, использование этого
глагола для номинации реплики невозможно. Отметим попутно,
что перлокутивы не допускают автореферентного употребления:
(41) — Я радую тебя известием о награде.
В этом отношении они подобны глаголам с отрицательным
компонентом смысла, особое поведение которых заметил Вендлер
[Вендлер 1985]. Но причины запрета здесь, конечно, иные.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1990 —Арутюнова Н. Д. Перформатив// Лингвистический
энциклопедический словарь. М., 1990.
Бенвенист 1974 — БенвенистЭ. О субъективности в языке// Бенве-
нист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Вендлер 1985 — Вендлер 3. Иллокутивное самоубийство // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16.
Кодзасов 1989 — КодзасовС.В. Перформативность и интонация//
Логический анализ языка: Проблемы интенсиональных и
прагматических контекстов. М., 1989.
Остин 1986 — ОстинДж.Л. Слово как действие// Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1986. Вып. 17.
Серль 1986 — СерлъДж.Р. Классификация иллокутивных актов//
Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 17.
Мы проводим различие между перлокутивными речевыми актами и перло-
кутивными глаголами говорения. Ср. аналогичное разграничение иллокутивных
актов и иллокутивных глаголов [Серль 1986].

Γ. Ε. Крейдлин
К ПРОБЛЕМЕ ЯЗЫКОВОГО АНАЛИЗА КОНЦЕПТОВ
«ЦЕЛЬ» VS. «ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ»
В картине мира, которая представлена в естественном языке,
понятие цели занимает одно из центральных мест наряду с
такими понятиями, как «действие», «свойство», «время», «причина».
Это обстоятельство обусловило появление большого числа
лингвистических исследований, связанных с анализом и синтезом
языковых выражений с целевым значением. Столь же широко
обсуждался концепт цели в философских и логических трудах.
Философов прежде всего интересовал и продолжает интересовать
вопрос об онтологии и генезисе цели — онтологии в гегелевском
понимании как определении сущности и способов экзистенции
понятия. Логики направляли свои усилия на поиски адекватных
средств описания логической структуры атомарных и сложных
целей, на изучение возможных интерпретаций целевых
конструкций в различных логических моделях.
Гораздо меньше в этом смысле повезло концептам
предназначения и назначения, безусловно входящим в тот же круг
универсальных сущностей. Отрадным исключением здесь, пожалуй,
являются лишь разные религиозно-этические направления
философской мысли, что, как мы увидим чуть позже, не случайно.
Если же вернуться к лингвистике, то приходится констатировать
почти полное отсутствие специальных работ, в которых шла бы
речь о словах и словосочетаниях, имеющих смысл
'предназначение' и 'назначение'. В номенклатуре обычно выделяемых в
грамматиках типов сложноподчиненных предложений также не
находится места предложениям с этими смыслами, в то время как
целевые конструкции и целевые отношения между
представленными в них ситуациями — вполне традиционный объект
грамматического и семантического описания. По всей видимости, такое
положение в значительной степени вызвано тем, что в языковом
сознании человека смыслы 'цель', 'назначение' и
'предназначение' часто отождествляются. Подтверждение тому можно найти в
словарях, грамматиках и в повседневной языковой практике
людей. Обращаясь к материалам толковых словарей русского языка,
мы видим, что слова назначение и предназначение в части своих
вариантов толкуются через 'цель' (ср., например, толкование
второго значения глагола назначить в словаре [Словарь 1984]:

К проблеме... анализа концептов «цель» vs. «предназначение» 431
'предназначить, наметить для кого-, чего-л., для какой-л. цели').
Переходя к грамматикам, мы обнаруживаем, что придаточные в
целевых предложениях описываются как информирующие о
назначении того, о чем говорится в главных частях [Русская
грамматика 1980], а обстоятельственные детерминанты со значением
цели рассматриваются вместе с обстоятельственными группами,
имеющими смысл 'назначение' или 'предназначение', причем
последние никак не отделяются от первых. Весьма обманчиво ведет
себя и само слово цель, нередко выступающее в функции
классификатора или метаслова; ср. сочетания цель использования, цель
назначения: Он (литератор в России) понимал стиль как rent-a-car,
лишь бы добраться до цели своего социального назначения
(В. Ерофеев); цель создания, в целях повышения качества (в
контексте, где повышение качества само имеет значение цели).
Между тем выполненный еще в 1964г. А.К.Жолковским
тщательный и подробный анализ большой группы слов,
относящихся к целесообразной деятельности — в основном
существительных и глаголов, — показал, что цель изначально связана с
некоторым действием и его субъектом-лицом и сводится только к
концептам желания, намерения, содержания (предмета) желания,
каузации и результата каузации: целью некоторого
действующего лица X является нечто, что хочет X, который при этом считает,
что у него есть достаточные ресурсы (объекты и действия) каузи-
ровать осуществление своего желания [Жолковский 1964].
Очевидно, что понятие цели целесообразного субъекта с понятиями
предназначения и назначения непосредственно не связано.
Задачей настоящей работы является разграничение понятия
предназначения и понятия цели целесообразного субъекта,
установление некоторых языковых коррелятов смыслов 'назначение' и
'предназначение', а также особенностей их употребления.
Сделаем вначале одно предварительное замечание.
Соотношение смыслов 'назначение' и 'предназначение', а также языковых
единиц, передающих эти смыслы, само по себе достаточно
сложное и заслуживает отдельного рассмотрения; мы надеемся
посвятить этой проблеме другую работу. Здесь же, чтобы упростить
изложение и не отвлекаться от основной задачи, мы сознательно
отождествим эти смыслы и впредь будем говорить об одном
«сложном» смысле — 'предназначение'.
Предназначение тоже тесно связано с целью, но с совсем иной,
не относящейся к сознательной целесообразной деятельности.
Предназначение (в его первичном, «религиозном» понимании)
определено нам свыше: судьбой, демиургом, Всевышним, роком.

432
Г. Е. Крейдлин
Мы говорим о высшем предназначении, о предназначении,
уготованном нам Небом, о предназначении таинственном,
загадочном; в цели же, поставленной субъектом-лицом, нет ничего
для него загадочного или таинственного. Загадочная цель — это
цель, неизвестно из каких предпосылок, намерений или
побуждений возникшая у самого деятеля, она непонятна стороннему
наблюдателю. Загадочное предназначение — это характеристика
не только и даже не столько предназначения, сколько того, кто
определил или наметил его. Предназначения лежат вне оси
времени и ограничены пределами пространства жизни человека или
вещи; цели расположены в будущем: предназначения исполняют
или выполняют, а не достигают (как цель). Предназначения
близки свойствам (об этом подробнее речь пойдет ниже),
сущностям по своей природе статичным, цели непосредственно связаны
с процессами и действиями. Цель — это конечная точка
некоторого движения: к целям идут, приходят, к ним ведут
различные пути, от них часто отклоняются, отходят, но к ним
постоянно стремятся. Цель не возникает вместе с объектом: когда мы
говорим Он взял ручку, чтобы написать письмо, цель возникает
только в связи с действием (точнее, с предикацией взял ручку),
назначение же ручки определено единственно ее
существованием, точнее, «появлением на свет Божий».
Предназначения всегда исходно гетерогенны и неконкретны;
цели, напротив, однородны и часто четко обозначены. В
смысловом отношении предназначения характеризуют прежде всего
функциональные имена. В стандартной ситуации, когда
функциональная номинация оправданна, в семантическую сферу
действия слова предназначение попадают квалификативные
семы смысловой структуры имени. Поэтому обычно говорят о
предназначении юриста, воина, врача, учителя или поэта (вспомним
хотя бы строчки Рылеева: Нет выше ничего Предназначения
поэта. Святая правда — долг его; Предмет — полезным быть для
света или речь А. Блока «О назначении поэта», произнесенную в
последний год жизни и посвященную Пушкину). При этом имеют
в виду юриста, врача или поэта вообще, как представителя
некоторого класса (т. е. имя тут выступает как родовое). Однако едва
ли в этом смысле можно говорить о целях поэта, поэта
неконкретно-референтного. Употребляя сочетание цель поэта, мы
актуализируем идентифицирующие семы в толковании имени по-
*эт, а само имя здесь выступает как повторное или цитатное.
Предназначения близки заповедям, религиозно-философским
предписаниям (отсюда, в частности, понятно такое внимание к

К проблеме... анализа концептов «цель» vs. «предназначение» 433
ним со стороны религиозной этики и морали). Подобно заповедям,
предназначения являют собой не только множество, но и единство:
нельзя выполнить или не выполнить предназначение по частям,
как невозможно нарушить одну из заповедей, прямо или косвенно
не задев все остальные. Как и заповеди, предназначения даются
от Отца детям; как и заповеди, предназначения непреложны —
неисполнение своего предназначения на Земле сродни
бессмысленно прожитой жизни, не-жизни, духовной смерти. Определяя
предназначения, Бог требует от каждого человека быть лицом,
т.е. быть лично ответственным за их исполнение; ср.
ответственное предназначение (А.Солженицын), об этом, в сущности,
говорят и предсказания Воланда в гл. 1 «Мастера и Маргариты».
Однако, как мы уже говорили, предназначения изначально
неконкретны и в силу недостаточной определенности требуют
уяснения и конечного понимания их смысла. Только после этого они
могут обретать более ясные очертания (как в примере из Рылеева).
Подобно заповедям, предназначения находятся в модусе
долженствования (не случайно выполнение предназначения относят к
исполнению высшего долга), тогда как цели бытуют в сфере
возможного. Говоря Этот господин явился к вам, чтобы сообщить
что-то очень важное, автор оставляет невысказанной
возможность какой-то иной цели (наряду с возможностью неприхода).
По этой причине цели в отличие от предназначений подлежат и
счету и учету — можно сказать Первая цель была достигнута
очень быстро: в 17 лет он поступил в МГУ, но невозможно
^первое (второе и т.д.) предназначение. Выбор тех или иных орудий
и средств для достижения цели можно обсуждать. Мы читаем:
Толкования словаря Вебстера не годятся для решения задач
синонимического словаря — или слышим: Эти компьютеры
малопригодны для таких-то и таких-то целей. Между тем вопрос о
том, имеются ли в распоряжении людей какие-нибудь
фиксированные объекты и действия для выполнения предназначения,
остается открытым, и, уж во всяком случае, мы не говорим, что одно
из таких средств ^годится для предназначения, а другое — нет.
О предназначениях ведут речь, используя форму пассива,
страдательного причастия, «пряча» и прямо не называя субъекта
предназначения [ср. в Евангелии от Луки: «...Сын Человеческий идет
по предназначению; но горе тому человеку, которым Он
предается» (22:22)]. Впрочем, именно те имена, которые обозначают
Высшую власть над человеком на Земле, т.е. слова Господь,
Всевышний, Бог, Небо, Судьба, Рок и т.п., и составляют здесь
исключение.

434
Г. Ε. Крейдлин
Можно сказать: Им казалось, что сама судьба предназначила
их друг для друга (Чехов); Убеждение, что ему предназначено
заниматься бесполезным, чуждым делом, было неколебимо в нем;
Вода предназначена для питья; Такого рода антенны
предназначены для приема дальних передач или Эта котлета
предназначалась коту1, но плохо: *Эта котлета предназначалась
(была предназначена) мной коту и вовсе недопустимо *Я
предназначал эту котлету вашему коту.
Предназначение близко к таким понятиям, как «смысл
существования», «цель бытия» и т. п., а глагол предназначаться — к
глаголам служить для ('выполнить определенную функцию';
'реализовать намеченную цель существования'), может быть
использована и т. п.; ср.: Искусство стало не тем важным
делом, которым оно и предназначено быть, а пустой забавой
праздных людей (Л. Толстой).
Итак, из общего понятия цели можно выделить понятие
предназначения и понятие цели целесообразного деятеля, подобно тому
как из понятия субъекта вычленяются семантически более
содержательные и более однородные понятия носителя свойства,
субъекта состояния или процесса и целесообразного (целеполагающего)
деятеля.
Смысл 'предназначение' входит в толкование целого ряда
знаменательных лексем русского языка. Это прежде всего имена
артефактов и их классификаторов — слова типа инструменты,
приборы, аппараты, спортивные снаряды и др., это имена овощей,
фруктов и некоторых других природных объектов, служащих
людям пищей; это прилагательные пляжный (костюм),
столовый (набор), коньячная (рюмка), теннисный (корт) и др.,
имеющие значение типа 'предназначенный для того X, который
обозначен основой'; это такие слова, как сувенир и талисман,
являющиеся классификаторами объектов по их назначению:
сувенир — это объект, предназначенный на память, т.е. объект,
назначение которого вызывать в памяти различные лица, места,
события и проч.; талисман — это объект, назначение которого —
приносить счастье; наконец, это такие глаголы, как определять,
предопределять, уготовлять, судить, предначертать [ср.: ...Кому
из них уже предначертано судьбою поплатиться на этом труде
жизнью? (Куприн)].
1 В последних трех примерах, по всей видимости, мы сталкиваемся с иным
(переносным?) значением глагола: назначение создаваемых в ходе своей
деятельности объектов определяет уже сам человек.

К проблеме... анализа концептов «цель» vs. «предназначение» 435
Смысл 'предназначение' различает вопросы с
вопросительными словами зачем и для чего. Если основной функцией
вопросительных предложений со словом зачем является установление
цели действия некоторого лица, то вопросы со словами для чего
служат не только для определения цели, но также и для
выяснения предназначения некоторого объекта, ср.: Для чего тебе эта
вещь? и Для чего эта вещь? Первый вопрос уместен в ситуации,
когда спрашивающий хочет узнать у слушающего, что тот будет
делать с данной вещью, для каких целей она ему нужна.
Задающего этот вопрос интересует не функциональное или какое-то
иное назначение вещи (он может просто знать это), а то, как
адресат думает ее использовать. Нам довелось однажды услышать
вопрос, заданный ребенком отцу: Для чего тебе этот коловорот?
Хотя по возрасту мальчик был маленьким, он уже знал название
«коловорот» и, судя по тому, что ответ отца Я буду вешать полки
вполне его удовлетворил, знал не просто само слово, но и
назначение данного инструмента. Мальчика интересовало, что
собирается делать его отец, а вовсе не то, для чего коловорот служит.
Представим себе теперь следующий диалог: — Как называется
эта штука? — Коловорот. —А он для чего? — Сверлить
отверстия в дереве. Здесь вопрос со словами для чего — это вопрос о
назначении инструмента, а не о цели, как в случае А он тебе для
чего? Если для вопроса Для чего тебе эта вещь? 2 можно
восстановить опущенный глагол типа нужен, то для вопросов Для чего
эта вещь? или А он для чего? восстанавливается глагол со
смыслом 'предназначение' типа служить, предназначаться. Здесь,
видимо, мы имеем дело с предлогом для в особом значении
'предназначения', а не с обычно выделяемым всеми словарями целевым.
См. также предложение Андрей купил мастику для пола, чтобы
покрыть ею какие-то доски, где тот же «предназначительный»
предлог для, служащий средством образования составного
наименования — вида мастики, выступает в одном контексте с
придаточным цели. Синтаксическая структура этого предложения
изоморфна семантической: синтаксически предлог подчинен
существительному мастику, а придаточное — предикату купил,
сказуемому главного предложения.
Сказанное о предлоге для можно распространить и на такие
предлоги, как по или на. На наш взгляд, в сочетаниях отдел по
Δ Предложение вида Для чего тебе X? близко по смыслу целевым вопросам
На что тебе X? и разговорному На кой тебе X?, для которых нет
непосредственных соответствий в сфере предназначения. Нельзя сказать *На что Х?у *На
кой X? (вопрос А X на что? имеет совсем другой смысл).

436
Г. Ε. Крейдлин
борьбе с бандитизмом, отрез на пальто, костюм на каждый день,
лицензия на вывоз холодильников реализуется именно «предна-
значительное», а не целевое значение предлогов.
В заключение остановимся на одной любопытной («малой»)
синтаксической конструкции русского языка На то и X, чтобы Р,
которую грамматика [Русская грамматика 1980, 595] относит к
разряду целевых.
В действительности существует не одна, как утверждается в
[Русская грамматика 1980], а две семантические разновидности
предложений, построенных по данной схеме. В первой из них
подчеркивается назначение (а не цель) объекта X, во второй —
соответствие некоторого признака Ρ его носителю X. Ср. два
предложения: 1) На то и щука в море, чтобы карась не дремал;
2)Ах, война, она не год еще протянет. На то она и война
(Б. Окуджава). Конструктивными элементами первого
предложения служат слова на то и придаточное, имеющее смысл
предназначения. Эти элементы в сочетании с общим гномическим
временем предложения, с родовым статусом всех именных групп
придают высказыванию обобщающий характер; ср.
невозможность такого образования в случаях с конкретно-референтными
именами: *На то Петя и поехал в гости к Ивану, чтобы... (при
допустимых На то люди и ходят друг к другу в гости, чтобы...
или Для того Петя и поехал в гости к Ивану, чтобы...).
Акцентирование уже известной из предшествующего контекста или из
общих знаний о мире информации типично для диалога, когда
одно, более конкретное, высказывание принадлежит одному
лицу, а другое, резонерски-обобщающее, — другому. Это относится
и к внутреннему диалогу (например, поэта с самим собой: На то ведь
и мое призванье, Чтоб не скучали расстоянья, Чтобы за
городскою гранью Земле не тосковать одной (Б. Пастернак), и к
обычному бытовому разговору: — Зачем вы цветы ей подарили? — На
то и цветы, чтобы их дарить, а не продавать (Лит. газета). В этом
диалоге вопрос, как ясно читателю рассказа из предыдущего
текста, — это вопрос о цели подарка. Однако адресат воспринял его
как выражение неудовольствия или упрека со стороны
спрашивающего, а вовсе не как требование сообщить некоторую
информацию. Поэтому адресат возразил спрашивающему, попутно
прочитав ему мораль, — для этой цели как нельзя лучше подходят
подобные конструкции. Обобщенный характер подобных
сентенций подчеркивается и формой инфинитива в придаточном, ср.:
На то вас, милостивцев, и Господь умудрил разные учения
постигать; На то и пьезодатчики, чтобы сигналы усиливать.

К проблеме... анализа концептов «цель» vs. «предназначение» 437
Часто, употребляя такие конструкции, люди пытаются сделать
их более «земными»: они прибегают к сниженной лексике (ср.:
На то и жена, чтобы портки стирать), играют на эффекте
«обманутого ожидания», формулируя «антипредназначения», ср.:
На то и свадьба, чтобы грустить (Ю. Мамлеев). Любопытно, что
при опущенном сказуемом в главной части может
восстанавливаться не только глагол предназначения, но и слово существует:
при сомнительном ?Лошадь существует, чтобы на ней ездить
вполне допустимо сказать На то и существует лошадь, чтобы
на ней ездить. В последней фразе лексема существует близка по
смыслу словам (нам) дана, служит, предназначена, т. е. в этой
фразе коммуникативно выделяется именно элемент
предназначения. У существования нет цели, но есть предназначение, и потому
цель существования означает вовсе не цель, которой хотят достичь
люди, а некий божественный замысел, который человеку
предстоит реализовать или, увы, не реализовать.
Обратимся теперь к предложению (2), в котором
эксплицируется уже не предназначение, а свойство войны — 'долго длиться'.
В предложениях такого рода могут выявляться различные
«неявные » компоненты лексического мира X: а) части значения
лексемы, ср.: На то и врач, чтобы лечить, или морфемы: На
то она и новость, чтобы быть свежей. В случае
функциональных имен элементы X и Ρ обычно семантически согласованы: На
то и парикмахер, чтобы брить; На то и учитель, чтобы учить,
а предикация Ρ служит как бы оправданием номинации, ср.
странное, если оставить в стороне «юмор», предложение: На то он и
врач, чтобы коров доить. Заметим, что для функциональных
имен вообще нет резкой границы между свойством и
предназначением. Здесь же могут быть выражены б) коннотации (в
широком смысле), ср. ответ: У меня что-то сердце за него болит. —
На то и сердце, чтобы болеть; в)аксиомы «наивной
физики», связанные с данным именем X: На то она и свекровь,
чтобы злиться; На то и деньги, чтобы их тратить. Здесь
свойства также смыкаются с предназначением.
В предложениях типа (2) обычно эксплицируются
сущностные, самые важные свойства объекта или лица, на основании
которых выделенный элемент идентифицируется и отделяется от
других объектов или лиц. Странно звучит: ??На то он и стол,
чтобы быть красивым (круглым, деревянным); ??На то он и
учитель, чтобы много работать, но возможно: На то они и
офицеры, чтобы носить шинели (из телефильма); На то это и
скальпель, чтобы быть острым (Ю. Крелин) — реплика, брошенная в

438
Г. Е. Крейдлин
ответ молодому практиканту опытным врачом, когда практикант,
порезавшись, посетовал, что скальпель чересчур острый. Именно
последнее обстоятельство — выделение сущностных свойств — и
сближает обе конструкции На то и X, чтобы Р. В этой связи
уместно вспомнить о софиологическом значении ономатологии
как учения об имени: именуя, имя открывает Высшее существо в
Его самооткровении. Согласно этому учению, отчуждаясь от Бога,
имя остается Его сущностью, свойством и назначением, становясь
при этом событием тварной жизни (ср. [Булгаков 1980, 28-31]).
ЛИТЕРАТУРА
Булгаков 1980 — Прот. Сергий Булгаков. Богословие Евангелия Иоанна
Богослова// Вестн. рус. христианского движения. Париж; Нью-Йорк.
М., 1980. №131.
Жолковский 1964 — Жолковский А. К. Лексика целесообразной
деятельности// Машинный перевод и прикладная лингвистика. М.,
1964. Вып. 8.
Русская грамматика 1980 — Русская грамматика. М., 1980. Т. 2.
Словарь 1984 — Словарь русского языка: В 4-х т. М., 1984. Т. 2.

Ε. С. Кубрякова
ГЛАГОЛЫ ДЕЙСТВИЯ
ЧЕРЕЗ ИХ КОГНИТИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
Установление когнитивных характеристик глагола требует
ответа на ряд сложнейших вопросов, возникающих на стыке
теории познания и теории номинации, психологии и лингвистики, и
в настоящей статье предлагается лишь небольшой фрагмент
описания глагола с когнитивной точки зрения. Подобное описание
предполагает рассмотрение глагола как такой части речи,
которая отражает вполне определенный пласт человеческого опыта.
Глагол понимается при этом как языковая форма, передающая
определенное ментальное содержание и имеющая во внутреннем
лексиконе человека свое собственное вербальное и невербальное
представление, свою репрезентацию. Смысл описания
заключается тогда в том, чтобы объяснить, какое именно представление о
мире фиксируется глаголом. Обращение к семантике глагола
диктуется здесь не столько стремлением ответить на вопрос о том,
что он значит, сколько попыткой определить, к наречению каких
сущностей он приспособлен, какие структуры знания стоят за
ним, какая информация вербализуется при подведении ее под
тело такого знака, как глагол.
Подобный подход к глаголу связан с новой парадигмой
научного знания — когнитивной наукой, но так как уже в ее
становлении проявляются разные начала (см., например, [Gardner 1985;
Pylyshyn 1985; The making... 1988]), хотелось бы отметить, что
развиваемая нами концепция близка прежде всего школе так
называемого экспериенциального реализма (ср. [Лакофф 1988, 48]).
Суть его заключается в обращении к образным и экспериенци-
альным аспектам мышления, к обыденному сознанию и
естественной логике событий, к принципам восприятия и осмысления
мира в ходе его предметно-наглядного познания и т. п. Уже в
ранних работах Н. Хомского, где формулируется когнитивный подход
к языку, он указывает на то, что ментальные репрезентации
разделяют многие фундаментальные свойства с образами, близкими, в
свою очередь, представлениям в виде картинок [Chomsky 1980,
14]. Стимулирующими являются для нас и работы Дж. Лакоффа
с их тезисом о том, что «языковые категории — это категории
нашей когнитивной системы» [Лакофф 1988, 47], а
следовательно, то, как познано явление, не может не отразиться на основани-

440
Ε, С. Кубрякова
ях языковых категорий. Наконец, как пишет Н. Д. Арутюнова,
«когнитивный цикл развивается от восприятия к знанию»
[Арутюнова 1988, 112]. Цепочку связей в последовательности «мир,
как он есть, — мир, как он воспринят и познан, — вербализация
глаголом» мы и хотим осветить в работе.
К настоящему времени в описании семантики глагола можно
противопоставить две тенденции. Одна из них связана с
классическим языкознанием, определявшим глагол как обозначение
действий, состояний и процессов. Глаголы действия в этой
традиции считались едва ли не лучшими представителями своего
класса, т. е. наиболее ярко отражавшими черты глагольности и
прототипические свойства этого класса слов. Со времен Л. Тень-
ера в лингвистике рождалась и другая тенденция — более
широкой интерпретации глагола как ядра маленькой драмы, в которой
есть свои действующие лица и свои обстоятельства действия.
Тенденция вовлекать в описание глагола широкий круг явлений
наблюдается в разных версиях — достаточно указать в этой
связи, например, на установление связей глагола с описываемой
ситуацией у В. Г. Гака, глагола с определенными фреймами,
сценами, сценариями у представителей падежной и фреймовой теорий,
глагола с разными видами человеческой деятельности у автора
настоящей статьи и т. п. Но если такой анализ глагола, при
котором, как писал С. Д. Кацнельсон, глагол выступает в виде
матрицы будущего высказывания [Кацнельсон 1984, 5-6] и правилен,
он все же оставляет открытым, во-первых, сам вопрос о том, что
же конкретно обозначает глагол, а во-вторых, еще более
существенный вопрос о том, какова семантическая основа глагола, т. е.
включает ли она знания о сирконстантах и актантах ситуации
или же только имплицирует эти знания. Иначе говоря,
неясно, составляют ли предметные компоненты значения ингерент-
ную часть его семантической структуры или же они только
активизируются в сознании обозначенным глаголом действием,
состоянием и т. д.
Интересно отметить, что в грамматиках отражена первая
точка зрения на глагол: возможно более полное отвлечение от
лексики и извлечение «общего знаменателя» из семантики всех
конкретных глаголов. Напротив, в лексикографических источниках
господствует стремление к возможно более полному описанию
значений глагола, включающему указание на обстоятельства
действия (колоть — раздроблять, делить на куски; колотить —
сильно бить) или же его объекты (читать — воспринимать
написанное, произнося вслух или воспроизводя про себя) и т. д. Можно

Глаголы действия через их когнитивные характеристики 441
сказать также, что за первой традицией стоит опыт
лингвистического анализа глагола, но за второй — его сочетание с
психолингвистическими наблюдениями, ибо восстанавливается картина
наблюдения за ситуацией, описываемой глаголом.
Еще одним относительным новшеством в понимании
семантики глагола оказалось его причисление к разряду признаковых
слов, когда он вместе с прилагательным был отнесен к
признаковой, характеризующей, предикатной лексике. В таком случае
следовало, по всей видимости, рассматривать и концепты
действия, состояния и процесса как концепты признаковые,
непредметные. Однако, как возможно утверждать одновременно, что
глагол есть обозначение непредметной сущности и что он тем не
менее включает предметные сущности в свой состав? Да и что
такое признак? Что конкретно дает нам определение глагола как
бытийного или же процессуального признака?
В философии стремились к преодолению противоречий между
материей и движением, провозглашая, что движение и есть форма
ее существования. Фактически, однако, обыденное сознание
воспринимало в качестве предмета те формы материи, которые
оставались достаточно длительное время в стабильном, относительно
неизменном виде. Формирующееся представление о предмете,
теле связывало с соответствующим концептом нечто выделенное из
пространства, нечто отдельное и целостное, противопоставленное
своим размером, контуром, объемом, цветом и т. д. Складывались
две стратегии распознавания образа — по целостности, гештальту
или же по частям. «Внимание, — пишет Дж. Брунер, — это такой
процесс выделения признаков, при котором субъект постоянно
оперирует то выделенными признаками, то целым» [Брунер 1984,
26]. Существенно, по нашему мнению, в этом процессе то, что
части объекта (например, руки и ноги человека) осмысляются
одновременно и как естественные составляющие этого объекта, и
как нечто самостоятельное — продолжение целого, но уже
отвлекаемое от него. Принадлежность объекта представляется
первоначально неотторжимой, ингерентной, но затем — и отторгаемой.
Подобное отторжение наступает вместе с реальным или
мысленным отделением части от целого. Такая абстракция
отделения части от целого — абстракция, имеющая вполне очевидные
материальные предпосылки и основание в лицезрении
пространственного расположения объектов, их смежности, близости,
контакта и проч., — становится возможной особенно тогда, когда
часть отодвигается от целого, т.е. когда часть целого
начинает самостоятельное движение. Пространственная непрерывность,

442
Ε. С. Кубрякова
смежность сменяется в движении иной конфигурацией в
соотношении части и целого. Часть целого, осмысленная как его
атрибут, начинает тоже жить как бы самостоятельной жизнью,
признак отвлечен от целого, становится при-знаком при знаке.
Выстраивается цепочка: предмет — его часть — атрибут предмета —
отвлекаемый от предмета признак.
Особенно наглядно происходит это в ситуации перемещения
предметов. В представлении движущегося предмета важным
становится противопоставление фона и фигуры. Меняются зрительно,
визуально их соотношения в пространстве: фигура, отделяясь от
фона, описывает некую траекторию, совокупность мысленно
соединяемых точек в пространстве, в которых находился
перемещающийся предмет. Движение рождает особый вид репрезентации в
нашем мозгу — схемы или программы движения, его мысленно
восстанавливаемого «следа». Изображение, соответствующее
представлению о меняющемся во времени соотносительном расположении
объектов — части и целого, фона и фигуры — в динамике
пространства и времени, и становится когнитивным основанием глагола.
Итак, как только материя воспринимается как движущаяся
субстанция, движение, очевидное глазу, создает образ этого
движения в виде представления о его направленности, траектории,
следе — схемы осуществления. Движение репрезентируется в
нашем сознании не так, как субстанция, не так, как стабильная
величина, связываемая с концептом тела или предмета, в том смысле,
что последняя может быть редуцирована до точки, тогда как
движение требует воссоздать в представлении о нем не только его
пространственную определенность, но и его протяженность во
времени. Между прочим, еще Ф.Энгельс писал в «Диалектике
природы», что «движение, рассматриваемое в самом общем смысле
слова, т. е. понимаемое как форма бытия материи, как внутренне
присущий материи атрибут, обнимает собою все происходящие
изменения и процессы, начиная от простого перемещения и
кончая мышлением» [Энгельс 1941, 46]. Прототипическим образцом
для всех сложных видов действий и процессов оказывается,
несомненно, простое перемещение объектов, когда изменение есть
изменение в соотносительном положении неких объектов.
Из сказанного вытекает еще одно важное следствие: движение
наблюдается именно как ситуация, т. е. динамическая картинка,
изображающая не только перемещение в пространстве, но и
протекание во времени. Не случайно некоторые исследователи
показали в экспериментах, что за глаголами стоят моторные
программы их осуществления и что наряду с статическими образами следо-

Глаголы действия через их когнитивные характеристики 443
вало бы выделять и эти динамические или кинематические схемы
(ср.. [Engelkampf 1986]). Напомним, что в квантовой механике и
физике, говоря о кинематике, имеют в виду само наблюдаемое
движение и его формы, но, говоря о динамике, имеют в виду, что
движение вызывается определенным источником, энергией и т. п.
Возможно, что было бы не лишенным смысла противопоставление
действия как явления по преимуществу кинематического и
деятельности как явления по преимуществу динамического, интен-
ционального. Но мы предлагаем в конечном счете единую
когнитивную модель глагола, учитывающую обе эти возможности.
На наш взгляд, когнитивная модель, разъясняющая семантику
глагола, строится как аналог определенного вида деятельности —
биологического, физиологического, физического и иного
порядка— с полной реконструкцией основных компонентов этой
деятельности. В этом смысле необходимо принимать во внимание
широкую трактовку семантики глагола как отвечающую позиции
наблюдателя действия. Поскольку все виды деятельности
структурированы, причем так, что основным компонентом структуры
является тот, кто осуществляет действие, или то, что является его
источником (причиной), сама деятельность, средство или
инструмент ее, объект, на который она направлена, и, наконец, цель,
в когнитивной модели появляется срединная строчка. Модель
отражает далее протекание деятельности во времени и в
пространстве (эти параметры, как в ситуативной семантике, как бы
выносятся за скобки, т. е. накладываются на общую модель), а также
ее возможные детали и оценку или квантификацию (см. схему).
дескрипция — включение различных сирконстантов
time
place
распределение деятельности во времени —
темпоральная локализация
структура деятельности:
агенс^, пациенс инструмент цель .
^^^ — операция — «^-""^ — __~—-~ — ^^^^
источник объект средство результат
характеристика деятельности по пространственным
параметрам — среда
оценка и квантификация

444
Ε. С. Кубрякова
Подобная модель не представляла бы собой ничего нового,
если бы мы утверждали, что в ее реализации все зависит от игры
скрытых и выраженных значений, от облигаторных валентностей
и т. п. Но мы полагаем нечто иное — увиденная и/или
осмысленная деятельность, обозначаемая глаголом, может быть наречена
так, что в семантической структуре глагола — структуре
свернутой, компрессирующей — фиксируется один или несколько
компонентов из общей схемы, способный затем по принципу
метонимии замещать представление о деятельности/действии в целом.
Чаще всего при наречении используется представление об
операции или действии, а следовательно, о моторной программе, схеме,
траектории и т. п. ее протекания. Интерпретация одного глагола
через другой означает с этой точки зрения, что существуют некие
атомарные предикаты, аксиоматические сущности, прототипиче-
ские образцы простейших операций. В отличие от ряда
исследователей, полагающих, что значение глагола не связано с
пространственными параметрами осуществления действия, я полагаю, что
именно сочетание пространства и времени, локализация в
пространстве и времени и создает то замечательное начало в
семантике глагола, которое позволяет ему прокладывать векторные
связи в составе будущего высказывания и соединять в одной
структуре предметные и непредметные, признаковые сущности.
Доказательства связи глагола с пространством я усматриваю, в
частности, и в том, что прототипические образцы действий легче
всего интерпретируются с помощью пространственных предлогов
или наречий — ориентиров пространства. Точно так же огромное
большинство производных глаголов возникает в тех актах
номинации, когда уточняется или модифицируется их
пространственная характеристика — направление движения и т. п.
«Одной из функциональных характеристик слова, — писал
В.В. Налимов, — является свертка, хранение и воспроизведение
информации» [Налимов 1982, 41]. Глагол обладает способностью
свернуть информацию и о времени, и о пространстве (среде),
нарекая чаще всего определенные виды движения, но включая в
обозначение то представление о субъекте действия (это так называемые
субъектные глаголы), то представление о его объекте (объектные
глаголы) или инструменте (орудийные) и т. п. В его семантике
соответственно эмпатия, акцент — на той или иной стороне
описываемой ситуации, — но сам он способен одну часть сведений
фиксировать довольно жестко, другую — только имплицировать. Ядром
его семантики становится тем самым один из указанных в модели
компонентов, чаще всего — операция. Особенно ясно этот момент

Глаголы действия через их когнитивные характеристики 445
проявляется в семантике производных глаголов, когда новые,
приобретаемые им в акте транспозиции значения оказываются именно
операциональными: солить — класть соль, вдоветь — быть
вдовым, ссорить — вызывать ссору, рулить — действовать рулем.
Можно предположить вследствие этого, что именно
словообразование демонстрирует нам список таких «примарных», прототипи-
ческих глаголов, среди которых одним из важнейших оказывается
'каузировать'. Свидетельствуя об интенциональности
деятельности человека, этот компонент появляется в массе глаголов, как
бы предрекая, что деятельность осуществляется ради
определенной цели и должна достичь определенного результата.
Хотелось бы в заключение подчеркнуть метонимическую
природу глагола, а вместе с этим — исключительную роль метонимии
в процессах мышления. Увлеченные метафорой и посвятившие
ей столько публикаций, мы как бы отодвинули на задний план
метонимию. Между тем именно метонимические переходы и
метонимические трансформации лежат в основе номинации глаголом
целой ситуации, особой разновидности человеческой
деятельности, когда один из компонентов ситуации или один вместе с еще
каким-то, будучи обозначенным, проявляет затем способность
вызывать в нашем воображении ситуацию в целом, или, в других
терминах, активизировать соответствующий фрейм. Метонимии и
их типы неплохо изучены в предметной лексике, но именно здесь,
среди признаковых слов, она проявляет себя в полную силу. Все
ее механизмы — pars pro toto, toto pro pars, pars pro pars и т. п. —
особенно интересно изучать именно тогда, когда в актах
обозначения событий, ситуаций и т. д. срабатывают операции по
получению выводного знания и один знак начинает замещать ряд знаков.
Известная неопределенность мира, в котором нет жестких границ
между целым и его частью, между объектом и его признаком,
становится объективным основанием для действия метонимии и
легкости перехода от целого к его части и наоборот — так, как мы
описали выше, когда говорили о формировании концепта
признака. Можно поэтому сказать, что глагол представляет собой в
принципе нечто вроде метонимического обозначения тех
когнитивных характеристик, которые были получены при наблюдении
за разными видами движения и которые сами отразили
репрезентацию и осмысление протекания движения во времени и в
пространстве. Именно в этом заключается смысл определения
глагола как процессуального признака, способного метонимически
восстанавливать гораздо более сложные и развернутые структуры
в нашей памяти, создавая каркас будущего высказывания.

446
Ε. С. Кубрякова
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1988 —Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений: Оценка.
Событие. Факт. М., 1988.
Брунер 1984 — Брунер Дж. С. Онтогенез речевых актов //
Психолингвистика. М., 1984.
Кацнельсон 1984 — КацнелъсонС.Д. Речемыслительные процессы//
ВЯ. 1984. №4.
Лакофф 1988 — ЛакоффДж. Мышление в зеркале классификаторов//
Новое в зарубежной лингвистике. М., 1988. Вып. 23.
Налимов 1982 — Налимов В. Б. Вероятностная модель языка. М., 1982.
Энгельс 1941 — Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1941.
Chomsky 1980 — Chomsky N. Rules and representations. N. Y., 1980.
Engelkampf 1986 — Engelkampf J. Motor programs as part of the meaning
of verbal items // Knowledge and language. Amsterdam, 1986.
Gardner 1985 — Gardner H. The mind's new science: A history of the
cognitive revolution. N. Y., 1985.
Pylyshyn 1985 — PylyshynZ. Computation and cognition: Toward a
foundation of cognitive science. Cambridge (Mass.), 1985.
The making... 1988 — The making of cognitive science: Essays in honor of
G. A. Miller. Cambridge (Mass.), 1988.

А. И. Полторацкий
ТРИ «ДЕЙСТВИЯ»
В СОСТАВЕ ОДНОГО «ДЕЯНИЯ»
В шекспировской «Трагедии о Гамлете, принце Датском» один
из персонажей, философствуя, разъясняет другому персонажу
содержание понятия «поступок» или «деяние» (англ. act):
An act hath three branches: it is to act, to do, to perform (V.I.ll-
12)* — «У поступка/деяния имеется три ветви/раздела, это —
действовать, делать и совершать».
Примечательно здесь то, что поступок/деяние осмысляется и
определяется посредством некоторых (выраженных глаголом)
действий. Действие и поступок отнюдь не противопоставлены друг
другу как таковые, а, наоборот, соотнесены. Из четырех
основных компонентов приведенного высказывания, а именно
определяемое существительное (поступок) и три определяющих его
глагола (действия), значения двух широкоупотребляемых глаголов
to do и to perform никаких комментариев здесь сами по себе не
требуют. Что же касается определяемого существительного an act
и первого из определяющих его глаголов to act — глагола не столь
употребительного, как два других, — внимание на себя не может
не обратить подчеркнутая английской конвертируемостью
абсолютная тавтология при употреблении этих разных по
грамматическому содержанию, но в плане выражения идентичных слов.
Имеет место открыто выраженная транспозиция имени в глагол,
что, по всей видимости, несет не только
фигурально-стилистическую, но и смысловую значимость — значимость благодаря
видимому тождеству определяемого имени и определяющего его
глагола в известной мере энигматическую. Это дает повод
рассмотреть в данной связи, что же вообще могут в произведениях
Шекспира значить acf-имя и aci-глагол.
Поскольку по своей семантике существительное act (равно
как и глагол to act) принадлежит к разряду таких слов, которые
А.Вежбицкая, например, относит к «элементарным/первичным/
простейшим (elementary) и потому не поддающимся определению
(indefinable)» [Wierzbicka 1987,12], нагляднее всего представление о
нем можно составить по его референтам, т.е. по тем конкретным
объектам внеязыковой действительности, которые имеет в виду го-
Первая цифра—номер действия, вторая — номер сцены, третья — номер строки.

448
А. И. Полторацкий
ворящий, произнося тот или иной отрезок речи (см. [Словарь...
1990, 410-411]), например по перечню «деяний»,
квалифицируемых как «acts» в реплике из последней сцены того же «Гамлета»:
Horatio.
...And let me speak to th'yet unknowing world
How these things came about. So shall you hear
Of carnal, bloody, and unnatural acts,
Of accidental judgements, casual slaughters,
Of deaths put on by cunning and forced cause;
And, in this upshot, purposes mistook
Fain on the inventors' heads. All this can I
Truly deliver.
(V.II.369-376)
Горацио.
И разрешите мне рассказать неведающему миру о том, как все
это произошло. И тогда вы услышите о смертоносных, кровавых
и противоестественных деяниях, о случайных карах, нечаянных
убийствах, о смертях, причиненных коварством и насилием и,
в заключение, о неудавшихся замыслах, павших на головы
зачинщиков. Обо всем этом я могу правдиво поведать.
[Морозов 1954, 485]
Если выбрать из всех произведений Шекспира все контексты с
существительным act — 131 случай — и, оставив в стороне
заметное количество тех случаев, когда оно употребляется в сугубо
специальных (терминологических) значениях, например: that act of
Parliament («Генрих VI», ч.З, 1.1.250) — «это постановление/акт
Парламента» или: And sleep an act or two («Генрих VIII», д. 3) —
«И спят <в театре> один-два акта/действия», — и
сосредоточиться только на тех его референтах, которые являются
непосредственными компонентами сюжета и многие из которых можно
наблюдать на сцене, то выявляется следующая картина.
Чаще всего референтами существительного act выступают
«совокупление», «прелюбодеяние» и «изнасилование», например
(речь идет о соблазнившем до брака свою возлюбленную и
приговоренном за то к смертной казни Клавдио в «Мере за меру»):
Duke.
So then it seems your most of f encef ul act
Was mutually committed?
Juliet.
Mutually.
(II.III.27-28)

Три «действия» в составе одного «деяния» 449
Герцог.
Итак, ваше противозаконнейшее деяние было, по-видимому,
совершено по обоюдному желанию?
Джульетта.
По обоюдному.
Несколько менее часто референтом этого существительного
является «убийство» (совершаемое с помощью различных
способов и средств), например (речь идет о смерти Дездемоны):
Montano.
О monstrous act!
(V.II.190)
Монтано.
О чудовищный поступок!
[Морозов 1954, 554].
Кроме того, существительное act по два раза предполагает
«самоубийство» и «бракосочетание», а также — единичные
случаи — «развод», «коронацию» «завоевание страны», «поединок
(рукопашный)», «обещание (как перформатив)», «помощь при
побеге», «отказ разговаривать», «говорение (как речевой акт)» и
такие поступки, или деяния, как, например, «вырвать
поочередно оба глаза (у Глостера в „Короле Лире")», «вырезать из груди
своего должника фунт мяса (неосуществленное намерение Шей-
лока в „Венецианском купце")» и т.д. В данное перечисление
входит и референт того «деяния», которое соотносится с
обсуждаемым здесь высказыванием, — предполагаемое самоубийство
Офелии. Это высказывание дается ниже в его максимально
полном контексте. Оно звучит в самом начале пятого по
традиционному делению акта «Гамлета», в сцене на кладбище в Эльсиноре:
Enter two Clowns Входят два комика-простака 2
First Clown. Is she to be buried in Первый. Нужно ли хоронить по хри-
Christian burial that wilfully стианскому обычаю ту, которая до-
seeks her own salvation? бровольно искала спасения души?
Second Clown. I tell thee she is; Второй. Да. И поэтому немедленно
and therefore make her grave копай ей могилу. Следователь раз-
Δ «...здесь в ремарке мы находим слово clown, означающее в плане
актерского амплуа комика-простака, в плане личной характеристики —
увальня-простофилю и, наконец, в смысле определения социальной характеристики —
„мужика", „деревенщину"» [Морозов 1954, 462].

450
А. И. Полторацкий
straight: the crowner hath sat on бирал ее дело и присудил ей хри-
her, and finds in Christian burial. стианское погребение.
First Clown. How can that be, Первый. Как это возможно, если
unless she drown'd herself in her только она не утопилась при само-
own defence? защите?
Second Clown. Why, 4is found so. Второй. Так уж решено следователем.
First Clown. It must be se offen- Первый. Тут, значит, «se offen-
dendo; it cannot be else. For here dendo» 3. Иначе не может быть. Ведь
lies the point: if drown myself вот в чем вся штука: если я топлюсь
wittingly, it argues an act, and an преднамеренно, тут, значит, есть дея-
act hath three branches it is to ние. А у деяния имеются три раздела:
act, to do, and to perform, argal а именно — действовать, делать и co-
she drown'd herself wittingly. вершать. Итак, она утопилась
преднамеренно.
Second Clown. Nay, but hear you, Второй. Нет, послушай, друг мо-
goodman delver, — гилыцик...
First Clown. Give me leave. Here Первый. Постой, дай сказать. Вотво-
lies the water; good: here stands the да. А вот стоит человек. Хорошо...
man; good: if the man go to this Если человек идет к воде и топится,
water and drown himself, it is, will значит, хочет он этого или не хочет,
he, nill he, he goes, — mark you он сам идет. Заметь это. Но если вода
that; but if the water come to him идет к нему и топит его, это значит,
and drown him, he drowns not что он не топится. Итак, тот, кто не
himself: argal, he that is not guilty виноват в своей собственной смерти,
of his own death shortens not his не сокращает своей собственной
own life. жизни4.
(V.I.1-19) [Морозов 1954, 416]
Глагол to act (в личных и неличных формах) встречается во
всех произведениях Шекспира в 38 контекстах. В большинстве
случаев (25) его употребляют в трех тесно, даже неразрывно,
связанных значениях:
1) «изображать, мимировать, передразнивать», например (речь
идет об одном из двух юных принцев в «Цимбелине»):
3(Лат.) 'нападая на себя' вместо se dcfcndendo 'защищая себя' (примеч.
Μ. Μ. Морозова [там же]).
4 Этот диалог для современников Шекспира мог прозвучать как явная
пародия на получивший ранее (1560) широкую огласку судебный процесс о
самоубийстве, и в частности на речь защитника, заявившего, что акт намеренного
лишения себя жизни включает три составные части: 1) «замысел» (the Imagination);
2) «решение» (the Resolution) и 3) «исполнение» (the Perfection) (подробнее см.
[Шекспир 1985, 631]).

Три «действия» в составе одного «деяния» 451
Belarius.
...and puts himself in posture
That acts my words.
(III.III.95)
Бе л арий,
и принимает позу, которая изображает то, что я рассказываю;
2) «играть на сцене театра», например (эпизод с актерами в
«Гамлете»):
Hamlet. I heard thee speak me a speech once, but it was never acted,
or, if it was not above once; for the play, I remember, pleased not the million.
(II.II.435)
Гамлет. Я слышал, как однажды ты читал мне монолог, который
никогда не исполнялся на сцене. А если и исполнялся, то не больше
одного раза. Ибо пьеса, помнится, не понравилась толпе.
[Морозов 1954, 370]
3) «играть на сцене жизни» — данная формулировка («То
perform on the stage of existence») взята непосредственно из
Большого Оксфордского словаря [Dictionary... 1888, 92], причем
это не образное выражение, а точная лексикографическая
дефиниция, которая имеет в виду не переносное употребление
терминологии и фразеологии театра, а, если угодно, определенное
мировосприятие. Подтверждением тому служит, как известно, вся
шекспировская драматургия, где его знаменитое уподобление
мира театру, а людей актерам находит выражение в обилии
различных «жизненных» ситуаций, когда, например, жена играет
для своего ничего не подозревающего мужа роль другой
женщины («Мера за меру», «Все хорошо, что хорошо кончается»),
женщина играет мужчину («Венецианский купец», «Как вам это
понравится», «Двенадцатая ночь»), живые играют умерших
(«Много шума из ничего», «Ромео и Джульетта», «Зимняя
сказка»), знатный юноша играет нищего бродягу («Король Лир»),
человек в здравом уме — безумца («Гамлет») и т.д. Вот, например,
как осмысляет происходящее Джульетта, готовясь выпить зелье,
которое погрузит ее в долгий сон:
My dismal scene I needs must act alone.
Come, vial.
(IV.III. 19-20)
Мою тягостную сцену мне придется сыграть наедине с самой собой.
Ну, пузырек...

452
А. И. Полторацкий
Буквально теми же словами пророчествует сразу после
убийства Юлия Цезаря и один из заговорщиков, погружая руку в
пролитую ими кровь:
Cassius.
...How many ages hence
Shall this our lofty scene be acted over,
In states unborn and accents yet unknown!
(III.I.112-114)
Кассий.
В течение скольких же теперь лет будет разыгрываться эта наша
исполненная величия сцена в еще не появившихся на свет государствах
и на языках, никому еще не ведомых.
Эта сторона в общей семантике aci-глагола гораздо более весома,
чем соответствующее узкотерминологическое значение aci-имени, и
ее стоит держать как бы на заднем плане, рассматривая другие
стороны его семантики, присутствующие в остальных 13 контекстах.
Из них в 10 случаях глагол to act употребляется с прямыми
дополнениями: 1) commands 'приказания'; 2) any villainy 'любую
гадость'; 3)опе foul wrong 'один грязный проступок'
(прелюбодеяние); 4) the deed 'дело' (убийство); 6) laws 'законы'; 6) strange
things 'странные вещи' (убийства); 7) crimes 'злодеяния'; 8) offences
'правонарушения'; 9) sins 'грехи'; 10) seizure 'захват' (губами губы
при поцелуе).
Если сопоставить данный список с приведенным выше
перечнем сюжетных референтов существительного act, то можно
видеть, что за тремя (1, 5, 10) исключениями подразумеваемые в
них явления внеязыковой действительности одного порядка.
Отсюда все эти семь (2, 3, 4, 6, 7, 8, 9) дополнений можно
квалифицировать как «acts». (Подобная квалификация была, в частности,
произведена в цитировавшейся выше реплике Горацио.) И если
мы заменим каждое из этих семи дополнений квалифицирующим
существительным, то получим общую для них формулу — to act
an act. Это тот хорошо известный грамматический феномен,
зиждущийся на тавтологии («делать дело», «думать думу»), который
называется «внутреннее дополнение» или «figura etymologica»
[Словарь... 1990, 138]. Тавтология в нем зеркально обратна той,
что уже была отмечена для обсуждаемого высказывания. Здесь
имя (поступок) как бы извлекается из глагола (действия), там
глагол (действие) извлекался из имени (поступка).
Какое же значение или, что более вероятно, значения можно
приписать в составе обсуждаемого высказывания глаголу to act,
рассматривая его в качестве (потенциально) переходного?

Три «действия» в составе одного «деяния» 453
Есть основание считать его синонимом двух остальных
определяющих глаголов: to do 'делать* и to perform 'совершать', что и
подтверждает, в частности, помеченное как устаревшее и
вышедшее из употребления третье значение глагола to act в Большом
Оксфордском словаре [Dictionary... 1888, 92]. Среди прочих
иллюстраций к этому значению там дается и один из наших случаев (1) —
to act... commands. В самом деле, во всех перечисленных
контекстах с прямыми дополнениями, кроме одного (5), глагол to act
можно свободно заменить и на to do, и на to perform. Кроме того,
соположение в одном высказывании (как это и было произведено
здесь) нескольких синонимичных слов или выражений для
совокупного обозначения ими одного и того же предмета или явления
действительности служило в то время популярным
стилистическим приемом (фигура речи «Synonimia»), к которому Шекспир в
своих произведениях прибегал довольно часто. И наконец, эту
трактовку подтверждает в обсуждаемом высказывании и его
зрительный образ с не полностью лексикализованной метафорой: «an
act hath three branches» — «у поступка есть три ветви».
Глаголу to act (как переходному) в обсуждаемом
высказывании можно приписать еще одно значение, тоже устаревшее и
вышедшее из употребления. В Большом Оксфордском словаре оно
дается первым: «То put in motion, move to action, impel...» —
«приводить в движение, подвигать к действию, побуждать» [там
же]. Однако именно это значение в явном виде у Шекспира не
встретилось ни разу, а эту же идею один из его персонажей
выразил, например, другими средствами:
Pericles.
Nor never did my actions yet commence
A deed might...
(Sc. 9.46)
Перикл.
И никогда еще мои действия не начинали поступка, который мог бы...
С другой стороны, эта же идея присутствует в анализе
понятия «поступок», проводимом в развитие обсуждаемого
высказывания: «go to this water and drown himself» — «идет к воде и
топится», «the water come to him and drown him» — вода идет к
нему и его топит» (см. выше).
Гораздо реже, всего в двух случаях, глагол to act употребляется у
Шекспира как непереходный. Это употребление было тогда, видимо,
настолько редким, что в Большом Оксфордском словаре оно никак не
зафиксировано. Обаслучая(в «Макбете» и в «Гамлете») однотипны:

454
А. И. Полторацкий
(1)
Macbeth.
Не hath a wisdom that doth guide his valour
To act in safety.
Макбет.
Он обладает мудростью, которая направляет
действует в безопасности.
(2)
King Claudius.
There's such divinity doth hedge a king
That treasen can but peep to what it would,
Acts little of his will
(IV.V.122-124)
Король.
Существует божественная сила, которая ограждает королей так, что
предательство способно лишь мельком взглянуть на свою цель, но не
в состоянии действовать по своей воле.
В дословном переводе для обоих случаев принят
непереходный глагол действовать. Он и предлагается в качестве
последнего из возможных для обсуждаемого высказывания значений —
увы, остающегося в нем по-прежнему энигматичным, —
английского глагола to act.
Один из корифеев отечественного шекспироведения, проф.
М.М.Морозов, чьи прозаические переводы-толкования
неоднократно использовались здесь, пишет в статье «Язык и стиль
Шекспира»: «Хотя Шекспир с точки зрения языка и является для
современного читателя самым „неясным" из писателей своего
времени, никто в ту эпоху не называл его „темным". О Шекспире
сохранилось много преданий, но нигде мы не находим хотя бы
намека на смутное или запутанное выражение его мысли. Не
забудем к тому же, что Шекспир писал для широких масс зрителей
„Глобуса". „Ученые" современники упрекали Шекспира в
недостатке „искусства", вместе с тем воздавая должное „природе" в его
произведениях. Язык Шекспира, по-видимому, обладал
свойством „природного", то есть непосредственного воздействия на
зрителей. Даже и сейчас фраза Шекспира „звучит" с английской
сцены. Она гораздо труднее в чтении и необычайно трудна при
лингвистическом анализе. Прав, с точки зрения современного
читателя, Уолтер Ролей, который, процитировав место из „Бури",
(III.1.54-55)
его отвагу так, что та

Три «действия» в составе одного «деяния»
455
не поддающееся, по его мнению, грамматическому анализу,
замечает: „Тот, кто бежит, прочитает; тот, кто остановится и
задумается, задохнется в этой грамматической путанице"» [Морозов
1954, 106]. Добавим: не только в грамматической.
ЛИТЕРАТУРА
Морозов 1954 — Морозов М. М. Избранные статьи и переводы. М., 1954.
Словарь... 1990 — Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Шекспир 1985 — Шекспир У. Гамлет: Избр. переводы. М., 1985.
Dictionary... 1888 — A new English Dictionary on historical principles.
Oxford, 1888. Vol. 1.
Wierzbicka 1987 — WierzbickaA. English speech act verbs. Melbourne, 1987.

IX. МЕНТАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ
ОТ РЕДАКТОРА
В 1989 г. проблемная группа «Логический анализ языка»
открыла серию дискуссий, посвященных культурным концептам
(материалы дискуссий опубликованы в: Логический анализ языка.
Культурные концепты. М., 1991).
Обыденные аналоги философских и этических терминов
образуют обширную область лексики естественных языков,
отражающую практическую философию человека. Их отличает от
собственно философских терминов постоянное взаимодействие с
реальными механизмами жизни.
Размышляя над последним и роковым выбором Пушкина,
В. Соловьев писал: «Есть предметы порядка духовного, которых
жизненное значение для нас прямо определяется, кроме их
собственных реальных свойств, еще и тем понятием, которое мы о них
имеем» [Соловьев 1990, 343]. К их числу В. Соловьев относил
концепт судьбы. « С лишком очевидно, —писал Соловьев, —что власть
человека, хотя бы самого упорного и энергичного, над ходом и
исходом его жизни имеет очень тесные пределы. Но вместе с тем
легко усмотреть, что власть судьбы над человеком при всей своей
несокрушимой извне силе обусловлена, однако, изнутри
деятельным и личным соучастием самого человека» [там же].
Обыденная философия есть результат взаимодействия ряда
факторов, таких как национальная традиция и фольклор, религия
и идеология, жизненный опыт и образы искусства, ощущения и
системы ценностей. Понятия практической философии образуют
своего рода культурный слой, посредничающий между человеком
и миром. В нем выделимы два основных полюса: объективный и
субъективный. Первый — обозначим его словом ИСТИНА —
объединяет эпистемические понятия, такие как истина и правда, а
также предикаты истинностной оценки: истинно, верно,
достоверно, факт, правильно, очевидно, ложно, неверно, неправильно,
сомнительно и т. п. Второй — обозначим его словом СУДЬБАг —
1 В декабре 1991 г. проблемная группа «Логический анализ языка» и
Научный совет по истории мировой культуры РАН провели конференцию «Понятие
судьбы в контексте разных языков и культур», материалы которой опубликованы.

От редактора
457
объединяет термины, интерпретирующие все то, что происходит с
человеком. Вокруг этого полюса группируются такие понятия,
как судьба, рок, фатум, доля, удел, жребий, случай, фортуна,
предопределение, предназначение и др., а также этические
категории: добро, зло, суд, приговор, возмездие, вознаграждение и т. п.
Слова, входящие в эти две группы, обладают рядом
особенностей. Для них характерна синонимия. Она вызвана
возможностями разной интерпретации одних и тех же ситуаций, с одной
стороны, и разнообразием интерпретируемых ситуаций — с
другой. Примером синонимии первого рода служат синонимы судьбы
(см. выше), синонимию второго типа иллюстрируют приведенные
ранее предикаты истинностной оценки.
Мировоззренческие понятия постепенно теряют статус
абсолютных категорий. Они релятивизируются, их ценностный
показатель существенно снижается. Так, признаки вечности,
неизменности, независимости от человека, единственности и
подлинности, характерные для философского понятия истины, гораздо
менее значимы применительно к его обыденному корреляту.
Абсолютная истина превращается в «тьму низких истин». Попадая
на почву обыденного сознания, концепт судьбы становится менее
«роковым».
Синтаксис мировоззренческих терминов отражает разные
виды взаимодействия человека и концепта, имена которых
распределены по актантным позициям, ср.: судьба играет человеком и
человек играет со своей судьбой; люди служат истине и истина
служит человеку. Мировоззренческие концепты приобретают
функцию контрагентов, отношения которых с человеком могут
складываться по-разному. Следствием этого является вхождение
мировоззренческих терминов в противоречивые контексты.
Между ИСТИНОЙ и СУДЬБОЙ расположены три группы
важных понятий: ДЕЙСТВИЕ 2, МЕНТАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ, РЕЧЕВОЕ
ДЕЙСТВИЕ. Их объединяет концепт действия, формирующий мир
жизни, в котором человек выступает в роли агенса сознательной
деятельности. Если судьба предопределяет человеческую жизнь,
то действие ее создает. Первая не терпит выбора, второму
предшествует выбор цели.
В настоящем сборнике публикуются материалы конференции
(май 1992 г.), посвященной ментальным актам и, шире, понятиям
г В мае 1991 г. группа «Логический анализ языка» провела конференцию,
посвященную моделям действия (см.: «Логический анализ языка: Модели
действия». М., 1992).

458
Η. Д. Арутюнова
ментальной сферы. В проблематику конференции входили
следующие темы: структура ментального поля; семантика предикатов
ментального действия и воздействия, ментальных способностей и
состояний; значение имен ментальных действий и их результатов;
логика ментальных действий; логические парадоксы; синтаксис
ментальных предикатов (отношения типа «человек — мысль»,
«мысль — пропозиция»); истинностная оценка суждений и др.
Обращение к рациональным категориям, казалось бы
отвлеченным и отчуждаемым от человека, подтверждает
антропоцентризм языка. Абстрагирующим тенденциям противостоят силы,
притягивающие ментальную сферу к жизненному субстрату.
Лишь ученый мыслит из стремления к истине. Повседневные
мысли далеки от истины и истинности. Русское существительное
мысль (как и его аналоги в других языках) редко употребляется в
значении 'суждение'. Оно не сочетается с прилагательным
истинный. К нему приложимы квазиистинностные оценки верный
и правильный, не исключающие переоценок, оговорок, уступок и
возражений. Имя мысль не применяется ни к заведомым
истинам, ни к конкретной информации. Сама их истинность или
возможность верификации отталкивает от них концепт мысли.
Логик и ученый формулируют мысль для того, чтобы
констатировать ее истинность или ложность [Фреге 1987, 24 и след.].
В обыденной жизни мысли возникают для того, чтобы разрешить
насущные проблемы. Они складываются в контексте
практического рассуждения, планов и проектов, требующих скорее
аксиологической, чем истинностной оценки. Они порождены нуждой.
Одно из значений слова мысль — 'забота' (ср. соответствующее
понятие М. Хайдеггера). Положение мысли в обыденном
сознании и само употребление имени мысль хорошо показывает
следующее высказывание В. В. Розанова: «Ей-Богу: поспать лучше,
чем управлять. Но эта мудрая мысль приходит под 50 лет; раньше
все хочется „управлять" и „спасать". О планете — мысль у Бога.
У нас должна быть мысль о своем обеде, своей жене, достать бы
хорошего докторишку вовремя и проч. „Мы мелкие люди, и у нас
мелкие мысли". Это — мудрость» [Розанов 1990, 296-297].
Связь мысли с практикой жизни и ее обращенность к
будущему подтверждаются значениями девербативов замысел,
помысел, промысел, домысел, умысел и тех приставочных глаголов, от
которых они произведены. Глагол мыслити имел в
древнерусском языке преимущественно значения, связанные с будущим:
'собираться', 'надеяться', 'злоумышлять'... (см. статью И. И.
Макеевой в наст. сб.).

От редактора
459
Мысли-заботе противостоит концепт ИДЕИ, ассоциируемый с
общефилософскими категориями (о семантике существительных
мысль и идея см. статью И. М. Кобозевой в наст. сб.). Вернемся к
высказыванию В. В. Розанова: «Конечно, это скучно, если без
общих идей <...>. Но для них — дружба. Мы с Павлом
Александровичем могли бы отлично прожить всю жизнь бок о бок <...> под
вечер предаваясь философским идеям и даже философским
тревогам» [Розанов 1990, 297]. Идеям, однако, не только предаются,
их стремятся провести в жизнь. Они вторгаются в ее естественное
течение. На их основе формулируются лозунги и призывы.
Таким образом, идеям, помещенным Платоном в особый мир
бестелесных сущностей, небезразлично земное существование.
Другой семантической областью, демонстрирующей роль
механизмов жизни в формировании ментальных понятий, служат
слова, обозначающие «идейные компоненты» личности:
убеждение, взгляд, принцип, воззрение. Переход к ним от понятия ИДЕИ
естествен. Само слово убеждение определяется в терминах идеи, а
не мысли (ср. в словаре СИ. Ожегова: Убеждение. Твердый взгляд
на что-н., основанный на какой-н. идее, мировоззрении). Именно
идеи, укореняясь в сознании человека, становятся его взглядами
или убеждениями. Они превращаются в убеждения, когда
диктуют его жизненную позицию, поведение, поступки. Не случайно
власти преследуют за убеждения. Убеждения выбирают. В их
экстенсионал входят этические правила. Проблема «слов и дел»,
важная для перформативов, дополняется проблемой «убеждений
и дел». Фет приводит следующие слова Л. Толстого, сказанные
им Тургеневу: «Я не могу признать, чтобы высказанное вами
было вашими убеждениями. Я стою с кинжалом или саблею в
дверях и говорю: „Пока я жив, никто сюда не войдет". Вот это
убеждение... Праздные разговоры ни от чего не могут превратиться в
убеждения». Если идеи насаждают, то убеждения — это личная
собственность каждого, к ним приходят в результате жизненного
опыта, наблюдений и размышлений; и их отстаивают. Расширение
опыта может заставить человека изменить убеждения. «Говорят,
стыдно менять убеждения. А я говорю, стыдно их не менять», —
писал Л. Толстой. Убеждения могут не выражаться в словах, это
феномен сознания, но они должны проявляться в деле. Спонтанные
действия обнаруживают природу человека, обдуманные волевые
акты — его убеждения. Убеждения — это моральный кодекс
человека. «Граф де Местр говорил: „Преувеличение есть правда
честных людей", т. е. людей с убеждениями, потому что честный
человек не может не иметь их», — писал Чаадаев [Чаадаев 1987,162].

460
Я. Д. Арутюнова
Соответствие убеждений человека его делам не столько
этическое требование, сколько семантическая характеристика,
отличающая убеждения от взглядов, идей и воззрений.
Однако убеждения, как, впрочем, и идеи, соотносятся и с
определенным речевым жанром — проповедью. Убедительность
проповеди зависит не только от ораторских способностей
проповедника, она требует, чтобы он подтвердил свой образ мыслей своим
образом жизни. Когда А. Фет высказал Тургеневу «крайнее
изумление несогласием его проповедей с делом», Тургенев ему ответил:
«Faites ce que je dis, mais ne faites pas ce que je fais» 'Делайте то,
что я говорю, но не делайте того, что я делаю'. Убедительность
«Записок охотника» он не ставил в зависимость от
благосостояния своих крестьян. Л. Толстой, как известно, думал иначе.
Изменив убеждения, он изменил свою жизнь. Прагматическая
конвенция требует, чтобы отношения в ряду «убеждения — слова —
дела» были гармоничны. Что касается разницы в позициях
Тургенева и Л. Толстого, то она сводится к вопросу о праве (или
возможности) считать слова поэта его делами.
Итак, значение слов, относящихся к ментальной сфере,
определяется не только и не столько структурой и формами
правильного мышления, сколько теми механизмами жизни и видами
человеческой деятельности, в контексте которых оно образовалось.
ЛИТЕРАТУРА
Розанов 1990 — Розанов В. В. Мимолетное // Опыты.
Литературно-философский ежегодник. М., 1990.
Соловьев 1990 — Соловьев В. С. Стихотворения. Эстетика. Литературная
критика. М., 1990.
Фреге 1987 — Фреге Г. Мысль: логическое исследование // Философия.
Логика. Язык. М., 1987.
Чаадаев 1987 — Чаадаев Я. Я. Статьи и письма. М., 1987.
Н. Д. Арутюнова

Я. И. Макеева
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ
В СЕМАНТИКЕ НЕКОТОРЫХ
РУССКИХ МЕНТАЛЬНЫХ ГЛАГОЛОВ
В большую группу ментальных предикатов входят глаголы,
обозначающие мыслительную деятельность и мнение. В древне- и
старорусском языке их было достаточно много: мыслити, думати,
гадати, мудрити, мудрствовати, мудровати, мнити (мьнити,
мънтъти). У некоторых глаголов, не принадлежащих к собственно
ментальным, мыслительный процесс, познание, понимание
обозначали отдельные значения. У глагола глумитися было
значение 'размышлять, рассуждать', когда он выступал эквивалентом
греческого αδολεσχέω. Глагол полагати при основном 'класть,
помещать' и целом ряде производных имел значение 'считать,
полагать'; глагол постичи (постигнуты) — 'понять, уяснить' при
первичных 'догнать, настичь', 'схватить' и др. Судьба таких
значений была различна: у глумиться оно утратилось, у глаголов
постичь (постигнуть) и полагать они вышли на первый план.
Изучение значения эпистемических глаголов, к которым
принадлежит полагать, думать, верить, считать, относится больше к
собственно лингвистической проблематике, чем к философской
или психологической [Шатуновский 1988, 22].
Глаголы думать, мыслить, мнить, гадать имеют в
современном русском языке семантическую структуру, значительно
отличающуюся от их структуры в древнерусском языке. Помимо
утраты прежних и появления новых значений следует отметить,
во-первых, семантическое сходство глаголов мыслити и думати
в древнерусском языке и различие в современном русском,
во-вторых, семантическое противопоставление мыслити и
думати, с одной стороны, и мнити — с другой.
1.1. Глагол мыслити был известен еще в старославянском
языке, где он имел значения 'мыслить, размышлять, думать' и
'иметь намерение, замышлять' [Slovnik 1968, 247].
Те же значения были у него и в древнерусском языке, где слово
встречается с XI в. (Изб. Св. 1076 г., 34 об.; (Мф. IX. 4) Остр. ев. 1056-
1057 гг.)г. В значении 'намереваться' он обычно употреблялся с
1 Приведенные примеры взяты из КДРС Института русского языка РАН.
Расшифровку названий см. в работе [Указатель 1984].

462
Я. Я. Макеева
инфинитивом: Черниговци же... глаголюще: «Мыслиши бЪжати
въ половци... Луче остани своего высокоумия... (Соф. I лет.2, 161
под 1136 г.). Редко, но все же возможна конструкция без
инфинитива: ПриЪха князь Наримантъ Гедимановичь в Новъгород на
пригороды на томъ, что ему не мыслить в Литву... (Моск. лет. 171
под 1333 г.). В переводных источниках он выступает в этих
случаях эквивалентом греч. βούλομαι 'хотеть, желать'.
Третье значение глагола мыслити в древнерусском языке —
'злоумышлять': Игорь же... нача мыслити на деревляны, хотя
примыслити болынюю дань (Лавр. лет. 54 под 6453 г.).
Конструкции в таком случае могут быть различные: мыслити на
(кого-л.), мыслити зло (злая, зла) на (кого-л.), мыслити
злая (лиха)(кому-л.)или лихо над (кем-л.)идр.
Все три значения сохраняются у слова в течение всего
рассматриваемого периода, а именно по XVII в. включительно.
1.2. Глагол думати имел те же три значения: 'думать,
размышлять', 'намереваться' и 'злоумышлять'. Параллелизму в
семантике соответствовал параллелизм в конструкциях. В
значении 'злоумышлять' думати также употреблялся с предлогом на
и в конструкциях думати лиха, думати лихо на (кого-л.).
В значении 'намереваться' помимо обычных употреблений с
инфинитивом возможны случаи его отсутствия: Откуда придетъ —
Куда думаетъ — Домой (Лудольф. 47).
Параллелизм в семантике этих глаголов был таков, что у
обоих отмечено, правда редко встречающееся, значение 'заботиться,
беспокоиться': И вамъ бы великимъ посломъ великому гсдрю
своему Владиславу... о том известит и думати, чтоб они межевыхъ
судей выслали четных (Моск. а. № 7, ест. 12); А мнй что ясти и
пити постригшися, то тебЪ онъ ж мыслитъ (Изм. 339).
Существовавшее между этими двумя словами различие
заключается в следующем. Как известный еще в старославянском языке,
глагол мыслити в древнерусском представлен в источниках
церковнославянского извода и переводных. Напротив, думати в
старославянском языке не встречался, хотя он и принадлежит
общеславянскому лексическому фонду. Сфера его употребления — прежде
всего русские летописи и преимущественно памятники XIV-XVII вв.
Только в значении 'злоумышлять' мыслити и думати
конкурировали друг с другом. Они оба употреблялись и в летописях,
и в памятниках других жанров. Можно было бы предположить,
что это собственно русское значение. Однако подобное
употребление глагола мыслити было в старославянском языке. Позднее
всякая зависимость употребления от жанров исчезла.

Исторические изменения в семантике... русских ментальных глаголов 463
Конструкция думать на (кого-л.) есть в современном
русском языке, однако она значит не 'злоумышлять против кого-л.',
как раньше, а 'считать виновным, подозревать в чем-л. плохом'.
1.3. Главное же различие между современным русским и
древнерусским языком заключается в следующем. Можно
утверждать, что в прошлом оба слова имели одно и то же значение
'думать, размышлять'. Особо следует подчеркнуть это в
отношении глагола мыслити: Антонии же приде Кыеву и мысляше, кдЪ
бы жити (Лавр, лет., 156 под 1051г.); Никтоже не вЪсть, еже
мыслиши, но еже твориши, то вси видять (δ νοείς; Менандр, 185).
В современном русском языке значение мыслить определяется
как 'рассуждать, сопоставляя явления объективной
действительности и делая выводы', а 'думать, размышлять' тоже возможно,
но лишь как устаревшее употребление слова. Таким образом, в
древнерусском языке акцент был сделан не на способности
мыслить, а скорее на мысли о чём-л., на самом предмете мысли. Уже
много позднее, в XVIII в., у мыслить появилось то значение,
которое слово имеет сейчас. См., например, у Лукина: А мыслить
всб люди могутъ (Лукин, I, XVIII).
2.1. Таким образом, главное значение глаголов думати и
мыслити, от которого произошли остальные, — 'думать,
размышлять'. В нем они были противопоставлены глаголу мнити
(мънтъти), известному еще в старославянском языке, основное
значение которого 'полагать, считать': ДЪло законьное мьни
чьтение книжьное (Изб. Св. 1076 г., 68); Азъ тачехъ епископъ не
мню, иже всвмъ угодьа творять (РИБ VI (доп.), 363, Поуч. Ильи).
В этом случае акцент делается не на самом мыслительном
процессе, не на размышлениях о предмете, а на той или другой точке
зрения, на том, что относительно чего-л. существует некое
мнение. Противопоставление между думати и мыслити, с одной
стороны, и мнити — с другой, было выражено также тем,
эквивалентом каких глаголов в переводных памятниках они были.
Глагол мыслити передавал греч. νοέω 'замечать, видеть, думать',
λογίξομαι — 'рассуждать, думать, обдумывать, полагать', ένυμέο-
μαι — 'иметь в душе или на душе, обдумывать, взвешивать',
φρονέω 'мыслить, обладать умом, думать'. Глагол мнити обычно
соответствовал греч. νομίξω 'полагать, думать, признавать,
считать', δοκέω 'полагать, думать', οίμαι 'полагать, думать,
предполагать, предчувствовать', ήγέομαι 'полагать, считать', υπολαμβάνω
'понимать, разуметь; полагать, думать, верить'.
Со временем, а именно уже только в конце XVII в., значение
'полагать, считать' стало свойственно также глаголу думати.

464
И. И. Макеева
Его употребление в этом случае было достаточно близко к
современному. Например, различаются говорящий и субъект:
Люди думаютъ, что полно, естли въ церквы ходятъ (putant; Jly-
дольф, 71); выражается неистинность пропозиции: Мамка обя-
вила ей: думала, что она такая же девица как и протчия (Фрол
Скобеев, 67).
2.2. Представление содержания некоего предложения или
части полипредикативного предложения как неистинного было
присуще глаголу мнити. Случаи, когда глагол мнити относился
к ложной точке зрения, не соответствовавшей действительности,
были многочисленны и известны уже в XIв.: Начняше мнъти
мужа ю суща (Патерик Печ., 144); Ни жена зла, но блуд, ни
богатство зло, но сребролюбие... ни разум, но мнети себе ведца (Васе.
Патр., 564). Именно здесь находятся истоки того, что в
современном русском языке мнить — это 'полагать, считать (обычно
ложно, напрасно)'.
В значении 'полагать, считать' глагол мнити употреблялся с
дополнением, которое было четырех типов: предложение в
составе полипредикативного предложения, причастный оборот,
инфинитивный оборот и безглагольная конструкция, когда
дополнением являлось словосочетание в вин. падеже [Фролова 1977, 160-
163]. Дополнением последнего типа обусловлено иногда
выделяемое в словарях как самостоятельное значение 'считать кого-л.
кем-л.' Очевидно, для предшествующего периода развития
языка, когда была большая диффузность в семантике слов, значение
'полагать, считать' включало и подобные случаи.
Глагол мнити передавал не только правильное или ложное
мнение, но и предположение, имея значение 'предполагать':
Князь же велики блюдашеся ъхати, мня измену его (Соф. врем.,
220). Кроме того, он имел значение 'думать, размышлять'. Не
вызывающие сомнения случаи редки. Подавляющее большинство
употреблений представляет собой нечто среднее между 'думать,
размышлять' и 'считать, полагать'. Как правило, в этих случаях
речь идет о процессе формирования какого-либо мнения, о
размышлениях, в результате которых у субъекта (как совпадающего
с говорящим, так и нет) формировалась определенная точка
зрения: Мьню бо, яко не хотя богъ по гръхомъ нашимъ дати намъ на
утеху гроба (Новг. I лет., 141).
2.3. Остальные значения глагола мнити, также развившиеся
из 'думать, размышлять', — это 'казаться', 'ожидать, надеяться'
и 'намереваться'. Первое из них передает то же предположение,
но относящееся не к мысли, разуму, а к чувству. Речь идет о про-

Исторические изменения в семантике... русских ментальных глаголов 465
изведенном впечатлении: Узри же блжныи чъловъка... зъло
уныла... и плакаше сицемь образъмь, яко же мнъти нбо с нимь пла-
чюще (νομίζειν; Ж. Нифонта, 275). Обычно глагол имеет форму
инфинитива. Возможно, она эквивалентна современному
безличному казалось. Значение 'ожидать, надеяться' может быть
представлено как думать, предполагать, что желаемое может или
должно осуществиться: Азъ мнъхъ въ бързъ узръти лице твое
аетльское (Ж. Бор. Глеб., 20). Значение 'намереваться' — это
являвшееся результатом размышлений заключение о
необходимости, целесообразности какого-л. действия: — Како мниши
ныне? — Царю в лекарство место подносити сей смертоносный яд
(Артакс. действо, 24). В этом случае, как и при глаголах мысли-
ти и думати, возможен пропуск инфинитива, называющего само
действие.
3.1. С этимологической точки зрения глагол думать
изначально не принадлежал к ментальным глаголам. Однако уже
достаточно рано в его семантике произошли значительные
изменения. Праславянское *duma связывают с *аих-/*аух-/*аъх- и с
*аът(?, *dQti, *dymati. Г. Якобссон установил следующее
направление семантического развития слав. *duma: 'дыхание' ->
'(произнесенное) слово', откуда затем значения 'совет' и 'мысль'
[Словарь 1978]. При этом глагол был первичным.
Древнерусское думати имело значения 'говорить, советуя'
(Князья не гораздо учинили, что ему так думали. Крым. д. I, 98)
и 'совещаться, советоваться' (3 добрымъ бо думцею думая, князь
высока стола добудеть. Сл. Дан. Зат., 26). В последнем глагол
чаще всего употреблялся с предлогом съ, реже без предлога и с
предлогом о: Началъ самъ [Петр I] въ думу входить, гдъ въ па-
латъ она царевна [Софья] и бояре собирались и думали о
управлении государственном (Зап. Матвеева, 52). Думой в Древней
Руси был назван верховный совет из бояр, окольничих и
думных. «Есть у государя важное дело, он призывает на думу или
одних ближних комнатных бояр и окольничих, или всех бояр,
окольничих, дворян... Когда все усядутся, государь объявляет
свою мысль и приказывает, чтоб бояре и думные люди, помыс-
ля, к тому делу дали способ. Тут всякий, кто имеет способ в
голове, объявляет свою мысль... Состоится приговор, и государь и
бояре приказывают думным дьякам пометить и приговор
написать» [Соловьев 1991, 63].
3.2. Глагол думати являлся своего рода центром глаголов,
обозначавших мыслительную деятельность. У него были почти
все свойственные им значения.

466
И. И. Макеева
мыслити
[ — беспокоиться,
ι заботиться
— надеяться,
ожидать
— считать,
полагать
— думать, ι
размышлять {
— намереваться ]
— злоумышлять [
— сомневаться,
совещаться
— говорить,
советуя
МНИТИ (имеет еще значения:
— казаться
— предполагать)
ГАДАТИ (имеет еще значения:
— предполагать
— изобретать,
выдумывать
— гадать,
ворожить)
_У
ДУМАТИ
3.3. Параллелизм в семантике слов, создавшийся в языке на
рубеже XVII-XVIIIbb., перед началом нового этапа его истории,
в дальнейшем был устранен. В основном устранение идет за счет
сокращения семантического объема каждого глагола,
ликвидации дублирования в значениях и очерчивания специфического,
свойственного ему одному.
Главным для глагола мыслить становится обозначение
мыслительного процесса, способности мыслить. Позднее у него
появились значения 'рассчитывать, предполагать' (разг.) и
'мысленно воображать'.
Главным для глагола думать является, как и прежде,
указание на размышления, обычно о каком-л. предмете. Помимо
основного 'думать, размышлять' сохранились значения 'полагать,
считать', 'намереваться' и 'беспокоиться, заботиться'.
Главным для глагола мнить осталось указание на наличие
какой-либо точки зрения, мнения, которое, как правило,
является ложным. Сохранилось также значение 'надеяться, ожидать'.
Главным для глагола гадать стали значения 'ворожить,
гадать' и 'строить предположения, догадки'.
Как и прежде, думать остается центральным и наиболее
семантически сложным.

Исторические изменения в семантике... русских ментальных глаголов 467
ЛИТЕРАТУРА
Словарь 1978 — Этимологический словарь славянских языков. М.,
1978. Вып. 5.
Соловьев 1991 — Соловьев С. М. Сочинения. М., 1991. Т. 13.
Указатель 1984 — Указатель источников картотеки Словаря русского
языка XI-XVII вв. М., 1984.
Фролова 1977 — Фролова И. А. Структурные разновидности
предложений с мьнтъти в древнеелавянских текстах XI века // Slavia. Praha,
1977. Roc. 46. Ses. 2.
Шатуновский 1988 — ШатуновскийИ.Б. Эпистемические глаголы:
коммуникативная перспектива, презумпции, прагматика //
Логический анализ языка: Знание и мнение. М., 1988.
Slovnik 1968 — Slovnik jazyka staroslovenskeho. Praha: Academia, 1968.
' Ses. 18.

Е.Д.Смирнова
ПАРАДОКСЫ И МЫШЛЕНИЕ
Тема данной статьи — теоретико-познавательные
предпосылки возникновения парадоксов, роль парадоксов в исследовании
ментальных сущностей и выявлении ряда важных положений,
связанных с языком и мышлением.
Когда мы говорим о логических и семантических парадоксах,
речь идет о подлинных антиномиях, т. е. противоречиях,
которые выводятся из очевидных основоположений посредством
столь же очевидных правильных рассуждений. Их следует
отличать от простых противоречий.
Решить проблему парадокса, на наш взгляд, не значит просто
«устранить» парадокс, поставив на его пути барьер. Дело не в
том, чтобы блокировать парадоксы, вводя определенные запреты
и ограничения: важно выявить, о каких несогласованностях в
системе нашей познавательной деятельности они говорят.
Парадоксы играют роль того окошка в доменной печи, которое
позволяет заглянуть в скрытую от обычного взгляда лабораторию
познавательной деятельности, увидеть приемы и принципы, обычно
остающиеся вне поля зрения и, казалось бы, столь
самоочевидные, что мы их принимаем без обоснования.
Возникновение антиномий ведет к переосмыслению
основополагающих принципов, связанных отнюдь не с содержанием той
или иной теории, скорее это принципы общего,
методологического порядка. Парадоксы связаны не с неоправданным
употреблением понятий той или иной теории, например геометрии или
теории множеств, а с принципами использования понятий вообще, с
употреблением основных логических понятий — скажем, таких,
как суждение, мысль, объем понятия, смысл, истинностная
оценка и т. д.
Парадоксы выявляют «несостыковку» определенных
аспектов познавательной деятельности, несогласованность вводимого
концептуального каркаса, логики и принимаемых способов
абстракции и идеализации, способов конструирования идеальных
объектов. В область рассмотрения включаются способы
образования понятий, их согласованность с логическими постулатами,
трактовка объектов универсума рассмотрения, особенно в тех
случаях, когда речь идет об абстрактных, идеальных объектах,
таких, как классы, множества или фикции, идеальные объекты

Парадоксы и мышление
469
теории, заведомо не существующие объекты. Каков статус этих
объектов? Что можем мы говорить об их существовании? Это и
вопросы референции, и вопросы условий истинности и
осмысленности наших суждений.
В процессе познавательной деятельности мы не просто
отображаем, как зеркало, что есть в самой действительности, мы
конструируем мир идеальных объектов, используя логические
строительные леса. Оказывается, логика, логические законы, как
лакмусовая бумажка, реагируют на введение такого рода
объектов, на используемые приемы абстракции и идеализации. Таким
образом, логика неразрывно связана с теорией познания.
Парадоксы заставляют задуматься о принципах нашей ментальной
деятельности.
Более того, познание совершается не просто посредством
понятий. Мы обобщаем предметы мысли в понятии, но познание —
и прежде всего теоретическое — совершается посредством
«конструирования понятий», т. е. как по проекту мы строим дом,
так конструируются и соответствующие понятию объекты. Без
этого невозможно теоретическое познание, но за это мы и
расплачиваемся, так как отрываемся от эмпирического мира
конкретных объектов и попадаем в мир идеальных конструктов. Мы
полагаем, что в этом глубинный источник парадоксов и антиномий.
Они свидетельствуют о несогласованностях в мире ментальных
сущностей. И решение проблемы тех или иных парадоксов идет
по линии устранения этих несогласованностей.
Следует, однако, подчеркнуть, что логика не изучает законы
и формы некоторого природного процесса ментальной
деятельности людей. Логика не есть «физика мышления», как полагал
Липпс. Логика основывается не на закономерностях психической
деятельности людей: логические формы и законы обусловлены
вовсе не особенностями человеческого сознания, так же как не
являются они и результатом конвенций. Это не законы природной
мыслительной деятельности субъекта. Одно дело — как мы
мыслим, как реально протекает процесс человеческого мышления, чем
обусловлены наши суждения, другое — принципы и законы
логики. Объяснение хода мышления и суждения, полагал Г. Фреге, —
важная задача, но не логическая. Мы можем мыслить, нарушая
законы логики, значит, это не законы мышления как
объективного природного процесса психической деятельности людей.
В основе логических структур и связей лежат вовсе не
эмпирические связи феноменов сознания. Логика базируется на
идеальных связях. В основе логики лежат определенные объектив-

470
Е.Д.Смирнова
ные, идеальные связи в сфере результатов познавательной
деятельности людей. Тем самым нормативный характер логических
законов и правил определяется не свойствами нашего ума и не
априорными формами мышления, а определенными
объективными связями между нашими высказываниями, определенными
объективными зависимостями истинности одних утверждений от
истинности (ложности) других. Логика и выявляет типы такого
рода связей, и они лежат в основе логических принципов и правил.
Центральным понятием логики является понятие истинности.
Дело заключается в особом (принципиально отличном от всех
остальных дисциплин) отношении логики к понятию истинности.
Любая наука заинтересована в истинности своих положений,
однако в логике анализ понятия истинности включается в ее
предмет. Нормативный, аподиктический характер логических
законов и правил означает только, что так, соблюдая логические
законы и правила, мы должны мыслить не в силу природы нашего
ума, а чтобы из истинных посылок получать истинные
заключения. Логика не описывает, как рассуждает человек, как из
посылок извлекаются следствия человеком или компьютером или как
ищут доказательства, ее задача иная — обосновать возможные
способы рассуждения. Это означает, что основная ее задача —
выявить и систематическим образом описать способы
рассуждения, гарантирующие при истинности посылок истинность
заключения. Попытки в логике учесть, включить в семантическое
рассмотрение те или иные аспекты понятия истинности приводят
к созданию нового типа логических систем.
Однако рассмотрение понятия истинности, как оно
используется в контекстах естественного языка, выявляет ряд трудностей,
связанных с употреблением этого понятия. Парадокс Лжеца
поднимает целый комплекс вопросов, связанных с философией
языка, с анализом таких понятий, как высказывание, суждение,
пропозиция, осмысленность предложений, истинность,
ложность, отрицание, т. е. с важным кругом логико-семантических
понятий. Затрагиваются фундаментальные основоположения,
наши интуиции, касающиеся осмысленности высказываний,
условий истинности предложений. Дело не просто в «устранении»
семантических парадоксов, а в исследовании того круга
логико-семантических понятий, которые лежат в их основе. Анализ
парадоксов типа парадокса Лжеца, причин их возникновения
позволяет выявить наши допущения относительно истинности и
смысла высказываний, их семантической корректности. (Это в
свою очередь позволяет рассмотреть те средства, которые «блоки-

Парадоксы и мышление
471
руют» ведущие к противоречиям допущения.) Таким образом,
наиболее сложным, на наш взгляд, является вопрос связи
истинности и осмысленности наших предложений.
Прежде всего встает вопрос, что собой представляет
истинностная оценка суждений в логике. Является ли истинность
свойством наших мыслей, предикатом, относящимся к осмысленным
высказываниям, или же выступает в качестве значения
(денотата) повествовательных предложений, как у Г. Фреге?
Рассмотрение указанного круга вопросов ведет к уточнению понятия
истинности, к введению этого понятия точным и строгим образом,
что, как показал А. Тарский, возможно для формализованных
языков. В качестве исходного философского понятия истинности
принимается классическое, аристотелевское понятие истинности.
Если то, что утверждает высказывание, имеет место,
высказывание истинно, в противном случае — ложно. Уточнением этого
понятия истинности выступает известная схема Тарского:
(I) X — истинно, если и только если jp,
где вместо X подставляется имя высказывания, а вместо ρ само это
высказывание (или его перевод в метаязык в случае разграничения
объектного и метаязыка). Например, подстановкой в схему (I) будет:
«Der Schnee ist weifi » истинно ξ снег бел.
Схема Тарского, естественно, не является определением
понятия истинности, она уточняет условие истинности для любого
предложения языка. Согласно схеме истинность рассматривается
как предикат, приписываемый высказываниям языка. При этом
подходе понимать высказывание — значит знать условие его
истинности. Если мы можем указать условие истинности
высказывания, т. е. указать предложение ρ, то тем самым мы придаем
интерпретацию рассматриваемому высказыванию. И наоборот, если
мы понимаем высказывание, т. е. знаем ситуацию, которую оно
утверждает, мы можем указать условие его истинности — то
положение р9 которое должно в этом случае иметь место.
Однако не всегда при достаточно естественных условиях
требования схемы (I) могут быть реализованы. Может оказаться, что
имеет место то, о чем говорит предложение, и в то же время оно не
будет истинным. Предложение Лжеца не является истинным, но
это как раз то, что оно утверждает.
Говорят, что язык семантически замкнут, если в нем для
каждого выражения может быть построено его имя (или описание)
и если он включает семантические понятия, относящиеся ко всем

472
Ε. Д. Смирнова
выражениям этого языка, например предикат «истинно»,
определенный на всех высказываниях языка. Если язык семантически
замкнут, то нетрудно средствами этого языка построить
предложение, утверждающее свою собственную неистинность. Если мы
к тому же допустим, что действует обычная классическая логика,
то предложение, говорящее о своей собственной неистинности,
приводит к противоречию. Получаем известный со времен
античности парадокс Лжеца.
Как известно, Тарский предложил ограничиться
семантически не замкнутыми языками, разграничив объектный и
метаязык. Такой подход элиминирует некоторые процедуры
самоприменимости; в частности, в семантически не замкнутом языке
не может быть сформулировано предложение, утверждающее свою
собственную неистинность. Указанный подход прежде всего
пригоден только для искусственных, формализованных языков.
Далее, нередко отмечают, что ограничение языков семантически не
замкнутыми не решает проблему семантических парадоксов в
принципе, а только «механически» устраняет парадоксальные
предложения из языка. Наконец, указанный подход не
согласуется с употреблением понятия истинности высказываний в
естественных языках, где истинностная оценка высказываний
принадлежит самому языку и где вполне правомерна итерация
истинностных оценок.
Основным является то, что схема Тарского не срабатывает для
всех осмысленных предложений. Мы понимаем предложение
Лжеца, понимаем, что в нем утверждается, но не можем указать
условие его истинности. Парадокс заставляет пересматривать
критерии осмысленности наших предложений, понимание того,
что такое смысл предложения.
До сих пор, в соответствии с нашей интуицией,
предполагалось, что если мы понимаем предложение, то мы понимаем мысль,
которую оно выражает, и тем самым предложение может
оцениваться как истинное или ложное. В связи с парадоксом Лжеца
возникает вопрос, всякое ли осмысленное предложение (речь идет
о повествовательных предложениях) может оцениваться как
истинное или ложное. Казалось бы, так. Предполагается — и это
соответствует нашей интуиции относительно осмысленности
предложений, — что любое осмысленное предложение выражает
суждение. Суждение же определяется как мысль, в которой нечто
утверждается (отрицается) о предметах и явлениях действительности,
суждение как форма мысли может соответственно оцениваться
как истинное или ложное.

Парадоксы и мышление
473
Если же предложение не может характеризоваться как
истинное или ложное, означает ли это, что предложение не
является осмысленным, что оно не выражает суждения, или же дело в
том, что не всякое суждение может оцениваться как истинное
или ложное? К пересмотру таких глобальных установок приводит
парадокс Лжеца. Что представляет собой смысл предложения?
Мысль, суждение? Или же смысл предложения — это то
положение вещей, которое проецируется, моделируется предложением,
как полагал Л. Витгенштейн? Мы приходим к пересмотру
понятия «осмысленное предложение». Есть предложения, которые мы
понимаем, но они не поддаются истинностной оценке. Можно
трактовать такие предложения как лишенные смысла — в том
плане, что они не детерминируют определенное положение вещей.
По Расселу, например, утверждение, что все высказывания
истинны или ложны, лишено смысла (не бессмысленно, но именно
лишено смысла — senseless), ибо оно есть утверждение о
совокупности, к которой само принадлежит. Мы высказываемся обо
всех высказываниях, как будто это множество завершено, но
наше высказывание по своей природе само принадлежит этому
множеству. В этом смысле высказывание обо всех
высказываниях лишено смысла. Рассел видит в этом процедуру, близкую к
порочному кругу. Высказывание нечто утверждает о себе самом
посредством ссылки на совокупность, к которой оно само также
принадлежит. Подобного рода высказывания лишены смысла и
не могут соответственно оцениваться как истинные или ложные.
Естественно, не всякая самоприменимость является пагубной
и приводит к противоречиям в случае истинностной оценки
высказываний. Следует различать «пагубную» и «непагубную»
самоприменимость; проблема как раз заключается в установлении
строгих критериев такого разграничения. Вообще говоря, вопрос
стоит шире. Каковы критерии применения предиката «быть
истинным» в логике? Как соотносятся между собой понятия «быть
истинным» и «быть ложным»? Охватывают ли они всю область
высказываний языка? Пока не уточнены условия и особенности
истинностных характеристик суждений, лишено смысла
обсуждение вопроса о действии таких логических законов, как закон
непротиворечия и закон исключенного третьего; бессмысленно
решать, могут ли наши утверждения быть ни истинными, ни
ложными или одновременно истинными и ложными.
Еще Гегель отмечал, что о духе нельзя сказать, что он
зеленый, как и нельзя сказать, что он не зеленый. Такой подход
приводит к идее, что и предикат «быть истинным» не является опре-

474
Ε. Д. Смирнова
деленным на всем классе высказываний. Предложение Лжеца,
утверждающее свою собственную неистинность, приводит к
противоречию при допущении, что понятие истинности является
всюду определенным: относительно любого высказывания можно
утверждать, что оно истинно или ложно. Предполагается также,
что никакое высказывание не может быть одновременно
истинным и ложным. Отказ от этих допущений позволяет устранить
парадоксы типа парадокса Лжеца без подразделения языка на
объектный и метаязык. Семантическая замкнутость языка при
таком подходе сохраняется. Однако логические правила в такого
рода семантически замкнутых системах не совпадают с
правилами классической логики. Можно сформулировать
самоприменимое предложение Лжеца, оно принадлежит языку, но не является
детерминированным (истинным или ложным).
Выделение области применения предиката «истинно» связано
с правилами языка, с принимаемыми критериями осмысленности
высказываний. Так, семантически некорректными могут
рассматриваться предложения типа «Цезарь — простое число», «Дух
зеленый». Они не просто лишены истинностного значения, но
они нарушают определенные категориальные требования языка.
Однако следует отметить, что правила и соглашения,
управляющие естественным языком, недостаточны для того, чтобы
детерминировать условия истинности любого предложения. Вводимые
дефиниции, постулаты значения в известной мере корректируют
указанную ситуацию, уточняя условия семантической
корректности предложений. Кстати, в живом языке в некоторых случаях
нарушение категориальных критериев осмысленности не
приводит к семантической некорректности, например в случае метафор.
Можно выделить целый класс предпосылок,
детерминирующих условия истинностной оценки высказываний. Это могут быть
предпосылки, связанные с прагматическими, ситуационными,
временными и иными параметрами, особенно в контекстах
естественного языка, с существованием объектов, о которых идет речь.
Так, в случае высказываний типа «Завтра будет морское
сражение» (о будущих случайных событиях) или высказываний типа
«Все дети Джонни спят», если у него нет детей или неизвестно,
есть ли они, определение условий истинности высказываний
осложняется. Что должно иметь место, чтобы эти предложения
были истинными? Какое положение дел должно фиксировать
предложение ρ в схеме Тарского?
Д. Гильберт рассматривал предложения математики,
относящиеся к идеальным образам нашей теории — «идеальным эле-

Парадоксы и мышление
475
ментам», заведомо нереализуемым объектам, фикциям, как
предложения, которые не могут оцениваться как истинные или
ложные. Таким идеальным элементом теории является, например,
бесконечно удаленная точка в проективной геометрии. Именно с
допущением такого рода фикций, ментальных «монстров»
связана возможность появления парадоксов. Поэтому встает вопрос об
их «временном допущении» и условиях их элиминации из
контекста всей теории. Вообще возникает вопрос возможности
осмысленного употребления и истинностной оценки изолированных
высказываний, взятых вне контекста теории. В принципе
обсуждение условий истинности изолированных высказываний —
сильная идеализация.
По Гильберту, обычная, классическая логика нас не подводит,
если мы применяем ее к реальным предложениям математики
(относящимся к объектам, конструируемым в рамках абстракции
потенциальной осуществимости). Поэтому дело не в отказе от
средств классической логики — от закона исключенного третьего
или доказательств сведением к абсурду, а в правомерности и
условиях включения идеальных элементов.
В случае изменения понятия истинности, введения не всюду
определенного предиката «истинно» логика меняется. Меняется
по сравнению с классической трактовкой отрицания отношение
истинности и ложности, не действует закон исключенного
третьего. Возникают логики с истинно-значными провалами.
Смысл, который мы вкладываем в классическое понятие
истинности, получил выражение в схеме Тарского. Парадокс
Лжеца ставит вопрос, не является ли противоречивым понятие
истинности, вводимое схемой, или же оно не противоречиво и все
дело в неправомерности тех допущений, которые мы делаем в
связи с этим понятием, например наших интуитивных
допущений, связанных с критериями осмысленности высказываний, с
выражаемыми ими суждениями.
Парадокс, во всяком случае, показывает, что, если
подстановки в схему (I) формулируются в самом языке, действуют обычные
законы логики и допускаются определенного вида
самоприменимые предложения, следует противоречие. Парадокс Лжеца также
показывает, что в обычном языке, в случае обычной
классической логики, следует отказаться от фундаментального
интуитивного допущения, что любое осмысленное предложение
(утверждающее или отрицающее нечто об объектах) может оцениваться
как истинное или ложное. Встает вопрос об универсальности
схемы Тарского. Парадокс Лжеца дает нам урок, что соединение к л ас-

476
Ε. Д. Смирнова
сической логики, понятия истинности и достаточно богатого
синтаксиса языка (позволяющего строить самоприменимые
предложения) ведет к противоречию. Если присутствуют все три
составляющие, схема Тарского ведет к противоречию и, следовательно,
к переосмыслению условий истинности высказываний.
С другой стороны, вопрос о возможности истинностной
оценки осмысленных предложений зависит, как мы видели, от
трактовки их осмысленности. Всегда ли смысл повествовательного
предложения составляет суждение? Иной подход к анализу
предложений, их смысла находим мы у Г. Фреге.
Предложение трактуется Г. Фреге как сложное имя. В
качестве смысла повествовательного предложения выступает
выражаемая им мысль. Как полагал Л. Витгенштейн, форма выражения
пропозиционального знака — письменная или печатная —
затемняет сущность пропозиционального знака, и этим
объясняется то, что Фреге мог назвать предложение сложным именем. «То,
что пропозициональный знак является фактом, замаскировано
обычной формой выражения — письменной или печатной.
(Потому, что, например, в напечатанном предложении
пропозициональный знак существенно не отличается от слова. Поэтому
Фреге мог назвать предложение составным именем.)»
(Логико-философский трактат, тезис 3.143). Иная трактовка
пропозиционального знака ведет к пониманию предложения как образа
положения вещей и к выходу на ситуационные семантики.
Какова же связь истинности и смысла при подходе Фреге?
В анализе предложения, согласно Фреге, в принципе можно было
бы остановиться на смысле предложения, т. е. выражаемой им
мысли. И только потому, что нас интересует истинность мысли (а
смысл предложения этого не дает), мы должны двигаться дальше
от смысла предложения к его значению.
Возникает вопрос, можно ли в этом случае рассматривать
отношение мысли к истинности как отношение субъекта и
предиката, т. е. трактовать истинность как предикат, и если нет, то почему.
Фреге полагал, что предложение «Мысль, что 5 — простое
число, истинна» выражает ту же мысль, что и просто
предложение «5 — простое число». Таким образом, приписывание
предиката «истинно» ничего не добавляет и может рассматриваться в
таком случае как способ речи и не более того. Но тогда,
во-первых, нет никакого «движения дальше» от смысла (мысли) к
истинности. Во-вторых, на наш взгляд, представляет особый интерес
сопоставить указанное утверждение Фреге относительно
употребления предиката «истинно» с приведенной схемой Тарского,

Парадоксы и мышление
477
со способом анализа истинности, задаваемым ею. Обратим
внимание, что в первом предложении, приведенном Фреге
(содержащем предикат «истинно»), речь идет о смысле предложения «5 —
простое число», а во втором — нет.
Принимаемый метод анализа приводит к введению таких
идеальных конструктов, предметов универсума рассмотрения, как
истина и ложь (das Wahre и das Falsche). Тогда в случае замены
тождественных по значению составляющих значение предложения в
целом (истинностное значение) не изменяется.
Отношение мысли к истинности Г. Фреге рассматривает как
отношение смысла предложения к референту. Смысл знака
трактуется им как способ репрезентации обозначаемого. Тогда
трактовка предложений как сложных имен и принятие в качестве
значений предложений таких абстрактных предметов, как
истина и ложь, делает непонятным продвижение от смысла к такого
типа значениям. Предложение — дескриптивное имя, но в
качестве значения выступает отнюдь не описываемая им ситуация.
Поэтому продвижение к референту становится, на наш взгляд,
возможным только благодаря введению особого акта — суждения.
Суждение (Urteil) выступает не просто как понимание мысли,
выражаемой предложением, но и как признание ее истинности.
Актом суждения указывается, что значением предложения
выступает das Wahre, идеальный предмет — «наличествующий факт».
Само суждение, естественно, не может оцениваться как истинное
или ложное. Это действие, указание — и таким путем
осуществляется связь мысли с истинностным значением, продвижение
дальше от смысла к истинности. Суждение — это внешний акт,
не включаемый в смысл предложения.
Кроме того, получается, что суждение относится к имени, к
обозначающему выражению. Содержание предложения
естественного языка как бы включает два компонента: смысл и акт
суждения. Так пересматривается кардинальным образом
соотношение таких ментальных сущностей, как мысль, смысл,
суждение, истинностная оценка. И иные идеализации предполагают
этот подход.

Η. И. ЛАУФЕР
УВЕРЕН И УБЕЖДЕН:
ДВА ТИПА ЭПИСТЕМИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ
Принято считать, что ментальные предикаты уверен и
убежден являются синонимами, что с их помощью передается одно и
то же эпистемическое состояние. Исходя из предположения о
синонимичности этих предикатов, их семантическую структуру
изображают обычно следующим образом (см., например, [Шату-
новский 1988]):
(1) С уверен/убежден, что Ρ = С считает, что не Ρ невозможно.
Однако представляется, что данное толкование по крайней
мере недостаточно полно, с его помощью не улавливается ряд
существенных смысловых различий между предикатами уверен и
убежден. Довольно очевидно, что обозначаемые посредством этих
предикатов внутренние состояния — уверенность и убежденность —
вовсе не идентичны. Они различаются по меньшей мере тем, что
можно назвать степенью «категоричности». Иными словами,
можно сказать, что с помощью предиката убежден высказывается
более «сильное», более «категоричное» мнение, чем с помощью
предиката уверен. Между этими состояниями есть и другие
различия, однако они менее очевидны.
Опираясь на употребления слов, обозначающих ментальные
состояния уверенности и убежденности (в первую очередь это
сами предикаты уверен и убежден), установим признаки, по
которым эти состояния противопоставлены друг другу, и затем
сформулируем различия между этими состояниями и тем самым
между предикатами уверен и убежден.
1. Сочетание с отрицанием и градуирование. Предикат уверен
свободно сочетается с отрицанием:
(1) Он у верен / не у верен, что игра стоит свеч.
В то же время при убежден возможно лишь усиленное
отрицание:
(2) Я вовсе/совсем/отнюдь не убежден, что игра стоит свеч.
Приношу искреннюю благодарность И. М. Кобозевой и Б. М. Брейдо за
внимание к моей работе и ценные замечания.

Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний 479
Уверен допускает не только отрицание, но и разные степени
градации:
(3) а. Я не вполне/не совсем уверен, что выиграю, но попробовать
все-таки надо;
б. Я почти уверен, что проиграю, но попробовать все-таки надо;
в. Я совершенно/абсолютно уверен, что поступил правильно.
Для убежден возможна лишь «высшая степень» проявления:
(4) Я совершенно/абсолютно убежден, что поступил правильно.
При отсутствии других градаций данная характеристика
является скорее эмоциональной оценкой, нежели реально отражает
высокую степень проявления состояния убежденности.
2. Коммуникативный фокус. Для ситуаций, описываемых
пропозициональными предикатами, теоретически возможны три типа
коммуникативного членения. Логический акцент может падать:
1) на предикат; при этом содержание подчиненной
пропозиции является данным, соответственно в коммуникативном фокусе
находится утверждение (отрицание) наличия некоторой ситуации;
2) одновременно и на предикат, и на подчиненную
пропозицию; в этом случае содержание подчиненной пропозиции
вводится как новое, тем самым в фокус попадает и утверждение наличия
ситуации, и содержание подчиненной пропозиции;
3) на подчиненную пропозицию; содержание подчиненной
пропозиции вводится как новое, и только она одна попадает в фокус.
В сообщениях с предикатом уверен реализуется либо первый
тип коммуникативного членения — (5а) и (56), либо второй — (6):
(5) а. Как вы думаете; он жив? — Я уверен, что он жив/;
б. В свете новых данных я не уверен, что нам следует
продолжать эту работу.
(6) Он уверен, что другого выхода у нас нет.
При предикате убежден (разумеется, в нейтральном случае,
вне полемического контекста) возможен только третий тип — в
коммуникативный фокус попадает лишь содержание
подчиненной пропозиции:
(7) Я убежден, что поступил правильно.
Тем самым сообщение с предикатом уверен — это сообщение о
состоянии, в котором находится субъект (и, возможно, о
содержании его сознания относительно некоторой релевантной
ситуации), тогда как сообщение с предикатом убежден — исключи-

480
Η. И. Лауфер
тельно предъявление релевантного компонента информации,
содержащегося в сознании субъекта.
3. Сочетаемость с непропозициональным объектом. Уверен в
отличие от убежден может сочетаться с непропозициональным
объектом:
(8) а. Она уверен а/^убеждена в себе/в своих силах/в своих знаниях;
б. Он у верен/*убежден в своих товарищах/в своем народе.
Запрет на сочетание с непропозициональным объектом,
по-видимому, не случаен, это свойство предиката убежден вполне
согласуется с предыдущим: если предназначение предиката
убежден — сообщать о содержании сознания субъекта, то возможными
объектами при этом предикате будут являться только объекты,
способные содержаться в сознании, т. е. сущности
пропозициональной природы. Не менее интересный вопрос о том, почему
объекты непропозициональной природы возможны при
предикате уверен, будет рассмотрен далее. Здесь необходимо также
оговорить, что привлечение к рассмотрению этого свойства в данный
момент представляется несколько незаконным: возможность
сочетания с непропозициональным объектом никак не отражается
в каноническом толковании (1), и вообще на первый взгляд в
случаях непропозиционального употребления реализуется иное
значение предиката уверен. К этому вопросу мы также еще вернемся.
4. Тип подчиненной пропозиции. Предикат уверен подчиняет
верифицируемые пропозиции, т. е. прототипическими
ситуациями, в отношении которых возникает состояние уверенности,
являются единичные реальные ситуации:
(9) а. Я у вере н/?у бежден, что у него есть свой ключ;
б. Я у вере нру бежден, что эти туфли ей малы;
в. Я у вере н/?у бежден, что к концу столетия численность
жителей города превысит 10 миллионов человек.
Предикат убежден, напротив, присоединяет неверифицируе-
мые пропозиции; типичными объектами, относительно которых
субъект испытывает состояние убежденности, являются
абстрактные, обобщенные суждения:
(Ю) а. Я убежден /?у верен, что добро побеждает зло;
б. Я убежден р уверен, что мир спасет красота;
в. Я убежден р уверен, что справедливость восторжествует;
г. Я убежде н/?у верен, что все люди — враги.

Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний 481
При непрототипическом сочетании предиката и пропозиции
возникают переосмысления пропозиций: в каждом случае —
свое. А именно: в соединении с уверен переосмысление
осуществляется тривиальным образом — абстрактное утверждение
приобретает конкретную референцию:
(11) Я у в ере Ну что справедливость восторжествует и приговор будет
отменен»
При сочетании конкретного утверждения с предикатом
убежден тривиальное переосмысление 'конкретное суждение -»
абстрактное суждение' оказывается невозможным. Значение
подчиненной пропозиции изменяется иным способом, возникает
ощущение «повышенной категоричности», о котором говорилось в
начале работы: конкретное суждение повышает свой ранг,
приобретая статус ценности. Поэтому типичной ситуацией
употребления предиката убежден в сочетании с конкретным суждением
является ситуация полемики — отстаивания своего мнения,
безусловно являющегося ценностью для его носителя вне зависимости
от того, сколь незначителен сам повод:
(12) а. Мы должны его дождаться, иначе он не попадет в квартиру. —
Не надо ждать: я убежден, что у него есть свой ключ;
б. Необходимо уже сейчас начать строительство новых
водоочистных станций: я убежден, что к концу столетия
численность жителей города превысит 10 миллионов человек.
5. Возможность мотивировки. Уверенность предполагает
наличие мотивировок, объяснений, обоснований, а потому свободно
сочетается с ними; убежденность в них не нуждается и даже
отвергает. Так, в отсутствие обоснований в (13) равно допустимы
оба предиката:
(13) Я уверен/убежден, что она получит эту работу.
Однако введение мотивировки исключает (или, во всяком
случае, ставит под сомнение) употребление предиката убежден:
(14) а. Она прекрасный специалист, поэтому я уверен, что она
получит эту работу;
6. Юна прекрасный специалист, поэтому я убежден, что она
получит эту работу.
См. также (15а) и (156):
(15) а. Он вернется/ — Почему ты так уверен/*убежден в этом?',

482
Η. И. Лауфер
б. Я почему-то уверен/*убежден, что он еще вернется.
6. Временная отнесенность. Уверенность локализована во
времени: она возникает, приходя на смену сомнениям, исчезает
при переоценке имеющихся сведений или поступлении новых.
Можно говорить о существовании уверенности, возникновении,
исчезновении, возвращении:
(1б)а. Сомнения вдруг рассеялись, на смену им пришла уверенность:
он на правильном пути;
6. Несмотря на вновь открывшиеся обстоятельства, его не
покидала уверенность в том, что человек этот невиновен;
в. Уверенность покинула его;
г. Письма вернули ему уверенность в том, что его ценят.
Временная отнесенность проявляется в сочетаниях с
наречиями — временными локализаторами:
(17) Он заранее/всегда уверен в своей правоте.
В отличие от уверенности убежденность не связана с
временем, она проявляется единственным способом: как нечто, всегда
имеющее место, непреходящее, ср. невозможность употреблений,
аналогичных употреблениям в (16): *на смену сомнениям
пришла убежденность, *его не покидала убежденность,
'^убежденность покинула его, *письма вернули ему
убежденность, ^заранее убежден, ^всегда убежден.
7. Внешнее/внутреннее проявление. Уверенность (но не
убежденность) — характеристика внешних проявлений состояния:
(18) а. Он вел себя у верен н о/*убеж денно;
б. Человек уверенн о/* убежденно шел по узкому карнизу;
в. уверенный/*убежденный вид;
г. у вере нная/*у беж денная походка.
Убежденность характеризует внутренние, скрытые свойства:
(19) а. Он говорил убежденно;
б. убежденная речь.
8. Эмоциональная характеристика. Убежденность — только
состояние, уверенность еще и чувство х:
1 Представление об уверенности как о чувстве, казалось бы, противоречит
«наивному» видению соответствующих состояний: убежденность на первый
взгляд в большей степени связана со сферой эмоций, чем уверенность.
Объяснение, возможно, состоит в том, что прототипически слово чувство обозначает ак-

Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний 483
(20) а. Им овладело приятное чувство уверенности/*убежден-
ности;
б. Он был уверен/*убежден, что победил. Чувство это, однако,
не принесло ему радости.
В этой связи уместно вернуться к примерам употребления
предиката уверен с непропозициональными объектами. Как уже
говорилось, совершенно очевидно, что для этих употреблений
неприемлемо то толкование, которое предлагается для предиката
уверен, просто потому, что в составе предложения нет
предикатного выражения, относительно которого можно было бы
высказать то или иное мнение. Действительно, во всех случаях
сочетания с непропозициональными объектами речь идет скорее об
эмоциональном, нежели о ментальном состоянии:
(21) а. Она уверена в себе/в своих силах/в своих знаниях = 'Она
чувствует уверенность в себе/в своих силах/в своих знаниях';
б. Он уверен в своих товарищах/в своем народе = 'Он испытывает
чувство уверенности по отношению к своим товарищам/своему
народу'.
В качестве толкования предиката уверен в сочетании с
непропозициональными объектами можно предложить следующее:
(Па) С уверен в О = С испытывает положительное эмоциональное
состояние, обусловленное тем, что С считает, что О будет
функционировать должным образом.
И тем не менее нет нужды видеть здесь особое значение
предиката уверен. Выход скорее в том, чтобы усматривать наличие
эмоционального компонента во всех случаях употребления
предиката уверен. Тогда для пропозициональных употреблений
уверен толкование будет иметь следующий вид:
(ИЬ) С уверен, что Ρ = С испытывает некоторое эмоциональное
состояние, обусловленное тем, что С считает, что не Ρ невозможно.
Если модифицировать (Па), введя в него двойное отрицание:
(Па')С уверен в 0= С испытывает положительное эмоциональное
состояние, обусловленное тем, что С считает, что недолжное
функционирование О невозможно,
то во всех своих употреблениях предикат уверен получает единое
толкование (модификация обусловлена формальными различиями):
туальное, сиюминутное переживание, в силу чего и сочетается со словами,
обозначающими актуальное сиюминутное состояние, каковым является уверенность.

484
Я. И. Лауфер
(Ш) С уверен, что Ρ (в О) = С испытывает некоторое (положительное)
эмоциональное состояние, обусловленное тем, что С считает, что
не Ρ (недолжное функционирование О) невозможно.
Подведем итоги. Рассмотренные употребления слов со
значением уверенности и убежденности позволяют дать следующую
характеристику интересующих нас эпистемических состояний:
УВЕРЕННОСТЬ — эпистемическое и эмоциональное состояние;
имеет место в некоторый момент времени; способно проявляться
в разной степени; имеет те или иные причины; объекты этого
состояния — утверждения о конкретных ситуациях.
УБЕЖДЕННОСТЬ — эпистемическое состояние;
безотносительно ко времени; не имеет степеней проявления; не имеет причин;
объекты этого состояния — абстрактные суждения.
Последнее, что осталось, — дать толкование предиката убежден:
(IV) С убежден, что Ρ/в Р = С имеет мнение, что не Ρ невозможно.
Итак, рассмотренные противопоставления позволяют сделать
вывод, что предикат уверен обозначает актуальное,
«сиюминутное», способное изменяться состояние субъекта, состояние
одновременно ментальное и эмоциональное, тогда как убежден
передает содержание постоянной, не изменяющейся под воздействием
актуальной ситуации области сознания — хранилища готовых,
по большей части обобщенных, абстрактных, ценностных
суждений. Иными словами, уверенность представляет собой типичное
актуальное состояние, тогда как убежденность — типичное
постоянное свойство.
Наконец, последнее: противопоставление 'состояние/свойство',
конечно же, не уникально. Это противопоставление, в частности,
принято для описания класса слов со значением чувства (см.
[Иорданская 1970], где чувства подразделяются на чувства-переживания
(радость, огорчение, гнев и т. п.) и чувства-отношения (любовь,
ненависть, уважение и т. п.); ср. также противопоставление
качества и явления-состояния в [Булыгина 1982]. Видимо, это же
противопоставление различает два значения, усматриваемые в
[Шатуновский 1988] у предиката верить. Материал настоящей
работы интересен, таким образом, не только тем, что
демонстрирует релевантность противопоставления 'состояние/свойство' для
данных эпистемических предикатов, но и тем, что в отличие от
ранее обсуждавшихся случаев данное противопоставление
является единственным признаком, который различает эти предикаты.

Уверен и убежден: два типа эпистемических состояний 485
ЛИТЕРАТУРА
Булыгина 1982 — Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в
русском языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Иорданская 1970 — Иорданская Л. Η. Попытка лексикографического
толкования группы русских слов со значением чувства//
Машинный перевод и прикладная лингвистика. М., 1970. Вып. 13.
Шатуновский 1988 — Шатуновский И. Б. Эпистемические предикаты в
русском языке (семантика, коммуникативная перспектива,
прагматика) // Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.

Μ. Я. ГЛОВИНСКАЯ
РУССКИЕ РЕЧЕВЫЕ АКТЫ
СО ЗНАЧЕНИЕМ
МЕНТАЛЬНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ
Ментальный след в сознании адресата оставляют практически
все речевые акты (РА). Например, сообщения любого рода
(сообщать, информировать, рассказывать, доносить, жаловаться
и т. д.) имплицируют получение адресатом знания о фактах,
которые были ему неизвестны. Но предикатами ментального
воздействия естественно называть лишь такие, которые обозначают
речевые акты, имеющие целью каузацию устойчивого
ментального результата у адресата, притом достигаемого с помощью
специальных приемов со стороны говорящего.
Рассмотрим три типа подобного воздействия, различающиеся
прежде всего характером самого ментального результата: 1) РА,
ставящие целью возникновение у адресата понимания; 2) РА,
ставящие целью возникновение у адресата знания; 3)РА,
ставящие целью возникновение у адресата мнения. Этим типам
соответствуют предикаты объяснять-объяснить (цель — сделать
непонятное понятным), доказывать-доказать (цель — заменить
мнение адресата знанием либо мнением, максимально
приближенным к знанию) и убеждать-убедить (цель — заменить одно
мнение у адресата другим).
Представим вначале толкования сравниваемых глаголов
[Апресян 1993]. Напомню, что структура РА, как это было показано
в [Wierzbicka 1987], состоит из набора пресуппозиций, ассерции и
мотивировки.
Объяснять—объяснить
Объясни мне теорему; Объясните ваше поведение; Он
объяснил, почему при астматическом приступе нужна задержка
дыхания; X объясняет Y-y Ρξ'(1) Υ не понимает Р; (2) X считает,
что понимает Р; (3) X говорит Y-y о Ρ то, что может сделать Ρ
понятным для Y-a; (4) X говорит это, потому что хочет, чтобы Υ
понимал Ρ \
Это прототипическое объяснять относится к случаям, когда
речь идет о непонимании любого рода: интеллектуальном
(объяснять задачу), психологическом (объясните, как человек может
убить родную мать) и т. д. В этих случаях замена объяснить на

Русские речевые акты со значением ментального воздействия 487
сказать невозможна либо меняет смысл. Есть менее типичные
случаи употребления объяснить, когда замена на сказать
возможна: объяснить, как пройти на вокзал; объяснить, что нужно
завтра делать на субботнике. Здесь речь идет не о
непонимании, а о незнании Р, при этом Ρ представляет собой какую-то
последовательность операций, из которой состоит целое. О совсем
простой вещи нельзя сказать объяснить: ^Объясните,
пожалуйста, это место свободно?
Форма СВ объяснить не имплицирует обязательно
достигнутого понимания: Я ему все объяснил, по полочкам разложил, но
он по-настоящему не понимает.
Доказывать—доказать
Этот глагол может использоваться в двух значениях. Первое
условно можно назвать псевдонаучным (Известно, что Ферма не
доказал теорему, которую сформулировал). Его необходимо
отличать от строго научного доказывать, которое должно быть
определено в соответствующих метанауках (металогике,
метаматематике, юриспруденции и т. д.). Это первое значение безадресат-
но. Второе доказывать ближе к убеждать и имеет валентность
адресата.
Доказывать 1. Ученые доказали, что неизвестный текст
принадлежит Шекспиру. X доказывает 1 Ρ = '(1) Истинность Ρ
не является очевидной; (2) X хочет, чтобы было понятно, что Ρ
истинно; (3) X говорит, что существуют Р1э Р2, Р3 — такие, что их
истинность очевидна, и очевидно, что если они истинны, то Ρ не
может не быть истинно; (4) X говорит это, потому что считает, что
если понятно, что Р19 Р2, Р3 истинны, то понятно, что Ρ не может
не быть истинно'.
'Понять, что Ρ истинно', и значит 'знать, что Р'.
Форма СВ доказать 1 имплицирует очевидность истинности
Р: Автор доказал, что Пушкин написал это стихотворение в
свой первый приезд в Михайловское.
Доказывать 2 близко и к доказывать 1, и к убеждать 1.
Доказывать 2. Он доказывал мне несостоятельность моих
подозрений; Сын доказывал родителям, что ему необходимо
перейти в другую школу; X доказывает 2 Y-y, что Ρ = '(1) У не
считает, что Ρ истинно, или считает, что истинно не Р; (2) X хочет,
чтобы У понял или считал, что Ρ истинно; (3) X говорит У-у о
фактах или приводит умозаключения, которые, по его мнению,
заставят У-а понять или считать, что Ρ истинно'.
Мотивировка доказывать 2 совпадает с пресуппозицией (2).

488
Μ. Я. Гловинская
Форма СВ доказать 2 имплицирует очевидность истинности Ρ
для адресата. Он доказал жене, что не мог быть в этот вечер в
ресторане означает, что то, что его не было в ресторане, обрело
для жены статус факта вследствие приведенных доводов.
Может возникнуть сомнение в необходимости различать
доказывать 1 и доказывать 2. Действительно, неужели во фразах Он
доказал, что это рукопись XVI века и Он доказал мне, что это рукопись
XVI века представлены разные значения глагола доказывать?
Приходится признать, что разные, поскольку первое высказывание
ориентировано на истину вообще, оно имеет в фокусе истину, в то время
как второе ориентировано на истину в адресате и имеет в фокусе
изменение ментального состояния адресата. Синтаксическое поведение
их также различно. Первое допускает свободную трансформацию
подчиненной пропозиции в именную группу: доказал по почерку,
что статья принадлежит Писареву <-» доказал по почерку
принадлежность статьи Писареву. Второе допускает подобную
трансформацию только с существительными, имеющими модальное
значение: доказал мне необходимость, правильность и т.д., но не
^доказал мне принадлежность статьи Писареву.
Убеждать—убедить
Этот глагол имеет два значения. Первое ориентировано на
изменение мнения, оно предполагает воздействие только на
ментальное состояние адресата; ему соответствует английский глагол
to convince l. Второе ориентировано на изменение мнения у
адресата с тем, чтобы он изменил вследствие этого свои намерения и
совершил нужный поступок. Воздействие в этом случае
оказывается на ментальное состояние и через него — на конкретные
поступки. Ему соответствует английское to persuade.
Убеждать 1. В течение часа спикер убеждал аудиторию, что
Верховный Совет России действительно хочет помирить
противоборствующие стороны; X убеждает 1 Y-a, что Ρ ='(1) X
хочет, чтобы У считал, что Р; (2) У не считает, что Р; (3) X говорит
У-у о фактах или приводит умозаключения, которые, по его
мнению, заставят У-а считать, что Р\
Мотивировка убеждать 1 совпадает с пресуппозицией (1).
Убеждать 2. Он убеждал меня поехать летом в Крым; Отец
убеждал дочь, что ей еще рано выходить замуж; Учитель убеж-
1 Речь идет только о лексическом соответствии; грамматические свойства
убеждать и to convince различны. По классификации Вендлера, убеждать
относится к accomplishments {долго убеждал), a to convince — к achievements.

Русские речевые акты со значением ментального воздействия 489
дал ребят, чтобы они заранее начали готовиться к экзамену; X
убеждает 2 Υ-а сделать Р=*(1)Х считает, что У-у правильно
делать Р; (2) У не хочет делать Р; (3) X говорит У-у о фактах или
приводит умозаключения, которые, по его мнению, заставят У-а
считать, что делать Ρ правильно, и заставят его сделать Р; (4) X
говорит это, потому что хочет, чтобы У сделал Р\
Форма СВ убедить имплицирует изменение мнения у
адресата; в случае убедить 2, кроме того, возможно выполнение Ρ
адресатом. Ср. Он убедил меня поехать в Крым означает, что я
согласился ехать или уже поехал.
Различия в целях этих трех типов РА, связанные с
получением разных ментальных результатов, определяют и другие
различия между ними.
Первое различие касается поведения адресата. Оно
связано с тем, что распространение знаний и понимания фактов
происходит в интересах адресата, а распространение мнений — в
интересах субъекта. При объяснениях адресат является союзником
говорящего, он хочет понять то, что говорящий старается сделать
для него понятным. Объясняют часто в ответ на вопрос или
просьбу объяснить. Исходное состояние адресата при
объяснениях — непонимание чего-то — в принципе тягостно для человека,
и он сам стремится заменить его пониманием. При доказывании 2
адресат является скептиком, при убеждении адресат является
оппонентом: человеку в принципе дорого его мнение, и он не
хочет с ним расставаться. Доказывать и убеждать поэтому часто
отражают ситуацию спора. Примеры: Состоятельность
Александра Шохина в качестве вице-премьера после трудного раунда
обсуждений Егору Гайдару удалось доказать (Независ, газ.); Я
спорил, убеждал, что даже формально программу президента не
нужно уравнивать с другими, что соединение программ
бессмысленно, но Горбачев был неумолим (акад. С. Шаталин).
Следующее различие касается характера тезиса, который
является предметом разговора. Объясняют все, что в
принципе может оказаться трудным для понимания: цель, причины,
мотивы, устройство чего-то. Объяснять наследует валентную
структуру предиката понимать, который лежит в основе его
семантики: можно и понимать, и объяснять — что, как, зачем, почему.
Доказывать можно только верифицируемые положения, притом
не очевидные, не стереотипные. Убеждают в том, что нельзя
объяснить и не удается доказать.
При этом тезис в убеждать, в отличие от объяснять и
доказывать, касается в какой-то мере лично адресата. Это относится не

490
Μ. Я. Гловинская
только к убеждать 2, где это просто очевидно, так как
убеждать 2 предполагает воздействие на поступки адресата через
ментальный результат (Убеждал меня поехать), но и к убеждать 1;
ср.: Он убедил меня, что неравенство в природе вещей и Он
доказал мне, что неравенство в природе вещей. Доказывать это
положение можно достаточно абстрактно или применительно,
скажем, к историческим событиям, а убеждать в этом нормально,
если я высказывал противоположную точку зрения и как-то
руководствуюсь или собираюсь руководствоваться ею в своих
действиях. Он доказал мне — я принял новый философский тезис, а
Он убедил меня — я принял новый принцип, который будет
регулировать мое поведение в связи с конкретной ситуацией.
Доказывать и убеждать, кроме того, различаются
характером аргументов. Для доказывать 1 и 2 доводами являются
или факты, подтверждающие истинность-ложность какого-то
тезиса, или утверждения, истинность которых считается
бесспорной. Пример: Для кантианца правильно, наоборот,
доказывать, что раз нравственный закон существует (довод), то,
значит, Бог есть (тезис) (С. Поварнин). Для убеждать доводами
являются указания на причины, по которым что-то необходимо,
правильно, выгодно, плохо, хорошо и т. д. Аргументы в
доказывать носят чисто ментальный характер, в убеждать они могут
воздействовать не только на сознание, но и на волю, и на эмоции
адресата. Приведем примеры «убеждений», воздействующих на
разные стороны человеческой личности.
Воздействие на сознание адресата (из разговора Ивана и
Алеши Карамазовых):
По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на
земле чудо <...> Положим, я, например, глубоко могу страдать, но другой
никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он
другой, а не я, и, сверх того, редко человек согласится признать другого за
страдальца (точно будто это чин). Почему не согласится, как ты думаешь?
Потому, например, что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо,
потому что я раз когда-то отдавил ему ногу (Ф. Достоевский, «Братья
Карамазовы»).
Воздействие на эмоции адресата (широко известное место из
того же диалога):
Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с
целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой, но для
этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно

Русские речевые акты со значением ментального воздействия 491
только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя
кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание,
согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
Вот пример воздействия на волю адресата, который приводит
С. И. Поварнин, «карманный довод», по его выражению [Повар-
нин 1990, 114]:
Или, например, Ирландия! — начал Иван Петрович с новым
одушевлением, помолчав: — пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один, и тот
часто не годится для пищи... — Ну-с, так что же? — Ирландия в подданстве у
Англии, а Англия страна богатая: таких помещиков, как там, нигде нет.
Отчего теперича у них не взять хоть половину хлеба, скота, да и не отдать туда, в
Ирландию? — Что это, брат, ты проповедуешь: бунт? — вдруг сказал Нил
Андреич. — Какой бунт, ваше превосходительство... Я только из
любопытства. — Ну, если в Вятке или Перми голод, а у тебя возьмут половину хлеба даром,
да туда? (Это и есть основной довод в споре. — М. Г.) — Как это можно! Мы
совсем другое дело... — Ну, как услышат тебя мужики? — напирал Нил
Андреич — а? тогда что? — Ну, не дай Боже, — сказал помещик. — Сохрани
Боже! — сказала и Татьяна Марковна (А. Гончаров, «Обрыв»).
В последнем случае довод касается выгоды адресата, он
обращен к его воле (хочу-не хочу) и является для него
высокоубедительным. По поводу таких доводов Шопенгауэр заметил: «Там,
где применима эта уловка, остальных можно и не применять.
Действуйте не на разум, с помощью доводов, а на волю, с
помощью мотивов; тогда и противник, и слушатели, если у них такие
же интересы, как у него, сейчас же согласятся с вашим мнением,
хотя бы оно было заимствовано из дома сумасшедших. Ведь лот
воли весит по большей части тяжелее, чем центнер рассуждения
и убеждения» (цит. по [Поварнин 1990, 114]).
Таким образом, при убеждении адресат является объектом
всестороннего воздействия. О том, что он представлен как объект,
свидетельствует винительный падеж, которым выражается
валентность адресата. О воздействии на разные стороны его
психики свидетельствуют приведенные примеры. Тем самым есть
основания утверждать, что мнение может являться продуктом не
только интеллектуальной деятельности, как обычно считается, и
воли, как показано Ю.Д.Апресяном (см. [Апресян 1993]), но
также и эмоций. В этой связи интересно заметить, что в бытовом
языке высказывания Я о нем плохого мнения и Я к нему плохо
отношусь могут описывать одну и ту же ситуацию.

492
Μ. Я. Гловинская
Доводы в доказывать и убеждать различаются не только тем,
что они могут быть обращены к разным сторонам человеческой
личности. Они могут быть противопоставлены по признаку
истинности-ложности. Доказать что-то можно только с помощью
истинных аргументов, а убедить можно и с помощью
фальшивых, ср. примеры: В картине постоянно используется крупный,
сверхкрупный план, каждый аргумент подробно
растолковывается, да еще по нескольку раз. Собственно говоря, Стоун не
рассказывает свою историю, а доказывает ее, как и положено
прокурору (А. Тенис, «Каннибал и заговорщики»); ...изощренная
техника монтажа, при помощи которой автор фальсифицирует
исторические документы и убеждает зрителя в своей правоте
(там же). Хотя речь здесь идет о фильме и описываемые глаголы
обозначают не строго речевые действия, однако поведение чисто
речевых и неречевых глаголов в данном случае принципиально не
различается.
Доказывать и убеждать различаются самим способом,
манерой изложения. Для убеждать чрезвычайно важна внешняя
сторона подачи аргументов — тон, интонация, эмоциональность
изложения, ср.: горячо, с жаром убеждал; Она убеждает одной
интонацией; Он убедил нас своим красноречием. См. также пример
из Л. Толстого:
«Пожалуй, идите; только, право, не лучше ли бы вам остаться? Вы бы
тут нас подождали, охотились бы; а мы бы пошли с Богом. И славно бы!» —
сказал он таким убедительным тоном, что мне в первую минуту,
действительно, показалось, что это было бы славно» («Набег»).
Доказывание, напротив, характеризуется с точки зрения
внутреннего построения аргументации (последовательно
доказывает, строго доказал) и с точки зрения убедительности,
окончательности результата (доказал убедительно, неопровержимо,
как дважды два).
Любопытно, что объективированный характер действия
доказать, выражающийся в истинности аргументов и тезиса, не
позволяет присоединить к доказать пропозицию, содержащую
отрицательную оценку тезиса, в отличие от убедить. Так, нельзя
сказать *Он доказал ей, что морковный сок — панацея от всех
болезней, но в то же время можно Он убедил ее, что морковный
сок — панацея от всех болезней.
Подытоживая различия между доказать и убедить, можно
отметить, что действие доказывать ориентировано ретроспек-

Русские речевые акты со значением ментального воздействия 493
тивно, а убеждать — проспективно. Это связано и с характером
тезиса, и с характером аргументов. И тезис, и аргументы в
доказывать фактивны и тем самым относятся к тому, что уже было
или есть. В убеждать тезис проспективен относительно адресата:
адресат должен воспринять тезис как руководство к действию
(см. выше). Именно поэтому странной кажется фраза Докладчик
убеждал слушателей, что женитьба Пушкина была ошибкой,
если только слушатели не были пушкинистами; в этом случае они
могли бы руководствоваться подобным соображением в своих
интерпретациях. А вообще убеждать в этом могли бы друг друга
современники поэта, потому что это могло как-то отразиться на их
дальнейшем поведении. Так же и аргументы при убеждении
могут быть обращены в воображаемое будущее: характерной
формой аргумента является следующая: если сделать то-то и то-то, то
будет то-то и то-то.
Иногда семантическое противопоставление доказывать и
убеждать ослабляется. Если доказывать употребляется с
типичной для убеждать пропозицией, например содержащей
модальность необходимости, то имеет место частичная нейтрализация и
доказывать воспринимается как близкое к убеждать: Он
доказывал, что необходимо закончить работу в первом квартале.
Разумеется, тремя рассмотренными глаголами не
исчерпываются речевые акты со значением ментального воздействия, но
именно они являются базовыми и задают три типа ментального
воздействия 2.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1993 — Апресян Ю. Д. Синонимия ментальных предикатов:
группа считать // Логический анализ языка: Ментальные
действия. М., 1993.
Гловинская 1992 — Гловинская М. Я. Семантика глаголов речи с точки
зрения теории речевых актов // Русский язык в его
функционировании: Коммуникативно-прагматический аспект. М., 1992.
Поварнин 1990 — ПоварнинС.И. Спор: О теории и практике спора//
Вопр. философии. 1990. № 3.
Wierzbicka 1987 — Wierzbicka A. English speech act verbs: A semantic
dictionary. Sydney, etc., 1987.
1 Автор благодарит Ю. Д. Апресяна за ценные советы и замечания при
обсуждении текста статьи.

В. А. Плунгян, Ε. В. Рахили на
БЕЗУМИЕ
КАК ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
(К АНАЛИЗУ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
БЕЗУМНЫЙ И СУМАСШЕДШИЙ)
Прилагательные безумный и сумасшедший на первый взгляд
представляются почти полными синонимами. Тем не менее мы
говорим безумное отчаяние, но не ^сумасшедшее отчаяние, а
безумная красавица (« 'поразительной красоты*) — это далеко не
то же самое, что сумасшедшая красавица (='красавица,
сошедшая с ума'). Эти и многие другие примеры заставляют
предположить, что концепты безумия и сумасшествия существенным
образом различаются в сознании носителей русского языка,
воплощая разные типы отклонения от нормального состояния и
олицетворяя, если можно так выразиться, два различных образа
потерявшего разум человека.
Ниже мы попытаемся охарактеризовать оба этих концепта,
продемонстрировав различия в языковом поведении
прилагательных на целом ряде примеров.
1. Образы безумия и сумасшествия. Сама возможность
различного языкового поведения двух прилагательных связана с
тем, что помимо очевидного общего компонента в их значении
(«•утративший способность нормально мыслить', ср.
[Апресян и др. 1979, 286]) они содержат некоторые непересекающиеся
семантические фрагменты, которые проще всего определить как
различные следствия утраты разума, точнее, те особенности,
которые говорящие в каждом случае связывают с этой утратой.
В случае с прилагательным безумный имеется в виду такая
утрата разума, вследствие которой субъект оказывается
недоступен «обычному», рациональному восприятию: он выходит за
рамки нормального, как бы «перерастает» их 1. Безумие —
неуправляемая, неконтролируемая стихия; оно уводит человека из
нормального мира и в некотором смысле возвышает над ним
1 С точки зрения внутренней формы здесь интересно сравнить безумный с
таким прилагательным, как, например, безмерный (% 'недоступный измерению,
превосходящий меру'); в обоих случаях префикс без- порождает дополнительный
семантический элемент 'выход за рамки Х-а, разрушающий X*; ср. еще отчасти
сходное заумный, где, однако, второй компонент ('разрушение') отсутствует.

Безумие как лексикографическая проблема 495
(характерно представление о высоком, священном, поэтическом
безумии; в подобных контекстах недопустимо или странно
сумасшествие).
В случае с прилагательным сумасшедший имеется в виду
такая утрата разума, для которой характерны скорее определенные
внешние проявления, и прежде всего отсутствие способности
разумно управлять своим телом. Для образа сумасшествия, кроме
того, существенна идея повышенной активности; таким образом,
общее представление, стоящее за этим словом, — отнюдь не
пугающая иррациональная бездна, а шумная и бестолковая сцена
(настоящий сумасшедший дом), где доминируют бесцельные и
беспорядочные движения в быстром темпе.
Посмотрим теперь, как противопоставление
«иррационального» безумный и «бытового» сумасшедший проявляется в
сочетаемости с существительными разных классов (не только и не столько
с названиями людей).
1.1. Названия ситуаций. Оба прилагательных
сочетаются с названиями ситуаций (и прежде всего с таким их характерным
подклассом, как названия мероприятий — частично
контролируемых ситуаций со многими участниками, см. подробнее [Плунгян,
Рахилина 1988]). Ср.: безумный/сумасшедший симпозиум,
безумная/сумасшедшая погоня, безумные/сумасшедшие сборы и т. д.
Различие, которое проявляется в интерпретации этих сочетаний
в первом и во втором случае, хорошо согласуется с
семантическими особенностями прилагательных: безумное мероприятие
прежде всего непостижимо по своему замыслу и иррационально по
своим внутренним особенностям (иными словами, непонятно,
почему оно возникло, зачем оно происходит и как будет
развиваться). С другой стороны, сумасшедшее мероприятие — это
мероприятие, у которого ненормальны прежде всего внешние
особенности протекания и которое обязательно характеризуется
неразберихой и слишком быстрым темпом. Безумный симпозиум
ставит его участников в тупик скорее замыслом и содержанием
докладов; сумасшедший симпозиум — скорее постоянной спешкой,
внезапной сменой докладчиков, бесконечными перемещениями
из зала в зал и полным несоответствием заранее объявленной
программе.
Интересно, что аналогичный семантический эффект
наблюдается и у существительных, обозначающих отрезки времени, ср.:
безумный/сумасшедший год, безумная/сумасшедшая неделя и др.
Это, очевидно, связано с тем, что слова типа неделя обозначают не
только сам отрезок времени как таковой, но и совокупность тех

496
В. А. Плунгян, Ε. В. Рахилина
событий, которые в данном отрезке содержатся2. Обратим
внимание также на сходное поведение (особенно в контексте безумный)
существительных, имеющих валентность содержания (как
предметных, так и непредметных); ср. безумная надежда, безумное письмо
(в сущности, в этих случаях валентность содержания и
заполняется обозначением некоторой ситуации; прилагательное
сумасшедший и в этом случае демонстрирует свою приверженность внешней
стороне явления, например текста — ср. сумасшедшее письмо).
1.2.Названия ситуаций— контексты
интенсификации. Другой важной для нас разновидностью названий
ситуаций являются названия состояний. Прилагательное безумный
хорошо сочетается с названиями состояний, но интерпретируется
иным, чем в предыдущем случае, образом, а именно: оно
приобретает значение высокой степени (то, что в модели «Смысл <-»
Текст» называется лексической функцией Magn); ср.: безумный
страх /голод, безумное горе /удивление, безумная тоска /тревога/
радость/любовь. Правда, нельзя не заметить, что безумный
выражает в этом случае несколько особый вид Magn'a: безумное горе —
не совсем то же самое, что сильное или необычайное горе. Во всех
этих случаях речь идет о такой высокой степени проявления
состояния, которая рассматривается как вышедшая за рамки
нормальной ситуации и находящаяся «за гранью разумного»; таким
образом, известный нам в семантике прилагательного безумный
компонент «иррационального выхода за пределы» закономерным
образом проявляется и здесь.
Что касается прилагательного сумасшедший, то оно в
сочетании с названиями состояний ведет себя в принципе так же, как и
в предыдущем случае; однако, чтобы такие сочетания были
возможны, состояния должны обладать целым рядом
дополнительных признаков, в частности они должны быть качественно неод-
г В свете сказанного, может быть, было бы полезно по-новому взглянуть на
традиционный перевод названия комедии Бомарше «Безумный день, или
Женитьба Фигаро» (по-французски — «La journee folle...»): перевод сумасшедший
представляется (в контексте всей пьесы) несколько более адекватным. (На этот факт
наше внимание обратили В. Г. Гак и Т. В. Булыгина.) Французское fou/folle
выражает весь спектр значений, распределенных между двумя русскими
прилагательными (ср. la passion folle 'безумная [« очень сильная] страсть' наряду с la joie folle
'сумасшедшее [«бурное] веселье'. Вместе с тем следует отметить, что в семантике
этого французского прилагательного скорее доминирует идея неконтролируемого
взрыва энергии, спонтанного развития (ср. такие сочетания, как des herbes folles
'бурьян, дикорастущие травы' и под.); отсюда его возможные в ряде контекстов
эквиваленты бешеный, буйный, необузданный и т. п. Последнее несколько больше
сближает это прилагательное с русским сумасшедший (ср. также сноску 3).

Безумие как лексикографическая проблема 497
нородны и иметь наблюдаемые внешние проявления — в этом
случае комплекс «беспорядочно-быстрого» хорошо проявляет
себя, ср. сумасшедшее веселье /ликование и т. п., но не
Сумасшедшее горе /удивление.
1.3. Другие контексты интенсификации.
Засвидетельствованное выше для прилагательного безумный значение
высокой степени интересным образом реализуется при этом
прилагательном еще в двух случаях: в сочетании с параметрическими
существительными и в сочетании с названиями природных явлений.
Механизм взаимодействия прилагательного безумный с
параметрическими существительными достаточно прост, так как во
всех случаях безумный воздействует на содержащийся в
семантическом представлении таких существительных признак в
качестве интенсификатора (с той смысловой спецификой, о которой
шла речь выше). Границы этого класса существительных
обширны: прежде всего это «чистые» названия параметров (ср.
безумные размеры, безумная глубина и т. п.), а также оценочные
существительные. В последнем случае безумный воздействует именно
на оценочный компонент, ср. безумный педант, безумное
занудство; к этому же классу употреблений относится, как легко
заметить, и сочетание безумная красавица, упоминавшееся в начале
статьи, сумасшедший же в сумасшедшая красавица
взаимодействует не с оценочным компонентом, а с семой 'лицо', т. е. не
обнаруживает никаких дополнительных семантических особенностей.
Последний пример вообще типичен для поведения
прилагательного сумасшедший: там, где оно сочетается с
параметрическими и подобными им именами, оно интерпретируется в строгом
соответствии с уже описанным семантическим типом, не
обнаруживая тенденции к семантической вариативности. Так, интересно в
этом плане сопоставить сочетания безумные цены и сумасшедшие
цены (они встречаются в современных текстах с приблизительно
одинаковой частотностью). Эти сочетания не полностью
синонимичны (хотя оба описывают «слишком высокие», по мнению
говорящего, цены), так как отличаются тем представлением о ценах,
которое имеет в виду говорящий, своего рода субъективным
образом цен: в первом случае подчеркивается только их
иррациональная величина, тогда как во втором случае — еще и непредсказуемая
динамика (сумасшедшие цены — не только и не столько очень
большие, это прежде всего «скачущие», «галопирующие» цены)3.
6 Здесь интересно еще раз обратиться к данным французского языка, где в
определенных контекстах (например, в торговой рекламе) сочетание les prix fous

498
В. А. Плунгян, Ε. В. Рахилина
Интенсификация наблюдается и при сочетании безумный с
названиями природных явлений, точнее, тех из них, которые
способны проявляться с различной интенсивностью. Многие из
этих существительных допускают и сочетания с сумасшедший, а
именно те, которые описывают явления, предполагающие
перемещение (или по крайней мере быстрые изменения), т. е.
имеющие ту или иную динамику. Соответственно сумасшедший
воздействует именно на этот компонент, также интенсифицируя его.
Таким образом, природные процессы, имеющие динамику (и,
естественно, уже хотя бы в силу этого градуируемые), сочетаются с
обоими прилагательными, ср.: безумный/сумасшедший ливень/
ветер/снег; безумные/сумасшедшие волны и т. п. (но
интенсифицируются разные компоненты!). С другой стороны,
градуируемые природные явления, не имеющие динамики, сочетаются
только с безумный, ср. безумный (^сумасшедший) туман/штиль
и др. Наконец, следует ожидать, что природные явления,
лишенные как способности к градуированию, так и динамики, не будут
сочетаться ни с одним из прилагательных. Это действительно так:
ср., например, *безумная/*сумасшедшаяроса.
1.4. Названия людей. Названия людей — тот класс
существительных, с которыми оба прилагательных сочетаются прежде
всего в своем основном, так сказать, «медицинском», значении;
именно в этой точке они оказываются максимально близки,
различаясь только некоторым периферийным «семантическим
ореолом» (ср.: Кудесник, ты лживый, безумный старик; И какой
сумасшедший Суриков мой последний напишет путь?). Нас,
однако, в первую очередь интересуют не эти употребления, а
производные от них, которые и в этом классе имен вполне возможны.
По отношению к названиям людей производные
употребления безумный и сумасшедший находятся почти что в
дополнительном распределении: безумный сочетается с оценочными
существительными (проявляя себя как интенсификатор — об этом
уже шла речь выше, в разделе 1.3), а сумасшедший — с
функциональными существительными, также проявляя себя как
интенсификатор. Ср.: безумный невежда/лентяй, безумная дура vs.
сумасшедшие родители («'слишком рьяные'), сумасшедший
водитель/редактор/архитектор.
(т. е. букв, 'сумасшедшие цены') может пониматься противоположным образом:
* 'невероятно низкие цены' (подразумевается 'только сумасшедший мог такие
назначить'). Можно заметить, что русскому языковому сознанию свойственна в
этом случае большая персонализация цен: сумасшедшее поведение
приписывается ценам «самим по себе», а не тому, кто их назначает, как во французском языке.

Безумие как лексикографическая проблема 499
Казалось бы, появление интенсифицирующей семантики у
сумасшедший противоречит тому, что было сказано раньше об
этом слове, — здесь сумасшедший как бы вторгается в сферу,
прочно закрепленную за безумный. Однако в действительности
никакого противоречия нет: интенсификация функциональных слов
(и только их!) хорошо согласуется с тем представлением о
гипертрофированной активности, которое составляет основу образа
сумасшествия в русском языке. Заметим, что чем слабее
функциональный компонент в значении слова, тем менее естественно оно
сочетается с сумасшедший; так, хорошо интерпретируемому
сумасшедшие родители противопоставляется, например,
сомнительное ?сумасшедший племянник (последнее приемлемо только в
«медицинском» понимании): хотя оба существительных
обозначают родственные отношения, но «роль» племянника в
современной русской культуре гораздо менее определенна, чем «роль»
родителей, поэтому понятно, как оказаться «чересчур
родителем» , но неясно, что значит быть «чересчур племянником».
1.5, Названия животных и механизмов. Мы
завершаем наш обзор языковых свидетельств образов безумия и
сумасшествия одной периферийной, но очень любопытной группой
существительных — названиями животных и механизмов.
Особенностью этой группы слов является прежде всего то, что они не
сочетаются с прилагательным безумный: не существует ни
безумных коров и лошадей, ни безумных станков и компьютеров, ни
даже безумных роботов 4. С другой стороны, прилагательное
сумасшедший хорошо сочетается с названиями механизмов,
особенно сложных {сумасшедший станок/компьютер/робот вполне
допустимы), и названиями «привычных» (в частности,
домашних) животных: ср. сумасшедшая корова /болонка, но
сомнительные 1сумасшедший тигр/тапир/броненосец.
Можно полагать, что эти факты имеют одно общее
объяснение. Особенности языкового поведения безумный и сумасшедший
связаны в данном случае с противопоставлением «высокого»
безумия «бытовому» сумасшествию: это различие отчетливо
прослеживается в русском языке во многих контекстах. Безумие
уводит того, кто им поражен, из нормального, разумного мира, но
взамен как бы возвышает над этим миром: безумие опасно и
таинственно. Это неконтролируемая, неподвластная человеку сила,
но она не вполне слепая: безумия может удостоиться не каждый,
4 «Безумный волк» Н. Заболоцкого — очевидная языковая игра, где эффект
персонификации основан как раз на данной закономерности.

500
В. А, Плунгян, Ε, Б. Рахилина
это удел избранных, особого рода печать. Разумеется, не может
быть и речи о том, чтобы безумие касалось «младших братьев»
человека и тем более неодушевленной техники. С другой стороны,
сумасшествие, с его несколько комическим ореолом и акцентом на
внешних проявлениях, имеет отчетливый снижающий эффект:
сумасшедшим может быть лишь нечто близкое, доступное,
хорошо знакомое. Не случайно именно сумасшедший и производные
от него могут использоваться в неформальном диалоге в качестве
упрека или ругательства (Ты с ума сошел/; ср. также типичное в
этой функции псих), а также как свидетельство крайнего
удивления говорящего (С ума сойти!). Наконец, фантастические и не
вызывающие доверия сведения можно объявить бредом
сумасшедшего, тогда как бред безумного скорее страшен, чем нелеп.
2. Лексикографический аспект проблемы. Итак, мы
рассмотрели две лексемы, которые, описывая одно и то же состояние,
различаются в первую очередь тем, какие представления
говорящих оказываются связанными с данным состоянием, иными
словами, как эти состояния концептуализуются в языке.
Вообще говоря, существование такого рода явлений
достаточно хорошо известно: в разных лексикографических теориях
предлагается обращать внимание на то, что слова могут различаться
не только тем, что они обозначают разные сущности внешнего
мира, но и тем, что обозначают одну и ту же сущность, но
по-разному воспринимаемую людьми. Помимо термина концепт,
который представляется нам удобным для описания этого феномена
(хотя он употреблялся и в других значениях), отметим
используемую в лексикографии А. Вежбицкой помету relation to people
(ср. [Wierzbicka 1985]), а также близкое понятие коннотации в
модели «Смысл <-» Текст» (см. [Апресян 1974, 67-68; Iordanskaja,
МеГсик 1984]; ср. также [Крейдлин 1990]). В лингвистике не
существует единого мнения по поводу того, как описывать эту
информацию, хотя понимание ее важности растет. Может быть,
определенных результатов на этом пути удалось бы достичь, если
бы проблему лексикографического статуса этой информации
удалось поставить в связь с другой проблемой, которая, насколько
нам известно, до сих пор специально не обсуждалась (основным
предметом дискуссий в лингвистической литературе было то, как
соотносятся между собой собственно значение и коннотативный
компонент, в какую зону словарной статьи надлежит записывать
«концептуальную» информацию и т. п.), а именно с проблемой
того, почему одни слова концептуализуются (т.е. имеют
особый «семантический ореол», отражающий отношение человека к

Безумие как лексикографическая проблема 501
данному объекту), а другие — нет. Очевидного ответа на этот
вопрос мы предложить пока не можем; бросается в глаза, что многие
внешне похожие языковые единицы ведут себя в этом отношении
по-разному. Так, в паре лексем пол и потолок первая кажется
свободной от концептуальной нагрузки, тогда как со второй связан
отчетливый концепт предела, исчерпанных возможностей
(достичь потолка и др.); с другой стороны, денотативно близкие
элементы пары дно и крышка оба концептуально продуктивны,
однако их концепты не похожи на предыдущий: дно связано с идеей
социального падения, утраты престижного статуса, тогда как
крышка — с идеей ловушки и/или преждевременного крушения
планов (теперь ему крышка, он от нас не уйдет). Подобные
примеры требуют, конечно, отдельного исследования в рамках
совсем другой работы; мы же ограничимся лишь тем, что отметим
существование этой — пока еще — лингвистической загадки.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1974 —Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. М., 1974.
Апресян и др. 1979 — Апресян Ю.Д. и др. Англо-русский
синонимический словарь. М., 1979.
Крейдлин 1990 — Крейдлин Г. Е. Некоторые пути и типы метафориза-
ции слов в языке // Тождество и подобие: Сравнение и
идентификация. М., 1990.
Плунгян, Рахилина 1988 — ПлунгянВ.А., РахилинаЕ.В. Заметки о
контроле // Речь: Восприятие и семантика. М., 1988.
Iordanskaja, MePcuk 1984 — Iordanskaja L. N., MeVcuk LA. Connotation en
semantique et lexicographie // Dictionnaire explicatif et combinatoire
du francais contemporain. Montreal, 1984. Vol. 1.
Wierzbicka 1985 — WierzbickaA. Lexicography and conceptual analysis.
Ann Arbor, 1985.

Б. Л. Борухов
МЫШЛЕНИЕ ЖИВОЕ И МЕРТВОЕ:
«РАССУДОК» И «РАЗУМ»
В ФИЛОСОФИИ П. ФЛОРЕНСКОГО
(ПО КНИГЕ «СТОЛП И УТВЕРЖДЕНИЕ ИСТИНЫ»)
1. Как и в «Критике чистого разума» И. Канта1, сфера
ментальных способностей человека членится в «Столпе...» на две
области — РАССУДОК и РАЗУМ, с той, правда, разницей, что помимо
этих двух Кант выделяет еще и третью — способность суждения
[Кант 1964, 216]. Что же касается использования Флоренским
самих терминов «рассудок» и «разум», то здесь, скорее всего,
сказывается влияние русских переводов работ Канта, и в частности
перевода Н. О. Лосского(1907), на который Флоренский несколько раз
ссылается [Флоренский 1990/1, 626, 648 и др.], поскольку
именно в этих переводах установилась традиция такой лексической
интерпретации кантовских терминов Verstand и Vernunft2.
Вместе с тем семантическое наполнение данных терминов у
Флоренского совпадает с кантовским их истолкованием лишь
отчасти. Кант понимает под рассудком способность «мыслить
предмет чувственного созерцания» [Кант 1964, 155] в форме
априорных категорий и устанавливать правила для мышления [там же,
217], а разум трактует как способность устанавливать «принципы
априорного познания» [там же, 120]3.
У Флоренского же приближается к кантовской лишь
интерпретация термина «рассудок». Последний у него тоже
устанавливает правила для мышления и заключает его в категориальный
каркас (хотя проблематика априоризма рассудочных категорий
Флоренского совершенно не занимает). Зато «разум» в
интерпретации Флоренского с «разумом» Канта не имеет, по сути, практи-
1 О зависимости Флоренского от Канта см., в частности, [Флоровский 1991,495].
2 Небезынтересно, что традиция эта сложилась в России не сразу. Так, еще в
1866 г. П. Д. Юркевич переводит Verstand как «разум» [Юркевич 1990, 497]. С
другой стороны, традиция эта сохраняется лишь в русской философской литературе,
в то время как за ее пределами жесткой лексической корреляции между
немецкими Verstand и Vernunft и русскими «рассудок» и «разуме, в переводческой
практике нет. Ср., скажем, статьи, посвященные соответствующим словам в
немецко-русском словаре [Словарь 1988].
3 Подробнее о соотношении рассудка и разума у Канта см. [Асмус 1973,
242-255].

Мышление живое и мертвое: «рассудок» и «разум»... 503
чески никаких точек соприкосновения. Для русского философа
это вовсе не способность снабжать рассудок принципами, а,
скорее, способность прозревать в вещах смысл, наделять мир
осмысленностью. В одном из контекстов термин «разум» прямо
употребляется в значении 'смысл':
«Но почему же „это" есть именно „это", а не что-нибудь иное? В чем разум
(т.е. смысл. — Б. Б.) этого самотождества непосредственной данности?» (25)4.
Речь здесь идет о логической формуле тождества А=А.
Согласно Флоренскому, Формула эта не имеет «разума», т. е. смысла:
«...эта тавтологическая формула, это... безмысленное и потому
бессмысленное равенство А=А есть на деле лишь обобщение самотождества» (там же).
Не случайно, по Флоренскому, разум — это помимо всего
прочего еще и «логос» (73), при том, что одно из значений этого
греческого слова — именно 'смысл'.
Аналогичную семантику, по-видимому, имеет «разум» (и
производные от него) и в других контекстах. Так, говорит
Флоренский,
«...рассудочное А есть, безусловно, неразумное, иррациональное, слепое А,
непрозрачное для разума» (29).
Поскольку речь здесь снова идет о законе тождества, а выше
мы видели, что закон этот (и выражающую его формулу)
Флоренский считает «бессмысленным», логично предположить, что
«неразумное» и «непрозрачное для разума» употребляется в
аналогичном значении. В таком случае утверждение
«Жизнь, — текучая, несамотождественная, — может быть разумна,
может быть прозрачна для разума» (тамже)
следовало бы интерпретировать как «жизнь может быть
наполнена смыслом».
Флоренский здесь идет, конечно, не от Канта, а, скорее всего,
от Владимира Соловьева, у которого встречается аналогичное
истолкование термина «разум». Ср.:
«Для того, чтобы наше знание было истиной, оно должно представлять не
одну действительность или реальность существующего, а его смысл, или
разум. В истинном познании должен нам открываться общий смысл, или
4 Здесь и далее «Столп...» цитируется по изданию [Флоренский 1990] с
указанием в тексте страниц в круглых скобках. Курсив в цитатах принадлежит
цитируемым авторам, разрядка — автору данной статьи.

504
Б. Л. Борухов
разум вещей. Разум, или смысл вещи состоит... в отношении ее ко
всему... Разум, или смысл познаваемых вещей и явлений может быть
познан только разумом же или смыслом познающего субъекта...»
[Соловьев 1990, 674-675].
2. Впрочем, точного определения слов «рассудок» и «разум»
мы у Флоренского нигде не найдем, да и странно было бы
требовать такой точности у мыслителя, сознательно декларировавшего
ненаучность и несистематичность своего метода познания и
изложения, называвшего свое мышление «круглым» [Флоренский
1990/2, 27] и утверждавшего, что «не система соподчиненных
философских понятий... но свободное соподчинение тем
определяет (у него. — Б. Б.) сложение всей мысленной ткани» [там же,
31]. Поэтому о значении терминов в «Столпе...» можно говорить
лишь предположительно. Флоренский работает с ними как с чем-то
заведомо данным, интуитивно самоочевидным.
Однако, независимо от того, какой понятийный смысл
вкладывает философ в свои термины, важно отметить другое: в отличие от
Канта «рассудок» и «разум» для Флоренского — это не просто
слова, обозначающие две разные познавательные способности, а,
скорее, символы, олицетворяющие две враждующие друг с другом
стихии человеческого духа. Если Кант всего лишь различает
эти понятия, отнюдь не рассматривая их как нечто принципиально
противоположное, то у Флоренского они абсолютно
несовместимы друг с другом и образуют непримиримую оппозицию.
Оппозиционность эта в «Столпе...» подчеркивается неоднократно. Ср.:
«Разум противен рассудку, как и этот последний — первому, ибо
требования их противоположны» (29)
или:
«То, что рассудочно, то неразумно, — несообразно мере разума» (там же).
Характерно при этом, что противопоставляются «рассудок» и
«разум» в языке Флоренского не в качестве понятий, а главным
образом с точки зрения ценностной, коннотативной. Кон-
нотативная же окраска данных терминов определяется их
соотнесенностью с другой, чрезвычайно значимой для системы
Флоренского оппозицией — ЖИВОГО и МЕРТВОГО.
3. В философском дискурсе Флоренского можно выделить два
слоя категорий. Первый включает категории, являющиеся
объектом рефлексии философа, предметом его непосредственного
рассмотрения. Таковы, в частности, «рассудок», «разум»,
«интуиция», «дискурсия», «истина», «любовь» и т. п. Назовем их яв-

Мышление живое и мертвое: «рассудок» и «разум»... 505
ными категориями. Второй слой содержит категории, которые
можно обозначить как неявные. Не будучи объектом
собственно рефлексии, они как бы обволакивают первые, «омывают» их,
задают ценностные доминанты рефлексивного процесса. Если
первый слой категорий по происхождению своему является
понятийным, то категории, относящиеся ко второй группе,
представляют собой категории мироощущения философа5. Категории
«живого» и «мертвого» у Флоренского как раз и являются
категориями такого рода.
Положительно окрашенный полюс в этой дихотомии
составляет «живое». Поэтому определение «живой» (и родственные ему)
всегда имеет безоговорочно позитивный смысл, а все
положительное, в свою очередь, определяется через категорию «живое».
Так, общее «стремление» своей книги Флоренский обозначает как
«живой религиозный опыт» (4). Чтобы «разобрать буквы
церковной письменности», т.е. постичь сокровенную суть Церкви,
нужно «омыть их живою водою» (там же). Церковность— «это
жизнь, особая новая жизнь, данная человекам...» (5).
«...Личный характер личности — это живое единство ее
самосозидающей деятельности...» (80). Победа над законом тождества «делает
ее (личность. — Б. Б.) живым центром деятельности» (там же).
Церковная жизнь «постигается... лишь жизненно, — не в
отвлечении, не рассудочно» (7) и т. д.
И, напротив, все мертвое, безжизненное, связанное со смертью
окрашено в «Столпе...» в негативные тона. Отсюда и отрицательная
окраска соответствующих определений. В свою очередь, все, или
почти все, оцениваемое отрицательно, сопровождается их
отнесением к классу мертвых, мертвящих и тому подобных объектов. Так,
отрицательная оценка философии Спинозы влечет и аттестацию ее
как безжизненной: «...отсюда безжизненность его системы» (78).
Изображение мук, переживаемых скептиком, тоже дается в
терминах смерти: скептика леденит «мертвящий холод абсолютного
одиночества и гибели» (37), он обречен «умирать в агонии»
(66), его «ум умерщвляется» (38), скепсис — это «начало
духовной смерти» (39), «умирание в безумии» (66) и т. п.
Практически все обсуждаемые Флоренским явные категории
погружены в этот кипящий раствор ценностных антиномий;
каждая из них втягивается в орбиту категорий «живого» и
«мертвого» и как бы заряжается их ценностной энергетикой. Относится
это и к понятиям рассудка и разума.
О категориях мироощущения в философском дискурсе см. [Борухов 1992].

506
Б. Л. Борухов
. 4. Коннотативная семантика термина «рассудок» у Флоренского
формируется категорией «мертвого». Рассудок определяется как
«враждебный жизни» (30). И наоборот, жизнь «невместима в
рассудок, противна рассудку» (там же). Философия рассудка —
философия «безжизненной неподвижности» (80). Рассудок
несет смерть и разложение, он «искал бы у м е ρ τ в и τ ь ее (жизнь. —
Б. Б.), прежде нежели согласится принять ее в себя» (303). В свою
очередь, он убивает и себя самого, «погубляет» себя «ради своего
Начала» (65). Носитель рассудочного познания — это «тварь,
дерзнувшая возжелать стать на место Творца и неизбежно
низвергающаяся из Него в агонию вечного уничтожения» (тамже).
Ценностный ореол «смерти» создается Флоренским не только
при помощи лексики, несущей эксплицитные семы «мертвого»,
«умирания» и т. д., но и за счет слов и понятий, выступающих в
качестве знаков, признаков, спутников смерти (слепота,
неподвижность, холод, бездушность, плотяность, безумие и проч.). Так
возникают характерные метафоры: «рассудочное А есть, безусловно,
слепое А» (29), крик рассудка—«это крик плотяности» (61),
нормы рассудка — «слепые и бессмысленные» (там же) и т. п.
«Мертвым» коннотативным ореолом окружены в тексте
«Столпа... » и концепты, связанные с различными проявлениями
ментальной деятельности и соотносящиеся каким-то образом со сферой
рассудка: соподчиненные ему, раскрывающие его содержание и пр.
Таково, в частности, для Флоренского понятие. Оно «делает
ненужным всякое проявление жизни. Мало того, так как никакая
жизнь не может быть соизмерима с понятием, то всякое движение
жизни неизбежно переливается за намеченные понятием границы и
тем самым оказывается зловредным, нетерпимым» (6). И в
католицизме, и в протестантстве «жизнь усекается понятием» (7).
Несовместима с жизнью и такая форма рассудочной (с точки
зрения Флоренского) деятельности, как логическое определение.
Поэтому все живое неопределимо, а то, что нельзя определить,
соответственно является живым. Так, «неопределимость
православной церковности... лучшее доказательство ее жизненности»
(7). И наоборот, любая дефиниция — это смерть. Отсюда и
характерная «гробовая» метафора:
«Так как же эта полнота... Божественной жизни может быть уложена в
узкий гроб логического определения?» (6)
В еще большей степени заряжены семантикой смерти у
Флоренского нормы деятельности рассудка и в первую очередь
ненавистный философу закон тождества (А=А). Во многих

Мышление живое и мертвое: «рассудок» и «разум»... 507
контекстах, где о нем заходит речь, сема смерти сразу же
всплывает на лексическую поверхность текста. Так, формулу А=А
Флоренский называет «безжизненным» равенством (25), «мертвым
тождеством» (47), закон тождества — «мертвый и мертвящий»
(там же), это «мертвое самотождество» (там же). Ср. также
следующие метафорические контексты:
«Закон тождества есть дух смерти, пустоты и ничтожества» (27)
ИЛИ
«Закон тождества есть неограниченный монарх, да; но его подданные только
потому не возражают против его самодержавия, что они — бескровные
призраки, не имеющие действительности, — не личности, а лишь рассудочные
тени личностей,т.е.не-сущиевещи.Это— шеол, царство смерти» (28).
Как и сам «рассудок», закон тождества в «Столпе...» постоянно
появляется в окружении упомянутых выше знаков «мертвого»: он
«пустой» (47), «плотяный» (там же), это «тупое саморавенство»
(80), входящее в него рассудочное «А» — «слепое» (29). Только
победа над законом тождества «подымает личность над
безжизненной вещью и... делает ее живым центром деятельности» (80).
5. В противовес «рассудку» и его проявлениям «разум» в
Флоренского окрашен в тона «живого». В одном из контекстов
«Письма третьего» разум прямо включается в ряд ценностно
тождественных понятий, одним из которых является «жизнь»:
«Я не знаю, есть Истина или нет ее... И я знаю, что если она есть, то она —
все для меня: и разум, и добро, и сила, и жизнь, и счастье» (67).
Разум в «Столпе...»—это «живая деятельность человека» (73),
познание при помощи разума «не есть захват мертвого объекта
хищным гносеологическим субъектом (т.е. не есть убийство. —
Б.Б.), а живое нравственное общение личностей» (74). Поэтому
«жизнь — текучая, несамотождественная, — жизнь может быть
разумна, может быть прозрачна для разума...» (29). Если
подданные рассудка — призраки, тени (см. выше), т. е. вещи, не
обладающие реальностью, «не-сущие», то разуму, наоборот,
приписывается реальный статус, Флоренский называет его
«реальной силой человека» (73). Именно поэтому
христианская философия, будучи философией живой, есть «философия
идеи и разума» (80). Соответственно, если в своей рассудочной
ипостаси закон тождества — «плотяный, мертвый и мертвящий» (47),
то, сделавшись разумным, «он может быть духовным,
живым и животворящим» (47). «Вместо пустого, мертвого
и формального самотождества А=А» в этом случае получает-

508 Б. Л. Борухов
ся «содержательное, полное жизни, реальное
самотождество» (там же).
И так как жизнь должна победить смерть, разум должен «пре-
победить» (59) рассудок, «построить себе новую норму» (там же),
«отрешиться от своей ограниченности в пределах рассудка,
отказаться от замкнутости рассудочных построений и обратиться к
новой норме, — стать новым разумом» (60).
6. Как видим, коннотативное содержание таких «рациоимен»,
как РАССУДОК и РАЗУМ, в языке «Столпа...» формируется
категориями «живого» и «мертвого», и в этом проявляется
своеобразие концептуальной парадигматики Флоренского (в сравнении с
тем же Кантом, например). Естественно задаться вопросом, почему
именно эти неявные категории играют в его системе роль
ценностных доминант и почему устанавливается именно такая
корреляция между ними, с одной стороны, и рассмотренными выше
рациоименами — с другой. Сказывается ли здесь какая-то
философская традиция, или же это сугубо индивидуальная
особенность мироощущения Флоренского? Ответ на эти вопросы мог бы
дать ключ к пониманию целого ряда особенностей творчества
мыслителя. Но это уже предмет для специального исследования.
ЛИТЕРАТУРА
Асмус 1973 —Асмус Б. Ф. Иммануил Кант. М., 1973.
Борухов 1992 — Борухов Б. Л. Философия и мироощущение (о природе
философского знания) // Человек и мир. Саратов, 1992.
Кант 1964 — Кант Я. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1964. Т. 3.
Словарь 1988 — Немецко-русский словарь / Под ред. А. А. Лепинга,
Н. П. Страховой. М., 1988.
Соловьев 1990 — Соловьев Б. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 1.
Флоренский 1990 — Флоренский]!,А, Том 1: Столп и утверждение
истины. М., 1990. Ч. 1 (Приложение к журналу «Вопросы
философии» . Серия «Из истории отечественной философской мысли»).
Флоренский 1990/1 — Флоренский П. А, Том 1: Столп и утверждение
истины. М., 1990. Ч. 2.
Флоренский 1990/2 — Флоренский]!,А, Том 2: У водоразделов мысли.
М., 1990.
Флоровский 1991 — Флоровский Г. Пути русского богословия. Вильнюс,
1991.
Юркевич 1990 — Юркевич П. Д. Философские произведения. М., 1990.

Ε. Γ. Черная
КАРТЕЗИАНСКОЕ COGITO
В СЕМАНТИКЕ ВОЗМОЖНЫХ МИРОВ
Картезианский принцип Cogito ergo sum (Я мыслю,
следовательно, я существую) породил множество дискуссий и
практически необозримую литературу. Задача данной статьи — анализ
новейших логических реконструкций принципа cogito на основе
семантики возможных миров. Наше исследование
ограничивается двумя классическими проблемами:
1. Является ли принцип Cogito ergo sum утверждением о
наличии какого-либо варианта логического следования между
мышлением и существованием (cogito и sum), и если нет, то какой
смысл можно придать использованию термина «следовательно»
(ergo) в формулировке картезианского принципа?
2. Каков концептуальный статус той сущности,
существование которой может быть продемонстрировано принципом cogito?
В предлагаемом подходе к решению первой проблемы
существенно используется аппарат семантики возможных миров для
исчисления речевых актов, в то время как вторая проблема тесно
связана, на наш взгляд, с широко дискутируемым в семантике
возможных миров вопросом о специфической референции
первого лица.
I
Вопрос о возможности трактовки принципа cogito как
утверждения о логическом следовании имеет долгую историю. Уже
самые первые возражения Т. Гоббса, П. Гассенди, А. Арно против
принципа cogito были спровоцированы его формулировкой в виде
утверждения о следовании.
На языке современной логики можно сказать, что всякий, кто
стремится интерпретировать принцип Декарта как утверждение
о следовании, встает перед дилеммой: использовать либо логику с
экзистенциальными допущениями (т. е. с предпосылкой о рефе-
ренциальности всех сингулярных терминов), либо свободную
логику (допускающую и нереференциальные сингулярные термины
типа «Пегас» или «Гамлет»). В логике с экзистенциальными
допущениями принцип cogito оказывается правильным
рассуждением, но не в силу какой-либо логической связи между мышле-

510
Ε. Г. Черная
нием и существованием, а просто потому, что «Я» признается
сингулярным, а значит референциальным, термином. В этом
случае совершенно справедливо возражение против принципа cogito
Гассенди, отождествлявшего его с рассуждением «Я гуляю,
следовательно, я существую». Более того, такая интерпретация
принципа Декарта, по сути, сводит его к знаменитому
положению Августина о невозможности сомнения в собственном
существовании. Принцип Августина «По крайней мере в одном нельзя
сомневаться — в том, что я существую» не устанавливает
какой-либо связи между мышлением и существованием. Именно
такая ситуация складывается в логике с экзистенциальными
допущениями, где утверждение «Я существую» само по себе
является истинным постольку, поскольку «Я» признается
сингулярным термином. Таким образом, логика с экзистенциальными
допущениями вряд ли может быть признана адекватным средством
реконструкции принципа cogito. Вместе с тем в свободной логике
нет каких-либо формальных оснований признавать корректным
переход от «Я мыслю» к «Я существую». Признание «Я»
сингулярным термином языка свободной логики вовсе не влечет
утверждения о его референциальности. Сингулярный термин «Я» не
имеет никаких формальных преимуществ по сравнению, скажем,
с термином «Гамлет», реально не существующему референту
которого вполне может быть предицировано свойство «мыслить».
Возможность выхода из указанной дилеммы открывает пер-
формативная интерпретация принципа cogito, первый вариант
которой был предложен Я. Хинтиккой (см. [Hintikka 1962]).
Основная идея этой интерпретации состоит в переключении
внимания с предложений, входящих в формулировку картезианского
cogito, на суждения. Если для предложений существенно быть
истинными или ложными, то для суждений как речевых актов
существенно исполняться или не исполняться. Таким образом,
главным в принципе cogito оказывается не связь по истинности
различных его частей (предложений «Я мыслю» и «Я
существую»), а исполнение (performance) суждения «Я существую»
как акта мышления.
К сожалению, предложенный Я. Хинтиккой вариант перфор-
мативной интерпретации cogito имеет существенный дефект (см.
[Feldman 1973]). Дело в том, что в своей интерпретации Я. Хин-
тикка опирается на введенные им понятия экзистенциальной
противоречивости и экзистенциальной самоверифицируемости.
Предложение ρ считается экзистенциально противоречивым для
персоны а, произносящей р, если предложение «р, и а существу-

Картезианское cogito в семантике возможных миров 511
ет» противоречиво в обычном смысле. Если ρ экзистенциально
противоречиво для персоны а, то Ίρ является экзистенциально
самоверифицируемым для а. «Я не существую, и я существую»
противоречиво, а поскольку «Я» всегда обозначает говорящего,
«Я существую» самоверифицируемо для любого говорящего.
Экзистенциальная противоречивость и самоверифицируемость
являются свойствами предложений, произносимых некоторым
субъектом, его суждений. Таким образом, обнаружение самоверифи-
цируемости «Я существую» предполагает исполнение речевого
акта суждения, т.е. проявление ментальной активности «Я».
Очевидно, что предложенная Я. Хинтиккой интерпретация принципа
cogito не связана с трактовкой его как утверждения о следовании.
Однако характерная для этой трактовки дилемма
воспроизводится и в отношении подхода Я. Хинтикки. Действительно, в логике
с экзистенциальными допущениями из факта «Я произношу, что
я существую» следует, что я существую. Но в этой логике «Я
существую» следует и из факта «Я гуляю». С другой стороны, в
свободной логике, допускающей обсуждение ментальных действий
реально не существующих индивидов, из факта осуществления
Гамлетом суждения «Я существую» вовсе не следует
существование Гамлета в актуальном мире.
На наш взгляд, критика подхода Я. Хинтикки не может
служить аргументом против самой идеи перформативной
интерпретации cogito. Наиболее эффективным средством прояснения этой
интерпретации нам представляется концептуальный аппарат
исчисления речевых актов Дж. Сёрля и Д. Вандервекена (см. [Сёрль,
Вандервекен 1986]). Фундаментальным для этого исчисления
является понятие иллокутивной цели, т. е. замысла речевого акта,
внутренне присущего ему как акту данного типа. Среди различных
видов иллокутивных целей выделяется декларативная цель,
которая заключается в изменении мира посредством осуществления
данного акта. «В произнесениях, имеющих декларативную цель,
говорящий каузирует положение дел, репрезентируемое
пропозициональным содержанием, исключительно в силу успешности
совершения им данного речевого акта» [там же, 253]. Хорошо
известны такие декларативы, как «выноситьприговор», «нарекать»,
«отлучать (например, от церкви)», «объявлять (например, мужем
и женой)», «благословлять» и т. п.
Предлагаемый нами вариант перформативной интерпретации
принципа cogito состоит в трактовке глагола cogito как
специфического декларатива. Конечно, акт моего мышления может иметь
декларативную цель лишь в особых возможных мирах, лишенных

512
Ε. Г. Черная
предпосылки о существовании в их предметных областях
субъектов осуществляемых ментальных актов. Допущение таких миров
расходится с постулатом классического исчисления речевых актов
о том, что «индивид, который является возможным говорящим
или слушающим в Некотором мире произнесения, есть объект
данного мира» [там же, 246]. Такой постулат естествен для любого
мира возможного осуществления речевого акта, но не для любого
возможного мира. С целью выявления информационного содержания
логических законов неклассическая логика допускает логически
невозможные (т.е. противоречивые и неполные) возможные миры.
Мы полагаем, что для выявления иллокутивной силы некоторых
специфических декларативов вполне можно допустить некие
«иллокутивно невозможные » возможные миры, в предметные области
которых не включаются субъекты речевых актов. Смысл
принципа cogito и состоит, на наш взгляд, в утверждении об успешности
декларативного акта «Я мыслю» в каждом таком «иллокутивно
невозможном» возможном мире. Иначе говоря, cogito
оказывается декларативом в отношении самих предпосылок построения
предметных областей возможных миров иллокутивной логики.
С точки зрения предложенного варианта перформативной
интерпретации cogito представляется характерным замечание
Декарта о том, что он не ставил своей задачей объяснять вещи, на
самом деле существующие в действительном мире. «Отрешитесь, —
пишет Декарт, — на некоторое время от этого мира, чтобы
взглянуть на новый, который я хочу на ваших глазах создать в
воображаемых пространствах» [Декарт 1989, 196]. В условиях отказа
от каких-либо предпосылок принцип cogito «создает» мир, в
предметную область которого с необходимостью включается субъект
ментального акта.
Таким образом, в соответствии с перформативной
интерпретацией принципа cogito «Я мыслю» и «Я существую» связаны не
как посылка и заключение рассуждения, а как действие и
результат, процесс и продукт. Принудительный характер
принципа, подчеркнутый использованием термина ergo, — это не
необходимость логического следования, а специфическое
декларативное принуждение.
II
Центральный вопрос любой, в том числе и перформативной
интерпретации cogito, — это определение концептуального
статуса той сущности, существование которой демонстрируется мето-

Картезианское cogito в семантике возможных миров 513
дом Декарта. Ответ на этот вопрос предполагает спецификацию
критериев индивидуализации картезианского «Я», т. е. его крос-
сидентификации через предметные области возможных миров.
В семантике возможных миров различаются два метода кросс-
идентификации: дескриптивный, или объектно-центрированный,
и перспективный, или субъектно-центрированный (см., например,
[Hintikka 1990]). Если в соответствии с дескриптивными
критериями индивиды из предметных областей возможных миров
отождествляются на основании объективно присущих им свойств, то
перспективные критерии идентификации предполагают выбор
некоторого субъекта, с точки зрения которого проводится
отождествление. Рассмотрим, например, идентификацию в
визуальном пространстве и выберем ее субъекта, скажем Джона. В
соответствии с критериями перспективной идентификации тела,
занимающие одно и то же место в визуальном пространстве Джона,
могут считаться идентичными вне зависимости от того, видит ли
Джон, кем (или чем) они являются. Дескриптивный метод
идентификации предполагает, что Джон видит, кто именно (или что
именно) является объектом его восприятия.
По мнению Я. Хинтикки, картезианское cogito может
продемонстрировать существование лишь перспективно, но не
дескриптивно идентифицированного индивида (см. [там же]).
Дескриптивная идентификация объекта означает возможность помещения
его в сферу интерсубъективного знания, т.е. его интерпретации
как ответа на вопрос «кто?» или «что?». Перспективная
идентификация позволяет нам говорить о своем окружении с
«субъективной точки зрения» без какой-либо дескриптивной интерпретации.
Можно было бы понять, скажем, заявление Декарта «Я, Рене
Декарт, торжественно клянусь...» как стремление совместить два
принципа самоидентификации, подчеркнуть совпадение в
данном случае субъектной и объектной центрации. Но, как замечает
Я. Хинтикка, утверждение «Я мыслю, следовательно, Картезий
существует» звучало бы как логическая шутка даже из уст самого
Декарта [там же, 187].
Главная трудность состоит, однако, в том, что недопустимость
дескриптивных критериев для идентификации картезианского
«Я» вовсе не означает возможности его перспективной
идентификации. Перспективная идентификация предполагает
предварительный выбор субъекта, в перспективе которого производится эта
идентификация. Следовательно, сам субъект как источник любой
перспективы (а именно таково картезианское «Я») не может быть
идентифицирован на основании перспективных критериев.

514
Ε. Γ. Черная
Условием адекватной реконструкции картезианского cogito
нам представляется признание не сводимого ни к
дескриптивному, ни к перспективному метода идентификации —
идентификации через самосознание. В соответствии с картезианским
пониманием мышления как «внутреннего сознания» этот метод
представляет собой самоидентификацию через мышление. Именно в
результате такой идентификации «Я» предстает у Декарта как
«мыслящая вещь» и возникает такой вариант принципа cogito,
как Ego cogitans exito.
Таким образом, непосредственная данность сознания в
картезианском cogito может пониматься как несводимость
самоидентификации через мышление к другим методам идентификации.
А поскольку «мыслящая вещь» является субъектом любой
потенциальной перспективной идентификации, «ровным счетом ничто
не приводит нас к познанию какой-либо другой вещи, не давая
нам при этом много более достоверного познания нашего ума»
[Декарт 1989, 318].
ЛИТЕРАТУРА
Декарт 1989 —Декарт Р. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1.
Сёрль, Вандервекен 1986 — СёрлъДж., Вандервекен Д. Основные
понятия исчисления речевых актов // Новое в зарубежной лингвистике.
М., 1986. Вып. 18: Логический анализ естественного языка.
Feldman 1973 — FeldmanF. On the performatory interpretation of the
cogito // Philosophical Review. 1973. Vol. 82. № 3.
Hintikka 1962 — HintikkaJ. Cogito ergo sum: Inference or performance? //
Philosophical Review. 1962. Vol. 71. N° 1.
Hintikka 1990 — Hintikka J. The cartesian cogito, epistemic logic and neu-
roscience: some surprising interrelations // Synthese. 1990. Vol. 83. № 1.

X. ЯЗЫК РЕЧЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ
ОТ РЕДАКТОРА
Настоящий выпуск включает материалы конференции «Язык
речевых действий», состоявшейся в мае 1993 г. в Институте
языкознания РАН.
Каковы были ее цели? Почему ее проблематика была
сформулирована в терминах речевых действий, а не речевых актов? Как
представляется, теория речевых актов близка к завершению. Она
дала лингвистике многое: понятие перформатива, выявившее
отношения слов и дел, связанное с ним понятие локуции,
иллокутивных сил, перлокуций. Теория замкнулась. Ее метаязык
закрыт, но материал не исчерпан. Теория должна быть раздвинута,
и один из возможных путей ее расширения состоит в более
последовательном использовании моделей действий и моделей
ментальных актов в анализе речевой деятельности человека.
Сам язык сближает слова и дела. Так, во французском языке
il fit *он сделал' означает также 'он сказал'; русские частицы де,
дескать, маркирующие чужую речь, включают глагол делать:
дескать = 'сделал сказать'. В языках распространены
перифрастические обозначения речевых действий, в которые входит
глагол делать: делать объявление/заключение/
утверждение/сообщение и пр. Многие глаголы могут равно относиться к речевому и
неречевому действию: обманывать и предавать можно и словом,
и делом, точно так же как можно помочь другому и речами, и
действиями. Традиционная медицина лечит действиями, психоанализ —
словами. Речеповеденческие предикаты имеют в большинстве
случаев двойную денотацию: хитрить и вводить в соблазн
(заблуждение), унижать и обижать суммируют слова и дела. И те и
другие становятся причиной одних и тех же психических реакций:
радости и печали, огорчения и веселости, ненависти и любви.
Есть области, в которых вся совокупность действий сводится
к речи. Это политика и дипломатия, управление и юриспруденция,
дело- и судопроизводство. В них стерлась граница между
письменными и устными речевыми действиями: делать заявление,
выражать протест, заключать договор (соглашение), выносить
вердикт, давать предписание, заключать мир и пр. И тем и дру-

516
От редактора
гим свойственны намерения, мотивы, цели — явные и скрытые,
результаты — прямые и косвенные, следствия, побочные
эффекты, оценки — утилитарные и этические. И те и другие
могут быть намеренными и нечаянными. Человек несет
ответственность и за речевые, и за неречевые действия: и те и другие могут
служить основанием для обвинения, и те и другие нуждаются в
оправдании. И речевые, и неречевые действия развертываются во
времени. Временные отношения между ними могут получать
содержательную интерпретацию. И речевые, и неречевые действия
имеют начало и конец. Они могут быть завершенными и
незавершенными. Для тех и других вырабатываются стратегии
осуществления, объединяющие речевые и неречевые акции: слово
стимулирует действие, действие — слово. Тем самым слово
входит в контекст жизни, и это придает ему целеориентированность:
речевые действия необходимо включают иллокутивную силу.
Несмотря на аналогию слов и дел, высказываний и поступков,
речевые действия глубоко специфичны. Важнейшей
прагматической чертой речевых действий является их адресован-
ность. Речевое действие обращено к «другому» — личному или
социальному адресату. Оно входит в контекст человеческих
отношений — межличностных и социальных. Чтобы речь стала
действием, должны быть удовлетворены соответствующие
требования. Речь, сказанная «в пустоту», не является действием.
Между речевым актом и действием существует обратная
связь. Свойства высказываний влияют на моделирование
поведенческих акций: им приписывается адресованность и семиотич-
ность. Этикет, ритуал, вежливость характеризуют как речевое,
так и неречевое поведение человека. Межличностные отношения
структурированы по модели речевого взаимодействия. Таким
образом, высказывание, обращенное к «другому», регулярно
приобретает статус поведенческого акта, а поведенческий акт,
рассчитанный на восприятие его «другим», всегда семиотичен.
Важнейшей онтологической чертой, отличающей
речевые действия от неречевых, является наличие в них
пропозиционального содержания — полного или редуцированного:
пропозиция служит «орудием» действия. Иллокутивная сила речевого
действия тесно связана с содержанием пропозиции. При этом одни
цели, такие, например, как инструкции, приказы, просьбы ит.п.,
требуют полного и четкого выражения, другие же не нуждаются в
ясном смысле, а иногда даже его избегают (ср. «говорение языками»).
Благодаря наличию у речевых действий пропозиционального
содержания они могут получать, наряду с утилитарной и этиче-

От редактора
517
ской, истинностную оценку. Действия лишены параметра
истинности. Аналогом истинностной оценки может считаться оценка
действия по его адекватности действительности. Более очевидна
применимость к действиям понятия ложности. Можно обмануть
другого как словами, так и делами. И слова, и дела будут в этом
случае одинаково фальшивыми. Далеко не всегда поступки и
поведение человека соответствуют его природе. Неподлинность
действий аналогична лживости речей. Важнее, однако, то, что и
высказывания, и действия соотносятся с некоторой нормой, правилом:
высказывание должно удовлетворять требованию истинности,
действие — этическому или практическому предписанию. Это
позволяет говорить и о правде слов, и о правде дел.
Точно так же как адресованность речи влияет на
интерпретацию межличностных поведенческих акций, значение, присущее
речевым актам, переносится на действие: действию придается
смысл. По аналогии с речевыми актами в терминах значения
говорят и о неречевых действиях; ср. вопросы типа: Что значит
ваш поступок? Что это означает? Как следует понимать ваши
действия? Какой смысл так поступать? Действие осмысляется
через его цель, эксплицируемую в пропозициональной форме.
Теперь поставим вопрос так: всякая ли пропозиция
имплицирует наличие иллокутивной силы, которая, объединяясь с ней,
создает речевое действие? По-видимому, нет. Истинные общие
суждения об устройстве Вселенной, такие, например, как В сутках
двадцать четыре часа или Земля имеет форму шара, наименее
приспособлены к соединению с иллокутивными силами, а
следовательно, к непосредственному вхождению в контекст жизни. Они,
однако, легко включаются в контекст ментальной деятельности.
В нем они получают функциональные характеристики. Суждения
становятся аксиомами, посылками, тезисами, гипотезами,
подтверждениями, опровержениями, доказательствами, теоремами,
доводами и выводами, мотивировками, аргументами и
контраргументами и т. п. Ментальный акт, пока его содержание не стало
общей истиной, не освобожден от мыслящего субъекта: установка
на истину не может избежать диалогичности. Функции ментальных
актов оказали глубокое влияние на формирование иллокутивных
сил, отвечающих таким видам речевой деятельности, которые
направлены на вывод — принятие решения, вердикт, компромисс
и пр. (ср.: спор, полемика, дискуссия, судебное разбирательство).
Итак, речевые действия имеют черты общности с неречевыми
действиями, с одной стороны, и с ментальными актами — с
другой. С первыми их сближает прежде всего целеориентированность,

518
От редактора
со вторыми — наличие пропозиционального содержания.
Речевые действия выполняют роль посредника между ментальной и
реальной деятельностью человека, образуя вместе с ними единый
комплекс. Поэтому дискуссия, предметом которой стали речевые
действия, вошла в одну серию с двумя другими конференциями,
первая из которых была посвящена моделям действий, вторая —
ментальным актам *.
Разговор о речевых действиях и о речевой деятельности
человека невозможен без обращения к культурным контекстам, с
одной стороны, и к социальной коммуникации — с другой, и, что
особенно важно, к проблеме истины и истинностной оценки.
Н. Д. Арутюнова
См.: Действие: лингвистические и логические модели: Тез. докл. конф. М.,
1991; Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992; Логический анализ
языка: Ментальные действия. М., 1993.

В. Г. Гак
РЕЧЕВЫЕ РЕФЛЕКСЫ
С РЕЧЕВЫМИ СЛОВАМИ
Мы называем речевыми словами лексические единицы
(глаголы, существительные), обозначающие речевые действия:
говорить, спросить, слушать; речь, слово, вопрос и т. п. В данной
статье рассматривается несобственное переносное употребление
подобных лексических единиц. Последние приобретают переносное
значение в двух случаях. В первом случае формируется
переносное употребление самого слова, характеризуемое его
определенной дистрибуцией. Так, глагол говорить, относясь к
неодушевленному субъекту, может значить 'свидетельствовать о чем-л.':
Этот факт говорит о многом, — либо 'проявляться': В нем
говорила гордость. Лексема слово может значить твердое
обещание: дать слово. Во втором случае речевые слова могут сохранять
свое собственное значение, но употребляются они в определенных
структурах, которые мы называем здесь речевыми рефлексами (РР)
и которые используются в речи не с номинативными целями, а
для организации модально-коммуникативной рамки
высказывания. Представляя собой косвенные высказывания, они выражают
не собственно речевые действия, но различные обстоятельства
речевого акта, выполняя речеорганизующие (дискурсивные),
модальные, аргументативные функции. Обычно они выступают как
реакции на высказывание собеседника, на ситуацию, о которой
идет речь, либо на собственную речевую интенцию. К таким
речевым рефлексам относятся, например: Что ты такое говоришь?;
Кому ты это говоришь?; И не говори!; Кому говорят!; Что за
вопрос!; И не спрашивай!; Скажешь тоже!; Вот сказал так
сказал!; Не то слово и т. п. Подобные языковые образования
выступают как рекуррентные речевые единицы, имеющие тенденцию к
фразеологизации. Синтаксический статус их может быть весьма
различен. Это могут быть вводные слова (вообще говоря, скажем,
говоря откровенно и т. п.), слова, занимающие позицию модуса в
сложном предложении (где это слыхано, чтобы...), но очень
часто они представляют собой обособленные реплики междометного
характера, находящиеся в начале, середине или конце
предложения либо образующие отдельную реплику.
Речевые рефлексы с речевыми словами являются,
по-видимому, языковыми универсалиями, но они вместе с тем и националь-

520
В. Г. Гак
но специфичны, что выступает как дополнительный аргумент в
пользу необходимости их изучения. Так, известные латинские РР
Dixi; Dixi et salvavi animam meam; Horribile dictu не имеют
точных эквивалентов в других языках и обычно приводятся в
латинской форме. Фразеологизированные РР часто имеют в других
языках эквиваленты, не содержащие речевых слов. Вот
некоторые французские соответствия русских РР с речевыми словами:
короче говоря — href; строго говоря — pour etre exact; это как
сказать — ςα depend; нечего сказать! — с*est du proprel; не
скажи! — pas si sur! Порой в эквивалентах в других языках
обнаруживаются конверсивы: Уходи, тебе говорят — Dehors, tu entends
(дословно: ты слышишь?); Скажите на милость — Demandez un
реи (дословно: спросите-ка).
Иногда точное значение РР может вызвать сомнение и у
носителей языка. Так, реплика Иисуса в ответ на вопрос Пилата: —
Ты царь иудейский? — Ты говоришь (Лк., 23, 3) — многими
интерпретируется как «это твои слова, не мои», т. е. не как вполне
утвердительная, хотя она представляет собой традиционную для
той эпохи формулу подтверждения, что, в частности,
недвусмысленно вытекает из современного перевода Нового Завета (Слово
жизни. М., 1992): — Ты царь иудеев? —Да, как ты и говоришь, —
ответил Иисус (Лк., 23, 3).
Далее мы остановимся на вопросах формирования РР, их
структурных особенностях и функциях в коммуникации.
Косвенные высказывания образуются в силу различных
факторов: нарушения правил языкового общения (в частности,
постулатов количества и релевантности), семантических
транспозиций (в частности, избыточности и невозможности дословной
интерпретации высказывания), функциональной транспозиции
грамматических категорий и модальных слов. Речевые рефлексы
создаются главным образом вследствие избыточного
употребления речевых слов, а также ввиду невозможности
интерпретирования их в прямом значении. Возьмем простейший пример: —
Скажите, пожалуйста, как пройти к музею имени Пушкина?
Здесь глагол скажите полностью сохраняет свое значение, но он
избыточен, так как тот же вопрос мог бы быть задан и без него:
Как пройти к музею?.. Согласно общему семиотическому закону
всякий избыточно употребленный в данной ситуации элемент
выполняет строевую или стилистическую функцию. В данном
случае скажите служит средством организации дискурсивной
рамки (оформляя зачин высказывания) и подчеркивания
вежливости. В обычном диалоге, когда собеседники слышат и слушают

Речевые рефлексы с речевыми словами
521
друг друга, нет необходимости во фразах типа: Я говорю тебе;
Что ты мне говоришь и т. п. Акт речи представляет собой
передачу информации, и как всякий глагол «давания» глагол речи
имеет обычно три актанта: говорящий, адресат и объект
(разговора). Уточнение любого из этих актантов в нормальном диалоге
является избыточным, и высказывание в целом получает
переносное значение, поскольку оно не может интерпретироваться в
прямом значении. Например, Кому ты это говоришь?, сказанное
собеседнику, не может быть интерпретировано в прямом
значении, так как говорящий знает, что речь обращена к нему и он
слышит, что ему говорят. Высказывание становится избыточным
семантически, приобретает переносное значение и служит для
того, чтобы подчеркнуть, что говорящий знает и так суть того, о чем
ему говорят.
Аналогично реплика Вы с кем разговариваете? не может
восприниматься в буквальном смысле, поскольку говорящий
отлично знает, кто с ним разговаривает, и данное речение,
семантически избыточное, представляет уже не вопрос, но «одергивание»
собеседника.
Речевые рефлексы могут содержать глаголы в любых
грамматических формах: обобщенно-личной — Ничего не скажешь!, в
инфинитиве — Что тут говорить/, в пассивной — Этим все
сказано, в прошедшем времени — Вот сказал так сказал, в на-
стояще-будущем — Скажете тоже!, в императиве — Скажите
пожалуйста.
Вместе с тем РР, нередко представляя собой своеобразные
фразеологизмы, могут обладать формальными признаками,
отличающими их от свободных словосочетаний и
словоупотреблений в прямом значении. Прежде всего им свойственно
интонационное обособление. РР произносится всегда с иной интонацией,
нежели речение в свободном употреблении. Ср.: Что ты
говоришь? (при переспросе, когда говорящему действительно неясно,
что ему было сказано) и Что ты говоришь! (выражение
неожиданности, недоумения, несогласия). Признаком РР может быть
отсутствие дополнения при глаголе: Спрашиваешь!; Скажешь
тоже! (ср.: Ты ему скажешь тоже, чтобы он пришел); наличие
эмоциональных частиц: Ну это еще вопрос!; Что за вопрос!; Что и
говорить!; специфические видовые формы: Не скажи! может
быть понято только в переносном смысле (выражение
удивления), тогда как Не говори! может пониматься и в прямом
значении (запрещение говорить); изменение порядка слов (ср.: С кем
вы разговариваете? может быть истолковано как обычный во-

522
Б. Г. Гак
прос и Вы с кем разговариваете? скорее воспринимается как
осуждение за непочтительность).
Обычно модус предшествует диктуму: Я хочу спросить тебя,
придешь ли ты завтра. Постпозиция модусного элемента, когда
содержание речи уже изложено, приобретает переносное
значение и служит для подчеркивания иллокутивной силы
высказывания: приказа, настойчивости, ср.: Кто разбил окно, я тебя
спрашиваю; Идите сюда, я вам говорю.
Семантические функции РР весьма разнообразны. В целом их
можно разделить на следующие группы (за недостатком места мы
вынуждены отказаться от подробного семантического анализа
каждого РР, что представляет, однако, самостоятельный интерес,
особенно для выявления параметров акта речи и речевой
деятельности):
1. РР, выполняющие фатическую функцию: установление
контакта, контроль связи. Говорящий сообщает сам: Я тебе скажу,
что...; Послушай-ка; Слышь... Говорящий вызывает собеседника
на разговор: Можно у вас спросить...; Скажите, пожалуйста...;
Скажи-ка. Контроль связи: Вы меня слышите?; Ты слушаешь?;
Говори, говори, я слушаю. Как слово-паразит, использующееся с
этой же целью, в разговорной речи употребляется слышь.
2. РР, вносящие уточнения в форму и содержание речи.
Обычно в этой функции выступают вводные слова: вообще (короче,
иначе, честно, строго) говоря; говоря откровенно; кстати
сказать, так сказать; скажем; скажу я вам; словом сказать; с
позволения сказать (выражает извинение или отрицательное
отношение); можно сказать, по правде говоря (сказать); сказать
(говоря) по правде; правду сказать (подчеркивает истинность
излагаемого и признание чужой правоты); иными словами. Иногда
вводный элемент полностью лексикализуется, о чем
свидетельствует отклонение от обычных норм сочетаемости: словом сказать,
признаться сказать.
Уточнение может выражаться путем ссылки на чужое или
общепринятое мнение: как говорят, как говорится. Вводные
элементы часто сочетают уточнение с субъективным отношением:
мало сказать выражает недостаточность оценки, боюсь сказать —
неуверенность.
3. Наиболее многочисленная группа РР, выполняющая
иллокутивную функцию (подчеркивает отношение — положительное
или отрицательное — к излагаемому факту или собеседнику).
Целая гамма РР передает значение согласия, уверенности: И не
говори(те)!; Что и говорить!; И то сказать; Не спрашивай!;

Речевые рефлексы с речевыми словами
523
Спрашиваешь!; Право слово/; Что за вопрос/; Кто говорит/;
Ничего не скажешь/; Нечего сказать; Нечего говорить; Золотые
слова/; Не то слово!; Вот те слово свято (подтверждение); Слов
нет. Согласие может сочетаться с отрицательным отношением.
Таково Нечего сказать/ (выражает недовольство). РР типа
Ничего не скажешь; Нечего сказать и т. п. приобретает значение
уверенности в силу того, что факт или его оценка настолько ясны и
разумеются сами по себе, что их незачем и обсуждать {Тут уж
нечего сказать). Поэтому любые вопросы и суждения
избыточны, и на почве этой избыточности возникает значение
уверенности. Уверенность может быть высказана и вопреки другим
возможным мнениям: Как (там) ни говори...; Что ни говори.
Разумеется, каждый из этих РР имеет свои оттенки значения
и условия употребления. Например, Ничего не скажешь
употребляется обычно после описания качеств объекта в значении 'к
этому нечего добавить'.
Сомнение выражают РР: (Ну это еще) как сказать; (Ну) это
еще вопрос/
Недоумение передается выражениями: (Да) что ты
говоришь/; Где (это) слыхано...; Слыханное ли дело...; Вот вопрос так
вопрос!; Спрашивается! РР Шутка ли сказать выражает
удивление по поводу значительности чего-либо.
Большую группу составляют РР, выражающие несогласие,
возражение, отказ: Что ты такое говоришь?; Да что ты
говоришь!; Легко сказать (о чем-либо сложном); Кому ты это
говоришь?; Не сказать чтобы... (смягченное возражение); Кто
сказал? (=конечно нет); Не скажи(те)!; Я молчу, но...; Скажешь
тоже!; Спроси чего-либо полегче (отказ отвечать); Говори сколько
хочешь; Болтай, болтай!; Брешешь! Речевой рефлекс Врешь
имеет два значения: несогласие, протест и уверенность в себе (Врешь,
от меня не уйдешь; Сказал!; Вот сказал так сказал! (с оттенком
удивления)). Выражения типа Говори сколько хочешь
приобретают значение возражения по той причине, что говорящий
настолько несогласен с тем, что ему говорят, что он не хочет и
слушать доводы собеседника.
Некоторые РР выражают угрозу· обычно они связаны с
запрещением собеседнику говорить: Поговори у меня!; Поговорить
захотелось!; Разговорчики!; С кем вы разговариваете!;
Попробуй, скажи еще хоть что-нибудь!; Молчать!
РР могут выражать категоричность. Обычно в этой функции
избыточно употребляется глагол говорить: Я тебе говорю...;
Говорю тебе; Я тебе русским языком говорю!; Кому говорят!; Я тебя

524
Б. Г. Гак
спрашиваю!; Слушай, что тебе говорят! Эти РР усиливают ил-
локутивность директивного речевого акта.
Некоторые РР подчеркивают определенность выражаемого
содержания, непреложность самого факта. Обычно их внутренняя
форма основывается на том, что о данном деле больше и говорить
незачем. Таковы: Вот и весь разговор; Больше не о чем говорить;
(Вот и) весь сказ; Что долго разговаривать; Этим все сказано.
4. Оценка и критика собеседника. Говорящий может давать
оценку в процессе коммуникации своему собеседнику и самому
себе. Нередко дается отрицательная оценка собеседнику:
критикуется неясность его выражений, неуместность его высказываний,
невозможность договориться с ним. Нередко говорящий
подчеркивает, что вообще с таким человеком и разговаривать не стоит.
Отметим некоторые из таких оценочных РР: Ты у меня
спрашивал это (ты мне говорил это) уже десять раз; Что ты хочешь
этим сказать?; И ты мне это говоришь? Тебя не переговоришь!;
Ты заговариваешься; Договорились (нечего сказать)!; Скажешь
тоже!; Вот изрек!; Сказал так сказал!; Что ты болтаешь?;
Что ты такое городишь (мелешь, плетешь)?; И слышать не
хочу (т. е. отказываюсь обсуждать); С тобой невозможно
разговаривать! О чем с тобой говорить?; Ну что еще скажешь?;
Странные вещи ты говоришь!; Мы говорим на разных языках; Помолчал
бы ты лучше.
Напротив, себе самому говорящий склонен давать
положительную оценку, подчеркивая правильность своих суждений: Я же
говорил!; А что я говорил?; Слушай меня; Слушай старших
(шутливо); Слушай, что тебе говорят; Ты мне еще скажешь
спасибо; Спасибо скажете.
Многие из этих РР не основываются на ситуативной
избыточности, но тем не менее представляют собой устойчивые
коммуникативные речения. Детальный анализ РР может позволить
охватить и систематизировать все стороны модально-дискурсивной
рамки речевого действия. В заключение отметим, что в
аналогичной функции нередко выступают не только речевые слова, но
и слова, относящиеся к сфере знания и восприятия (например,
зачин: Знаешь, что... или аргументатив Видите ли). Восприятие,
мышление (знание) и речь суть этапы единого
мыслительно-речевого процесса, этапы взаимосвязанные и постоянно переходящие
друг в друга.

Т. РОЙТЕР
О ПЕРИФРАСТИЧЕСКИХ НАИМЕНОВАНИЯХ
РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Настоящая статья посвящена проблемам семантико-синтакси-
ческой характеристики устойчивых, полуфразеологических гла-
гольно-именных словосочетаний, обозначающих речевую
деятельность (РД), а также их употреблению в текстах разных типов.
Сформулируем, во-первых, основное утверждение о лексической
сочетаемости данных наименований РД, причем за основу
возьмем теоретические концепции «Толково-комбинаторного
словаря» (ТКС), представленные в работах [Мельчук, Жолковский 1984;
Melcuketal. 1984]. Во-вторых, рассмотрим более подробно
сочетания с глаголами дать и сделать. А в-третьих, обратим
внимание на функционирование перифрастических образований в
газетных и художественных текстах.
1. В рамках первой задачи рассмотрим следующие две группы
примеров:
Группа 1 Группа 2
дать совет высказать мнение
сделать комплимент изложить идею
поставить диагноз объявить бойкот
вести переговоры выразить благодарность
1.1. Такие словосочетания глаголов с ключевыми
существительными в синтаксической позиции первого (прямого)
дополнения составляют основной массив перифрастических
обозначений РД х. Очевидны следующие различительные характеристики
этих двух групп:
В группе 1 представлены существительные из семантического
поля РД (совет, комплимент, диагноз, переговоры) и глаголы, не
относящиеся в своем первичном значении к этому полю (дать,
сделать, поставить, вести). Наоборот, в группу 2 входят суще-
1 Другие синтаксические типы, которых мы касаться не будем, поскольку
они лексически менее разнообразны, представлены в следующих группах:
устойчивые словосочетания глаголов с ключевыми существительными в позиции
подлежащего: речь идет (о чём-л.), вопрос касается (чего-л.); устойчивые
словосочетания глаголов с ключевыми существительными в позиции второго дополнения:
подвергнуть (что-л.) критике, поставить (что-л.) под сомнение, вынести (что-л.)
на обсуждение, внести (что-л.) в список.

526
Т. Ройтер
ствительные, не обозначающие РД, — это ментальные объекты
(мнение Х-а, что Υ — Р= 'информация «Ρ (Υ) истинно»,
имеющаяся в уме Х-а...' [Мельчук, Жолковский 1984, 424], идея),
действия (бойкот) и чувства (благодарность), а глаголы, напротив,
обозначают РД (высказать, изложить, объявить, выразить).
Глаголы первой группы представляют собой примеры так
называемых полуслужебных лексем — это функциональные глаголы,
которые вводятся в словарь типа ТКС как значения лексических
функций (в данном случае это значения простой стандартной
лексической функции Operj, указывающей на известный устойчивый,
полуфразеологический характер всего словосочетания, ср. дать
совет, но не *дать комплимент; вести переговоры, но не квести
доклад и т. д.). В отличие от них глаголы второй группы
выступают в своем первичном, «полном» значении, но тем не менее
образуют также несвободные словосочетания (ср. высказать мнение,
но не ^высказать бойкот; изложить идею, но не ^изложить
благодарность; выразить благодарность, но не ^сказать <*сообщить,
*произнести> благодарность (при безупречном сказать <произ-
нести> слова благодарности) и т. д.); в силу этого запись в ТКС
также должна производиться с помощью лексической функции
(в данном случае это смешанная, сложная функция Caus! Manif с
семантической добавкой 'посредством сообщения У-у' (высказать
(8ДОТ= Y) (свое) сомнение [Мельчук, Жолковский 1984, 771]) или
'посредством высказывания' (выражать надежду [там же, 436])2.
Таким образом, основное утверждение о лексико-семантиче-
ской структуре наших словосочетаний можно сформулировать
следующим образом: характерной чертой русского языка
является такая лексико-комбинаторная организация перифрастических
обозначений РД, что в абсолютном большинстве случаев:
— существительные из области РД сочетаются с
функциональными глаголами, в своем первичном значении не обозначающими РД;
— другие же существительные нуждаются в глаголах со
значением РД с тем, чтобы все словосочетание в целом обозначало РД.
1.2. Прокомментируем данное утверждение:
1) первая часть утверждения охватывает не все случаи
сочетаемости существительных из области РД. Есть примеры, когда
2 Отметим, что кроме указанных добавок в ТКС ([Мельчук, Жолковский 1984,
429-430], словарная статья МНЕНИЕ) встречается еще другая, на наш взгляд
слишком расчлененная, формулировка: Caus, Manif с целью каузировать, чтобы W
воспринял Μ и, возможно, воспользовался информацией «Ρ(Υ)»: выражать
мнение (S = W) [в виде действия или сообщения]; высказывать мнение (SflaT — W)
[в виде утверждения].

О перифрастических наименованиях речевой деятельности 527
такие существительные сочетаются также и с речевыми
глаголами, например: высказать совет (наряду с дать совет), сказать
комплимент (наряду с сделать комплимент), а также
произнести тост <приговор, речь>. Наоборот, есть и случаи,
расходящиеся со второй частью утверждения, например: дать
представление <идею, понятие>, сделать вывод предположение, срав-
нение>. Небольшое число таких исключений, однако, не меняет
принципиального характера предпочтительной сочетаемости в
области обозначений РД;
2) подчеркнем, что наше утверждение касается только
полуфразеологических обозначений РД, поскольку только для таких
фразем возможно распределение смыслов по компонентам. Тем
самым исключаем из рассмотрения идиомы типа поставить в
известность 'сообщить', облегчить душу 'сообщить о том, что
„лежит на душе"' («нем. das Herz ausschiitten), дать голову на
отсечение 'сообщить с полной уверенностью в достоверности Р'
(« нем. die Hand ins Feuer legen), сделать из мухи слона (нем. aus
einerMiicke einen Elefanten machen);
3) при рассмотрении первой группы примеров и
формулировки утверждения мы сознательно говорили только о
существительных из области (семантического поля) РД, а не о
существительных — обозначениях РД. Дело в том, что в соответствующие
словосочетания — обозначения РД могут входить
существительные по крайней мере трех разных типов: обозначения речевых
объектов (заглавие, знак, выписки), обозначения речевых актов
(по Вендлеру, accomplishments, ср. совет, комплимент, диагноз)
и обозначения собственно речевой деятельности (по Вендлеру,
activities, ср. переговоры, а также беседа, дискуссия, консультация);
4) приводя такие словосочетания, как выразить
благодарность <желание, протест, согласие...>, мы отдаем себе отчет,
что выражением эмоциональных и ментальных состояний и
отношений могут кроме слов служить и жесты [Пиз 1992], мимика
и разного рода конкретные действия; но это альтернативные или
взаимодополняющие формы проявления внутренних состояний и
отношений, и поэтому указанные словосочетания бесспорно
относятся к интересующему нас материалу 3. В связи с этим следует
иметь в виду, что речевая деятельность охватывает не только
«сообщения» в узком смысле (т. е. передачу информации «Р» Х-ом
7 Ср. из области эмоций толкование лексемы удивляться [Мельчук,
Жолковский 1984, 903]: ЧХ находится в «возбужденном» эмоциональном состоянии, ...,
(и X произносит высказывание, выражающее это состояние)'.

528
Т. Ройтер
другому участнику ситуации, У-у), но и безадресатные
«выражения» эмоциональных и ментальных состояний и отношений 4;
5) следует различать устные и письменные формы РД, а также
формы, состоящие не из слов, а из разнообразных звуков (дать
звонок <свисток...>, цифр (дать расчет <телефон>), графических
изображений или символов (дать схему). Отметим, что каждый
из этих типов имеет свою специфику и заслуживает специального
изучения (ср., например, выделение особого значения говорить2.2
для выражений типа говорить «Тра-та-та» [Зализняк 1991, 79]).
В рамках данной статьи мы даже не пытаемся вдаваться во все
подробности разнообразной физической природы РД;
6) несмотря на все богатство перифрастических обозначений РД,
следует отметить, что такие словосочетания, как внести
исправления, к области собственно РД не относятся, поскольку для
эксплицитного обозначения РД нуждаются в дополнительном
лексическом контексте, ср.: внести исправления в статью <в текст
заявления> (в отличие от внести исправления в конструкцию
двигателя <во внешнюю политику страны>). Обратим
внимание на то, что различие между внести исправления и
обсуждавшимся выше выразить благодарность состоит в том, что
последнее, как правило, употребляется для обозначения РД без особого
уточнения, а сопровождается специальным указанием тогда,
когда благодарность выражается не словами, ср.: Выразив свою
благодарность за услугу, он вышел из кабинета (речевой акт
благодарности) в отличие от Оставленным на столе подарком он
выразил свою благодарность за услугу (неречевое действие)5.
2. Перейдем к краткому обсуждению некоторых
комбинаторных свойств перифрастических обозначений РД на примере
словосочетаний с функциональными глаголами дать и сделать; при
этом сразу сгруппируем отобранный материал [Демидова, Бутт-
4 Ср. в связи с этим анализ английского слова COMPARE! в работе [Wierzbi-
cka 1987, 285].
5 Следует, по-видимому, различать разные степени обязательности
семантического компонента 'речь' в толкованиях лексем и фразем. Ср. дать совет
(сообщение) — выразить благодарность (обычно сообщение) — дать право (сообщение о
возможности действовать и ее обеспечение) — дать урок русского языка
<математики, музыки> (проведение мероприятия с разной долей словесного
компонента) — сделать подарок (передача предмета и сообщение о его статусе) —
дать отпор (словами или действием) — сделать вывод <заключение 1,
предположение, сопоставление, сравнение> (в уме или словами). Особенно характерной
является полисемичность последнего типа, т.е. полисемичность в области
ментальных и речевых действий (ср. также [Мельчук, Жолковский 1984, 198]:
возлагать вину на кого-л. = считать 2 или утверждать, что Func! (ВИНА)).

О перифрастических наименованиях речевой деятельности 529
ке X., Буттке К. 1986; Регинина, Тюрина, Широкова 1980;
Дерибас 1980; Словарь 1979] по существительным.
2.1. По четким семантическим признакам выделяются
следующие четыре достаточно больших класса существительных:
'поручение'/ 'совет', т. е. директивы; 'разрешение' — 'запрет', т. е.
пермиссивы; 'обещание', т. е. комиссивы; 'выговор' — 'похвала',
т. е. оценки поведения.
Первые три из них сочетаются с дать (Сд1, Сд2, Сд3), а
последние — со сделать (Ссд1), ср.:
дать
Сд1: директиву, задание, инструкцию, команду, наказ,
наставление, ориентир, поручение, приказ, приказание,
распоряжение, рекомендацию, совет, указание, установку.
Сд2: позволение, полномочия, право, привилегии, разрешение,
санкцию, согласие; отвод, отказ.
Сд3: гарантию, заверение, зарок, клятву, обет, обещание,
обязательства 2, подписку, поручительство, присягу, слово 2.
сделать
Ссд1: внушение 2, выговор, замечание 2, комплимент,
порицание, предупреждение 2, разнос, сцену, упрек.
Общим для всех словосочетаний является адресованность —
отсюда третий актант (кому). Тем самым конструкция с
адресатом, столь характерная для глагола дать (ср. [Человеческий...
1993; Giry-Schneider 1978; Reuther 1994]), относится и к
определенному классу словосочетаний с глаголом сделать (Ссд1).
Возможен еще один актант (на этот раз при существительном),
который оформляется по-разному: требуемое/рекомендуемое и
разрешенное действие чаще всего выражаются инфинитивом (Сд1
и Сд2, ср.: Леня дал совет <приказ, разрешение> всегда носить с
собой зонтик), обещанные действия — инфинитивом или
придаточным чттго-предложением (Сд3, ср.: Леня дал обещание всегда
носить с собой зонтик <что он всегда будет носить с собой
зонтик^, критикуемые/одобряемые действия или свойства —
предложной группой или предложно-придаточным предложением
(Ссд1, ср.: Леня сделал Кате замечание за отсутствие зонтика
<за то, что она не взяла зонтик>).
2.2. Другие четкие по семантике, но меньшие по объему
классы существительных такие:
дать
Сд4: аудиенцию, интервью, консультацию, урок — это
обозначения разных типов собственно речевой деятельности, т. е.
обозначения своего рода речевых мероприятий. Неудивительно, что

530
Т. Ройтер
эти существительные хорошо сочетаются также и с глаголом
провести, столь характерным для всех обозначений мероприятий
(ср. [Reutherl994])6.
Сд5: заглавие, имя, кличку, название, прозвище — это
обозначения объектов — имен нарицательных.
Сд6: звонок, знак, свисток, сигнал — это обозначения звуков
и элементов из несловесных знаковых систем.
Почти со всеми названными выше словосочетаниями
естественно выражается третий актант — адресат (кому). Это свойство
резко отличает их от нижеследующих словосочетаний с глаголом
сделать
Ссд2: выписки, заметки, записи-, отметку, приписку, сноску —
это обозначения письменных текстов, т. е. объектов. Отметим,
что сочетания с ними обеспечивают семантический мостик с
базовым значением слова сделать — 'произвести некоторый
предмет руками или с помощью инструмента'.
Ссд3: акцент, ударение, упор — это переносные обозначения
(логико-) коммуникативного значения высказываний (ср. в
отличие от этого прямые обозначения звуковых качеств: поставить
акцент <ударение> на последнем слоге <слове предложения>).
Ссд4: секрет, тайну, комедию, трагедию, фарс — это
обозначения коммуникативно-жанрового характера некоторого факта
действительности (Не делай тайны <трагедии> из потери зонтика).
2.3. Оставшийся большой и труднорасчленимый массив
образуют следующие существительные:
дать
Сд7: (некоторую) информацию, сведения, ответ; диагноз,
заключение 2, доказательство, классификацию, комментарий,
обоснование, объяснение, описание, определение, освещение,
оценку, перечень, подтверждение, показания, пояснения,
прогноз, расписку, рецензию, справку, толкование, формулировку,
характеристику; адрес, телефон; телеграмму.
сделать
Ссд5: возражение, доклад, дополнение, замечание 1, запрос,
заявление, наблюдение, намек, напоминание, обобщение,
оговорку, отступление, поправку, перерасчет, предостережение,
предложение, ссылку, уточнение.
6 Отметим, что сочетания с дать, провести выражают несимметричный
характер РД; в отличие от этого существительные, допускающие симметричный
характер РД, сочетаются и с другим полуслужебным глаголом: вести беседу
<диалог, дискуссию, переговоры, полемику, спор>.

О перифрастических наименованиях речевой деятельности 531
дать и сделать
Сд/Ссд: анализ, заявку, заказ, объявление, обзор,
опровержение, отчет, расчет, разъяснение, сообщение.
Наблюдается некоторый перевес сочетаний с глаголом дать.
Дело, однако, не в адресованности/неадресованности данных
обозначений РД, а скорее в следующем.
Сочетания с да(ва)ть обозначают 'предъявление' готового
блока информации, а сочетания с (с)делать — 'действие
(результат действия)' по его созданию, ср.: В своей статье Леня дает
<?делает> обзор последних работ по семантике — Леня делает
<дает — другой смысл!> обзор последних работ по семантике
уже два года; Леня дал <?сделал> свой обзор в рамках большой
статьи о семантике — Леня сделал <*дал> свой обзор
бестолково и дилетантски.
Очевидно, что для получения большей ясности о сочетаемост-
ной специфике приведенного массива обозначений РД
необходимо рассмотрение большого количества контекстов, в том числе
адвербиальных.
Отметим, наконец, что ограниченная сочетаемость русского
полувспомогательного глагола (с)делать сближает его с немецким
эквивалентом machen, но отличает от французского faire (о
последнем см. [Giry-Schneider 1978; Giry-Schneider 1987]).
3. Обратимся к употреблению наименований РД в текстах.
Помимо того, что художественные тексты вообще отличаются
своей «глагольностью» и небольшим процентом
перифрастических словосочетаний, есть особая и очень простая причина почти
полного отсутствия в них перифрастических наименований РД.
Дело в том, что в художественных текстах бывает много прямой
речи с указанием ее автора, например:
— Соберемся у Белого дома, — предложил <распорядился>
Лужков.
А в такой синтаксической конструкции с прямой речью
принципиально невозможны перифрастические выражения, ср.:
— Соберемся у Белого дома, — *сделал предложение <*дал
распоряжение^ Лужков.
В отличие от этого газетные тексты характеризуются
изобилием пересказа прямой речи с одновременным указанием типа и
значимости ее содержания, ср.: Лужков сделал предложение
<дал распоряжение> организовать митинг у Белого дома.
Что касается другого разделения текстов, т. е. разделения на
тексты, принадлежащие к разговорной речи, и на тексты,
относящиеся к кодифицированному литературному языку, то специ-

532
Т. Ройтер
фика состоит, по-видимому, не в заметном отсутствии
перифрастических наименований в первой группе, а в принадлежности
словосочетаний с определенными глаголами к официальному
стилю речи (отдать приказ, вынести благодарность) 7.
ЛИТЕРАТУРА
Демидова, БутткеХ., Буттке К. 1986 —Демидова А, К.,БутткеХ.,Бутт-
ке К. Русско-немецкие эквиваленты глагольно-именных сочетаний.
М., 1986.
Дерибас 1980 — Дерибас В. Μ. Устойчивые глагольно-именные
словосочетания русского языка. М., 1980.
Зализняк 1991 — Зализняк Анна А, Словарная статья глагола
ГОВОРИТЬ // Семиотика и информатика. М., 1991. Вып. 32.
Мельчук, Жолковский 1984 — Мельчук И. Α., Жолковский А, К.
Толково-комбинаторный словарь русского языка: Опыты семантико-синтак-
сического описания русской лексики // Wiener Slawistischer Almanach.
Wien, 1984.S.-Bd. 14.
Пиз 1992 — ПизА. Язык телодвижений: Как читать мысли других по их
жестам. Пер. с англ. М., 1992.
Регинина, Тюрина, Широкова 1980 — Регинина К, £., Тюрина Г. /7.,
Широкова Л. И. Устойчивые словосочетания русского языка. М., 1980.
Словарь 1979 — Русско-хорватский и сербский фразеологический
словарь / Ред. А. Менац. Загреб, 1979. Т. 1.
Человеческий... 1993 — Человеческий фактор в языке: Коммуникация.
Модальность. Дейксис. М., 1993.
Giry-Schneider 1978 — Giry-Schneider J. Les nominalisations en francais;
Eoperateur «faire» dans la lexique. Geneve, 1978.
Giry-Schneider 1987 — Giry-SchneiderJ. Les predicats nominaux en
frangais: Les phrases simples a verbe support. Geneve, 1987.
Melcuk et al. 1984 — Melcuk I. et al. Dictionnaire explicatif et combinatoire
du frangais contemporain: Recherches lexico-semantique. Montreal,
1984. Vol. 1; 1988. Vol. 2; 1992. Vol. 3.
Reuther 1994 — Reuther T. On dictionary entries for operator verbs: the
cases of Russian VESTI, PROVODIT' and PROIZVODIT' // Lexical
Functions / Ed. by L. Wanner. Amsterdam, 1994.
Wierzbicka 1987 — Wierzbicka A. English speech act verbs: A semantic
dictionary. Sydney, etc., 1987.
7 Автор статьи благодарит М. Я. Гловинскую и Ю. Д. Апресяна за чтение
первого варианта работы и критические замечания.

И. М. Кобозева, Я. И. Лауфер
ИНТЕРПРЕТИРУЮЩИЕ РЕЧЕВЫЕ АКТЫ
Интерпретация сообщения партнера
как мыслительный и речевой акт
Процесс понимания сообщения можно условно разбить на два
логических этапа: (1) языковое, или «поверхностное» понимание —
извлечение из сообщения эксплицитной информации,
поставляемой языковой структурой, и (2) интерпретирующее, или
«глубинное», понимание — извлечение из сообщения скрытой информации,
эксплицирующейся лишь при наложении языковой информации
на другие информационные структуры — психологические,
социальные, нормативные, морально-этические и т. п.
Внутренняя интерпретация, сопровождающая, а возможно и
составляющая, процесс понимания в широком смысле, активно
исследуется в настоящее время как в теоретическом аспекте (в рамках
прагматики, герменевтики, риторики, теории аргументации и т. п.)
(см. обзор [Демьянков 1983]), так и при практическом моделировании
в системах понимания естественного языка (см., например, [Шэнк,
Бирнбаум, Мей 1989]). Осуществляемая коммуникантом
интерпретация предстает как многоаспектный процесс, регулируемый
общими.прагматическими и коммуникативными целями, иерархиями
ценностей, структурой проблемной области, социально-ролевыми и
индивидуально-психологическими характеристиками участников
коммуникации. Соответственно результат процесса интерпретации в
идеале представляет собой многокомпонентную структуру,
включающую все возможные «проекции» языкового содержания
высказывания на структуру знаний интерпретатора. Назовем структуру,
полученную в результате такого процесса интерпретации
высказывания, когнитивным представлением (КоПр) высказывания.
Итак, интерпретация представляет собой мыслительный акт,
результат которого — состояние понимания — в норме не
проявляется в виде соответствующего речевого акта (РА) (ср. с другими
ментальными состояниями, обычно вербализуемыми с помощью
соответствующих РА: 'непонимание' -» 'вопрос', 'мнение' -»
'утверждение', 'согласие' -» 'согласие'.
Однако при определенных условиях интерпретация может
проявляться и в виде РА, например: — Вопрос первый: в какой мере
ту почти тупиковую ситуацию, в какой находится страна, можно

534
Я. Μ. Кобозева, Η. И. Лауфер
связать с марксистским учением? — Вы говорите о послушном
следовании марксизму, что, возможно, и привело нас в тупик?
В данном примере второй говорящий излагает своими
словами основное тематическое содержание реплики первого,
модифицируя при этом некоторые компоненты смысла. Цель этих
изменений — сделать смысл исходной реплики более ясным путем
элиминирования «вуалирующих» слов (почти, ситуация),
замены выражений с абстрактным значением на выражения с более
конкретным значением (послушное следование вместо связь).
Будем называть подобные реактивные реплики, выражающие
понимание (интерпретацию) пропозиционального содержания
предшествующей реплики собеседника, интерпретирующими речевыми
актами (далее ИРА). Тем самым мы не относим к ИРА
высказывания, которые содержат интерпретацию иллокутивного
намерения собеседника, его психического или физического состояния,
причины осуществления им данного акта и других аспектов «модели
собеседника» (ср. возможные реакции на вопрос: С кого из
мировых «звезд» вы берете пример? — а) Вы что, издеваетесь надо
мной?; б) Вы плохо обо мне думаете; в) Вы так говорите,
потому что привыкли всегда оглядываться на мнение Запада и т. п.).
ИРА характеризуется многообразием способов построения и
разнообразием коммуникативных целей. Задача данной работы —
выявить и описать основные характеристики ИРА. Базовым
материалом для нас послужили тексты интервью из разных газет и
журналов. Обращение именно к этому жанру диалогов вызвано прежде
всего тем, что ИРА в них обладают относительно высокой
частотностью ι, поскольку глобальной задачей диалогов этого типа
является прояснение взглядов и позиций интервьюируемого по
определенным общественно значимым вопросам. Абстрактность и
сложность тематики обеспечивает вариативность возможных
интерпретаций одних и тех же явлений (см. [Баранов, Паршин 1986]).
Формальные показатели ИРА
ИРА имеет ряд формальных показателей (дискурсивных
маркеров), относящихся к одному из следующих семантических типов:
1) показатели причинно-следственной связи реплики с
контекстом: значит, выходит, стало быть, итак, следовательно,
таким образом, получается, что и т. п.;
1 ИРА встречаются и в других диалогических жанрах: бытовом диалоге,
научной дискуссии, диалоге «врач — пациент» и т. д.

Интерпретирующие речевые акты
535
2) показатели тождества содержаний: то есть, иначе говоря,
иными словами;
3) показатели резюмирования: (одним) словом, короче говоря,
воистину и τ. п.;
4) экспликация модуса интерпретируемого: по-вашему, вы
хотите сказать, вы считаете/предполагаете/думаете и т. п.;
5) экспликация модуса интерпретатора: если я вас правильно
понял, из всего услышанного делаю вывод;
6) экспликация семиотического отношения между
интерпретируемой репликой и ее смыслом: это означает.
Разумеется, не все из перечисленных показателей однозначно
указывают на принадлежность РА к интерпретирующему типу.
Так, показатели причинно-следственной связи могут вводить
самостоятельное утверждение говорящего, выведенное из слов
собеседника, например: В ее нынешнем положении милиция не в
состоянии обеспечить защиту кооператоров от рэкета. —
Значит, кооператоры должны сами о себе позаботиться.
Целевые типы ИРА
Описывая коммуникативную ситуацию ИРА, мы должны
принимать во внимание трех участников: 1) Автора исходной реплики
(далее — Автор); 2)Интерпретатора; 3) Аудиторию. Каждый из них
строит свое КоПр для каждого РА: 1) KoIIpj — представление,
соответствующее коммуникативному намерению (замыслу) Автора;
2) КоПр2 — представление, возникающее в сознании
Интерпретатора; 3) КоПрз — представление, возникающее в сознании Аудитории.
Соответственно ИРА может быть представлен как средство
достраивания или изменения любого из этих КоПр, что дает три
целевых типа ИРА. Во-первых, ИРА может быть произведен
Интерпретатором с целью проверки правильности некоторого аспекта
КоПр2. Такой ИРА можно неформально описать так: Я понял
тебя следующим образом.
Во-вторых, ИРА может иметь целью сообщить партнеру
некоторый аспект КоПр2, который, по мнению Интерпретатора, не
входит в КоПр!, хотя должен был бы входить. Неформальным
описанием такого ИРА может служить фраза: Ты понимаешь, что
означают твои слова?
В-третьих, ИРАможетбыть рассчитан на Аудиторию, а именно
гарантировать правильную, с точки зрения интерпретатора, форму
КоПр3. Неформально такие ИРА можно описать фразой:
Смотрите, что у него получается.

536
И, Μ. Кобозева, Η. И. Лауфер
Любой ИРА может в зависимости от ситуации относиться к
любому из указанных целевых типов, и мы не будем далее
останавливаться на этом аспекте.
Семантическая классификация ИРА
Наиболее общее разграничение следует провести между ИРА
Сохраняющими смысл и Меняющими смысл. Хотямы
сознаем, что любое изменение формы влечет за собой изменение
содержания, мы все же можем разделить интерпретации на те,
которые явно меняют объективное содержание реплики (добавляют
новые ситуации, вводят новые фреймы), и те, которые сохраняют
ее объективное содержание (меняя при этом субъективное,
оценочное содержание или редуцируя несущественную информацию).
Среди Меняющих смысл ИРА можно выделить
Горизонтальные и Вертикальные ИРА. С помощью этих ярлыков
мы хотим отразить тот факт, что Интерпретатор либо остается на
одном концептуальном уровне с Автором, либо движется вверх
или вниз по концептуальной иерархии. Горизонтальные ИРА
включают в себя: (1) Договаривание и (2)
Идентификацию. Вертикальные ИРА подразделяются на (3) Обобщение и
(4) Конкретизацию.
Сохраняющие смысл ИРА состоят из Синонимов,
Квазисинонимов и Переключателей оценки. Синонимы далее
подразделяются на (5) Переименование и (6)
Переструктурирование. Квазисинонимы бывают двух различных типов.
Один из них затрагивает информационный аспект оригинала,
производя либо (7) Развертывание, либо (8) Сокращение.
Второй тип затрагивает идеологический (мировоззренческий)
аспект оригинала, изменяя лежащую в его основе концептуальную
систему, и потому его можно назвать (9) Переосмыслением.
Переключатели оценки затрагивают экспрессивно-оценочный
аспект оригинала, либо снимая экспрессию и/или оценку — (10)
Сглаживание, либо вводя — (11) Заострение.
Прагматический анализ ИРА
Предлагаемый нами прагматический анализ ИРА выполнен в
терминах теории речевых актов (см. [Searle 1969] и постулатов
Г. Грайса [Грайс 1985]. Анализируемый нами тип РА до настоящего
времени не привлекал к себе внимания исследователей. Это,
по-видимому, связано с тем, что ИРА принадлежит к числу РА, не имею-

Интерпретирующие речевые акты
537
щих стандартного языкового обозначения, в отличие от РА
утверждений, вопросов, просьб, обещаний, возражений, благодарностей
и т. п., которые и служили основным материалом исследований 2.
ИРА имеют свойства как репрезентативов [Серль 1986], так и
вопросов. Это отражается в их поверхностной форме: они
выражаются либо вопросительными предложениями (наиболее
частый случай), либо утвердительными, и выбор между этими двумя
формами зависит от степени уверенности Интерпретатора в
правильности своей интерпретации.
Условия успешности, которые являются общими для всех
семантических классов ИРА, — следующие (ниже мы используем А
для обозначения Автора, И — Интерпретатора, Ауд — Аудитории,
ρ — для пропозиции):
1. Условия пропозиционального содержания.
1.1. Осуществляя ИРА, И выражает пропозицию р,
выведенную из предшествующего высказывания А с опорой на общие знания.
2. Предварительные условия.
2.1. И имеет основания предполагать, что ρ истинна.
2.2. Для И или для Ауд неочевидно, что ρ истинна.
3. Условие искренности.
3.1. И полагает, что ρ — истинна.
4. Существенные условия.
4.1. Данный акт рассматривается как предположение И, что р.
4.2. ρ вводится в общее поле зрения И и А.
4.3. Данный акт рассматривается как попытка со стороны И
получить от А подтверждение или опровержение]?.
Ясно, что все условия, кроме 4.3, являются характеристикой
репрезентативов, 4.3 свойственно вопросам.
Перейдем к формулировке условий, специфичных для
перечисленных в разделе 4 семантических классов ИРА.
Иллюстрации (с минимальными комментариями, где необходимо) взяты из
журнала «Огонек» и других периодических изданий 1986-1988 гг.
(«пик перестройки»). Следует оговориться, что чистых случаев ИРА
определенного класса практически не встречается: большинство
реальных ИРА (в том числе и в наших иллюстрациях) — это
комбинированные типы (ср. в теории речевых актов такие типы, как
репрезентатив-декларатив, директив-комиссив и т. п.). Для
иллюстраций определенного класса ИРА брались ИРА, в которых черты
г Слово интерпретация, во-первых, не принадлежит к
общеупотребительной лексике, а во-вторых, соответствующий глагол не имеет перформативного
употребления.

538
И. Μ. Кобозева, Η. И. Лауфер
данного класса проступают ярче, чем черты другого (других)
класса (классов).
Меняющие смысл ИРА
(1)Договаривание имеет следующие дополнительные
условия:
1.2. ρ добавляет новую фактическую информацию к
информации, содержащейся в высказывании А.
2.3. Для И очевидно, что количество информации в
высказывании А недостаточно.
2.4. Для И очевидно, что А не собирается сам сообщить
недостающую информацию.
4.4. Данный акт рассматривается как попытка со стороны И
улучшить реплику А по параметру Количества информации.
Пример: — Магнитогорск — закрытый город, въезд
иностранцам запрещен. Что КГБ там делать? Ну нечего...
— Что же они — придумывали дела?
(2)Идентификация имеет те же условия успешности, что
и Договаривание, за исключением дополнительного условия 1.3:
1.3. ρ является идентифицирующей пропозицией.
Пример: — Помните, один из наших демократических
лидеров назвал взятку законным источником дохода для чиновника.
— Это был наш бывший мэр?
(3)Обобщение и (4)Конкретизация характеризуются
следующими дополнительными условиями:
1.2. ρ — пропозиция, относящаяся к другому уровню
концептуальной иерархии, чем высказывание А.
2.3. Для И очевидно, что уровень рассмотрения темы,
принятый А, нерелевантен для данной ситуации общения (либо слишком
конкретен — в случае Обобщения, либо слишком абстрактен — в
случае Конкретизации).
3.2. И полагает, что ρ находится на нужном уровне иерархии.
4.4. Данный акт рассматривается как попытка со стороны И
улучшить реплику А по параметру Абстрактности/Конкретности.
Пример ИРА Обобщения: — Можно ведь привезти работу к
людям, а не наоборот. Можно развернуть... швейный или обувной
цех, колбасное или кондитерское производство, филиал меховой
фабрики, да мало ли что еще... Видели бы вы, как обрадовались
люди. Это ведь не просто работа. Это понимание человеческих
проблем, воспитание национального рабочего класса, повышение
жизненного уровня людей...

Интерпретирующие речевые акты
539
— Получается, что решение, казалось бы, чисто
хозяйственной проблемы помогает решению социальных, политических
вопросов.
Пример ИРА Конкретизации: — К сожалению, новое
«Положение об условиях и порядке оказания психиатрической
помощи» не дает гарантий против злоупотреблений, не
устанавливает конкретных и эффективных путей защиты прав больного.
— Вы считаете, что и при данном «Положении» здорового
человека можно признать душевнобольным и даже поместить
его в психиатрическую лечебницу?
Сохраняющие смысл ИРА
Все ИРА этого типа имеют следующие дополнительные условия:
1.2. ρ сообщает ту же фактическую информацию, что и
высказывание А.
4.4. Данный акт рассматривается как попытка со стороны И
улучшить высказывание А по параметру Способа.
Кроме того, каждый из подклассов этого типа имеет и
свойственные только ему условия успешности.
(5) Переименование и (6) Переструктурирование —
два вида ИРА, относящихся к подклассу Синонимов, — имеют
дополнительно к названным условиям 2.3 и 3.2:
2.3. Для И очевидно, что форма, выбранная А, недостаточно
ясна (либо в силу неадекватности номинации — в случае
Переименования, либо в силу неадекватного синтаксического
построения — в случае Переструктурирования).
3.2. И полагает, что выбранная им форма ρ является более
ясной, чем та, которую выбрал А.
Пример ИРА Переименования: — ...мол, каждый, кто
держит в руках «Огонек», держит могендовид...
— ...«Могендовид» — звезда Давида. То есть шестиконечная
звезда...
Пример ИРА Переструктурирования: — По цифрам
получается, что розничный товарооборот растет очень хорошим
темпом, быстрее, чем в прошлые годы, но все при этом считают, что
жить стало хуже. Как ни парадоксально, и то и другое — правда.
— То есть одновременное сосуществование и того и другого
возможно, хотя и кажется, что это взаимоисключающие явления.
Перейдем к следующему подклассу — Квазисинонимам.
(7)Развертывание и (8)Сокращение характеризуются
следующими дополнительными условиями успешности:

540
И. Μ. Кобозева, Η. Я. Лауфер
2.3. Для Я очевидно, что высказывание А
неудовлетворительно в отношении степени подробности (либо недостаточно
подробно — в случае Развертывания, либо излишне подробно — в случае
Сокращения).
3.2. Я полагает, что введение соответствующих подробностей
(при Развертывании) или устранение избыточных подробностей
(при Сокращении) сделает высказывание А более ясным.
Пример ИРА Развертывания: — Будете ли вы уже сейчас
полемизировать с социал-демократической партией?
— Будем ли мы ставить палки в колеса тем, кто
вместе с нами готов бороться против
тоталитаризма? [Вводится существенная «подробность» о целях партии,
чем раскрываются неуместность исходного вопроса и
политическая наивность его автора.]
Пример ИРА Сокращения: — Никакого криминала в моем
выступлении не было. Но, как видно, упоминание о культе
личности не понравилось, могли не понравиться рассуждения о
недостатках в экономической науке, в организации производства
и др. Мое выступление как-то выпало из наметившейся
тенденции к восхвалению наших успехов.
— Итак, вашим выступлением остались недовольны.
(9)Переосмысление — еще один вид Квазисинонимов —
имеет следующие дополнительные условия успешности:
2.3. Для И очевидно, что ситуация, лежащая в основе
высказывания А, истолкована в терминах неадекватной
концептуальной системы.
3.2. Я полагает, что концептуальная система, которую он
использует в своем высказывании, более адекватна ситуации.
Пример: — Чтобы преодолеть экономический кризис,
необходимо ввести частную собственность. [Истолкование в чисто
экономических терминах.]
— Вы хотите сказать, что единственный путь для нас —
капитализм. [Истолкование в социально-политических терминах.]
(Ю)Сглаживание и (И)Заострение — два вида ИРА,
относящиеся к подклассу Переключателей оценки, в дополнение
к вышеуказанным имеют следующие условия успешности:
2.3. Для Я очевидно, что высказывание А
неудовлетворительно по степени экспрессивности (либо излишне экспрессивно — в
случае Сглаживания, либо недостаточно экспрессивно — в случае
Заострения).
3.2.Я полагает, что его высказывание более адекватно по
степени экспрессивности.

Интерпретирующие речевые акты
541
Пример ИРА Сглаживания: — ...болыаинство людей,
исполняющих волю государства, смотрят на кооперативы точно
так же, как обыватели. И тот человек, который
работает в милиции, ничем не отличается от того, который
подходит и говорит: «Сволочи, чем вы заполнили Москву!»
И потому ему вовсе не хочется вступаться и рисковать
своей жизнью ради того, чтобы защитить кооператоров.
— Иначе говоря, ты считаешь, что некоторые
государственные служащие не поддерживают кооперацию.
Пример ИРА Заострения: — Из этого документа неясно,
останутся ли профсоюзы местом трудоустройства
отставных начальников.
— Если вы имеете в виду, что профсоюзы до недавнего
времени служили «тихой гаванью» для партийных кадров
пенсионного возраста или «портом приписки» доказавших
свою негодность руководителей, то я, пожалуй, соглашусь.
Мы предложили семантическую классификацию и
прагматический анализ специфического типа речевых актов, которые
очевидным образом связаны с такими общественно значимыми
феноменами, как осуществление власти в дискурсе, поиск
взаимопонимания, сопоставление различных способов видения
реальности. Хотя функционирование ИРА в контексте этих процессов
нами не рассматривалось, мы надеемся, что наш анализ послужит
базой для дальнейших социолингвистических исследований.
ЛИТЕРАТУРА
Баранов, Паршин 1986 — Баранов А. Н., Паршин П. Б. Языковые
механизмы вариативной интерпретации действительности как средство
воздействия на сознание // Роль языка в средствах массовой
коммуникации: Сб. обзоров. М., 1986.
Грайс 1985 — Грайс Г. П. Логика и речевое общение // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16: Лингвистическая прагматика.
Демьянков 1983 — Демьянков В. 3. Понимание как интерпретирующая
деятельность // ВЯ. 1983. № 6.
Серль 1986 — СерлъДж.Р. Классификация иллокутивных актов// Новое
в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 17: Теория речевых актов.
Шэнк, Бирнбаум, Мей 1989 — ШэнкР., БирнбаумЛ., МейДж. К
интеграции семантики и прагматики // Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1989. Вып. 24: Компьютерная лингвистика.
Searle 1969 — SearleJ.R. Speech acts: an essay in the philosophy of
language. Cambridge, 1969.

Ю. П. Князев
РЕЧЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ:
ИХ СЛЕДСТВИЯ
И ОСОБЕННОСТИ ОБОЗНАЧЕНИЯ
В работе рассматриваются глаголы речи, входящие в
выделенную Ю. С. Масловым группу глаголов «непосредственного
эффекта»: говорить/сказать, просить /попросить,
приглашать/пригласить. Работа состоит из двух частей. В первой уточняются
понятия, характеризующие соотношение между действием и его
последствиями. Во второй описываются особенности
функционирования этого класса глаголов.
Непосредственный результат,
косвенные эффекты и цель действия
Термин «результатдействия»* употребляется в двух основных
значениях — более широком и более узком. В качестве результата
действия, с одной стороны, можно рассматривать всякие его
последствия, как-либо сказывающиеся на субъекте действия, его
объекте или ситуации в целом [Маслов 1987, 195]. С другой стороны,
наличие у действия результата (его «результативность»)
связывается обычно лишь с одной разновидностью последствий действия —
фиксированным «внутренним пределом», достижение которого
влечет за собой естественное завершение действия и наступление
некоторого итогового (конечного) состояния, ср.: «Результат— это
такой предел, которого достигает направленный на него процесс»
[Бондарко 1987, 36]. Именно такой результат, заложенный в
значении предельных глаголов (называемый «непосредственным» [Маслов
1959, 277] или «естественным» [Плунгян 1992, 66-67]), имеется в
виду при выделении семантического компонента «действие имело
результат» в конкретно-фактическом (точечном) значении
глаголов сов. вида (переписывал — переписал) и в результативных
подтипах общефактического значения глаголов несов. вида (Я решал и
не такие задачи; К тебе кто-то приходил) [Гловинская 1982,15].
У глаголов сов. вида, образованных от непредельных глаголов
несов. вида, такого рода взаимосвязь между пределом, результатом
и итоговым состоянием различным образом нарушается. Приме-
«Действие» здесь — общее название глагольных значений.

Речевые действия: их следствия и особенности обозначения 543
ром могут служить делимитативные и пердуративные глаголы, у
которых внутренний предел либо вообще отсутствует (поспать,
полежать), либо заведомо не достигается (попахать в отличие от
вспахать) [Маслов 1984, 14]. Они обозначают «двойной переход:
вначале от отсутствия действия к действию, названному глаголом,
а затем от этого действия, занявшего определенное время, вновь к
его отсутствию в более позднее время» [Акимова 1993, 79].
Отсутствие же действия если и можно рассматривать в качестве особого
подтипа итоговых состояний, то лишь с известной долей
условности. Фактически в это время что-то происходит, но это «что-то»
не предопределяется значением глагола. В этом отношении Он
поспал два часа не отличается от Он спал два часа, где
употреблен типичный непредельный глагол. Иначе говоря, однозначный
непосредственный результат у таких глаголов отсутствует.
Помимо непосредственного результата действие может иметь
последствия, которые, хотя и вызваны этим действием, не полностью
им детерминированы. Ср.: Пожив в Москве, особенно в
близости с семьей, он чувствовал, что падает духом (Л. Толстой).
Такие последствия можно назвать косвенными эффектами действия.
Они могут сочетаться с непосредственным результатом. Так, уборка
квартиры помимо непосредственного результата (наведение
порядка) может иметь своим следствием, скажем, обнаружение
потерянных ранее вещей. Акцент на косвенных эффектах действия
особенно характерен для употреблений глаголов несов. вида — как
предельных, так и непредельных — в общефактическом
значении: В трезвом состоянии мозги его работали великолепно, не
зря же он кончал физмат (пример из [Гловинская 1989]); Кто
сидел на моем стуле и сдвинул его с места! Кто ложился в
мою постель и смял ее! (Л. Толстой). Связь между действием и его
косвенными эффектами может быть и не столь очевидной: —
Выпейте воды, — прошептал он Гане. — И не глядите так. [...]
Видно было, что он проговорил это без всякого расчета, без
всякого особенного замысла, так, по первому движению, но слова
его произвели чрезвычайное действие (Ф. Достоевский).
С последствиями действия связано и понятие цели: «в прото-
типическом случае целью является изменение свойства или
состояния объекта» [Падучева1992, 72], т. е. достижение действием
его внутреннего предела. Ср. в знаменитом определении значений
видов у Л. П. Размусена: «Глагол совершенного вида, как кажется,
означает первоначально действие, как достигающее своей цели
(своего предела)» [Размусен 1891]. Характерно и то, что Г. Гэрей
использовал для обозначения действий, имеющих внутренний

544
Ю. П. Князев
предел, термин telle 'целевой', получивший затем широкое
распространение [Гэрей 1962]. Вместе с тем цель и предел
(непосредственный результат) явно относятся к разным компонентам в
толковании глаголов целенаправленной деятельности: цель
ассоциируется с намерением выполнить действие, а результат — с самим
действием. Поэтому можно осуществить действие и не достигнуть
желаемой цели; обозначение таких ситуаций является одной из
функций конструкций с частицей было: Захар, с подносом в
руках, наклонился было поднять булку, но, присев, вдруг
увидел, что обе руки заняты и поднять нечем (И. Гончаров); Мама
съездила было с Анисьей в собес в Приозерск, но собес был
уже навеки и безнадежно закрыт (Л. Петрушевская).
Расхождение между целью и непосредственным результатом
осуществленного действия возможно в тех случаях, когда оно
выполняет промежуточные, вспомогательные функции. К таким
действиям относится и произнесение слов (выражение мыслей и
чувств словами), которое не всегда является самоцелью.
Речевые действия «непосредственного эффекта»
Ю. С. Маслов, выделивший этот класс глаголов, относил к
нему такие пары, как говорить/сказать, просить /попросить,
требовать/потребовать, обещать /пообещать, хвалить/похвалить.
Их особенностью является то, что они — независимо от вида
глагола — не могут мыслиться как оставшиеся «безуспешными»,
«неэффективными»: можно делать, но не сделать работу, но
нельзя делать, но не сделать замечание [Маслов 1984, 62].
В чем же источник их результативности? Представляется, что
в этом отношении рассматриваемые глаголы неоднородны и
распадаются по крайней мере на две группы.
Одна из них включает глаголы, допускающие перформатив-
ное употребление, равносильное выполнению действия,
обозначаемого этим глаголом: Прошу; Обещаю; Приглашаю. Такие
действия не могут быть реализованы частично, поскольку просьбы
или обещания вступают в силу в тот момент, когда они
сформулированы [Апресян 1988], что служит внутренним пределом этих
действий. Достигнутость предела сохраняется и в
общефактическом употреблении таких перформативов (Меня приглашали;
Мне обещали): нельзя сказать, что факт приглашения или
обещания имел место, если соответствующее действие (воплощенное
в речевом акте) не достигло естественной конечной точки, в
которой наступает его результат.

Речевые действия: их следствия и особенности обозначения 545
Другую группу составляют глаголы говорить, хвалить,
ругать, обозначающие акт сообщения как действие, не имеющее
внутреннего предела. При их употреблении в сов. виде они
допускают только внешнее ограничение: количество сообщаемой
информации либо «определенная мера порицания или одобрения,
которая считается достаточной для проявления этих действий
как таковых» [Шелякин 1978, 50]. Значение, выражаемое в
данном случае, близко к делимитативному или одноактному. При
таком понимании их «эффективность» имеет ту же природу, что
и «эффективность» непредельных («нецелевых») глаголов,
которым, по словам Г. Гэрея, «не нужно дожидаться достижения цели
для того, чтобы обозначаемое ими действие представлялось
осуществленным: действие это реализуется сразу же, как только
начнется» [Гэрей 1962, 347]: если человек начал говорить, то он
уже хоть что-то сказал.
Учитывая эти различия, едва ли можно безоговорочно
относить обе эти группы глаголов к одной (результативной)
разновидности общефактического значения, как это обычно делается
[Гловинская 1982; Падучева 1991].
Не менее важным основанием для дифференцированного
подхода к рассматриваемому классу глаголов является различие в
целях речевого действия. В соответствии с анализом этих
глаголов в работах [Остин 1986; Вежбицка 1985; Вендлер 1985;
Гловинская 1992] целью глаголов сообщения (и некоторых групп
перформативных глаголов, которые здесь не затрагиваются)
является передача знания, тогда как целью глаголов, выражающих
просьбы, приказания, обещания, предупреждения, является
помимо этого и указание на возможность либо необходимость
выполнения или невыполнения каких-либо действий; ср.
толкование ассертивного компонента глагола просить: *Х говорит, что он
хочет, чтобы Υ сделал Ρ' [Гловинская 1992, 127].
Имплицируемое таким образом действие может иметь свои
начальную и конечную точки, причем его начало не может
совпадать с моментом речи, когда произносится перформативное
высказывание: Приглашаю тебя завтра в кино. Следствием
этого является возникновение двух новых точек отсчета: начало
и конец имплицируемого действия. Результат таких речевых
действий сохраняется до тех пор, пока имплицируемое ими
действие выполняется или может выполняться (т. е. не достигнута
его конечная точка).
Особые проблемы возникают в том случае, если перформатив-
ные глаголы этого типа выступают в дескриптивном у потреб ле-

546
Ю. П. Князев
нии для обозначения единичного речевого действия в прошлом,
поскольку дополнительные точки отсчета могут различным
образом соотноситься с временем наблюдения ситуации. Не случайно
в русском языке существует не менее пяти стандартных способов
обозначения таких ситуаций:
1. Формы прош. времени сов. вида (Нас пригласили),
употребляющиеся обычно в том случае, если время наблюдения
предшествует выполнению имплицируемого действия: Еще позавчера
при последней встрече они договорились, что он придет
сегодня к восьми часам (В. Богомолов), — либо одновременно с ним:
Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить
пренеприятное известие: к нам едет ревизор (Н. Гоголь). В обоих случаях
результат речевого действия сохраняется. Редким исключением
является пример, приводимый в другой связи [Падучева 1991, 41]:
Почему ты не пришел? Мы же с тобой условились.
Употребление в данном случае глагола сов. вида, хотя необходимость в
договоренности уже отпала, можно мотивировать тем, что, по
мнению говорящего, сила договора еще сохраняется.
2. Формы прош. времени несов. вида в общефактическом
значении (Нас приглашали), употребляющиеся обычно тогда, когда
имплицируемое действие не осуществилось: Договаривались
встретиться в субботу вечером хоть на полчасика, но что-то
помешало (М. Рощин), — либо действие уже осуществилось и
необходимость в нем отпала: Вот видишь! Я же тебя
предупреждал (но ты не послушался, и дело приняло нежелательный
оборот). Таким образом выражается неактуальность результата
речевого действия, разобщенность действия с моментом речи
[Рассудова 1968; Падучева 1991]. Иногда считается допустимым
употребление их в фазе, предшествующей действию. Так, по
мнению М. А. Шелякина, в ситуации ожидания гостей можно
употребить и формы несов. вида: Вы приглашали/пригласили
еще кого-нибудь? [Шелякин 1983, 82].
3. Претеритальные формы конструкций с причастиями на -н,
-т (Мы были приглашены), которые могут употребляться и тогда,
когда имплицируемое действие еще не начало осуществляться:
Продавщица была предупреждена, что из горсовета
может кое-кто нагрянуть в этот день. Поэтому она была очень
осмотрительна, основательно высовывалась из ларька и
смотрела направо и налево (Ф. Искандер), — и тогда, когда оно уже
осуществляется: Рита, которая все понимала, тихо злилась —
она решила, что Сережа был приглашен на юг для нее, и
теперь все происходящее расценивала как измену (Ю. Трифонов), —

Речевые действия: их следствия и особенности обозначения 54 7
и тогда, когда действие уже совершилось: Мы возвращались с
Карлушей от Лихаревых, где встречали Новый год. Я был
приглашен на вечер как Олечкин наставник (Н.Кузьмин).
Конкретная интерпретация определяется, в частности,
причинно-следственными отношениями в дискурсе. В целом же эти
формы нейтральны по отношению к актуальности/неактуальности
результата действия.
4. Перфектные формы конструкций с причастиями на -н, -т
(Мы приглашены), использующиеся в тех случаях, когда
имплицируемое действие не начало осуществляться: «Маркони» мне
крикнул из рубки: —Сень, ты не забыл — мы к «деду»
приглашены (Г. Владимов); Бороде обещан другой предмет, а
пока он сидит в учительской и читает (В. Каверин), — или
начало выполняться, но еще не закончилось: Я приглашен,
чтобы вы имели вид комендантского патруля, и то, что от меня
требуется, сделаю! (В. Богомолов). Такие формы всегда
предполагают актуальность результата, а поскольку они
характеризуются ненарративностью, возможность воздействия на них
контекста ослаблена (см. о них также [Князев 1989]).
5. Формы наст, времени несов. вида (Нас приглашают),
имеющие наиболее ограниченную сферу употребления; они могут
использоваться только до тех пор, пока действие не начало выполняться:
Тебе приказывают срочно вернуться: Нас приглашают
погостить в деревне. В работе М. Я. Гловинской [Гловинская 1989]
этот тип употребления назван «настоящим непосредственно
предшествующего действия» и обусловливается тем, что «между
данным событием и моментом речи не было другого, отменяющего
его события, и поэтому в момент речи результат этого действия
остается в силе». В этой связи можно заметить, что чаще всего
таким «отменяющим событием» является, видимо, выполнение
самого имплицируемого действия: если человек уже пришел в
гости, он не может сказать: Меня приглашают в гости.
ЛИТЕРАТУРА
Акимова 1993 — Акимова Т. Г. Значение совершенного вида в
отрицательных предложениях в русском языке // ВЯ. 1993. № 1.
Апресян 1988 — Апресян Ю.Д. Глаголы моментального действия и пер-
форматив в русском языке // Русистика сегодня. М., 1988.
Бондарко 1987 — БондаркоА.В. Лимитативность// Теория
функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная лока-
лизованность. Таксис. Л., 1987.

548
Ю. П. Князев
Вежбицка 1985 — ВежбицкаА. Речевые акты// Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1985. Вып. 16: Лингвистическая прагматика.
Вендлер 1985 — Вендлер 3. Иллокутивное самоубийство // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. 16: Лингвистическая прагматика.
Гловинская 1982 — ГловинскаяМ.Я. Семантические типы видовых
противопоставлений русского глагола. М., 1982.
Гловинская 1989 — ГловинскаяМ.Я. Семантика, прагматика и стилистика
видо-временных форм// Грамматические исследования.
Функционально-стилистический аспект: Суперсегментная фонетика.
Морфологическая семантика. М., 1989.
Гловинская 1992 — Гловинская М. Я. Русские речевые акты и вид
глагола // Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992.
Гэреи 1962 — ГэрейГ.Б. Глагольный вид во французском языке//
Вопросы глагольного вида. М., 1962.
Князев 1989 — Князев Ю. П. Конструкции с русскими причастиями на
-«, -т в семантической классификации предикатов // ВЯ. 1989. № 6.
Мае лов 1959 — Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском
литературном языке (значение и употребление) // Вопросы
грамматики болгарского литературного языка. М., 1959.
Маслов 1984 — Маслов Ю. С. Очерки по аспектологии. Л., 1984.
Маслов 1987 — Маслов Ю. С. Перфектность// Теория функциональной
грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализован-
ность. Таксис. Л., 1987.
Остин 1986 — Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной
лингвистике. М., 1986. Вып. 17: Теория речевых актов.
Падучева 1991 — Падучева Е. В. К семантике несовершенного вида в русском
языке: общефактическое и акциональное значение // ВЯ. 1991. № 6.
Падучева 1992 — Падучева Е. В. Глаголы действия: толкование и
сочетаемость // Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992.
Падучева 1993 — Падучева Е. В. Результативные значения
несовершенного вида в русском языке: общефактическое и акциональное // ВЯ.
1993. №1.
Плунгян 1992 — Плунгян В. А. Глагол в агглютинативном языке (на
материале д огон). М., 1992.
Размусен 1891 — Размусен Л. П. О глагольных временах и об отношении
их к видам в русском, немецком и французском языках // Журн.
М-ванар. просвещения. 1891. Т. 277.
Рассудова 1968 — Рассудова О. П. Употребление видов глагола в русском
языке. М., 1968.
Шелякин 1978 — Шелякин М.А. Предельные и непредельные глаголы
несовершенного вида // Вопросы русской аспектологии. Тарту, 1978. Вып. 3.
Шелякин 1983 — Шелякин М.А. Категория вида и способы действия
русского глагола. Таллин, 1983.

С.А.РОМАШКО
ГРЕЧЕСКОЕ RHEMA:
ЯЗЫК И ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Древнегреческий язык сыграл в истории европейской науки
уникальную роль. Во-первых, благодаря ему мы можем
проследить формирование научной терминологии на основе
общеязыкового употребления. В какой-то момент даже возникает иллюзия,
будто сам язык рождает терминологию и соответствующие
концептуальные структуры. Не случайно поэтому предпринимались
попытки объяснить уникальность древнегреческой науки как
исторического феномена особыми свойствами древнегреческого
языка. Скорее, однако, рождающаяся наука отбирала из языка те
структуры, которые были для нее необходимы. Поскольку выбор
при этом был ограничен только тем, что имелось в языке, то в
определенной мере и язык принимал участие в становлении науки.
Во-вторых, греческий язык был не только языком, на базе
которого сформировался язык европейской науки. Выполнив таким
образом свою историческую миссию, он остался одной из
констант европейской науки и культуры в целом. Перейдя из языка
«живого» (т. е. основного языка общения определенного социума)
в язык «мертвый» (язык культурной традиции), греческий язык
продолжает — уже в иной форме — присутствовать в развитии
научной мысли. При этом оказывается, что термин греческого
происхождения обладает своеобразной памятью, которая может
стать предметом актуализации в ходе развития науки. Судьба
слова и термина rhema подтверждает это.
Существительное rhema, производное от глагола речи eird,
первоначально функционировало наряду с другими
обозначениями высказывания/высказываемого (epos, muthos, logos и др.).
Такая ситуация отмечается в ранней лирике (Архилох, Симонид,
Пиндар). Тот факт, что rhema отсутствует у Гомера, еще не говорит
о том, что слово в то время не существовало: известно, что
лексика Гомера достаточно избирательна, поэт явно избегал некоторых
слов, хотя по косвенным данным можно установить, что он знал их.
Скорее всего, rhema как слово местное, ионийское [Fournier 1946,
224] и к тому же относительно новое не соответствовало
стандарту высокой архаики традиционного эпоса. Слово logos как
очевидный неологизм также не очень подходило к эпическому
контексту, но все же два раза засвидетельствовано у Гомера.

550
С.А.Ромашко
Появление ионийской научной прозы означало и слом
традиционного языкового стандарта. Ярким симптомом этого была
экспансия слова logos: в сочинении Геродота, по объему
сопоставимом с эпосом Гомера, это слово употреблено уже 447 раз (это
больше, чем все остальные обозначения
высказывания/высказываемого, вместе взятые). Экспансия новых форм знания была
одновременно и экспансией новых языковых средств.
В новой языковой и культурной ситуации возникла потребность
в дифференциации множества синонимов, обозначавших
речь/высказывание. Обозначением минимального осмысленного речевого
отрезка было чрезвычайно архаичное и устойчивое
существительное опота, обозначавшее, начиная с досократической философии,
не только собственно имя, но и лексему вообще [Pfeiffer 1978, 84]1.
Обозначение же цельного высказывания все больше закреплялось
за словом logos: во-первых, потому, что lego, от которого оно было
образовано, стало в это время самым частотным глаголом речи в
той диалектной области, где и формировалась главным образом
греческая наука; во-вторых, потому, что в смысловой структуре
слова logos изначально присутствовал компонент осмысленности
(а не только фонации/произнесения), т. е. это было не только
нечто высказываемое, но и более или менее целостное в смысловом
отношении. Слова epos и muthos специализировались как
обозначения особых типов высказываний и речевых структур: легенды,
фабулы (muthos), поэтической строки, поэтического повествования
(epos). Слово rhema оказалось в небольшом пространстве между
опота и logos и могло обозначать словосочетание 2, однако это
промежуточное положение было достаточно неустойчивым; кроме
того, в функции обозначения словосочетания могло выступать и
слово epos. Давление слова logos означало, что rhema со временем просто
могло исчезнуть как ненужный дублет. Но этого не произошло.
У Платона впервые зафиксировано словосочетание onomata
kai rhemata. Был ли сам Платон его создателем или же он
воспользовался уже готовым клише, сказать трудно. Во всяком
случае, не позднее этого момента слово rhema, опустившись на
низший уровень и встав вровень с опота, обрело новые возможности.
Они опять-таки были подсказаны структурой языка:
существительное опота явно связывалось с процедурой именования
1 Ср. еще у Платона в «Протагоре», где Продик говорит, что Питтак как лес-
босец не умел правильно «различать слова» (onomata... diairein) и потому неверно
формулировал мысль (341с).
2 Так у Платона в «Кратиле», где словом rhema названо словосочетание Dii
philos 'милый Зевсу*.

Греческое rhema: язык и языкознание
551
(соответствующий глагол οηοτηάζδ засвидетельствован уже у
Гомера). Rhema же, как производное от глагола речи, естественно
связывалось с сообщением [Borsche 1984, 369]3. Поэтому когда
Платон указывает, что высказывание (logos) появляется тогда, когда
говорящий не только именует (onomazei), но и сообщает нечто по
поводу того, что обозначается именем («Софист» 262d, 263b), то тем
самым четко обозначается ниша для rhema: обозначение второго
наряду с опота необходимого компонента высказывания. У
Платона опота характеризуется как обозначение деятеля, rhema —
действия («Софист» 262а), однако трудно сказать, какое это
деление, грамматическое или логическое: скорее всего, еще ни то ни
другое или же и то и другое [Pfeiffer 1978, 84].
У Аристотеля мы находим более подробную характеристику
терминов опота и rhema. Принято переводить rhema у Аристотеля
как глагол, но тогда совершенно непонятно, как среди «глаголов»
у него оказывается прилагательное leukos 'белый' («Об
истолковании» 20М-2). Не совсем ясно и то, что понимает Аристотель
под временем, являющимся, по его определению, признаком,
отличающим rhema от опота: скорее не столько грамматическую
категорию времени, сколько дейктическую соотнесенность с
ходом реальных событий. Следует также обратить внимание на то,
что rhema у Аристотеля — «всегда знак высказанного (ton le-
gomenon) об ином» («Об истолковании» 16Ь 10-11), определение,
явно преемственное по отношению к Платону.
Поэтому трудно не согласиться с тем, что, как бы мы ни
переводили термины опота и rhema у Аристотеля, «перевод будет
неизбежно разрушать представления Аристотеля и насильственно
втискивать их в новую и чуждую терминологическую структуру»
[Hovdhaugen 1984, 39]. Аристотель, используя вслед за Платоном
пару терминов опота и rhema, опирается на еще во многом
интуитивное различение, в котором нет позднейшей дифференциации.
Зарождающаяся наука следует за логикой носителя языка, для
которого наиболее важными являются
коммуникативно-функциональные, а не формальные различия. Поэтому и выделяются прежде
всего элементы высказывания. А затем следуют логические различия
(Аристотель и начинает выстраивать, опираясь на
коммуникативные структуры, теорию предикации) и различия
формально-грамматические (у стоиков и грамматистов). Так rhema становится в
лингвистическом контексте термином, обозначающим глагол.
d Ср. «Кратил» 425а, где опота соотносится с искусством именования (опо-
mastike), a rhema — речи (rhetorike).

552
С. А. Ромашко
Таким образом, развитие семантики слова rhema было
предопределено, с одной стороны, семантическими структурами
языка, с другой стороны, позицией носителя зыка, обладающего
определенными донаучными знаниями о языке («народное
языкознание»). Становление и развитие науки привело к тому, что
понимание языковых явлений все больше отдалялось от
представлений носителя языка. Понимание первоначальных
семантических связей было затемнено в западноевропейском языкознании
и переходом на латинскую терминологию: verbum,
использованное для передачи термина rhema, изначально соотносилось скорее
с греческим logos. Только на рубеже нашего века языкознание
столкнулось с необходимостью снова приблизиться к позиции
носителя языка и коммуникативно-функциональным структурам.
Возрождение — уже в новом качестве — термина «рема»
оказывается одновременно возвращением к истокам европейского
языкознания. Наука о языке, завершив словесно-грамматический цикл
своего развития, опять рассматривает высказывание как
исходный Пункт осмысления языка.
ЛИТЕРАТУРА
Borsche 1984 — Borsche Т. Name: I. Antike // Historisches Worterbuch der
Philosophie. Basel; Stuttgart, 1984. Bd. 6.
Fournier 1946 — FournierH. Les verbes «dire» en grec ancien. Paris, 1946.
Hovdhaugen 1984 — Hovdhaugen E. Foundations of Western linguistics.
Oslo, 1984.
Pfeiffer 1978 — PfeifferR. Geschichte der klassischen Philologie von den
Anfangen bis zum Ende des Hellenismus. Munchen, 1978.

Т. А. Михайлова
О ФУНКЦИИ СЛОВ ВО ВРЕДОНОСНОЙ МАГИИ
(ИРЛАНДСКИЕ ПЕСНИ «ПОНОШЕНИЯ»)
Цель нашей работы — попытаться интерпретировать такое
распространенное явление, как речевое воздействие на адресата,
происходящее не путем непосредственного обращения к его
ментальной сфере (убеждение, угроза и пр.), а путем некоего
опосредованного влияния на его психофизическое состояние и, более
того, на его судьбу. Данная функция речевого действия будет в
дальнейшем называться нами магической.
Действительно, тот факт, что в магических ритуалах
практически всех народов на всех уровнях развития словесной традиции
речевые действия играют очень большую роль, общеизвестен. Мы
попытаемся вскрыть механизм этого явления на ряде
конкретных примеров. Безусловно, мы не решаемся утверждать, что в
ходе нашего исследования приблизимся к истине, к некой
объективно существующей реальности, поскольку истинные критерии
в данном случае лежат далеко за пределами филологии как
науки; в нашу задачу входит лишь вскрытие интерпретации
механизмов этого явления самой культурой, элементом которой оно
является. Как нам представляется, наиболее подходящим
материалом для реконструкции в данном случае может послужить
культура архаическая, но при этом в достаточной степени
развитая, какой была культура средневековой Ирландии.
В первую очередь нам представляется необходимым выделить
два типа речевого воздействия, на первый взгляд находящихся на
противоположных полюсах.
С одной стороны, нам известно очень много упоминаний о
разного рода заклинаниях, волшебных словах и пр., в которых важен
порядок следующих друг за другом элементов, слов или даже
фонем. Данное речевое действие иногда может сопровождаться некими
дополнительными механическими действиями, но все равно
словесная часть данного ритуала остается, как правило, важнейшей.
Заклинание может быть сообщено посвященным лицом профану
или даже разгадано или подслушано последним, и если затем оно
будет воспроизведено верно, то произведет соответствующее
воздействие и будет достигнут желаемый результат («Сезам, откройся!»).
Если данное заклинание передается профану, который
оказывается не подготовленным в нужной степени к оперированию

словесными сигналами подобного типа и забывает какую-то его
часть или путает порядок следования элементов, речевое
действие может оказаться неуспешным, успешным не в полной мере
или даже привести к противоположному результату (как,
например, в сказках типа «Ученик чародея»).
Таким образом, в случае речевого воздействия первого типа
оказывается важным, как именно произведено речевое действие,
правильно ли был оформлен данный словесный сигнал, верно ли
был воспроизведен необходимый набор звуков, и не так уж
важно, кто именно совершил это речевое действие.
Обращает на себя внимание и то, что речевые воздействия
первого типа часто имеют своим объектом не человека, а некий
магический же предмет, некий артефакт, специально
запрограммированный на данное речевое действие, на данный
акустический сигнал. Более того, к ним отчасти могут быть приравнены и
разного рода механические воздействия на артефакты подобного
типа, воспроизводимые, как правило, случайно лицом, не
обладающим сакральным знанием: Аладдин случайно трет
волшебную лампу, солдат случайно щелкает огнивом и пр. Однако
примеров случайного воспроизведения акустического сигнала мы
можем встретить гораздо меньше, что свидетельствует о гораздо
большей совершенности языка как кодирующей системы.
Уместным представляется здесь провести параллель между
словесным воздействием на магический артефакт и работой
компьютера, реагирующего не на нажатие той или иной кнопки, а на
набор соответствующей команды или даже на устный сигнал.
Ясно, что замена команды синонимом или ее эквивалентом на
другом языке также приведет к неуспешному действию.
Вторым типом речевого воздействия может быть названа
прямо противоположная ситуация, когда последовательность
речевых элементов оказывается не столь важной, но зато акцент
делается на том, кем именно произносится фраза, содержащая то или
иное пожелание или запрет. Как правило, речь идет о лицах,
обладающих магическими способностями. «Встань и иди», —
говорит Христос расслабленному, но это не означает, что его слова
сами по себе представляют собой некое заклинание. Феи желают
новорожденной дочери короля счастливого будущего, а злая фея
говорит, что в пятнадцать лет она уколется веретеном и умрет,
но нигде не сказано, что при этом все они произносят некие
формулы-заклкнания, которые могут определить судьбу
девочки. Нам важен в данном случае лишь смысл высказывания и то,
кем оно было произнесено. В этом случае речевое действие пре-

О функции слов во вредоносной магии
555
вращается в речевое воз-действие и производит некий
магический эффект.
Вовлечение профанного субъекта в ситуации подобного типа,
естественно, невозможно, а если это и происходит, то при
непременном участии некоего посвященного лица, создающего
определенное «магическое поле». Так, например, в известной сказке о
колбасе к двум старикам приходит фея и говорит, что готова
исполнить три любых желания. Старик, не подумав, говорит, что
хотел бы хорошей колбасы, которая тут же появляется на столе,
на что старуха, не понимая, что в данной ситуации каждое
речевое высказывание, содержащее хотя бы элементы оптатива, будет
интерпретировано как пожелание, восклицает: «Да пусть она
прирастет к твоему носу!» Колбаса тут же прирастает к носу, и
бедным старикам ничего не остается, как попросить, чтобы
колбаса от носа отпала.
Итак, мы можем говорить, что в текстах фольклорных или
литературных, но ориентированных на фольклорную традицию,
мы имеем дело с достаточно четко выраженными двумя типами
речевого воздействия: в первом важно, как производится речевое
действие, во втором — кем оно производится.
С каким же типом речевого воздействия мы сталкиваемся в
ирландской эпической традиции и ее продолжении в разного рода
поздних нормативных среднеирландских поэтиках? Как это ни
странно, ни с тем, ни с другим или со слиянием обоих типов вместе.
С одной стороны, при описании речевого воздействия на
психофизическое состояние человека и его судьбу практически
всегда говорится, что оно было осуществлено посвященным лицом,
носящим в ирландском эпосе наименование «филид» (от
индоевропейского *wel- 'видеть'), т. е. человеком, обладающим
способностью к высшему знанию, внутреннему видению и про-видению.
В текстах саг содержится очень большое число примеров того,
как филиды, которые являлись далеко не только эпическими
певцами, хранителями псевдоисторической традиции и
составителями хвалебных гимнов, пользуются словом для воздействия
на другого человека, как правило профана. Это воздействие
воплощается в особые сатирические песни, которые обычно
вредоносны и приносят гибель тому, против кого они были
направлены. Более того, сама угроза спеть подобную песнь оказывается в
устах филида оружием более грозным, чем оружие как таковое,
поскольку смерть в данному случае считается смертью позорной.
Например:
«— Одолжи мне твое копье, о Кухулин, — сказал заклинатель.

556
Т. А, Михайлова
— Клянусь клятвой моего народа, — отвечал Кухулин, — у
тебя не больше нужды в нем, чем у меня. Мужи Ирландии
нападают сейчас на меня, и я бьюсь с ними.
— Я сложу злую песнь на тебя, если ты не дашь его, — сказал
заклинатель.
— Никогда еще не бывал я проклят и опозорен за отказ в даре
или за скупость» [Смерть... 1933, 212].
Отказ в даре, упомянутый в данном примере, был
формальным поводом для исполнения хулительной песни, однако это
правило, как мы увидим в дальнейшем, могло толковаться фили-
дом весьма вольно. Кроме того, сатиры, песни поношения и пр.
часто использовались и в непосредственных военных действиях.
В этих случаях они, естественно, оставались вредоносными, но
направлены были уже против врага:
«Накануне битвы отправился он к Дилу, потомку Крега из
людей Осрайге, что жил у Друим Дил. Был он слепым друидом.
— Отправляйся со мной, — сказал Эоган, — дабы петь песни
поношения этим людям и осмеивать их» [Битва 1991а, 157].
Или:
«— А ты, о Кайрпре, сын Этайн, — спросил Луг своего фили-
да, — чем в битве нам сможешь помочь?
— Нетрудно сказать, — молвил Кайрпре, — врагов прокляну
я и стану хулить да порочить, так что властью своей отниму у них
стойкость в сражении» [Битва 19916, 43].
Список примеров подобного рода можно было бы с легкостью
продолжить. Традиционно считается, что первая злая песнь была
сложена филидом мифического племени Богини Дану против
ирландского короля Бреса:
«Как-то раз пришел ко двору Бреса филид племен Богини по
имени Корпре, сын Этайн. Затворился он в сумрачной, тесной, темной
каморке, где не было ни огня, ни сидений, ни ложа. Три маленькие
черствые лепешки подали ему (отказ в даре. — Т. М.). Поднявшись
наутро, недоволен он был. И, проходя по двору, молвил Корпре:
Без пищи, что явится быстро на блюде,
Без молока коровы, в утробе которой теленок,
Без жилья человечьего в темени ночи,
Без платы за песни поэтов пребудет пусть Брес.
Нет отныне силы у Бреса!
И было это правдой, ибо ничего, кроме пагубы, не знал он с
того часа. Вот первая песнь поношения, которую сложили в
Ирландии» [там же, 37].

О функции слов во вредоносной магии
557
Итак, согласно приведенным примерам (а их, повторяем,
могло бы быть гораздо больше), ирландскую эпическую традицию в
том, как интерпретируется в ней характер речевого воздействия,
можно было бы отнести к текстам второго типа, т. е. к тем, в
которых акцент делается на том, кем именно данное речевое
воздействие осуществляется.
Однако это не так. И в самих сагах, и в поздних поэтиках
подчеркивается также важность верного оформления данного
речевого действия, являющегося залогом того, что оно произведет
желаемый эффект. Песнь поношения должна быть сложена и
спета филидом именно потому, что лишь он знает, как она
должна быть сложена и при каких обстоятельствах она может быть
исполнена. Данная установка отчасти сохранилась и в
христианизированной Ирландии, перенесшей на святых многие функции
древних языческих жрецов. Ср.:
«В то время сидел Финнахта за игрой в фидхелл.
— Иди поговорить с Адамнаном, — сказал ему клирик.
— Не пойду я, покуда не кончу игру, — отвечал король.
Возвратился клирик к Адамнану и передал ему ответ короля.
— Пойди к нему, — сказал Адамнан, — и скажи, что примусь
я читать пятьдесят псалмов и есть среди них один, что лишит
королевской власти детей его, внуков и всех родичей» [Борома
1991, 190].
Наиболее ярким примером, иллюстрирующим важность
верного оформления хулительной песни, могут быть названы так
называемые «глам дикинн» (glam dicinn), насмешки, вызывающие
на лице того, против кого они были исполнены, фурункулы
красного, белого и черного цвета, за чем, как правило, следует смерть
или в лучшем случае утрата королевской власти [Калыгин 1986, 29].
Формальным поводом для исполнения подобных насмешек
был отказ в даре, нарушающий один из важнейших принципов
архаического социума — принцип обмена дарами [Watkins 1976].
Так, известен случай, когда за отказ короля Каера подарить его
племяннику филиду Неде кинжал тот исполнил против него «глам
дикинн», от чего на щеках короля появились волдыри и он был
вынужден покинуть трон, так как король традиционно не должен
был иметь никаких физических изъянов. Из страха перед «глам
дикинн» соглашается и герой Фердиад вступить в поединок со
своим названым братом Кухулином. Жертвой «глам дикинн»
оказывается и невеста короля Конхобара Луайне: филид Атирне
и его сыновья требуют, чтобы она уступила их домогательствам,
она отказывается, и «тогда спели они ей три песни поношения,

558
Т. А. Михайлова
что оставили на ее лице три нарыва — Стыда, Упрека и Позора,
что были черного, красного и белого цвета. Тотчас испустила Лу-
айне дух от стыда и позора» [Сватовство... 1991, 216].
Следует обратить внимание на то, что практически всегда
использование филидом своей способности и исполнение песен
поношения осуждается составителем текста как несправедливое.
Так, в приведенном примере с кинжалом отказ короля Каера был
вызван не скупостью, но тем, что на нем лежал гейс (запрет) с ним
расставаться. Более того, Неде это было хорошо известно, и он
просил у короля кинжал специально, чтобы получить отказ и тем
самым повод для исполнения «глам дикинн», чтобы затем самому
занять трон и жениться на жене короля. Несправедливость Атир-
не и его сыновей по отношению к Луайне, которая хочет
сохранить верность своему жениху, очевидна и самим участникам
описанных событий: улады мстят Атирне за погибшую девушку. Тем
не менее одна деталь в данном эпизоде должна обратить на себя
наше внимание:
«После этого принялся Конхобар оплакивать девушку и
чернить перед уладами Атирне. Тогда пошли за ним улады к Бенн
Атирне и заперли его там с сыновьями и всеми людьми, а потом
убили двух его дочерей, Мор и Мидсенг, и сожгли крепость Атирне.
Недобрым делом показалось это филидам Улада (! — Т. М.), и
тогда сказал Аморген:
— Великая жалость, великое горе славного Атирне гибель
и т. д.» [там же, 217].
Таким образом, в этой саге, как и в ряде других, отчетливо
проявляется характерная для средневековой Ирландии
конфронтация между светской и жреческой властью. Благополучие
ирландского короля постоянно находилось под угрозой, так как
рядом с ним постоянно находился филид или друид, который в
любой момент мог исполнить против него песнь поношения.
Сила этой песни заключалась не только в том, что она могла
быть исполнена лицом посвященным, но и в том, что она должна
была быть правильно оформлена, написана нужным размером,
исполнена так, как должно («глам дикинн» — криком) и пр. Но
посвященность ирландского филида как раз в том и состояла, что
он был обучен всему этому, знал технику исполнения подобных
(и иных) песен и именно в силу этого обладал некой
псевдомагической силой. В ирландской традиции практически отсутствуют
легенды о «меде поэзии»; поэтическое искусство в ней предстает
как высшая форма ремесла, а профетический и магический
«дары» — как результаты овладения сложными ритуалами, тща-

О функции слов во вредоносной магии
559
тельно описанными в позднейших текстах. Так, в «книге Балли-
мота» (XIV в.) подробно описана техника исполнения «глам ди-
кинн», естественно, как это часто бывает уже на излете
традиции, во многом домысленная и гипертрофированная:
«Вот песнь и то, как следует исполнять глам дикинн:
требуется сначала голодать на земле короля, против которого будет
исполнена песнь, и затем, собрав вместе тридцать воинов, тридцать
епископов и тридцать филидов, следует составить
песнь-насмешку. Затем фи л ид должен отправиться в путь вместе с другими
поэтами, ранги которых — фохлок, мак фурмид, досс, кана, кли,
анрад, оллам. Оллам идет впереди всех, и к заходу солнца он
должен подняться на холм на границе семи земель. И тогда
каждый пусть обратится к одной из них, а оллам — к земле того
короля, против которого исполняется песнь поношения. Все они
должны повернуться спиной к кусту боярышника, растущему на
вершине этого холма. Когда подует северный ветер, каждый, взяв
в одну руку камень, а в другую — ветку с этого куста, пусть
исполнит по одной строфе из глам дикинн. Оллам должен запеть
первым, а другие за ним по порядку. И потом каждый должен
положить камень и ветку возле корней куста. И если они были не
правы, земля разверзнется и поглотит их, а если не прав был тот
король, то земля поглотит его вместе с его женой, его сыном, его
лошадью, его оружием, его доспехами и его собакой. Глам мак фур-
мида будет против собаки, глам фохлока — против доспехов, глам
досса — против оружия, глам кана — против жены, глам кли —
против сына, глам анрада — против страны, а глам оллама —
против самого короля» [Windisch 1987, 96-97].
В этом описании видно стремление, с одной стороны,
усложнить формальную сторону магического речевого действия,
максимально застраховав его тем самым от опасности случайного
воспроизведения, и, с другой стороны, ввести в него фактор
юридической и социальной справедливости и тем самым оградиться
от злоупотреблений.
Итак, как же интерпретируется в ирландской традиции сам
механизм речевого воздействия?
Можно предположить, что древний ирландец, воспитанный в
страхе перед филидами и их песнями поношения, испытывал при
их исполнении сильное психическое воздействие, вызывавшее у
него реакцию нервно-соматического характера, и что волдыри,
появлявшиеся на его щеках, были одного происхождения со
стигматами, появлявшимися на теле одержимого после сеанса экзор-
цизма. Но это далеко не всегда так. В случае использования песен

560
Т. А. Михайлова
поношения против врагов те могут их и не слышать, но
магический эффект при этом все равно будет произведен.
Таким образом, механизм воздействия слова на объект далеко
не всегда связан с прямым воздействием на его психику и
оказывается гораздо сложнее. Возвращаясь к началу наших
рассуждений, вспомним введенное нами понятие некоего артефакта,
запрограммированного на реакцию на определенный акустический
сигнал. Но, таким образом, в свете особенностей ирландских
средневековых представлений, консервирующих в своем
маргинальном положении многие архаические черты и сохраняющих, как
можно предположить, синкретизм по отношению к механизму
речевого воздействия, и сам человек, и его судьба, и окружающая
природа также предстают как некие артефакты,
запрограммированные на управление Словом.
На фоне сказанного иначе выглядит и механизм пророчества,
которое может уже не предрекать судьбу, а, будучи произнесенным
вслух, ее определять. Так, аналогичный ирландскому конфликт
светской и жреческой власти был описан Пушкиным в «Песни о
Вещем Олеге», в которой жрец, оскорбленный князем, мстит ему
проклятием, оформленным и понятым князем как пророчество.
Множество аналогичных примеров можно встретить и в
ирландской традиции, однако их анализ уже выходит за рамки нашего
исследования.
ЛИТЕРАТУРА
Битва... 1991а — Битва при Маг Мукриме// Предания и мифы
средневековой Ирландии. М., 1991.
Битва... 19916 — Битва при Маг Туиред // Предания и мифы
средневековой Ирландии. М., 1991.
Борома 1991 — Борома// Предания и мифы средневековой Ирландии.
М., 1991.
Калыгин 1986 — КалыгинВ.П. Язык древнейшей ирландской поэзии.
М., 1986.
Сватовство... 1991 — Сватовство к Луайне и смерть Атирне// Предания
и мифы средневековой Ирландии. М., 1991.
Смерть... 1933 — Смерть Кухулина // Ирландские саги. М., 1933.
Watkins 1976 — Watkins С. The etymology of Irish DUAN // Celtica. 1976.
Vol. 2.
Windisch 1987 — Windisch E. Irische Texte. Leipzig, 1987. Vol. 3. H. 1.

Г. И. Кустова, Е. В. Падучева
ПЕРФОРМАТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ
В НЕПЕРФОРМАТИВНЫХ УПОТРЕБЛЕНИЯХ
Перформативные глаголы (ПГ) благодаря возросшему к ним в
последние десятилетия интересу оказались достаточно хорошо
изученными в своей перформативной ипостаси (см. обзор свойств ПГ
и библиографию в работе [Апресян 1986]). Вместе с тем непер-
формативные употребления ПГ остаются в тени. В данной статье
рассматриваются два типа неперформативных употреблений ПГ.
Первый тип — квазиперформатив — является производным от
перформативного употребления, второй — перфектное состояние —
от дескриптивного. Оба этих типа сохраняют связь с однократным
речевым действием (просьба, напоминание, приглашение и под.),
которое может быть названо соответствующим иллокутивным
глаголом (попросил, напомнил, пригласил) или осуществлено
посредством его (однократного) использования (прошу, напоминаю,
приглашаю и т. д.). Употребления типа Стоит и просит...; Да он
только обещает... считаются семантическими дериватами ПГ со
своим собственным лексическим значением и в данной работе не
рассматриваются.
Квазиперформативы
Считается, что при переводе из 1-го лица в 3-е ПГ утрачивает
свойство перформативности, превращаясь в описание речевого
акта (РА). Однако есть один тип употребления формы 3-го лица,
который при определенных условиях сохраняет существенные
черты перформатива:
(1) Петя благодарит Вас за книгу.
(2) Мама желает вам счастливого пути.
(3) Генерал приказывает вам остаться.
Здесь отсутствует непосредственный контакт Субъекта
(благодарности, пожелания, приказа) и Адресата, который является
одним из главных условий речевого (диалогического) режима
вообще (см. [Падучева 1986]) и «настоящего» перформативного
употребления в частности. Если бы контакт был возможен,
Субъект сам осуществил бы РА и это было бы перформативное
высказывание (Благодарю вас за книгу; Желаю вам счастливого пути

562
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева
и т. д.). Поскольку прямого контакта Субъекта и Адресата нет, РА
оказывается как бы разорванным в пространстве и во времени; он
распадается на две части: сначала происходит РА «соглашения»
(РА), когда Субъект поручает Посреднику осуществить этот РА от
его лица (Скажи /передай, что я желаю/извиняюсь/приглашаю/
прошу... и т. д.), а затем — РА «передачи» (РА), когда Посредник
осуществляет РА за Субъекта. Таким образом, передача
информации Субъектом происходит в рамках РА, а получение ее
Адресатом — в рамках РА: РА (Субъект-Адресат) -» РА (Субъект-
Посредник) & РА (Посредник-Адресат).
Прямым наследником РА является РА, в котором, при его
поверхностной реализации, Посредник устраняется: он становится
Говорящим, ср. примеры (1)-(3). В РА по сравнению с РА (с
собственно перформативом) меняется только лицо Субъекта — 1-е на 3-е.
Но все другие характерные черты перформативного употребления
сохраняются: 1) адресат во 2-м лице; 2) обязательное наст, время
глагола. Это неудивительно — ведь РА и является
совершением (а не описанием!) соответствующего речевого действия, хотя и
не самим Субъектом, а его уполномоченным. Поэтому данный
тип употребления ПГ мы назвали квазиперформативным, а
глагол в таком употреблении— квазиперформативом (КП).
Какие ПГ допускают квазиперформативное употребление (КПУ)
и от чего это зависит? В первую очередь — от характера адресата.
В принципе адресат есть у всех иллокутивных глаголов, что
вытекает из самой природы РА. Но место, занимаемое адресатом в
семантической структуре ПГ, может быть разным, что позволяет
разделить ПГ на два типа.
Глаголы первого типа не допускают КПУ. Это глаголы, у
которых Адресат — это только адресат; он выполняет единственную
роль — роль слушающего в данном РА, т. е. роль получателя
информации. Такой адресат можно назвать тривиальным: это
некий «неспецифицированный» слушающий или даже
аудитория. Показательно, что А. Вежбицкая [Wierzbicka 1987] для
обозначения такой аудитории использует в толкованиях
соответствующих глаголов (например, declare, insist, state, stress и под.)
компонент 'people'. В коммуникативном фокусе этих глаголов —
пропозициональное содержание (его истинность (утверждаю),
ложность (отрицаю), важность (подчеркиваю) и т. д.) и/или
выражение внутреннего состояния Субъекта (каюсь, возражаю,
протестую и т. д.).
Интересно, что большинство глаголов с тривиальным
семантическим Адресатом не имеют адресата среди своих поверхност-

Перформативные глаголы в неперформативных употреблениях 563
ных синтаксических актантов: ^утверждаю/отрицаю/протестую
вам и т. д. А те, которые имеют эту синтаксическую позицию
{признаюсь вам), не требуют ее заполнения.
У глаголов второго типа одному синтаксическому актанту —
адресату — соответствуют в семантической структуре две (или
больше) семантические роли. Референт адресата является в
данном РА не просто слушающим, но и участником еще какой-то
ситуации (или даже нескольких ситуаций), относящейся к до- или
послеречевым отношениям коммуникантов, например: X
приказал Y-y сделать Ρ = *Х сказал У-у, чтобы У сделал Р9; У —
Адресат, Исполнитель, а также Субъект долженствования. Такой
адресат, который совмещает в себе несколько ролей, можно назвать
нетривиальным.
Именно класс глаголов с нетривиальным адресатом является
«поставщиком» КП.
В коммуникативном фокусе таких глаголов может быть:
установление определенных отношений между Субъектом и
Адресатом (ср. обещаю, прошу, приказываю, запрещаю); продолжение
отношений, установленных или возникших ранее, до РА (ср.
доношу, докладываю, прошу прощения, благодарю); воздействие на
чувства Адресата (уверяю, умоляю, заклинаю). Некоторые КП
предполагают реакцию Адресата, например согласие или отказ в ответ
на приглашение или предложение; благодарность за совет или
просто его принятие или непринятие. Во всех этих случаях
Адресат — конкретное, определенное лицо. Причем это лицо
«незаменимо» для данного РА: если вы провинились перед каким-либо
человеком, то и извиниться должны именно перед ним, тогда как,
например, признаться в чем-либо можно кому угодно, так сказать «на
площади» (как это намеревался сделать герой «Преступления и
наказания»). Разумеется, по прагматическим соображениям выбор
аудитории для РА с тривиальным адресатом тоже может быть
ограничен (в конечном итоге Раскольников сделал свое признание
все-таки не на площади, а в конторе квартального надзирателя).
(А. Вежбицкая [Wierzbicka 1987] обозначает такого Адресата,
например у глаголов advise, ask, assure, require, компонентом 'y°u'·)
В отличие от тривиального адресата,
поверхностно-синтаксическое выражение которого либо невозможно, либо необязательно,
нетривиальный адресат, особенно при дескриптивном
употреблении глагола, обычно синтаксически выражен — во всяком случае,
он выразим: для него имеется синтаксическая позиция
(исключения вроде Я требую, чтобы вы ушли, когда адресат-слушающий
невыразим, единичны).

564
Г. И. Кустовау Ε. В. Падучева
Различия между двумя описанными типами ПГ, впрочем, не
следует абсолютизировать. Многие ПГ в одних употреблениях
попадают в один класс, в других — в другой. (А. Вежбицкая в
таких случаях использует в толкованиях альтернацию 'y°u/people',
например для глагола confirm), ср.: Он поклялся отцу, что
отомстит за брата = 'принял обязательства перед конкретным
лицом' и Он поклялся отомстить за брата = 'сообщил о своих
намерениях некоторой аудитории'.
Ниже приводится список глаголов с нетривиальным
адресатом (т. е. глаголов в принципе допускающих КПУ) с
распределением по семантическим рубрикам; в конце рубрики приведены —
для сравнения — глаголы с тривиальным адресатом, не
допускающие КПУ. Мы используем рубрики, предложенные Ю. Д.
Апресяном [Апресян 1986], где дается более детальная, чем остиновская,
классификация ПГ, причем осуществленная специально на
материале русского языка. Ряд глаголов, приведенных в [Апресян 1986],
мы исключаем из рассмотрения. В основном это остиновские эк-
зерситивы и вендлеровские оперативы (санкционировать,
накладывать вето, осуждать (на пять лет), денонсировать,
капитулировать, отпускать (грехи), назначать, посвящать (в рыцари)
и под.): действия, выражаемые этими глаголами, не являются
чисто речевыми — они либо имеют неречевые составляющие,
либо требуют специальных полномочий у говорящего, а иногда
вообще совершаются только юридическими лицами. В любом
случае эти действия нельзя «передать» через посредника (передается
не РА, а сами полномочия), и поэтому они не представляют
интереса с точки зрения возможности КПУ. Итак, нетривиальный
адресат имеют:
— специализированные сообщения и утверждения:
докладывать, доносить, заявлять, извещать, напоминать, объявлять,
подтверждать, уведомлять, уверять, но не отрицать,
подчеркивать, провозглашать, свидетельствовать, удостоверять,
утверждать;
— обещания: гарантировать, давать обещание, давать
слово, заверять, клясться, обещать, обязываться;
— просьбы: заклинать, молить, просить, умолять,
ходатайствовать;
— предложения и советы: вызывать (на дуэль), предлагать 1,
приглашать, призывать (к согласию), рекомендовать 1,
советовать;
— предупреждения и предсказания: предостерегать,
предупреждать, предрекать, предсказывать;

Перформативные глаголы в неперформативных употреблениях 565
— требования и приказы: наказывать (кому-л. что-л.),
поручать, предлагать 2, приказывать, ставить условие,
требовать, но не настаивать;
— запреты и разрешения: воспрещать, запрещать,
позволять, разрешать;
— одобрения: благословлять, рекомендовать 2, хвалить, но
не одобрять;
— осуждения: проклинать;
— прощения: прощать;
— речевые ритуалы: благодарить, желать удачи,
извиняться, поздравлять, приветствовать, прощаться, соболезновать;
— социализированные акты (разных типов): брать назад свое
слово, возвращать (кому-л.) слово, освобождать (кого-л. от
слова)^ посвящать (стихотворение), поручать, но не отвергать,
отказываться (от наследства), отрекаться (от престола),
сдаваться, снимать (предложение).
В группах признания, согласия и возражения вообще нет
глаголов с нетривиальным адресатом.
Наличие нетривиального адресата — это необходимое, но не
достаточное условие КПУ. Дело в том, что не любое речевое
действие уместно и допустимо поручать посреднику. Причины
ограничений могут быть разные. Так, с трудом «передаются» через
посредника речевые действия, содержащие перлокутивную
компоненту, т.е. предполагающие воздействие на чувства, волю и т. д.
адресата (заклинать, умолять, хвалить, проклинать). Во
всяком случае, в передаче рассчитывать на перлокутивный эффект
уже не приходится: ?Он тебя проклинает. По-видимому, не
передаются приветствия и прощания (?Петя с вами прощается).
Очевидно, что некоторые РА, например соболезнования или ко-
миссивы (особенно «сильные», как клясться, присягать), можно
выполнить только лично.
Итак, принципиальная связь КПУ со 2-м лицом адресата
получает естественное объяснение. Обратимся теперь ко второму
свойству КПУ — это обязательное наст, время глагола. В
принципе в ситуации КПУ естественно предположить возможность
употребления наряду с формой НСВ НАСТ формы СВ ПРОШ — ведь
Субъект уже что-то сказал Посреднику, т. е. совершил какое-то
речевое действие в прошлом. Действительно, есть глаголы,
которые допускают СВ ПРОШ, так что тест на допустимость СВ ПРОШ
разделяет КП на две группы.
Для «парадигматических» КП употребление СВ ПРОШ вместо
НСВ НАСТ невозможно. К таковым относятся глаголы специа-

566
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева
лизированных сообщений (X извещает вас / напоминает вам
и т. д.), речевые ритуалы (X благодарит вас / поздравляет вас
и т. д.) и нек. др., ср.: Петя благодарит вас за
книгу/приглашает тебя на день рождения, но -Петя поблагодарил вас за
книгу/пригласил тебя на день рождения. Разумеется, СВ ПРОШ этих
глаголов допустимо в других контекстах, но не в квазиперфор-
мативном.
Невозможность прош. времени означает, что данный РА не
может считаться совершенным полностью — законченным,
осуществившимся, достигшим результата, — пока его содержание
не «дошло» до Адресата, т. е. он не может быть совершен в
отсутствие Адресата. Причины невозможности прош. времени для
разных глаголов различны. Так, для глаголов сообщения прош. время
невозможно потому, что результат сообщения — 'Адресат знает,
что Р\ и этот результат нельзя считать достигнутым, пока
Адресат не узнал, что Р: Иванов напоминает вам, что завтра
собрание* * напомнил. Глаголы, выражающие речевые ритуалы, не
употребляются в прош. времени в ситуации КПУ потому, что они
предполагают специфическое воздействие на Адресата,
вытекающее из природы ритуала, и, следовательно, соответствующий РА
не может быть совершен в отсутствие Адресата: Петя желает
вам счастливого пути φ * пожелал.
Однако есть, как это ни странно, глаголы, допускающие
употребление в форме СВ ПРОШ в квазиперформативной ситуации,
когда Адресат еще не знает содержания высказывания Субъекта.
Употребление формы СВ ПРОШ означает, что Посредник считает
РА уже состоявшимся, а его результат — уже существующим,
несмотря на то что Адресат еще об этом не осведомлен, ср.:
Командир приказывает (« приказал) вам остаться; Мама запрещает
(« запретила) тебе есть мороженое. СВ ПРОШ допускают
глаголы требований, приказов, запретов и разрешений, но не только
они (ср.: Он посвящает /посвятил это стихотворение вам).
Отношения (между Субъектом и Адресатом) и состояния
(Субъекта и Адресата), вызываемые к жизни речевыми актами этой
группы, возникают, начинают существовать уже с момента
осуществления Субъектом своей «части» РА, поскольку в эти отцо-
шения вовлечены кроме Субъекта и Адресата другие лица. Так,
приказы и запреты предполагают контроль за исполнением, а
следовательно, и «контролеров». Поэтому приказ и запрет начинают
существовать с момента произнесения (ср.: Я запрещаю Пете
есть мороженое); другое дело, что выполнены они могут быть
только после сообщения непосредственно Адресату — «исполни-

Перформативные глаголы в неперформативных употреблениях 567
телю». Вообще, чем выше иерархический (социальный, возрастной
и т. д.) статус Субъекта, тем больше вероятность, что Посредник
сочтет его «часть» РА полноценным и завершенным РА, ср.:
(кладовщику) — Директор попросил вас срочно оформить документ;
(директору) — Кладовщик просит вас подписать эту бумагу
^попросил).
Подчеркнем, что форма НСВ НАСТ у глаголов этой
подгруппы, так же как и у парадигматических КП, является «квазипер-
формативной» (поскольку означает, что Адресат впервые узнает
содержание РА от Посредника, так что формы НСВ НАСТ и СВ
ПРОШ не синонимичны, а дают Посреднику возможность
выбора: совершить РА от лица Субъекта (НАСТ) или сообщить о нем
Адресату как об уже состоявшемся (ПРОШ).
Перфектные состояния
Перфектное состояние (ПС), как оно понимается в работах
[Падучева 1989; Падучева 1993], возникает в результате
моментального перехода (в нашем случае — в результате совершения РА)
и сохраняется (= является актуальным) в момент речи или, при
нарративном режиме, в момент наблюдения:
(4) Меня вызывают в военкомат,
(5) Петя приглашает Машу на именины,
(6) Бабушка просит Петю приехать.
Как видно из примеров, глагол в форме НСВ НАСТ передает
содержание РА, совершенного ранее (до момента речи), и
одновременно обозначает состояние-результат.
ПС отличаются от КП по крайней мере в трех отношениях.
Во-первых, у иллокутивного глагола в значении ПС в позиции
адресата возможна форма любого лица: 1-го, ср. (4); 3-го, ср. (5) и
(6), и даже 2-го (если адресат уже знает содержание РА), ср.: Ты
не можешь идти в кино, ведь тебя же вызывают в военкомат.
Семантический актант Адресат, игравший принципиальную роль
в перформативном и квазиперформативном употреблении ПГ,
здесь отсутствует — есть Субъект состояния, кореферентный
Адресату ранее состоявшегося РА.
Во-вторых, в ПС в отличие от КП форма НСВ НАСТ входит в
квазисинонимическое соотношение с формой СВ ПРОШ, что, как
показано в работах [Падучева 1989; Падучева 1993], естественно
и даже обязательно для ПС (если соответствующий глагол вообще
входит в видовую пару), ср.:

568
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева
(4') Меня вызвали в военкомат.
(5') Петя пригласил Машу на именины.
(С) Бабушка попросила Петю приехать.
Различие между НСВ и СВ состоит в том, что форма НСВ
грамматическим способом передает значение актуальности
содержания РА и актуальности итогового состояния в момент
речи — это ассертивный компонент значения НСВ перфектного
состояния (см. [Падучева 1993]); между тем в форме СВ актуальность
передается импликатурой, выражающей перфектное значение, а
импликатура может легко подавляться контекстом, ср.: В своем
письме бабушка попросила Петю приехать, и он выехал в тот
же день (в момент речи уже не имеет места состояние «просит»).
В-третьих, НСВ НАСТ глагола ПС, в отличие от КП, легко
переводится в НСВ ПРОШ, т. е. это употребление ПГ не является
дейктическим.
М. Я. Гловинской употреблениям типа Мне предлагают... /
Меня зовут... была дана акциональная интерпретация, а именно:
они рассматриваются как обозначение «события, которое...
осуществилось до момента речи... причем близко к нему или
непосредственно перед ним» [Гловинская 1989, 112]. Различие между
статальной и акциональной интерпретацией данной формы
касается, скорее, акцентов, чем существа, поскольку при статальной
интерпретации форма НСВ тоже включает указание на ранее
совершенное действие, только этот «акциональный» компонент
имеет неассертивный статус. Статальная интерпретация
представляется все-таки предпочтительной, поскольку акциональная
интерпретация не позволяет объяснить, почему не все прошлые
действия, результат которых сохраняет актуальность до момента
речи, могут быть обозначены формой НСВ, т. е. почему,
например, нельзя сказать Я нахожу кошелек в значении 'я нашел
кошелек и имею его в момент речи'. Статальная же интерпретация с
самого начала исходит из того, что форма НСВ обозначает
состояние у глаголов с определенным лексическим значением.
Значение ПС могут иметь как квазиперформативные глаголы
(но не все!), так и глаголы с тривиальным адресатом (и тоже не все).
Из квазиперформативной группы значение ПС могут
приобретать те глаголы, у которых результатом РА является не только
информационное состояние Адресата ('Адресат знает содержание
РА'), какое есть у всех глаголов РА, но и какие-то более
специальные, не-информационные, например модальное — типа
'может', 'должен'; так,

Перформативные глаголы в неперформативных употреблениях 569
Тебя вызывают в деканат =
1) Субъект хочет, чтобы Адресат сделал Р;
2) Субъект сказал или дал знать об этом Адресату (до момента
речи);
3) Адресат знает, что (1);
4) Адресат должен сделать Ρ (состояние, длящееся в момент
речи).
У вызывать не-информационный компонент — 'Адресат
должен сделать Р\ у глагола приглашать — 'Адресат может
сделать Р\
В общем случае результатом РА данного типа является
установление отношений между Субъектом и Адресатом, которые
имеют определенный интервал актуальности; например, в случае
приказа (Командир приказывает нам возвращаться) этот
интервал продолжается от момента его отдачи до начала выполнения
или до момента, когда он должен быть выполнен (ср. [Князев 1994]).
Чисто информационные глаголы (извещать, предупреждать,
напоминать и под.) не имеют значения ПС, поскольку результат
соответствующего РА — только информационное состояние
адресата; никаких специфических отношений между Субъектом и
Адресатом глагол не подразумевает. Так, нельзя сказать: Петя
предупреждает меня/напоминает мне, что завтра занятий не
будет, если он уже предупреди л/напомни л.
Замечание. Если говорящий держит в руках письмо или записку от
Субъекта и пересказывает содержание текста третьему лицу или вообще
пересказывает содержание только что полученного (прочитанного) письменного
текста, то он может употребить форму НСВ НАСТ любого перформативного
глагола, в том числе и чисто информационного: — Ну, что пишет Петя? — Да
вот, предупреждает мать, что у него нет денег на дорогу. Однако это не
ПС, а особое употребление, близкое к перформативному. Наст, время ПГ
объясняется здесь тем, что момент отправления сообщения отождествляется
с моментом его получения (настоящим) в силу того, что Дж. Лайонз назвал
«дейктической проекцией» (см. [Lyons 1977, 579]). В нарративном режиме
время может быть и прошедшим: Получили телеграмму; Петя
предупреждал, что денег на дорогу у него нет.
Не приобретают значения ПС и речевые ритуалы —
поблагодарил, извинился и т. п.: в их лексической семантике также нет
специфического «послеречевого» состояния Адресата или Субъекта.
В то же время значение ПС могут иметь многие глаголы с
тривиальным адресатом, не допускающие КПУ (например,
отрицает, утверждает, настаивает, возражает, отвергает, поддер-

570
Г. И. Кустова, Е. В. Падучева
живает, признает, отказывается), а также и неперформатив-
ные глаголы, ср.: X объясняет это тем, что Y.
Все глаголы ПС объединяет то, что они являются — в перфор-
мативном употреблении (если оно есть, а если нет — в
дескриптивном, ср.: Я объясняю это тем, что...) — выражением в речи
некоторого внутреннего состояния Субъекта, т. е. вообще имеют
стативную, а не акциональную доминанту. Показательно, что
многие из этих глаголов либо не имеют парного СВ (отрицает,
утверждает), либо СВ имеет «непарное» значение (возражает,
настаивает).
ЛИТЕРАТУРА
Апресян 1986 — Апресян Ю. Д. Перформативы в грамматике и
словаре // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. Т. 45. № 3.
Гловинская 1989 — ГловинскаяМ.Я. Семантика, прагматика и стилистика
видо-временных форм// Грамматические исследования.
Функционально-стилистический аспект: Суперсегментная фонетика.
Морфологическая семантика. М., 1989.
Князев 1994 — Князев Ю. П. Речевые действия: их следствия и
особенности обозначения // Логический анализ языка: Язык речевых
действий. М., 1994.
Падучева 1986 — Падучева Е. В. Семантика вида и точка отсчета (В
поисках инварианта видового значения) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и
яз. 1986. Т. 45. N° 5.
Падучева 1989 — Падучева Е. В. К поискам инварианта в значении
глагольных видов: вид и лексическое значение глагола// НТИ. Сер. 2.
1989. №12.
Падучева 1993 — ПадучеваЕ.В.К аспектуальным свойствам ментальных
глаголов: перфектные видовые пары // Логический анализ языка:
Ментальные действия. М., 1993.
Lyons 1977 — Lyons J. Semantics. L.: Cambridge univ. press, 1977.
Wierzbicka 1987 — WierzbickaA. English speech act verbs. Syndey, etc.:
Acad, press, 1987.

Т. Е. ЯНКО
ОПИСАНИЯ МИРА И РЕЧЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ:
О СПОСОБАХ ВЫРАЖЕНИЯ
ИЛЛОКУТИВНЫХ ЦЕЛЕЙ ГОВОРЯЩЕГО
Типы речевых актов различаются не только содержанием
иллокутивных целей, но и степенью эксплицитности
выражения иллокутивных целей. В предложении Я решительно
обещаю тебе бросить курить иллокутивная цель — обещание —
выражена эксплицитно, а в предложении обоснования У него же
нет денег — имплицитно. В предложении же Волга впадает в
Каспийское море коммуникативная цель говорящего вообще
неясна, и можно заключить, что это предложение служит
единственной бескорыстной цели говорящего отразить в словах
фрагмент мира, а на то, с какой целью это предложение может быть
использовано в жизни, никакого указания нет.
В качестве показателя степени эксплицитности выражения
целей говорящего может быть использован тест на наличие у
предложения истинностного значения. Предложения,
отражающие мир, такие как Волга впадает в Каспийское море,
могут быть оценены с точки зрения адекватности отражения мира,
и, следовательно, они имеют истинностное значение, а
предложения с решительно обещаю истинностного значения не имеют,
т. к. они не отражают мир, а ему принадлежат, и потому не
могут служить объектом истинностной оценки. Обратимся к
параметру степени эксплицитности выражения в предложении
иллокутивной цели говорящего и покажем, что в этой связи можно
выделить разные типы предложений и что для анализа степени
эксплицитности может быть использован тест на наличие у
предложения истинностного значения.
Известно, что вопросы и императивы не имеют истинностного
значения (ср., например, [Хилпинен 1986, 301]). Эта особенность
связывается с наличием в вершине семантической структуры
вопросительного и повелительного предложения перформативного
глагола прошу. Отсутствие же истинностного значения у перфор-
мативных высказываний очевидно: перформативные
высказывания — это речевые действия, которые не могут расцениваться как
истинные или ложные, а только как успешные или неуспешные.
Р. Якобсон, высказываясь против перифрастического
анализа повелительных и вопросительных предложений, указывал, что

572
Т. Ε. Янко
при любом развертывании повеления или вопроса получается
обычное повествовательное предложение, лишенное той
изысканной безотносительности к истине, которая присуща вопросам и
императивам (см. об этом [Падучева 1985, 241]).
Попытаемся в качестве теста на наличие у различных типов
предложений истинностного значения использовать построение
предложений с вершинной лексемой неверно, которые могли бы
служить эксплицитными перифразами отрицательных
предложений, соотносительных с исходными [Падучева 1974, 144].
Если подчинение лексеме неверно возможно, то будем считать, что
предложение имеет истинностное значение, если же нет —
предложение не имеет истинностного значения. Это позволит выявить
не описанные ранее типы предложений, не имеющих
истинностного значения.
Рассмотрим предложения с классическими перформативами.
Пусть говорящий совершает акт клятвы. Очевидно, что речевое
действие, будучи достоянием действительности, не может быть
подвергнуто отрицанию. Но стоит говорящему задуматься над
тем, что он делает, и взглянуть на себя со стороны, как это
бывает, когда он говорит или думает Я моюсь во время мытья, как
отрицание соответствующего высказывания немедленно
становится возможным. Между тем и акт клятвы, заключенный в
словах Я клянусь, и рефлексия об акте клятвы выражаются
одним и тем же предложением Я клянусь... Отсюда ясно, почему
предложение Неверно, что я клянусь возможно для одного из
значений предложения Я клянусь. Попутно отметим, что такая
двойственность высказывания с перформативом, которое может
быть и речевым действием, и описанием этого действия, ведет к
парадоксам, в частности к знаменитому парадоксу лжеца (ср.
[Арутюнова 1992, 9]).
Перформативное высказывание становится речевым
действием только в устах говорящего в момент произнесения и при
наличии определенных условий. Но мысль говорящего о собственном
речевом действии уже может быть проверена на соответствие
действительности. Предложение, содержащее результат такой
рефлексии, начинает жизнь, более независимую от своего
создателя, чем перформатив (который жив только в устах говорящего
в момент произнесения), и становится описанием
действительности. Оно может быть оценено как истинное или ложное. Итак,
в одном из значений предложения с Я клянусь, обещаю,
удостоверяю могут быть подчинены предикату неверно. Что же
касается вопросов, императивов и восклицаний, то они ни в одном зна-

Описания мира и речевые действия...
573
чении не сочетаются с неверно. Они-то и есть истинные речевые
действия и никогда не превращаются в мысль о самих себе.
Между тем повествовательные предложения служат для
того, чтобы выражать мысли о мире. Как эти мысли будут потом
использованы, судить по структуре предложения нельзя. Это
могут быть сообщения новостей, ответные реплики, жалобы,
обещания, констатации фактов, не предназначенные для
немедленной передачи. Забегая вперед, заметим, что некоторые
повествовательные предложения обнаруживают присутствие
говорящего и содержат указания на его иллокутивные цели —
сделать сообщение, опровергнуть собеседника, согласиться с ним.
К таким свидетельствам присутствия говорящего человека
относятся слова а, действительно, ведь, частица -то, вводные слова
и обращения. Тест на сочетаемость с неверно обнаруживает
неспособность предложений с такими словами быть объектом
верификации: ^Неверно, что у него же нет денег; '^Неверно, что у
него и денег-то нет; ^'Неверно, что он, по существу, прав
(последний пример — из [Падучева 1974, 158]). Если
рассмотренные примеры, но без неверно — У него же нет денег; У него и
денег-то нет; Он, по существу, прав — встречаются в
полемическом контексте, когда одному собеседнику требуется
опровергнуть реплику другого, то слова-актуализаторы и частицы
исчезают из реплики-опровержения. Тогда опровержению
подвергается только пропозициональное содержание, а -то, и, а,
отнюдь и др. в состав реплики-опровержения не включаются:
Неверно, что у него нет денег.
Между отрицательным предложением с неверно,
соотносительным с некоторым исходным, и его опровержением, которое
строится оппонентом, имеются и другие существенные
различия. Так, в реплике, оспоривающей высказывание собеседника,
первое лицо меняется на второе, второе на первое. Меняется и
порядок слов, ср.: У меня нет денег — Неправда, деньги у тебя
есть. В отрицательных предложениях с неверно,
соотносительных с данным, таких замен нет: У меня нет денег — У меня
есть деньги. Кроме того, там, где парное отрицательное
предложение отсутствует {^Неверно, что у него же нет денег),
опровержение с соответствующими изменениями исходного
предложения построить иногда можно: У него же нет денег —
Неправда, деньги у него есть.
Итак, для анализа способов выражения иллокутивных целей
говорящего удобно использовать понятие опровержения.
Опровержение — это более слабая процедура, чем отрицание. Опровер-

574
Т. Е. Янко
жение — это констатация говорящим того, что пропозиции,
пресуппозиции, импликатуры или предположения, содержащиеся
в высказываниях собеседника, ложны. Там, где процедура
верификации и, соответственно, построения отрицательного
предложения не определена, опровержение некоторых фоновых и
презумптивных пропозиций, а также следствий может
оказаться возможным.
Дж. Ф. Аллен и Р. Перро [Аллен, Перро 1986, 326], обсуждая
иллокутивную силу предложения Я устал, пишут, что
говорящий, желая информировать слушающего о том, что заключено в
этой фразе, должен быть сам искренне убежден в том, что устал,
и должен иметь намерение убедить в этом слушающего. Как
следствие, слушающий знает, что говорящий устал. Действительно,
бывает так, что, говоря Я устал, мы хотим информировать
окружающих о своем состоянии. Но, быть может, мы хотим не
информировать, а пожаловаться, или извиниться за
бездеятельность, или это мысли вслух и некто просто думает Я устал.
К иному типу речевого акта относится вопросительное
предложение Который час? Что касается намерений говорящего, то
для любого обычного вопроса они стандартны и постоянны —
вопрос всегда выражает неведение говорящего и содержит призыв
к слушающему это неведение рассеять. А для чего может
служить предложение Отрезок прямой короче всякой другой линии,
соединяющей его концы, определить по его структуре нельзя.
Это — описание фрагмента мира, «изреченная мысль», и мы
можем пользоваться этим предложением как хотим.
Следует различать эксплицитное выражение иллокутивной
цели перформативным глаголом и имплицитное, которое
выражено интонацией (наставления, упрека, угрозы), наклонением
(повелительным) или структурной схемой предложения, скажем
вопроса. Только имплицитное присутствие иллокутивной цели
делает высказывание речевым действием. При любой
экспликации иллокутивных целей совершается акт рефлексии
говорящего над собственной деятельностью, в данном случае речевой, что
немедленно превращает предложение в описание фрагмента
мира. Иллокуция становится локуцией. Чтобы вернуть предложение
в разряд речевых действий, нужно произнести его с перформатив-
ной интонацией; о перформативной интонации см. [Кодзасов 1992].
Нейтральная же интонация характерна для описаний мира,
«удвоения» его в сознании говорящих. В такой двойственности
содержится возможность процедуры верификации, т. е. сравнения
двух миров, одного — действительного и второго — мыслимого и

Описания мира и речевые действия...
575
«оговоренного». Для речевых же действий — вопросов, команд,
увещеваний и угроз — мир един, и сами речевые действия
служат частью этого мира.
Речевые действия включены в деятельность человека, не всегда
речевую. Так, в качестве реакции на соответствующую просьбу
следует сходить за хлебом, закрыть форточку, понизить голос, а
в ответ на зов — отозваться или явиться перед лицом зовущего.
Все это существенно отличается от «бескорыстной» цели
описать мир, которая стоит за повествовательными
предложениями. Что же касается прагматических целей, не выраженных
говорящим прямо, которые могут иметься у нейтрального
повествовательного предложения, то они вынесены за пределы
предложения — в контекст.
Анализ структурных схем предложений, приведенных в
Грамматике [Грамматика... 1970, 549-604], и тест на сочетаемость
с неверно дали следующие типы речевых действий, не
рассмотренные ранее (мы приводим только примеры): Скальпель!;
Карету мне, карету!; За доктором!; Всем пирогам пирог!; Смеху!;
Ох уж эти мне студенты!; Ай да жена!; Будет спорить!;
Полно скромничать!; Не ночевать же тут!; Молчать!; Где мне с
ним тягаться!; Ехать так ехать; Кутить так кутить; С тобой
так с тобой; Никак нет; Так точно; Идет; Как скажете;
Спрашиваешь! Мое почтение!; До свидания; Счастливого пути.
Иллокутивная цель эксплицируется в семантической
структуре предложения как предикат, подчиняющий себе некоторую
пропозицию. И неточно было бы утверждать, что типы речевых
актов различаются только содержанием иллокутивных целей
(ср. [Серль, Вандервекен 1986]). Способ выражения
иллокутивных сил, и в частности мера эксплицитности выражения, также
отличает одни типы речевых актов от других. Рассмотрим шесть
типов предложений, которые различаются степенью
эксплицитности выражения иллокутивных целей и
пропозиционального содержания.
1. Нейтральные повествовательные предложения имеют
прозрачную для отрицания пропозицию, которая не заслонена
никакими предикатами пропозициональной установки либо
намеками на них. Фактически у таких предложений есть только
пропозиция. Мы назвали такие предложения описаниями мира
или изреченными мыслями, например: Сумма квадратов
катетов равна квадрату гипотенузы. Соответствующее
отрицательное предложение: Сумма квадратов катетов не равна
квадрату гипотенузы. В продолжение мысли Р. Якобсона мы

576
Т. Ε. Янко
бы осмелились утверждать, что нейтральные повествовательные
предложения столь же изысканно безотносительны к целям
говорящего, сколь безотносительны к истине вопросы и императивы.
2. He-нейтральные повествовательные предложения,
отмеченные интонацией восторга, сожаления, угрозы, обоснования,
содержат завуалированное указание на иллокутивную цель,
однако соответствующий реконструируемый предикат
пропозициональной установки не исключает опровержения
подчиненной пропозиции. При этом, строя опровержение, мы опускаем
соответствующую иллокутивным целям интонацию — она
неповторима в парном отрицательном предложении. В результате
при отрицании сохраняется только пропозиция. Таким образом,
отрицания в строгом смысле у таких предложений нет, а более
слабая процедура опровержения возможна. Такие предложения
мы относим к разряду речевых действий.
Рассмотрим в качестве примера предложение обоснования:
<Дядя ВасяДенисюк вдруг услышал громкий стук:> Просто дверь
была закрыта на большой железный крюк. Во втором
предложении объясняется, почему раздался громкий стук. О том, что
перед нами предложение обоснования, свидетельствует следующее:
1) слово просто, указывающее на обоснование; 2) особая интонация,
характерная для предложений о причине, которую отличает
акцент на слове дверь и отсутствие пауз (все предложение
произносится на одном дыхании, см. [Янко 1991]); 3) особая жестикуляция.
Иллокутивная цель такого предложения — растолковать
происходящее адресату. Отрицание у такого предложения
отсутствует, так как его пропозициональное содержание заслонено
имплицитной иллокутивной целью, но опровержение возможно:
Неправда, на большой железный крюк дверь закрыта не была.
Предложения с некоторыми частицами, вводными словами,
обращениями, противительными союзами содержат
лексические, но все еще имплицитные указания на иллокутивные цели.
Построение соответствующих отрицательных предложений
затруднено. Практически опровергнуть высказывание с а, же, да,
-то, следовательно, конечно, можно, но предикат,
эксплицирующий некоторую иллокутивную цель или ментальную
процедуру, в семантической структуре высказывания должен быть
опущен. Соответственно из опровержения исчезают и
указывающие на этот предикат лексемы.
Рассмотрим пример: Хороша Маша, да не наша. Это
предложение, выражающее сожаление (жаль, что...). Заметим, что
предложения с союзом да могут выражать не только сожаление,

Описания мира и речевые действия...
577
но и удовлетворение говорящего: Мал золотник, да дорог.
Объясняется это тем, что в предложении Хороша Маша, да не наша
первый из двух сочиненных членов оценивается говорящим
положительно, а второй — отрицательно. В предложении же Мал
золотник, да дорог, наоборот, первый конъюнктивный член
плохой, а второй — хороший. Значение союза да состоит в фиксации
противопоставления одного конъюнктивного члена другому. И
поскольку второй член в предложениях с противительными
союзами более весом (см. об этом [Санников 1986; Арутюнова 1988,
99]), то предложение Хороша Маша, да не наша — это
предложение, выражающее сожаление говорящего, а предложение Вася
мал, да удал — удовлетворение.
Кажется, что построение соответствующих отрицательных
предложений в рассмотренных примерах невозможно, так как,
кроме сообщаемых сведений о достоинствах Васи и Маши,
рассматриваемые предложения выражают оценки говорящих и в
этом смысле являются речевыми действиями.
4. В вопросительных, повелительных и восклицательных
предложениях иллокутивная цель выражена без помощи пер-
форматива, но однозначно и определенно. Между тем у вопроса
отдельного выражения не имеет пропозиция. Если отбросить
вопросительный компонент вопроса — вопросительное слово {где?),
вопросительное слово с зависимыми (который час?) или
вопросительное слово с глагольными подчиняющими (что делает?) —
полноценной пропозиции может не получиться. Так, если от
вопроса От чего зависит наш успех? отбросить вопросительный
компонент от чего, оставшуюся часть зависит наш успех
нельзя рассматривать как полноценную пропозицию. Объясняется
это, в частности, тем, что вопросительное слово синкретично
обозначает и иллокутивную цель, и неизвестное говорящему —
переменную величину. При семантическом разложении вопроса
Кто здесь живет? получаем Сделай так, чтобы я знал, кто
здесь живет [Hintikka 1978, 280]. Иначе говоря, кто? = сделай
так, чтобы я знал, кто..., а где? = сделай так, чтобы я знал
место, такое что...
Таким образом, вопросительное слово задает иллокутивную
цель предложения, а входящая в него пропозиция неполна: она
может быть реконструирована при семантическом разложении.
Описаний фрагментов мира, знаний и мыслей речевые действия
в явном виде не содержат: знания здесь кроются в
пресуппозициях, импликатурах и исходных предположениях вопросов; об
исходном предположении см. [Падучева 1985, 88]. Вопросы, им-

578
Т. Я. Янко
перативы, восклицания и диалогические реплики (Да; Ладно;
Идет; Спасибо) — типичные речевые действия с неясной
пропозицией. В диалоге возможны опровержения пресуппозиций, им-
пликатур и исходных предположений.
5-6. Следующий тип соотношения иллокутивной цели и
пропозиции представлен высказываниями с вершинными перфор-
мативами в перформативном и неперформативном употреблении.
И в том, и в другом случае цель высказывания и
пропозициональное содержание заданы эксплицитно. Если высказывание
произносится с так называемой перформативной интонацией,т.е.
употреблено перформативно, то перед нами речевое действие с
двойным выражением цели говорящего — эксплицитным и
имплицитным. Отрицания такое высказывание не имеет.
Если же перед нами высказывание с нейтральной
интонацией, т. е. в неперформативном употреблении, то отрицание
возможно, и в сферу его действия попадает пропозиция с вершинным
глаголом пропозициональной установки: Я не обещаю... Здесь
мы опять вернулись к описаниям мира, с которых начинали.
Итак, у речевых действий доминирует иллокутивная цель, а
у описаний мира — пропозиция. Существуют и промежуточные
случаи, когда и пропозициональное содержание налицо, и
иллокутивная цель выражена достаточно определенно: Какая
сегодня хорошая погода! В работах А. Вежбицкой разработан
тончайший аппарат, позволяющий эксплицировать иллокутивные
цели и пропозициональное содержание высказываний. При
этом различные иллокутивные цели целиком сводятся к
пропозициям, а между тем от любой экспликации иллокутивная цель
как таковая пропадает и речевое действие превращается в
описание фрагмента действительности.
К. Бюлер, строя функциональную модель языка и включая
языковой знак в акт речи, указывал на три функции языка —
отображать мир, выражать говорящего и апеллировать к
слушающему [Бюлер 1960]. Мы надеялись показать, что в разных
речевых актах эти три функции представлены в различных
комбинациях и с различной степенью эксплицитности.
Нейтральные повествовательные предложения по преимуществу
отражают мир, восклицания выражают состояние говорящего,
обращения апеллируют к слушающему, а вопросы и императивы
выражают говорящего и апеллируют к слушающему.
По Бюлеру, высказывание выражает говорящего и
воздействует на слушающего. И для сторонников перформативной
гипотезы и перформативного анализа характерна эгоцентрическая

Описания мира и речевые действия...
579
картина взаимоотношений человека и языка, согласно которой
каждое высказывание имеет своего хозяина — говорящего
субъекта — и отвечает его целям. Представляется, что это не всегда
так. Существуют высказывания, которые не обнаруживают
никакой связи с говорящим и слушающим. Они не служат ничьим
целям. Они довлеют сами себе. Обладая такой собственной
внутренней ценностью, эти высказывания могут служить людям,
которые при передаче знаний, заключенных в высказываниях,
умножают свои информационные богатства. Однако для чего
предназначены эти знания, в содержащих их высказываниях нет
никакого указания. Изреченная мысль, безусловно, имеет
своего автора, но в содержащем ее повествовательном предложении
об этом нет ни слова. Автор в тени, и слушающий неизвестен.
Таким образом, нейтральные повествовательные
предложения описывают мир. Эти описания могут быть впоследствии
использованы в утилитарных целях. Это их вторая функция. Так
они включаются в речь и становятся сообщениями, жалобами,
похвалами и похвальбой. Вопросы, императивы и другие
речевые действия включены в деятельность человека изначально:
они выражают говорящего и воздействуют на слушающего. Они
служат устойчивыми стимулами для разнообразных, в том
числе и неречевых, реакций. Так, просьбы и команды «иллокутивно
вынуждают» (см. [Баранов, Крейдлин 1992]) по преимуществу
неречевые действия. Речевые действия актуальны, субъективны
и утилитарны, изреченные мысли виртуальны, объективны и
универсальны, они вообще не имеют цели.
Итак, мы различаем описания фрагментов мира и речевые
действия. Не будем сводить одно к другому. Они имеют немало
общих черт, и это общее вызвало к жизни перформативный
анализ. В настоящей же работе мы надеялись проанализировать
некоторые различия между этими типами речевых актов.
ЛИТЕРАТУРА
Аллен, Перро 1986 — АлленДж.Ф., ПерроР. Выявление
коммуникативного намерения// Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986.
Вып. 17: Теория речевых актов.
Арутюнова 1988 —Арутюнова Н. Д. Типы языковых значений:
Оценка, Событие. Факт. М., 1988.
Арутюнова 1992 —Арутюнова Н. Д. Речеповеденческие акты и
истинность// Человеческий фактор в языке: Коммуникация,
модальность, дейксис. М., 1992.

580
Т. Ε. Янко
Баранов 1992 — Баранов А. Н., Крейдлин Г. Е. Иллокутивное вынужде-
ние в структуре диалога // ВЯ. 1992. № 2.
Бюлер 1960 — БюлерК. Теория языка (извлечение) // История
языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. М., 1960. Ч. 2.
Грамматика... 1970 — Грамматика современного русского
литературного языка. М., 1970.
Кодзасов 1992 — КодзасовС.В. Виды перформативности и их
показатели // Логический анализ языка: модели действия. М., 1992.
Падучева 1974 — Падучева Е. Б. О семантике синтаксиса. М., 1974.
Падучева 1985 — Падучева Е. В. Высказывание и его соотнесенность с
действительностью. М., 1985.
Санников 1986 — Санников В. 3. Значение союза «но»: нарушение
нормального положения вещей // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. № 5.
Серль, Вандервекен 1986 — Серлъ Дж., ВандервекенД. Основные
понятия исчисления речевых актов // Новое в зарубежной лингвистике.
М., 1986. Вып. 18: Логический анализ естественного языка.
Хилпинен 1986 — ХилпиненР. Семантика императивов и деонтическая
логика// Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18:
Логический анализ естественного языка.
Янко 1991 — Янко Т. Е. Коммуникативная структура с неингерентной
темой // НТИ. Сер. 2. 1991. № 7.
Hintikka 1978 — Hintikka J. Answers to questions // Questions. Dordrecht;
Boston, 1978.

А Г. Грек
О СЛОВАХ
СО ЗНАЧЕНИЕМ РЕЧИ И МОЛЧАНИЯ
В РУССКОЙ ДУХОВНОЙ ТРАДИЦИИ
В семантическое поле имен и предикатов со значением
речевого действия входят лексемы, семантика которых в самом
общем представлении сводится к отрицанию признака речевого
действия. Они составляют достаточно большую группу с
центральным положением в ней лексем молчание и молчать,
безмолвие и безмолвствовать, безглагольный. С именами и
предикатами речи их связывают отношения по типу антонимии. Это со
всей очевидностью обнаруживается в словарном определении
лексем этой группы, ср.: молчать — ничего не говорить, не
рассказывать, не говорить о чем-либо (MAC), хотя в других случаях
отрицание может иметь формальное выражение в структуре
слова, ср. безглагольный, безмолвствовать. Антонимические
отношения между двумя классами лексем могут служить
источником оксюморонных образований типа язык немотный или
подслушать молчание, возможных на основе некоторого
семантического тождества при сохранении полярных признаков.
Исключительное место слова молитва по отношению к этим
двум классам лексем связано с его семантикой, в которой два
семантических признака 'речь' и 'молчание' могут утрачивать свою
полярность. В особенности это касается молитвы в духовной
традиции исихазма (греч. ήδυχία 'мир, спокойствие, тишина,
молчание'). Семантика молитвы, включающая значения речи и молчания,
обнаруживает сходство с понятием «внутренняя речь» у Л. С.
Выготского, что видно хотя бы из противопоставления внутренней
речи внешней и из определения первой как языка смыслов.
Впрочем, не менее существенны и различия, из которых здесь
укажем лишь на одно: молитва — это речь, обращенная к Богу,
тогда как во внутренней речи адресатом выступает сам
говорящий [Выготский 1982] *. Коммуникативная ситуация молитвы,
как она засвидетельствована отцами Церкви, включает, по
крайней мере, три важных момента: 1) уединенность и тихое произне-
1 Однако одним из адресатов внутреннего диалога в поэзии может быть Бог
(см., например, анализ типов обращения в лирике в работе И. И. Ковтуновой [Ков-
тунова 1986, 97]).

582
А. Г. Грек
сение молитвы; 2) отказ от речи и переход к умному деланью
молитвы; 3) опыт божественной реальности, сказывающийся затем
на смыслах и строе как бы вновь рожденной речи. К этим
свидетельствам мы обратимся чуть ниже.
Теперь же в оправдание нашей смелости обращения к
богословским текстам скажем, что имеющуюся в них модель
семантической связи речи и молчания можно встретить и в текстах, не
относящихся к специфически духовным, более того, в текстах
ближайшего нам исторического времени, каковым является
начало и первая треть XX в. Некоторые из них — представляющие
поэтическую традицию и религиозно-философскую
публицистику — и будут здесь предметом специального рассмотрения. Их
сходство с религиозной традицией, возникшей в Византии и
усвоенной Русью во времена Сергия Радонежского, можно
объяснить не только ее прямым влиянием на поэзию и публицистику
начала века, но прежде всего тем, насколько глубоко и надолго
она была усвоена русской культурой, которая у самых своих
истоков связана с христианством и, несмотря на известные утраты,
ею сохранялась, в том числе и языком как частью культуры и
одновременно автономной системой, определяющей некоторые
важные параметры этой культуры. Именно так определяет
динамическое взаимодействие языка и культуры В. Н. Топоров [Топоров 1987].
Говоря об эпохах смены культурных традиций, пользующихся
одним и тем же языком, В. Н. Топоров подчеркивает
закономерный характер происходящих при этом в языке перемен, которые
не означают утраты старых значений, ср.: «...старое понятие,
кодируемое соответствующим языковым элементом, вводится в
такой более широкий (или более интенсивный) контекст, в котором
оно может изменять (расширять или специализировать) свое
значение, ни в коем случае не порывая связи с исходным» [там же,
186]. Такие изменения можно наблюдать и в лексемах,
обозначающих молчание, безмолвие и т. п., если сравнивать архаичную
религиозную традицию исихазма и ее контексты с поэтической и
религиозно-философской публицистической традициями нового
времени. Однако нас в первую очередь будет интересовать их связь,
сходство, преемство.
Св. Авва Исахя относит молчание к четырем главнейшим
добродетелям, которые очищают душу [Добротолюбие 1992, т. 1, 464].
Св. Гр. Синаит в своих наставлениях безмолвствующим
описывает шаг за шагом все наиболее важные моменты умной молитвы
(тихое устное произнесение молитвы — умное деланье молитвы):
«...тихо и без смятения надо взывать к Господу, чтобы глас не рас-

О словах со значением речи и молчания...
583
строил внимания ума и не пресек молитвы, пока ум не навыкнет
деланию сему и прияв силу от Духа, станет крепко молиться сам в
себе. Тогда не будет нужды произносить молитву устно, да и
невозможно, — потому что достигший сего довольствуется вполне
умным деланием молитвы и не имеет желания отставать от ней»
[Добротолюбие 1992, т. 5, 217]. Собственно, умное деланье
молитвы может рассматриваться как отказ от молитвы-речи,
молитвы-слова. Слово, речь как бы приносятся в жертву Богу во имя
его познания. Как можно видеть, в ситуации умной молитвы
слову молитва возвращается его исходное этимологическое значение:
*meld[hi— «молиться, совершая жертву» [Гамкрелидзе, Иванов 1984,
803], хотя — воспользуемся выражением А. А. Потебни — это и
«преобразованное» этимологическое значение (или «внутренняя
форма» слова), возникшее в результате смены более ранних
религиозных представлений христианским миросозерцанием. В
качестве семантического компонента умной молитвы жертва
обнаруживает параллелизм с жертвоприношением в церковном ритуале,
где выступает его «центральным и тайным нервом» и как вольная
жертва «обеспечивает выход из кризисной ситуации и появление
высшей духовной силы» [Топоров 1988а, 38].
Связь безмолвия и собирания высших духовных сил
настойчиво подчеркивается лже-Дионисием Ареопагитом в его
известном сочинении о Божественных именах: «А относительно души
известно, что, когда, отвратившись от внешнего мира, она
обращается во внутрь себя самой и сосредоточивает воедино свои
духовные силы, то тогда она движется кругообразно [...] обретает
свободу от множественности внешнего мира. Таким образом,
сначала душа собирается внутри себя самой, после чего соединяет
воедино объединенные силы единения, дабы, исполнившись
единообразия, устремиться к превышающему все сущее Прекрасному —
и Благому — Единому, Самотождественному, Безначальному и
Бесконечному» [Ареопагит Дионисий 1991а, 40].
В «Очерке мистического богословия Восточной Церкви» Вл. Лос-
ского подчеркивается особая роль св. Гр. Синаита в
восстановлении практики внутренней молитвы, известной под именем «иси-
хазм», на Афоне в начале XIV в. [Лосский 1991, 233]. Отсюда, по
словам Г. П. Федотова, эта мистическая практика
распространилась на греческий и южнославянский мир. Показательно, что в
библиотеке Троицкой Лавры есть древнейшие славянские списки
Гр. Синаита XIV и XV вв., однако, замечает Г. П. Федотов, этот и
другие факторы не устанавливают прямых влияний Греции на
религиозность преп. Сергия, с именем которого связана эта мис-

584
А Г. Грек
тическая традиция на Руси. Подчеркивая исключительность и
загадочность духовной школы преп. Сергия, Федотов
высказывает предположение о том, что, связанное с именем преп. Сергия,
это духовное движение могло возникнуть без прямого влияния со
стороны созвучного ему мистического опыта Греции [Федотов 1991,
т. 1, 308-309]. Но вернемся к сочинению Вл. Лосского, где
находим такое описание молитвы в исихазме, которое, выражаясь
другим языком, представляет собой динамическую структуру. В ней
можно выделить в качестве начального элемента, задающего
динамику всей структуре, «просительную молитву», в которой есть
усилие, поиск, постепенное восхождение к Богу. Следующий
элемент структуры связан с тем состоянием молящегося, когда его
душа «сосредоточивается, собирается», когда частные просьбы
прекращаются, «ибо Бог отвечает на молитву». И наконец, еще
один элемент — «когда мы покидаем сферу психического», когда
прекращается всякая молитва, а ум, находясь в состоянии
молчания или покоя (ήδυχία), переживает «удивление», «изумление»,
«восхищение» [Лосский 1991, 231-232].
Теперь обратимся к текстам поэтической традиции,
конкретнее — к некоторым из стихов старшего из русских
поэтов-символистов, «идеалиста и мистика» (по выражению С. С. Аверинцева)
Вяч. Иванова [Иванов 1976]. И начнем поиск интересующих нас
смыслов с «Января» из «Римского дневника 1944 г.». Первая
строфа представляет собой поэтическое свидетельство
несоответствия человеческой речи и «языка» иной реальности, изображает
устремленность лирического героя, выступающего здесь от имени
мы, приобщиться к опыту ее переживания (см. желательную
модальность конструкции с когда):
Когда б лучами, не речами
Мы говорили, вещих дум
Наитье звездными очами
С небес в неумствующий ум
Гляделось.
Здесь предикат говорили одновременно выступает в прямом
значении, которое предполагает указание на речь как действие,
и в значении, которое прямо отсылает к аскетической практике
духовного делания — см. семантическую связь говорили с
лучами, подчеркиваемую почти совпадением их позиций по вертикали.
В этом же ряду находятся образы неумствующего ума и Наитья
звездными очами С небес. Если образ неумствующего ума в
отличие от мы начальных строк обозначает достигнутое состояние по-

О словах со значением речи и молчания...
585
коя через отказ от прежнего знания и опыта, благодаря которому
ум оказывается восприимчивым к действию Божественной
благодати, то второй образ, семантика которого уточняется словом
гляделось, начинающим следующую строфу, является по
существу изображением действия Божественной благодати,
неотчуждаемого от созерцательности, покоя, безмолвия. Не менее выразительна
в отношении сходства двух традиций и заключительная строфа:
Тогда бы твой язык немотный
Уразумели мы, дыша
Одною жизнию дремотной,
О мира пленная душа!
где глагол уразумели, подчеркивающий активность лирического
субъекта (мы) по отношению к языку небес, который здесь
получает определение немотный, отражает новую ступень «синергии
двух воль» (ср. толкование уразумевать у Даля: постигнуть,
духовно усвоить; у него же: уразуметель Писания). Следующий за
глаголом оборот включает деепричастие дыша, напоминающее о
естественном опыте призывания Иисуса Христа вместе с
дыханием [Добротолюбие 1992, т. 5, 336-337], и признаковое слово
дремотной в сочетании Одною жизнию дремотной. Дремотный как
лексема входит в семантическое поле сна, обозначающего, по
мысли Флоренского, «низшую ступень жизни в невидимом»
[Флоренский 1986, 193], где возникают сновидческие образы, но умирает
речь как форма жизни дневного сознания. Оставляя в стороне
различия между поэтической и собственно духовной традициями
в целом, в отношении данного стихотворения заметим лишь один
момент этого различия, выраженный в образе заключительной
строки: О мира пленная душа! Это различие связано с типом
адресата, который уточняется лишь в конце стихотворения, до
этого оставаясь в известной степени неопределенным.
Антитезой мира, полного кликов и бряцаний, и тишины,
созерцания, неизреченного молчанья, молитвы начинается
«Молчание » Иванова, обращенное к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал 2. В
рамках его семантической структуры находится целый ряд глаголов
действия-движения: сойдем под своды тишины — Прильнув к
божественным весам — Откроем души небесам — Доверим
крылья небесам — Порыв доверим безглагольный — предадим порыв
г Антитеза выражена и оппозицией предлогов в-от, последовательность
которых в тексте обратна направлению движения лирического субъекта,
включающего «я» поэта и внутреннего адресата (см.: Подруга чистых созерцаний).

586
А Г. Грек
безвольный. Некоторые из них — откроем, доверим — вместе с
признаковыми именами, включающими отрицание действия, —
безглагольный, безвольный — не могут рассматриваться в ряду
лексем со значением движения за рамками духовной традиции.
Поэтическая формула голоса Неизреченного молчанья,
включающая многократное отрицание речи, следующее за ее
утверждением, обозначает конец духовного восхождения, которое так
созвучно одному из текстов Ареопагита, поясняющему суть апо-
фатического метода в богословии: «...теперь же, по мере
восхождения от дольнего мира к запредельным вершинам, речь моя
становится немногословной, дабы по достижении конца пути обрести
полнейшую бессловесность, всецело растворившись в
(Божественном) безмолвии» [Ареопагит Дионисий 19916, 8].
Как пояснение средствами поэтического языка двух методов,
двух путей богопознания может быть воспринято стихотворение
«Ultimum vale », посвященное И. Φ. Анненскому, отметившему его
гармонию и красоту мысли, «такой яркой и глубинно-ласкающей»
[Анненский 1976]. Путь через отрицание дан в образе Того, кто о
себе говорит словами: Я есмь, Сам — безглагольный,
безответный, сокровен, кто тайно присутствует в храмине пустой.
Второй путь дан через образ, сохраняющий вначале семантику
неопределенности, так как соотносится лирическим героем с Тем, кто
в ответ на его вопрошания скажет: «Молчи! Я есмь; и есть иной,
Он пел, узнал я гимн заветный — ср. с предшествующей строфой
со столь знаменательным молился вслух и славил Святыню
имени 3. Оба пути богопознания оказываются связанными с природой
поэтического творчества и обнаруживают параллели с творчеством
отдельных поэтов, что следует не только из первой строфы, где
слово поэт как бы случайно употреблено вместо молчальник, монах:
Зачем у кельи ты подслушал,
Как сирый молится поэт,
И святотатственно запрет
Стыдливой пустыни нарушил? —
и не только из заключительных строк стихотворения, где
лирический субъект, он же автор и поэт, в позиции адресата по
отношению к Тому, кто о себе сказал: «Я есмь», назван беспощадным
обнажителем и получает благословение. Параллелизм
обнаруживает себя и в той двойственности центральных образов — Я есмь и
*См. Ареопагита: «...по мере нисхождения от горнего мира к дольнему и
речь моя, соответственно, становилась все более многословной» [Ареопагит
Дионисий 19916, 8].

О словах со значением речи и молчания...
587
иной, которую со смущением отмечает в своем письме к автору
И. Ф. Анненский: «...еще стыднее говорить о себе в терминах,
мистически связанных с „Тем безглагольным, безответным"»
[Анненский 1976].
Сложную игру смыслов, проявляющуюся в сближении и
отталкивании семантических комплексов молчания и речи, можно
наблюдать и в широко известном стихотворении Иванова «Язык»,
которое начинается с замечательной параллели: Родная речь
певцу земля родная. Сущность языка определяется здесь через
обращение к архаическому сюжету брака земли и неба, как стихия,
речь, оплодотворенная духом, проникнутая светом умного огня.
К рассмотренным стихотворениям типологически близки и
такие, как «Загорье», «Каменный дуб», «Долина — храм», «Душа
сумерек», «Полнота» и др. Оставляя их разбор за пределами
данной работы, ограничимся в заключение лишь одним замечанием:
в первых двух стихотворениях мы встречаем слово молчальник 4
в составе параллелей: молчальник — лес и молчальник — я (тот,
кто слагает стихи). Именно это слово окажется в центре нашего
внимания при разборе статьи Г.П.Федотова «Тяжба о России»
(1936 г., Париж) [Федотов 1991, т. 2].
В начале такого разбора уместно напомнить то, что сказал в
своем слове, посвященном памяти Г. П. Федотова, Ю. Иваск:
«Георгий Петрович Федотов писал статьи, читал лекции, любил беседу.
Но что бы он ни говорил, всегда чувствовалось: невысказанное в
его писаниях, чтениях, паузы в разговоре — еще значительнее
сказанного, написанного» — и назвал его «строгим стилистом и
молчальником» [Иваск 1988].
Слова со значением молчания в статье Г. П. Федотова «Тяжба
о России» являют собой пример органичного взаимодействия и
синтеза собственно духовного, сакрального и
социально-актуального смыслов, и если первые можно определить как архаичные,
то вторые связаны с образом советской России и могут
рассматриваться как новые. Анализ Федотовым социально-политической,
культурной и духовной жизни советской России первых двух
десятилетий ее существования строится на подчеркнутом
противопоставлении « ночи, окутывающей Россию », надвинувшейся на нее
тьмы и духовности — той, что «нагнетается до давления, о
котором мы, говорящие и болтающие, не имеем понятия». Среди
образов ночной России, может быть, самым сильным является этот:
4 У Даля: М. — кто наложил на себя обет немоты; MAC: 1. Устар. Монах,
отшельник, давший обет молчания из религиозных побуждений.

588
А Г. Грек
«Годы идут, а удушье застенка все сгущается над Россией». Или
этот: «Трупным воздухом тянет сейчас из России». Такой России
противостоит молчащая Россия, путь познания которой
запечатлен автором на многих страницах. Образ молчащей России дан в
начале статьи, когда Федотов пишет: «Страна молчит, и мы даже
не знаем, есть ли ей что сказать, или двадцатилетнее молчание
убило уже всякую потребность в слове. Что сказала бы Россия,
если бы вдруг кляп выпал из ее рта? » Но наиболее полно он
раскрыт на последних страницах, где речь идет не о молчании
ненависти или скуки, но о том, «значение которого для нас неведомо»,
которое можно уловить изощренным слухом, подслушать5. За
молчанием скрывается жертва. Она разная у каждого
молчальника, вернее, молчальников, о которых пишет Федотов. Среди
молчальников России первыми он называет неподписавшихся под
очередным иудиным письмом, а последними — верующих,
«церковников», которые «платили и платят за исповедание (тоже, в
сущности, молчаливое) своей веры годами, десятилетиями
тюрьмы, ссылки, каторги». Именно их автор называет мучениками,
чье невинное и вольное страдание, чья слабость и бессилие — во
имя Христово6, и это делает их носителями святости, которая «на
Руси рано стала высшим идеалом, высшей духовной ценностью»
[Топоров 19886]. Это о них в первую очередь говорит Федотов в
самом конце статьи: «о бессильных ныне и скрывающихся по
„пещерам и ущелиям"» советской жизни, о тех, голос которых не
доходит до нас, но которых поистине не только Россия, но и «весь
мир недостоин». Но и о других молчальниках тоже. Вернемся к ним.
Неподписавшийся под иудиным письмом лишается
возможности занимать ответственные места, вычеркивает себя из списка
активных, жертвует годами жизни, губит свое призвание, кончает
свою жизнь в потемках библиотеки или в канцелярии советского
учреждения — таков неполный список социальных и личных жертв
философов, ученых, писателей, людей разного возраста и разных
поколений. К благородным молчальникам Федотов относит
«стариков», значение которых усматривает в «поддержании внешнего
преемства между поколениями», но в их среде особенно выделяет
тех людей, «для которых опыт грозовых лет не прошел даром. Он
очистил и высветлил их культурное и творческое себялюбие,
открыл им источники неподозреваемой раньше духовности [...] Им
5 В этом контексте подслушать семантически близко к уразуметь, т. е.
'воспринять со смыслом, понять*.
6 См. гл. О Борисе и Глебе в книге Г. Федотова «Святые Древней Руси».

О словах со значением речи и молчания... 589
не жаль даже старого, и они живут, поскольку в них сохранилась
искра социального служения, лишь верой в воскресение России».
Семантику молчальников этой категории, несмотря на сильный
компонент, отсылающий к социальной сфере, определяют
духовные смыслы (см. направление смыслового движения в контексте:
опыт грозовых лет -» очистил и высветлил -» открыл
источники духовности -» вера в воскресение). Вот почему эти
молчальники стоят ближе всего к молчальникам-«церковникам». О
молодых людях — людях Октября, которые, каждый в своей
специальности, «как-то выражают себя. Но не до конца», Федотов
замечает: «Может быть, это и не молчальники в полном смысле
слова» . Но это «не до конца», как и «разговор за четырьмя стенами, в
тесном кругу друзей», не делает духовную жизнь этих как бы и не
молчальников чуждой «той жизни духа, которая связана с
Церковью» и не ограничена никаким культурным и классовым кругом.
Голос молчания, подслушать молчание, неподписавшийся
вычеркивается — за этими и другими образами, сопрягающими
предельно удаленные смыслы, стоит мужественный поиск оправдания
России. Чуткий к Истине публицист, знакомый с русской
духовной традицией не только профессионально, но и через личный
опыт духовной жизни, Г. П. Федотов сумел — воспользуемся здесь
старинным словом — уразуметь молчание России и рассказать о
нем другим. Он видел и различал связанные с ним жертвы — от
прерванной карьеры и хоронящегося слова до мученичества. Он
прозрел за молчанием тот духовный путь, то духовное
возрастание России, что многим откроется лишь десятилетия спустя,
когда наступит время иного молчания и другой молитвы —
молитвы о словах, что, как «псы одичалые, воют», и о каждом слове,
чтобы явилось «на чернети смерти нашей», «словно камень
твердый и прозрачный, со всех сторон огражденным сторожевою
тишиною» (С. С. Аверинцев. Молитва о словах // Лит. газета. 1990.
31 окт. № 44. С. 6).
ЛИТЕРАТУРА
Анненский 1976 —АнненскийИ.Ф. Письмо В.Иванову от 17 октября
1909 г. // Иванов Вяч. Стихотворения и поэмы. Л., 1976.
Ареопагит Дионисий 1991а —Ареопагит Дионисий. Божественные
имена // Мистическое богословие. Киев, 1991.
Ареопагит Дионисий 19916 — Ареопагит Дионисий. Мистическое
богословие // Мистическое богословие.' Киев, 1991.
Выготский 1982 — Выготский Л. С. Собрание сочинений. М., 1982. Т. 2.

590
А. Г. Грек
Гамкрелидзе, Иванов 1984 — Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс.
Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тбилиси, 1984. Т. 2.
Добротолюбие 1992 — Добротолюбие. Свято-Троицкая Лавра. 1992. Т. 1, 5.
Иванов 1976 — Иванов Вяч. Стихотворения и поэмы. Л., 1976.
Иваск 1988 — Иваск Ю. Молчание // Наше наследие. 1988. № 4.
Ковтунова 1986 — Ковтунова И. И. Поэтический синтаксис. М., 1986.
Лосский 1991 — ЛосскийВ. Очерк мистического богословия Восточной
Церкви // Мистическое богословие. Киев, 1991.
Топоров 1987 — Топоров В. Η. Об одном архаичном индоевропейском
элементе в древнерусской духовной культуре *-svet- // Языки культуры
и проблемы переводимости. М., 1987.
Топоров 1988а— Топоров В. Η, О ритуале //Архаический ритуал в
фольклорных и раннелитературных памятниках. М., 1988.
Топоров 19886 — Топоров В. Н. О русском мыслителе Георгии Федотове и
его книге // Наше наследие. 1988. № 4.
Федотов 1991 --ФедотовГ.П.Судьба и грехи России // Соч.: В 2 т. СПб.,
1991.
Флоренский 1986 — Флоренский П. А. Иконостас // Флоренский П.
Статьи по искусству. Paris: YMCA-PRESS, 1986.

С. М. Толстая
ВЕРБАЛЬНЫЕ РИТУАЛЫ
В СЛАВЯНСКОЙ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЕ
Понятие «вербальный ритуал» — условное и относительное.
С одной стороны, большинство ритуалов имеет то или иное
словесное сопровождение или требует значимого отсутствия речи, т. е.
ритуального молчания (причем нарушение молчания в этом случае
полностью лишает ритуал магической силы). С другой стороны,
вербальные ритуалы, как правило, имеют акциональное
обрамление. Можно поэтому говорить о некоторой шкале, на одном полюсе
которой будут ритуалы «без слов», а на другом — «слова» (тексты)
без ритуальных действий. Примерами первого типа могут служить
ритуалы выбрасывания хлебной лопаты во двор при
надвигающейся градовой туче, выливания воды из всех сосудов в доме в случае
смерти, завешивания или обращения к стене зеркала, обычай при
выносе гроба трижды стучать им о порог и многие другие действия,
совершаемые без приговоров. На другом полюсе окажутся такие
акты, как чтение молитвы, заговора, произнесение магической
формулы с целью оберега (например, молитвы «Да воскреснет Бог...»
или слов типа «Соль тебе в очи, камень в зубы» и т. п.), которые
могут не сопровождаться какими бы то ни было действиями.
Однако чаще всего ритуал бывает синкретичным и включает и
действие, и слово, хотя и в разной пропорции. Поэтому условно к
вербальным можно отнести такие ритуалы, в которых
произнесение некоторого текста составляет его семантическое и структурное
ядро, а другие компоненты, если они есть, образуют периферию,
обрамление. При этом, однако, все компоненты обряда составляют
органическое единство, и вопрос о том, как разные
субстанциональные составляющие обряда (вербальные, акциональные,
предметные и т. п.) соотнесены друг с другом содержательно,
структурно и прагматически, — это отдельная проблема. В двух словах
можно сказать, что текст и действие могут дублировать друг
друга: например, женщина выходит навстречу надвигающейся туче,
размахивает в сторону тучи топором и говорит: «Машу тебе
топором, иди в горы!»; при гадании девушка трясет забор и говорит:
«Трясу-трясу забор — где мой милый, отзовись...»; при опахивании
села женщины поют: «Мы идем, мы идем, девять девок, три
вдовы». Текст и действие могут быть в дополнительном
распределении, когда одна часть содержания выражается в тек-

592
С. М. Толстая
сте, а другая — в действии: например, в обряде сватовства
ответом на иносказательный текст сватов типа «У вас товар, у нас
купец» может быть и обычно бывает не слово, не текст, а некое
символическое действие или даже предмет — зажигание свечи,
вынос тыквы и т. п. Наконец, текст может интерпретировать
действие или всю обрядовую ситуацию: например, пришедший в
дом на Рождество сакральный гость «полазник» бьет по горящему
полену в очаге и произносит заклинание: «Сколько искр, столько
телят, ягнят, поросят (и т. д.)»; жницы после окончания жатвы
катаются по полю со словами «Нивка, нивка, отдай мою силку».
Состав вербальных ритуалов
В фольклористике и этнографии какой-либо классификации
или даже просто перечня вербальных ритуалов пока не
существует. Есть лишь термины, обозначающие сами произносимые
тексты, и некоторые из них могут одновременно служить
названиями соответствующих ритуалов. Например, благопожелание — это
и текст (высказывание) с иллокутивной функцией пожелания
благ, и ритуал произнесения такого текста в определенном
обрядовом контексте — в свадебном обряде, на крестинах, при
колядовании и т. п. Ответом на этот ритуальный акт может быть
другой текст (благодарность) или некое действие, что бывает весьма
часто, — обычно подарок, что позволяет и сам вербальный акт
считать «даром», а весь обряд — обменом дарами. В терминах,
используемых фольклористами, закрепляются (маркируются) и
другие признаки текстов. Если в термине благопожелание
отражена иллокутивная функция текста, то в термине приговор —
структурная функция вербального компонента ритуала по
отношению к невербальным (приговор при некотором действии).
Заговор по действию заговаривать предполагает объект или два
объекта — прямой и косвенный: заговаривать кому что или
заговаривать кого от чего («заговаривать больному зубы, зубную
боль» или «заговаривать ребенка от бессонницы»). Заклинание
или заклятие, а также клятва, проклятие — все эти термины,
несмотря на совершенно различную прагматическую природу
обозначаемых ими актов, восходят к одному «речевому» глаголу
клясть и объединяются признаком, который также имеет
прагматический характер: клясть, в отличие от говорить, означает
сакрализованную речь, слово, обладающее силой действия.
По своей структуре тексты, создающие вербальные ритуалы,
весьма различны. Это могут быть очень краткие формулы типа «чур

Вербальные ритуалы в славянской народной культуре 593
меня», но могут быть весьма пространные, чаще всего
ритмизованные, иногда включающие повествовательные фрагменты тексты
и даже диалоги. Ритуальные диалоги как особый вид магических
вербальных ритуалов с самыми разными функциями —
продуцирующей, охранительной, лечебной — широко распространены у
славян. Такой диалог засвидетельствован Саксоном Грамматиком
в XIII в. на острове Рюген: из муки нового урожая пеклись лепешки
и складывались в большую горку, за которой садился хозяин и
спрашивал домочадцев: «Видите ли вы меня?» Ему отвечали:
«Видим», на что хозяин говорил: «Пусть на будущий год меня не
будет видно» (т. е. пусть будет столько хлеба, чтобы из-за него не
было видно хозяина) [Толстой 1984].
Вербальным ритуалом может быть и исполнение таких
фольклорных текстов, которые обычно не имеют прагматической
функции, например песен, сказок, загадок. Так, в качестве текста-оберега
часто используются песни, повествующие о возделывании льна,
конопли, хлеба, перца и других растений, в которых подробно
излагаются все этапы роста, созревания, уборки урожая, обработки
растения. Например, песня «Посеяла я лен, лен на Видов день;
вырос мой лен, лен...; полола я лен, лен...; вырвала...; трепала...;
пряла...; ткала...; сшила рубаху...» у сербов исполняется в случае
стихийных бедствий — мора, засухи, войны — и как бы замещает
собой обряд изготовления так называемой магической
обыденной рубахи, т. е. рубахи, изготовляемой от начала до конца (от
обработки льна до шитья) в один день (повторяющиеся после
каждой строки слова «а Видов день имеют здесь не только формальное
значение рефрена, но прямо выражают идею обыденности). У
гуцулов подобная песня или рассказ о возделывании льна
используется в качестве заговора от болезни, а у лужичан таким
подробным рассказом защищаются от нечистой силы (полудницы) при
встрече с ней: единственное средство спастись от полудницы —
это рассказывать ей возможно больше о работе со льном или о
другом каком-нибудь деле; у кого не хватит материала для
рассказа, тот погиб, хватит материала — спасен. В последнем случае
полудница говорит рассказчице: «Ты взяла у меня мою силу» *.
Но все это особые случаи. Вернемся к вербальным ритуалам
стандартного типа, когда произносимый текст — это род
приговора, заклинания, заговора, обычно с эксплицитно выраженной
иллокутивной целью. Их можно классифицировать на основании
* Подробнее о подобных магических текстах см. [Толстые 1992]. О
религиозно-магической функции сказок см. работу Д. К. Зеленина [Зеленин 1934].

594
С. Μ. Толстая
разных признаков: 1)по их культурной функции, вхождению в
те или иные обрядовые комплексы (т. е. на этнографической
основе); 2) по их формальной структуре и содержанию, т. е. по
характерным для них мотивам и темам, 3) и, наконец, по их
логической структуре, прагматике и соотношению с речевыми актами.
Вербальные ритуалы и речевые акты
Остановимся кратко только на последнем пункте и попробуем
взглянуть на вербальные ритуалы сквозь призму речевых актов,
т. е. наложить на них ту понятийную сетку, которая используется
при описании речевых актов. Такой подход кажется вполне
естественным, поскольку произнесение текста в любом случае есть
речевой акт. Вместе с тем ритуальная речь имеет много
специфических черт, отличающих ее от обыденной речи. Отличия касаются
всех уровней, начиная от самого «поверхностного», т. е.
звукового. Ритуальные тексты нередко произносятся особым образом —
криком, напряженным, открытым голосом с особым
интонированием или, наоборот, шепотом, скороговоркой и т. п. Они часто
имеют особую структуру: повторяются трижды целиком или в
отдельных фрагментах, имеют рефрены, вставки (например,
«гукание»), могут произноситься «наоборот», т. е. от конца к началу.
Но более важное отличие состоит в том, что ритуальные тексты не
создаются в процессе их произнесения, а воспроизводятся в
готовом виде, тогда как речевые акты импровизированы и не имеют в
нормальном случае жестко клишированной формы [Толстая 1992].
Есть, конечно, и промежуточные формы — таковы приветствия,
формулы прощания, благодарности, извинения и др. Они скорее
микроритуалы, чем канонические речевые акты.
То, что так важно для характеристики речевых актов, а именно
их деление по прагматическому признаку на сообщения, вопросы
и побуждения, здесь, в сфере ритуальной речи (или речевых,
вербальных ритуалов), оказывается малозначимым. В самом деле,
сообщений среди вербальных ритуалов, по-видимому, нет вовсе.
Что касается вопросов (не по форме, а по иллокутивной цели),
т. е. текстов, произносимых с целью получения некоторой
информации, то к таковым, вероятно, можно отнести только некоторые
типы гаданий (ср.: «Андрею, Андрею, я на тебя лен сею, дай мне
знать, с кем мне под венцом стоять»). Такие речевые (и не только
речевые) акты рассчитаны на получение ответа (в виде
какого-нибудь звука, например собачьего лая, петушиного крика,
хрюканья свиньи, мычания коровы; видения во сне или другого како-

Вербальные ритуалы в славянской народной культуре 595
го-нибудь знака). Однако подавляющее большинство вербальных
ритуалов — это тексты с прагматикой «побуждения», т.е.
тексты, рассчитанные на то, чтобы повлиять тем или иным способом
не на собеседника, а на саму действительность.
Еще одно, и может быть самое яркое, отличие вербальных
ритуалов от речевых актов — это заложенная в них модель адресата.
Если в нормальном речевом акте адресатом речи является
собеседник, то здесь собеседника может не быть вовсе: многие приговоры,
молитвы, заклинания произносятся в одиночестве и не
предполагают реального адресата. Если же реальный «собеседник»
присутствует (например, больной, которого заговаривают, или лицо, к
которому обращено благопожелание или проклятие), то он, во
всяком случае, не является субъектом тех перемен в состоянии дел,
которых ожидает отправитель (исполнитель вербального
ритуала). Субъектом этих перемен и тем самым подлинным адресатом
ритуальных текстов оказывается некая высшая сила, как бы она
ни мыслилась — как Бог, святые, духи, умершие предки или
нечистая сила. Формальным адресатом, так сказать, подставным,
который обычно называется в тексте, может быть и растение, и
животное, и земля, поле, вода, и предмет, и человек. Ср. в
гаданиях: «Пояс мой, пояс! Укажи мне жениха и поезд!» или «Кутья моя,
кутица, родная сестрица, расскажи всю правду, как я буду
жениться»; «Батюшка помело, укажи мне жениха!»; «Гребень, гре-
бенец, чеши косы под венец». Известны обращения к кукушке, к
божьей коровке, к дубу, к травам, к болезням и злым силам —
туче, дождю, Коровьей смерти и т. д. За всеми этими адресатами
стоит некая сила, которая может воздействовать на
действительность, а сами они являются лишь ее воплощениями,
символическими заместителями или посредниками (ср. обычные формулы в
заговорах: «Я со словом, Господь с помощью» — или
формулы-приговоры типа: «Не я тебя зову, сам Господь Бог»). Реальные же
лица, участвующие в вербальном ритуале, «собеседники»,
оказываются лишь объектами, в пользу которых или во вред которым
произносится текст. Ср. характеристику многочленной
иерархической каузативной структуры в работе [Максапетян 1990].
Опыт прагматической классификации
вербальных ритуалов
Недавно польская исследовательница Анна Энгелькинг
предложила опыт классификации вербальных ритуалов по их
иллокутивным целям [Engelking 1991]. Она разделила все вербальные

596
С. Μ. Толстая
ритуалы на: 1)заклинания — «создающие», или «созидающие»
(креативные), цель которых — создать те или иные желаемые
положения вещей в мире (богатство и благополучие молодоженов,
здоровье ребенка, благодатный дождь, обильный приплод скота,
урожай и т. п.); 2) охранительные (обереги), которые, в свою
очередь, делятся на ритуалы-табу (ритуалы «избегания» опасных
контактов) и ритуалы предотвращения и нейтрализации злых сил,
т. е. более активные действия, препятствующие возникновению
нежелательных событий или состояний; 3) снимающие порчу
(заговоры). Интенция, цель и функция первых — вызвать, создать
определенное желаемое состояние вещей; вторых — избежать
нежелательного состояния или предотвратить его, проявив
определенную активность; третьих — устранить уже наступившее
нежелательное положение вещей. Очевидно, что это деление носит
весьма общий характер и в таком виде охватывает все логические
возможности определения прагматических функций ритуала по
его отношению к действительности и оказывается приложимым
не только к вербальным ритуалам, но и к ритуалам вообще.
Легко заметить, что такая классификация не дает
возможности разграничить, например, молитву и благопожелание, с одной
стороны, и проклятие, насылание порчи, болезни — с другой,
поскольку и те и другие объединены в одну группу ритуалов,
«создающих то, чего нет». Чтобы это преодолеть, необходимо подключить
к этой классификации оценку тех состояний, которые
являются ожидаемым результатом вербальных ритуалов. Тогда каждый
из трех типов разделится на два полярных подтипа —
«положительный» и «отрицательный». «Создающие» ритуалы разделятся
на «создающие нечто хорошее» (благопожелания в буквальном
смысле слова) и «создающие нечто плохое» (т. е. наносящие вред).
«Предотвращение», если оно предотвращает плохое, — это
оберег, а если хорошее — тогда это злокозненное действие,
вредительство. Наконец, «устранение» также может быть устранением
плохого (тогда это лечение, избавление от порчи, сглаза и т. п.) и
устранением хорошего (лишением, порчей). Вопрос, однако, в
том, кому принадлежит эта оценка, кто является ее субъектом.
Видимо, субъектом оценки провоцируемой ситуации является тот
«собеседник», для которого (в пользу или во вред которому)
совершается ритуал, т. е. главное «заинтересованное лицо», не
являющееся, как правило, логическим адресатом вербального ритуала.

Вербальные ритуалы в славянской народной культуре 597
ЛИТЕРАТУРА
Зеленин 1934 — Зеленин Д. К. Религиозно-магическая функция
фольклорных сказок// «С. Ф. Ольденбургу»: К 50-летию
научно-общественной деятельности. 1882-1932: Сб. статей. Л., 1934.
Максапетян 1990 — МаксапетянА.Г. Каузация: Лингвистические и
экстралингвистические аспекты. Ереван, 1990.
Толстая 1992 — Толстая С. М. К прагматической интерпретации обряда
и обрядового фольклора // Образ мира в слове и ритуале: Балканские
чтения I. M., 1992.
Толстой 1984 — Толстой Н. И. Фрагмент славянского язычества:
архаический ритуал-диалог // Славянский и балканский фольклор: Эт-
ногенетическая общность и типологические параллели. М., 1984.
Толстые 1992 — Толстые Н. и С. Жизни магический круг // Сб. статей к
70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992.
Engelking 1991 — Engelking A. Rytualy slowne w kulturze ludowej: Proba
klasyfikacji // Jezyk a kultura / Pod red. J. Bartminskiego, R. Grze-
gorczykowej. Wroclaw, 1991. T. 4.

ПРИЛОЖЕНИЕ: ЛИНГВИСТЫ ТОЖЕ ШУТЯТ
Нине Давидовне Арутюновой,
почти в день ее рождения.
Молчание и чувство
Быть может не случайно на этой конференции, посвященной
проблемам речевых действий, большое место заняла тема молчания.
В самом деле, молчание представляет собой высшую форму
коммуникативной деятельности, чистый способ выражения и даже
передачи переживаний и чувств, не отягощенный условными
значениями аффиксов и основ. Здесь уже говорили о молчании и
мысли, о молчании и действии, я буду говорить о молчании и чувствах.
В зависимости от источника можно различать два вида
молчания: спонтанное, которое коммуникант добровольно налагает на
себя, и принудительное, к которому его вынуждает собеседник.
Акад. Л. В. Щерба подчеркивал, что наибольший интерес для
научного исследования представляют промежуточные и гетерогенные
формы, объединяющие признаки противоположных классов. Поэтому
мы рассмотрим особый, третий вид молчания —
спонтанно-принудительный, когда говорящий по своей воле обрекает себя на молчание,
но под влиянием внешних факторов, хотя никто ему не говорит,
чтобы он замолк. Эту форму молчания мы будем исследовать в рамках
общей проблемы « Роль женщины в речевой деятельности мужчины ».
Влияние женщины на речевую деятельность мужчины, так же
как и ее воздействие на другие формы его деятельности, носит
диалектически противоречивый характер. С одной стороны, женщина
всемерно стимулирует мужскую речевую деятельность: известно, что
самые лучшие слова в мире были сказаны женщине или о женщине,
но и самые крепкие слова были сказаны из-за женщины или
женщине. С другой стороны, женщина всячески сковывает речевую
деятельность мужчины, постоянно стремясь заставить его замолчать.
Ниже будет проанализирована вторая часть этой проблемы; что
касается первой, то она может стать предметом особого рассмотрения.
Стремясь пресечь речевую деятельность мужчины, женщина
использует ряд методов, которые можно разделить на премари-
тальные и постмаритальные.

Молчание и чувство
599
Премаритальные способы не очень разнообразны. По сути
дела, женщина использует в этот период постоянно один и тот же
прием, но зато этот прием действует безошибочно. Прием этот
заключается в том, что женщина заставляет мужчину влюбиться в
себя. Как только это происходит, мужчина при виде предмета
своей страсти набирает в рот воды, проглатывает язык и не может
больше вымолвить ни слова. И это касается не только таких
персонажей, как незадачливый мистер Туте из «Домби и сына», о
котором Диккенс говорит, что стоило ему увидеть Флоренс, как
он тотчас погружался на самое дно колодца своего красноречия и
не мог уже оттуда выкарабкаться. Это касается и таких
признанных специалистов в области речевой деятельности, какими
являются выдающиеся поэты. На протяжении всей истории
человечества поэты без конца жалуются — на все лады и на всех
языках, — что женщины заставляют их молчать.
Уже Катулл, один из основоположников мужской лирической
поэзии, говорил две тысячи лет назад:
По мне тот не смертный, а бог безмятежный,
Кто может спокойно сидеть пред тобой
И слышать твой голос пленительно нежный
И смех упоительный твой.
От этого счастья в предвиденьи муки
Мне душу теснит уж испытанный страх.
Едва лишь увижу тебя я, как звуки
В моих замирают устах,
Язык мой немеет, в крови моей пышут
Бегучими искрами струйки огня,
В глазах лишь потемки, а уши не слышат,
Немолчным прибоем звеня... *
«Lingua sed torpet», — писал Катулл («Только язык коснеет»).
И вот проходили годы и столетия, возникали и исчезали
страны и народы, разрушались склонения и даже спряжения, но в
интересующей нас сфере ничего нового не происходило, и через
полторы тысячи лет после Катулл а другой поэт, в другом конце
Европы, на другом, уже вполне аналитическом языке восклицал:
Примеры приводятся по опубликованным переводам Ф. Корша, С.
Маршака, В. Левика, П. Грушко, В. Зоргенфрея. Неточное цитирование и
приписывание авторитетному автору своих мыслей — частое явление в науке. Не избежал
этого, по-видимому, и автор настоящих заметок. Он приносит свои извинения
читателям, переводчику и автору соответствующего цитированного материала.

600
Приложение: Лингвисты тоже шутят
As an imperfect actor on the stage
Who with his fear is put beside the part...
Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, —
Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.
В этом (23-м) сонете Шекспир блестяще показал роль нулевой
формы в языке. Он показал, что отсутствие означающего не
всегда означает отсутствие означаемого, но, напротив, отсутствие
означающего может означать, что означаемое настолько значимо,
что для него не находится подходящего означающего.
В самом деле, сила чувства может быть выражена
интенсивом: Она очень хороша/ или Она удивительно хороша/ Но более
сильными являются формальные или обобщенные интенсивы:
Она так хороша/ или Как она хороша/ Однако самым сильным
будет нулевой интенсив, который в данном случае возможен,
например, в артиклевом французском языке: Elle est dune beaute!.. —
букв. Юна красоты!J И я молчу, не зная, что сказать.
Не только сдержанные бритты, но и говорливые галлы не
могли преодолеть сковывающего воздействия женщины на их
речевую деятельность.
Один из французских поэтов, который был настолько
словоохотлив, что даже, согласно преданию, был повешен за свой язык
(здесь за язык следует понимать в причинном, а не
инструментальном значении), жаловался в знаменитой «Балладе
противоречий» , известной также под названием «Баллады состязания в Блуа»:
Je meurs de seuf aupres de la fontaine,
Chault comme feu, et tremble dent a dent...
Я, сидя над ручьем, от жажды изнываю,
От счастья плачу я, от горестей смеюсь,
Тот, кто опасен мне, того я не боюсь,
Того ж, кого люблю, упорно избегаю.
Я знаю языки, но слов простых не знаю,
И о любви своей сказать я не решусь,
Я с ней наедине мучительно томлюсь.
А без нее, увы, мучительно страдаю.

Молчание и чувство
601
Здесь Вийон (а это был он) задолго до Хомского показал
различие между языковой компетенцией и языковой «перформанцией».
Я знаю языки — это мертвая компетенция, не приводящая еще к
общению; Но слов простых не знаю и о любви своей сказать я не
решусь — тут речь идет уже о перформанции, обеспечивающей
реальную коммуникацию, и для перехода от одной к другой нужен
определенный психолингвистический настрой, и именно в этот
момент вторгается женщина, делая этот переход невозможным.
Но не только Вийон — другой знаменитый французский поэт,
буквально затопивший Францию своими стихами, которые он
посвящал Кассандре, Марии, Елене и другим дамам того времени и которые
объединил в книги «Les Amours» 'любви' (во мн. числе), даже такой
поэт становился жертвой мутизма — внезапного онемения:
Когда одна, от шума в стороне,
Бог весть о чем рассеянно мечтая,
Задумчиво сидишь ты, всем чужая,
Склонив лицо как будто в полусне,
Хочу тебя окликнуть в тишине,
Твою печаль развеять, дорогая,
Иду к тебе, от страха замирая,
Но голос, дрогнув, изменяет мне.
Лучистый взор твой встретить я не смею,
Я пред тобой безмолвен, я немею,
В моей душе смятение царит,
Лишь тихий вздох, прорвавшийся случайно,
Лишь грусть моя, лишь бледность говорит,
Как я люблю, как я терзаюсь тайно.
Подобно паралингвистическим средствам, сопровождающим
акт речи, существуют парамутические явления,
сопровождающие акт молчания. Этот сонет Ронсара примечателен в том
отношении, что он раскрывает виды парамутизма — чувства
доводимого до онемения мужчины (страх, смятение в душе,
неспособность даже посмотреть на любимую женщину), а также
явления, сопровождающие уже состоявшийся мутизм: вздохи,
бледность, тоскливое выражение лица, шум в голове, звон в ушах,
дрожание и другие физиологические феномены, компенсирующие
несостоявшийся нормальный речевой акт (см. также выше — Ка-
тулла).
Подавляющая функция свойственна всякой женщине.
Приведенный сонет посвящен Кассандре, но Мария оказывает на
поэта аналогичное действие:

602
Приложение: Лингвисты тоже шутят
Любовь — волшебница. Готов я целый год
С возлюбленной моей болтать, не умолкая,
Про все свои любви — и с кем, и кто такая,
Рассказывал бы ей хоть ночи напролет.
Но вот она со мной, и я уже не тот,
И мысль уже не та, и речь совсем иная,
То путая слова, то фразу забывая,
Коснеет мой язык, а там совсем замрет.
В этом сонете Ронсар блестяще продемонстрировал
взаимозависимость между действительностью, мыслью и языком.
Действительность отражается в мысли, которая оформляется языком.
И я уже не тот — это действительность; И мысль уже не та —
это мышление, следующее за действительностью; И речь совсем
иная — это язык, сообразующийся с изменением мысли. Кроме
того, задолго до профессора Лурия, французов Экаэна и Ирригаре
и других нейролингвистов Ронсар выявил два основных вида
речевой афазии: дислексию и аграмматизм. То путая слова — это
дислексия. То фразу забывая — это аграмматизм.
Блез Паскаль говорил: что морально по эту сторону Пиренеев,
аморально по ту сторону, и наоборот. Это мы наблюдаем и в
интересующей нас сфере. Если французский поэт теряет дар речи,
когда его возлюбленная приходит, то испанский замолкает, когда
она уходит, о чем свидетельствует сонет Мигеля Эрнандеса,
одного из лучших испанских поэтов XX в.:
Mis ojos, sin tus ojos, no son ojos,
Que son dos hormigueros solitarios...
Глаза мои без глаз твоих пустынны:
Они два муравейника разъятых,
а руки-ветви без твоих, крылатых,
мертвы, как две сухие хворостины.
Пригубив робко губ твоих рубины,
я благовещу в сладостных набатах,
а нет тебя — в желаниях распятых
я терн ращу там, где росли жасмины.
Я глохну, когда ты хранишь молчанье,
и путь мой без твоей звезды не сладок,
я без тебя безмолвен, как мертвец.
Эти стихи показывают ту великую истину, что для
нормального речевого акта необходимы два партнера: если нет говорящего,

Молчание и чувство
603
то нет и слушающего, а если нет слушающего, то не нужен и
говорящий. Я глохну, когда ты хранишь молчанье — нет
говорящего, нет и слушающего; Я без тебя безмолвен, как мертвец —
нет слушающего, нет необходимости в говорящем.
Однако лучший способ заставить мужчину замолчать — это
уничтожить его. Такое решение (своего рода Endlosung)
описывает немецкий поэт:
Die Welt mir war nur eine Marterkammer...
Мир для меня был камерою пыток...
Нет, возьмем в другом переводе:
Мир для меня был пыткою сплошною
Застенком, где ногами вверх висело
Мое вконец истерзанное тело,
Зажатое колодою стальною.
Из губ запекшихся лилася кровь струею,
И я вопил — в мозгу моем кипело;
И девушка, что мимо шла, умело,
Уколом в сердце, кончила со мною.
И вот глядит, как дрожью сводит члены,
Как на губах вскипают клочья пены,
Как высунут язык, немой и липкий;
И слушает, как кровь из раны хлещет,
Как сердце, в муке, все еще трепещет,
И так стоит, с холодною улыбкой.
У Гейне женщина приканчивает мужчину не уколом в сердце,
а ударом золотого молоточка (mit goldnem Hammer), но результат
одинаковый. Этот опыт подтверждает, что если мужчину подвесить
вверх ногами, зажать в колодки и ударить при этом молотком, то
это действительно может лишить его способности к речевому акту.
Но не только слабосильные германцы и романцы не могли
противостоять воздействию женщины. Более выносливые
славяне тоже пасуют перед ней, о чем свидетельствует стихотворение
великого славянского поэта:
Я размышляю вслух, один бродя без цели,
С людьми — всегда молчу иль путаю слова.
Мне душно, стук в висках, кружится голова,
Все говорят кругом: здоров ли он, в уме ли?
В терзаниях часы дневные пролетели,
Нисходят сумерки, вступает ночь в права,

604
Приложение: Лингвисты тоже шутят
В постель бросаюсь я, душа полумертва,
Хочу забыться сном, но душно и в постели.
Срываюсь и бегу, мой гнев кипит сильней,
В уме слагаю речь, она звучит сурово,
Звучит проклятием жестокости твоей.
Но увидал тебя — и все забыто снова,
И вновь спокоен я, и камня я немей,
А завтра — вновь горю и тщетно жажду слова.
Мицкевич рассматривает проблему глубже Вийона.
Последний говорил о различии языка и речи. Мицкевич же отмечает
более тонкую разницу — между внутренней и внешней речью. Сила
женщины такова, что даже полностью сложенную внутреннюю
речь мужчины, готовую вот-вот излиться, она может пресечь на
любом этапе одним своим появлением.
Мы охватили все большие страны Европы: Италию и Англию,
Францию, Испанию, Германию, Польшу. Ну а как обстоят дела в
России с интересующей нас проблемой? Надо сказать, что
русским поэтам свойственны общечеловеческие чувства и ценности,
но выражают они их в чисто русском стиле: мы не увидим здесь
ни актера на сцене, ни плача у фонтана, ни возвышенных
метафор, здесь будут самые простые слова и даже глагольные рифмы,
но едва заметное необычное соединение двух слов покажет, что
перед нами — высокая поэзия:
Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.
Это — Фет. Я молча твержу — это ключ к стихотворению и
ко всей проблеме. Этим сказано все.
Но вот в конце концов, несмотря на все трудности, мужчине
удается выдавить из себя три известных слова (а в языках, где
употребление личного местоимения необязательно, достаточно и
двух), и после положительного ответа мы из премаритального
периода переходим в постмаритальный. Способы, к которым
прибегает женщина, чтобы заставить замолчать мужчину,
изменяются, и происходит скачок из царства поэзии в царство
юриспруденции. Примеры в данном случае приходится заимствовать уже
не в сборниках стихов, а в газетной рубрике происшествий. Эти
способы могут быть как вербальными, так и невербальными. Вот
пример невербального приема:

Молчание и чувство
605
Перпиньян, 12 марта. Прошлой ночью в Сен-Фелен-д'Аваль Лоране Ж.,
54 лет, вылила кастрюлю кипящей воды на голову своего спящего мужа,
после чего нанесла ему удары скалкой для белья. Предполагают, что между
супругами не все было ладно (On suppose que le couple ne s'entendait pas).
А вот пример использования вербального приема:
Штутгарт. Житель этого города Н. подал в суд иск, требуя развода на том
основании, что жена не дает ему возможности говорить. В качестве
вещественного доказательства суду была предъявлена магнитофонная пленка с
записью беседы супругов, которая длилась четыре часа. В течение всего этого
времени беспрерывно говорила одна жена; мужу удалось вставить только
десять слов. Суд удовлетворил иск о разводе.
И наконец, возможен языковой, но вместе с тем невербальный
прием:
Богота. Молодая колумбийка в порыве страсти так сильно поцеловала
своего мужа, что напрочь откусила ему язык, так что несчастный обречен
остаться немым.
В плане современных культуроведческих изысканий не
следует ли видеть в этих приемах проявление специфики трех
культур: французской, немецкой и латиноамериканской?
Б. Г. Гак

XI. ИСТИНА И ИСТИННОСТЬ В КУЛЬТУРЕ И ЯЗЫКЕ
ОТ РЕДАКТОРА
В предлагаемом вниманию читателей сборнике публикуются
материалы конференции «Истина и истинность», состоявшейся в
Институте языкознания РАН в мае 1994 г.
Концепт истины фундаментален для всех сфер знания, и
вместе с тем он лежит в основании веры. Он присутствует в
обыденном сознании людей и закреплен во всех языках в слове или ряде
слов, вокруг которых группируется лексикон, которым истина
«говорит» в повседневной речи и в художественных текстах, в
Священном Писании и в языке науки. Концепт истины является
объектом двух наук (точнее, метанаук) — философии и логики.
Тема истины, таким образом, проходит сквозной нитью через
сознание и знание человека, через его язык, веру, восприятие и
интуицию.
Истина и Бог — центральные понятия веры. Между тем
вопрос о существовании истины не ставится: оно не требует
доказательств. Пилат не спрашивал у Христа, существует ли истина. Он
спросил: «Что есть истина?» Истина презумптивна. Напротив,
вопрос о существовании Бога встает. Он важен и для философов,
и для простых смертных. Вопрос о вере тождествен вопросу о
бытии Божием. Верить в Бога — значит прежде всего верить в то,
что Бог есть. Вера не предполагает никаких доказательств.
Однако доказательство бытия Божия постоянно занимает умы
философов и теологов.
В известном разговоре Ивана и Алеши Карамазовых Иван
говорит: «Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? <...> о
чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то?
О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие?»
И Алеша вторит брату: «Да, настоящим русским вопросы о том,
есть ли Бог и есть ли бессмертие... конечно, первые вопросы»
(Достоевский). Обсуждая вопрос о существовании Бога, Иван не
выказывает никаких сомнений в существовании истины.
Оказывается, таким образом, что, хотя Бог неотделим от
истины и даже ее объемлет, отрицание бытия Бога не имеет своим

От редактора
607
следствием отрицание существования истины.
Тезис о непреложности существования истины составляет
основную предпосылку развития научного знания. Без нее не
может быть логики. Однако анализу самого концепта истины она
наносит урон. Априорно принятое положение о существовании
истины вывело из рассмотрения вопрос о концептуальном фоне
истины — о тех условиях, без которых понятие истины не может
быть сформировано. Остался, в частности, вне рассмотрения
вопрос о природе познающего субъекта и его сознания, вводимых
обычно в дефиницию истины 1.
Презумптивный статус истины не свидетельствует ни о
первичности (абсолютности), ни об универсальности этого понятия.
Он не снимает вопроса о предпосылках существования истины.
Возможна ли истина в мире, в котором не существует человек,
или она родилась лишь на шестой день творения?
Распространяется ли понятие истины на «чистое» (неконцептуализированное)
и не дающее сбоев восприятие? Или понятие истины могло
появиться только после того, как Адам и Ева вкусили плодов от древа
познания: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что
наги, и сшили смоковные листья и сделали себе опоясания» (Быт. 3,
7). Первая истина тем самым состояла не в ощущении, а именно в
осознании человеком своей наготы и стала стимулом к действию.
Но связано ли осознание с языком? Можно ли говорить об истине
в мире существ, не владеющих знаковыми системами? Иначе
говоря, является ли связь с коммуникацией органичной для
понятия истины? Напомним слова Бл. Августина: «Истина скрыта в
глубине души. Она не нуждается в органе языка, в самом языке,
еврейском, греческом, и во всяком ином варварском. Она живет в
мышлении моем» [Бл. Августин 1914, 304].
Может быть, самым важным для выяснения концептуальных
истоков истины является вопрос о той оппозиции, которая лежит
в ее основе. Родилась ли истина из противопоставления земной
реальности другому миру, данному человеку в откровении? Идет
ли речь об оппозиции сущности (идеи) и явления? Или истина
1 См. определение ИСТИНЫ в «Философском энциклопедическом словаре»
(М., 1983): «ИСТИНА, адекватное отражение объекта познающим субъектом,
воспроизведение его таким, каким он существует сам по себе, вне и независимо
от человека и его сознания; объективное содержание чувственного],
эмпирического] опыта, понятий, идей, суждений, теорий, учений и целостной
картины мира в диалектике ее развития» [Словарь 1983, 226]. В этом определении
многое вызывает недоумение, в частности принципиальная нетождественность
«познающего субъекта» и «человека и его сознания».

608
От редактора
предполагает оппозицию лжи (ложному высказыванию)? Этим
противопоставлениям соответствуют разные концепты истины.
Есть ли у них общие черты? Их объединяют по крайней мере
четыре признака: вечность, неизменность, единственность и
принадлежность к идеальному миру. Истиной не может быть
непрерывно изменяющаяся во времени реальность. Проблема
оппозиций истины имеет еще один аспект. Исключает ли истина (ведь
она единственна) своего контрагента? Означает ли признание за
истину одного из членов оппозиции элиминацию другого? Для
разных контрагентов истины этот вопрос решается по-разному.
Если истиной признается некий «другой мир» или Бог (таков
религиозный концепт истины), то существование тварного мира
(контрагента истины) предполагается. При его отсутствии
понятие истины теряет свой смысл. До сотворения мира существовало
Царство Божие. Само по себе духовное начало вне его
отнесенности к земной (или иной) реальности не порождает понятия
истины. Бытие Бога является необходимым, но не достаточным
условием существования истины в религиозном ее понимании.
То же касается и философского понимания истины как
ноумена, который необходимо противостоит феномену, логически с
ним связан и не может его элиминировать. Иначе обстоит дело,
когда речь идет о логической истине, противочленом которой
выступает ложь (ложное высказывание). В этом случае члены
оппозиции принадлежат одному плану — миру суждений. Выбор
истинного суждения исключает альтернативы. Все ложное должно
быть отброшено. Функция истины состоит в том, чтобы свести
множественность к единичности.
Истина единственна, но она возможна только при условии,
если мир двойствен, т. е. распадается на мир реальный и мир
идеальный. Последний отражает (или моделирует) реальный мир и в
этом смысле вторичен. В то же время он предопределяет
реальный мир и в этом смысле первичен. В первом случае
множественность сводится к единому образу, во втором — единый образ
порождает множественность форм (воплощений). В креативном
смысле верно второе утверждение, в познавательном — первое. В
первом случае воля Божия и данный Богом человеку Закон
составляют Истину и возвышаются над миром. Во втором случае
Истина скрыта в глубине мира. В первом случае она открывается
человеку, во втором — ее открывает человек.
Из сказанного выше следует, что первые два
противопоставления — оппозиция материи и духа и противопоставление
феномена и ноумена — могут быть отнесены к необходимым условиям

От редактора
609
формирования понятия истины в религиозном и философском
понимании. Противопоставление же истины и лжи имеет
прагматические основания и обусловлено природой человека как
субъекта познания, с одной стороны, и как субъекта речи — с
другой. Если бы в качестве субъекта был выбран Всеведущий и
верный своему слову Бог, то нужда в понятии (логической)
истины, возможно, отпала бы. Истина, таким образом, вызвана к
жизни спецификой человека, его сознания, его языка, его мира.
Условия ее возникновения в известном смысле прагматичны.
Истина — это попытка преодолеть прагматику земного бытия,
поставить субъекта познания во внешнюю по отношению к нему
позицию, чтобы затем вновь погрузить истину в поток жизни и
положить в основу человеческой деятельности.
Истина живет в постоянной борьбе. Она стремится преодолеть
несовершенство познания мира человеком и субъективные
свойства его восприятия. Ее враг не только прагматика земного
бытия, но и прагматика повседневного общения между людьми. Ей
столь же необходим, как и враждебен, сам язык, ибо он лукав и
неопределен. В нем отложилось лукавство человека. Ему трудно
выразить истину. В нем много туманных понятий (fuzzy
concepts). Но сложна и сама реальность, о которой говорит язык. Она
изменяется во времени. Ее грани неисчислимы. Знания человека
о ней неполны. В этих условиях язык развивается одновременно в
двух противоположных направлениях: одно из них определено
стремлением к максимально полному и точному выражению
истины, другое — желанием ее утаить, отстранить от себя или
прикрыть ее лицо маской правдоподобия.
Язык постоянно ищет баланс между неполнотой информации
и необходимостью вынести о ней истинное суждение. Он избегает
категоричности. Естественный язык живет в борьбе с двузначной
логикой, расшатывает ее законы, скрывает ясные смыслы, а
логика борется против естественного языка и вместе с тем
постоянно к нему обращается. Набор естественноязыковых средств
уклонения от истины очень велик. Дж. Лакофф назвал их
обобщенным именем hedges — «смягчения» (букв, 'ограждения,
страховка') [Lakoff 1975]. К их числу, кроме модальных слов,
принадлежат многообразные и многочисленные знаки приблизительности:
приблизительность градуирования (более или менее, довольно, в
основном, по большей части, преимущественно),
приблизительность обобщения (вообще, в целом, в общем, вообще-то), прибли-

610
От редактора
зительность способа речи (строго говоря, грубо говоря, вообще
говоря), приблизительность сравнения (как если бы, как бы, как
будто бы, вроде), приблизительность, создаваемая знаками
неопределенности (как-то, какой-либо, какой-нибудь, кое-какой,
нечто, некогда и т. п.), приблизительность оценочных и
неконкретных значений (ср. такие неполноценные предикаты, как
странный, особенный, необычный и др.), количественная
неопределенность (около, приблизительно, почти, примерно, предлог
с — километра с два будет) и мн. др.
В заключение мы хотим подчеркнуть следующее. Несмотря
на большое число фундаментальных исследований, посвященных
истине, остается в тени концептуальный фон этого понятия, те
условия, которые сделали возможным его появление. В этом
смысле обращение к теме истины может быть начато ab ovo.
Немалую роль в выполнении этой задачи должен сыграть анализ
концептуальных систем, представленных древними и новыми
языками.
ЛИТЕРАТУРА
Бл. Августин 1914 — Бл. Августин. Исповедь. М., 1914.
Словарь 1983 — Философский энциклопедический словарь. М., 1983.
Lakoff 1975 — LakoffG. Hedges: A study in meaning criteria and the logic
of fuzzy concepts // Contemporary research in philosophical logic and
linguistic semantics. Dordrecht; Boston, 1975.
H. Д. Арутюнова

И. Б. Левонтина
«ЗВЕЗДНОЕ НЕБО НАД ГОЛОВОЙ»
Для указания на соответствие между содержанием речи и
действительностью в русском языке существуют слова правда и
истина (vs. ложь). Точно так же при оценке жизни человека и
его поступков отрицательному термину зло противопоставлены
два положительных — добро и благо; ср.: На зло нужно отвечать
добром; Способность забывать — это зло или благо?
На первый взгляд кажется, что пара добро-благо сродни паре
правда-истина. В обоих случаях первое слово является
стилистически нейтральным, а второе —слегка книжным; можно
предположить, что и семантически первый член каждой пары
воплощает наивно-житейский вариант соответствующего концепта, а
второй — его абсолютизированный вариант.
Однако в действительности смысловые противопоставления в
парах устроены совершенно по-разному (см. [Арутюнова 1991] с
дальнейшей библиографией, [Апресян, Богуславская,
Левонтина, Урысон 1997]).
Как известно, правда индивидуальна, относительна и
множественна (У каждого своя правда; От вчерашних правд // В доме
смрад и хлам (М. Цветаева) и т. п.), а истина абсолютна
[Арутюнова 1991]. Правда не перестает быть правдой из-за того, что по
тому же поводу существует другая, третья и т. д. правда.
Истина же для каждого случая только одна, и если их две, то, значит,
по крайней мере одна из них ненастоящая.
С этой точки зрения вторая пара устроена зеркально. Добро
абсолютно, а благо относительно.
Добро признается таковым по сути своей, а не относительно
того или другого человека: в современном языке невозможно *добро
для него, *его добро. Ср. устаревший пример: Ревнуя к общему
добру (А. Пушкин). Благо же, напротив, всегда кому-то
«адресовано», ср.: его благо, общее благо; Да и куда пошел бы теперь
доктор? Ради его собственного блага нельзя его сейчас отпускать
никуда одного (Б. Пастернак). Ср. также: Такая женщина —
требовательная и насмешливая — благо для него. И то, что для
одного человека будет благом, для другого может оказаться злом.
Благо, в отличие от добра, привязано также к ситуации. Это не
всегда то, что действительно хорошо, а часто то, что в данном случае
лучше, даже если само по себе это и плохо. Ср.: Развод в этой ситуации —

612
И. Б. Левонтина
благо (ср.: зло, но не *добро); В этом случае благом будет меньшее
зло; Ты — благо гибельного шага, // Когда житье тошней недуга
(Б. Пастернак); И когда разгорелась война, ее реальные ужасы,
реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по
сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение,
потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы (Он же).
В современном языке невозможно говорить о благе вообще,
безотносительно к конкретному случаю, ср. устаревшие
примеры: Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь (А.
Пушкин); ...для души Ι/ Высокой и ко благу страстной (Ф. Тютчев).
Ср. также современный стилизованный пример: Я выпил,
оттаял и стал сентиментальным. Мне захотелось плакать от
тепла, печного и человеческого, от раскаяния в дурном и алкания
блага (Воспоминания о Вен. Ерофееве — И. Авдиев. Память
минувшего). О добре же очень часто говорят вообще, как о таковом,
хотя оно противится обобщению и рационализации. Ср.: Кающийся
грешник хотя бы на словах разделяет добро и зло (С. Довлатов);
Никакое конкретное частное определение морального поступка
из общей формулы добра получить невозможно. Такой формулы
просто не существует (М. Мамардашвили).
В своем релятивизме благо аналогично правде, и это сближает
их со справедливостью и пользой — временными,
конъюнктурными ценностями. Поэтому поиск правды и действия ради общего
блага могут быть агрессивны и опасны для других людей.
«Правда превращает „борьбу против" в „борьбу за", а своих врагов — во
врагов правды. Истине служат жрецы религии и науки, правде —
борцы и защитники угнетенных. Истина требует жертвы собой,
правде приносят в жертву себя и других» [Арутюнова 1991, 27].
Общее благо (благо народа, государства, родины, всех людей, а
также знаменитое благо человека) тоже часто становится
знаменем диктаторов. Об этом говорится в четверостишии И. Губерма-
на: Во благо классу-гегемону, // чтоб неослабно правил он, // во
всякий миг доступен шмону // отдельно взятый гегемон.
Вообще слово благо активно используется в языке политики, которая
оперирует относительными ценностями, хотя часто пытается
выдать их за абсолютные. Ср.: Чего хотим мы? Блага, счастья
России. Достижение новой жизни, жизни лучшей, без жертв
невозможно потому, что у нас нет времени медлить — нам нужна
быстрая и скорая реформа (А. Солженицын); Мир на Ближнем и
Среднем Востоке — это благо для всех (М. Горбачев).
В основе представлений о добре и истине лежит ориентация
на иную ценностную шкалу, на иного субъекта оценки, чем у пред-

<< Звездное небо над головой »
613
ставлений о благе и правде. Правда и благо связаны с человеческим
судом, с точкой зрения людей вообще или даже отдельного
человека. Истина и добро воплощают высшую, божественную точку
зрения на мир. Наряду с красотой они являют собой абсолюты
бытия и образуют краеугольные камни почти любого
мировоззрения. Представление об истине составляет основу
рационального постижения жизни, идея добра лежит в основе морали, а
идея красоты — в основе эстетики.
Однако на эти слова можно посмотреть и под иным углом
зрения. С другой стороны, правда в отличие от истины связана не
столько с соответствием высказывания действительности,
сколько с искренностью, т. е. с намерениями человека. Конечно,
можно случайно сказать правду (Вот так врешь, врешь, да
ненароком и правду соврешь), но это крайне нетипичный контекст
употребления данного слова. Об искренне заблуждающемся человеке
обычно не говорят, что он исказил правду. При этом погрешить
против истины в равной степени можно и злонамеренно, и по
ошибке.
С намерениями связано и добро, тогда как благом может
оказаться и то, что сделано не из добрых побуждений. Идея добра
опирается на непосредственное нравственное ощущение, ср.: А для
того, чтобы делать добро, его принципиальности недоставало
беспринципности сердца, которое не знает общих случаев, а
только частные и которое велико тем, что делает малое (Б.
Пастернак). Можно сказать творил добро, сам того не замечая, но это не
означает, что нечто было сделано случайно, без доброго
намерения. Это будет значить, что желание сделать что-то хорошее
другому человеку настолько естественно для кого-то, что он просто
не придает значения своим многочисленным добрым делам.
Подобно тому как правда связана с правдивостью, добро
ассоциируется с добротой. Можно сказать: Этот человек просто излучает
добро. Сочетание кделать себе добро парадоксально, поскольку
добро, как и правда, всегда связано с отношением к другому
человеку (ср. при этом нормальное действовать себе во благо).
Добро всегда творит человек, а благом может быть нечто, не
имеющее отношения к деятельности человека, ср.: Пожар
оказался благом для него: в результате стресса к нему вернулась
память, В этом отношении добро также аналогично правде,
которая всегда говорится человеком человеку о человеческих делах,
ср. невозможность ^правды об атомах и молекулах [Арутюнова
1991, 26]. Истина же затрагивает любые области мироздания.

614
И. Б. Левонтина
Добро уже есть, присутствует в человеке, и он только
открывает его в себе. Поэтому добро скорее статично, и оно в каком-то
смысле не создается, а обнаруживается, тогда как благо
динамично и устремлено в будущее, никогда не существует, а всегда
осуществляется. Поэтому благо так часто выступает в контекстах
целеполагания, хорошо сочетается с целевыми предлогами и само
образует предложные сочетания на благо и во благо с целевым
или бенефактивным значением. Когда человек делает, творит
добро, это значит, что он переносит то добро, которое в нем есть,
вовне, в мир. Точно так же и тот, кто ищет правду, добивается
правды, на самом деле хочет внести свою, внутреннюю правду в
мир, в жизнь.
Благо, как и истина, — оценка объективного положения дел,
его интерпретация: Я, признаться, в этом переселении не вижу
большого блага (Л. Гинзбург). Поэтому если добро обычно не
используется в контексте таких слов, как оказаться, считаться
и т. п., то для блага подобные употребления типичны. С другой
стороны, если речь идет о поступках человека, то говорят делать
добро, творить добро, потому что добро заключено в самом
поступке человека, в его побуждениях. Нельзя в современном
языке сказать *делать благо, *творить благо, так как благом может
считаться не сам поступок, а то положение дел, которое
объективно сложилось в результате. Ср. устаревший пример: Удались
от зла и сотвори благо, — говорил поп попадье (А. Пушкин).
Если индикатор правды, и добра внутри человека, то истина и
благо — вне его. Поэтому они могут ассоциироваться с чем-то
холодным и враждебным человеку. Человека могут побуждать ради
его же блага или ради истины сделать то, что противно его душе.
А добро и правда всегда в гармонии с человеческой природой.
Таким образом, по признаку «абсолютность/относительность»
истина и добро противопоставлены правде и благу, а по признаку
локализации внутри человека или вне его правда объединяется с
добром, а истина — с благом. Получается, что для разума
гарантией абсолютности является внеположенность человеку,
объективность, а для души, наоборот, гарантией абсолютности может
быть только максимальная субъективность, ибо нравственный
закон, как говорит Кант, внутри нас.
Интересно, что если статичность добра связана с тем, что оно
внутри человека с его не ошибающимися сердцем и совестью, то
аналогичная статичность истины определяется ее положением
как раз вне пристрастного и заблуждающегося человека.

«Звездное небо над головой»
615
Важен также вопрос об иерархии ценностей. И здесь пары
тоже не симметричны. В паре добро-благо очевидным образом более
высокой ценностью является добро, представление о котором
образует основу морали, тогда как благо имеет утилитарный
оттенок и не является достоянием этики. А в паре правда-истина
вопрос об иерархии не решается столь однозначно. Истина — это
высшая эпистемическая ценность. Однако правда иногда бывает
важнее истины, поскольку часто человек ценит живое движение
души выше, чем любое торжество интеллекта.
Семантическая поляризация и в паре правда-истина, и
особенно в паре добро-благо (здесь степень этой поляризации такова,
что синонимы практически ни в каких контекстах не взаимоза-
менимы), — достижение в основном последних полутора веков.
Раньше различие между членами пар было в основном
стилистическим, прагматическим и т. п. Можно сказать, что прямо на
наших глазах осуществилось языковое оформление важнейших
культурных концептов.
ЛИТЕРАТУРА
Апресян, Богуславская, Левонтина, Урысон 1997 — Апресян Ю. Д.,
Богуславская О. Ю., Левонтина И. Б., Урысон Е. В. Новый
объяснительный словарь синонимов русского языка. Первый выпуск. М., 1997.
Арутюнова 1991 --Арутюнова Н.Д. Истина: фон и коннотации //
Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.

Т. В. Топорова
ДРЕВНЕГЕРМАНСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
О ПРАВЕ И ПРАВДЕ
1. В мифопоэтической модели мира понятие права как
юридического института, регулирующего жизнь коллектива, ассоциируется
с идеей правильности, закономерности, упорядоченности и восходит
к схеме творения, важнейшим элементом которой является
установление, кодированное «тетическим» глаголом — и.-е. *dhe-
'наделять объекты существованием' (ср. др.-инд. dhdman 'закон',
греч. θέμις 'право, закон', др.-исл. domr 'суд', рус. суд) и всегда
имеющее положительные коннотации (ср. этимологическую связь и.-е.
*es- 'быть, существовать' и *esu- 'хороший'). Право формируется по
образцу универсального космологического закона, управляющего
вселенной, ср. авест. аёа- 'право (особенно божественное)' наряду
с др.-инд. rta-, др.-перс. arta-, лат. ars, artus, ritus, обозначающими
'порядок, гармоническое устройство частей целого' [Benveniste 1973,
379]. Право или предшествующее ему состояние, так называемое
предправо, в значительной степени ориентированы на создание
меры в социальном устройстве (ср. умбр, mers 'право', оск.
med-diss 'judex', др.-ирл. mess 'суд' < и.-е. *med- 'мерять'); они
подобны определенной организации, свойственной космизирован-
ной вселенной. В мифопоэтической традиции оппозиция «право-
отсутствие права» равноценна антитезе «космос-хаос», именно
поэтому право или его основные атрибуты могут осмысляться как
'начало, исходный пункт развития' (ср. ст.-слав, злконъ,
производное от конъ 'начало'). Поскольку учреждение права и
космогонический акт выполняют сходную функцию — построение
идеальной модели бытия, они обладают общим признаком — сакрально-
стью (ср., например, происхождение лат. ius 'право' из
сакральной формулы или связь древнеисландских юридических
терминов с магико-религиозной сферой: название ограждения тинга
(место суда в Скандинавии) — др.-исл. ve-bqnd букв, 'священные
узы', heilagr 'находящийся под защитой права' при обычном
употреблении heilagr в значении 'священный' [See 1964],
принадлежность др.-англ. зги), д.-в.-н. ewa 'закон' к области культа и права).
2. Результаты демиургической деятельности — правила,
нормы служат основой для создания права, аналога космического
закона в десакрализованной сфере, соединяющего
первоначальное установление с его субъектом — этносом.

Древнегерманские представления о праве и правде 617
3. Правда представляет собой развитие понятия права в
моральной сфере. Не случайно сосуществование значений 'право',
'правильный', 'правда', например, в др.-исл. rettr, брет. gwir,
лит. teise,
4. Рассмотрим семантические мотивировки (СМ) понятия
«правда» в древнегерманских языках:
а) др.-исл. rett, Adj., N. 'правильно, в соответствии с правом',
rettr 'право', 'прямой', <и.-е. *ге§- 'прямой; располагать по прямой,
простирать' [Pokorny 1959, 854] (ср. др.-исл. rekja 'расстилать,
простирать', ср.-н.-н. reke 'ряд, порядок'; словосочетания типа др.-исл.
rekja iQg букв, 'протягивать закон' или retta iQg имплицируют
потенциальные способы конституирования юридических терминов).
Семантический переход «прямой» > «правильный», наблюдаемый в
и.-е. *ге§-, зафиксирован в возводимых к этому корню авест. rasta-,
греч. όρεκτός, лат. rectus; он имеет типологическую параллель в лит.
tiesus, ст.-слав. правн», тох. karme, алб. dreite [Buck 1949; Frisk 1966,
34]. Представления о «прямом» праве отражены также в
древнегреческой концепции о прямизне (ευθεία), сущности θέμις 'права' [Leist
1978, 233]. Антитетичный семантический переход «кривой» >
«неправильный» обнаруживается, например, в др.-исл. rangr, skakkr,
гот. wraiqs, др.-англ. wdh, греч. σκόλιος, лат. prdvus, слав, кривъ
[Pokorny 1959,1181]. СМ 'сгибать' (т. е. 'делать кривым') отражена в
обозначениях лжи — др.-исл. lygi < и.-е. Heug- 'сгибать', др.-ирл.
gau <и.-е. *geu- 'гнуть'. Противопоставление «прямой» правды и
«кривой» лжи, встречающееся во многих индоевропейских языках,
по-видимому, имеет мифопоэтические истоки, ср. славянские
персонифицированные образы Правды и Кривды [Мифы 1982, 328];
б) гот. sunja 'истина', sunjeis 'истинный', др.-исл. sannr
'истинный, правдивый' < и.-е. *snt-, Part. Praes. < *es- 'быть,
существовать'. СМ правды как 'сущей' актуальна на древнегерманской
стадии — ср. гот. Ы sunjai 'действительно, воистину', др.-исл.
sand-bani 'действительный убийца', др.-швед. sandxrpiuwer
'настоящий вор' [Seebold 1969, 232], гот. bi-sunjane, G. PI.
'(существующих) вокруг' [там же, 16]. Представления о правде — 'сущей'
имели индоевропейские истоки — ср. др.-инд. satya< *sntyd
'правда' — san, satas 'сущий', греч. το έόν 'правда', ών, δντος 'сущий',
лат. sons 'виновный' ('действительный, сущий'> 'действительно
виновный'). Уместны аналоги с древнегерманской концепцией права,
отождествляемого с обычаем (др.-англ. peaw 'право' — д.-в.-н. thau
'привычка, обычай'), с происходящим, в конечном счете — с
реальным, сущим. Древность, исконность права, существование от
века определяли задачи судьи (нем. Urteilsfinder, ср. др.-англ. to

618
Τ. Β. Топорова
rihte findan 'находить право'). Справедливо высказывание: «Zwar
ist jedes Recht ein Sollen, xmd doch kann man sagen, dass der Akzent
nur beim modernen Recht auf diesem Sollen liegt, beim alten aber auf
dem Sein» [Rehfeldt 1954, 8] («На самом деле каждое право
выражает долженствование, и все же можно утверждать, что только
в современном праве акцентируется момент долженствования, в
древнем же праве—момент бытия»);
в) др.-англ. treow 'вера, верность, правда', ср.-англ. trewe, н.-англ.
true 'истинный, правдивый', гот. triggws, др.-исл. tryggr 'верный,
надежный', гот. triggwaba 'крепко, прочно', triggwa 'договор, союз',
trauins 'доверие, надежность', trauan 'доверять', др.-исл. trua
'верить' и др. < и.-е. *dreu- < *derii- (гот. triu 'дерево', рус. дерево, греч.
δρυς 'дуб'). В кельтских языках, как и в германских, данный
индоевропейский корень зафиксирован как в материальной (др.-ирл. daur,
dair 'дуб', кимр. derwen), так и в духовной сфере (ирл. drui, галльск.
Druides< *dru-uid-). И.-е. *deru-, *dr-e#- вызвал многочисленные
лингвистические дискуссии Э. Бенвенист отверг гипотезу Г. Остхофа о
тождестве значений 'быть верным' — 'быть крепким как дуб' и
акцентировал внимание на вторичности значений 'дерево' и 'вера',
возводимых им к значению 'быть крепким, твердым, здоровым'. Однако в
дальнейшем предпринимались попытки ревизии тезиса Бенвениста, в
частности предлагалось семантическое обоснование развития смысла
'вера' из 'дерева' как образа мира «с характерным переходом —
'название объекта почитания'-» 'почитание (религиозное)'-» 'вера'»
[Топоров 1975, 383-384];
г)др.-сакс, д.-в.-н. war 'истинный, правдивый' — др.-исл. vaerr
'приятный', Vdr 'имя богини', vdrar, N. PL 'клятвы, обеты', др.-англ.
юзгг 'договор, верность, защита', д.-в.-н. wdra 'договор, мир', гот.
tuz-werjan 'сомневаться'< и.-е. *ueros 'внушающий доверие,
истинный' [Pokorny 1959, 1165], ср. лат. verus, др.-ирл. fir, кимр. gwir;
ц.-слав. вера.
На основании анализа СМ можно сделать некоторые выводы:
1. В номинации правды отражены два аспекта: ее восприятие
с точки зрения объекта ('сущая' — гот. sunja) и субъекта
('правильный, правдивый' — др.-исл. rettr 'внушающий доверие',
др.-англ. treowe, д.-в.-н. war). Ср. СМ греч. αλήθεια 'истина' как
'нескрытая' (λανθάνω 'прятать', свойство объекта) и 'незабвенная'
(λήθη 'забвение', отношение субъекта) [Snell 1978].
2. В древнегерманских обозначениях правды доминируют
семантические компоненты 'крепость, твердость, прочность,
надежность' (др.-англ. treowe, д.-в.-н. war). Неизменность, незыблемость,
стабильность и статичность правды коренятся в ее отождествле-

Древнегерманские представления о праве и правде 619
нии с обычаем, происходящим, реальным, сущим (гот. sunja),
возведенным в ранг нормы в результате демиургического акта.
3. СМ правды указывают на ее неразрывную связь, с одной
стороны, с юридической (др. -исл. rettr 'правильный, правдивый' — rettr
'право', гот. sunja 'истина' — gasunjon 'свидетельствовать (в суде)',
др.-англ. treowe 'истина' — гот. untriggws 'несправедливый', д.-в.-н.
war 'истинный, правдивый' — wdra 'договор, защита, мир'), а с
другой — с магико-религиозной сферой (др.-англ. treow 'правда' —
др.-исл. trua 'веровать', д.-в.-н. war 'истинный, правдивый' —
др.-исл. Var 'имя богини'), истоки которой кроются в отсутствии
противопоставления внешнего и внутреннего императива в поведении
коллектива (т. е. в единстве права и правды) и в сакральности,
унаследованной от прецедента—установления меры при первотворении.
4. В нравственной сфере правда изофункциональна
всеобщему космологическому закону, управляющему вселенной, и
поэтому в качестве ее символов фигурируют универсальные
репрезентанты модели мира — мировое древо (др.-англ. treow 'правда' —
гот. triu 'дерево') и праздник (д.-в.-н. war 'истинный' — др.-исл.
Ql-v&rr 'от пива веселый', verdr 'пир', греч. εορτή 'праздник').
ЛИТЕРАТУРА
Мифы 1982 — Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2.
Топоров 1975 — Топоров Б. Н. Прусский язык: Словарь А-Д. М., 1975.
Benveniste 1973 — BenvenisteE. Indo-European language and society.
London, 1973.
Buck 1949 — Buck С D. A dictionary of selected synonyms in the principal
Indo-European languages. Chicago; London, 1949.
Frisk 1966 — Frisk Ηj. Kleine Schriften zur Indogermanistik und zur
griechischen Wortkunde. Goteborg, 1966.
Leist 1978 — Leist B. W. Alt-arisches jus gentium. Innsbruck, 1978.
Pokorny 1959 — PokornyJ. Indogermanisches etymologisches Worterbuch.
Bern; Munchen, 1959. Bd. 1, 2.
Rehfeldt 1954 — RehfeldtB. Recht, Religion und Moral bei den fruhen
Germanen// Zeitschrift der Savigny-Stiftung fur Rechtsgeschichte.
Germ.Abt. 1954. Bd. 71.
See 1964 — See K. von. Altnordische Rechtsworter. Tubingen, 1964.
Seebold 1969 — SeeboldE. Germanisch sanp-/sund- 'seiend, wahr'// Die
Sprache. 1969. Bd. 15.
Snell 1978 — Snell B. Der Weg zum Denken und zur Wahrheit: Die Entwicklung
des Wahrheitsbegrif f s bei den Griechen // Hypomnemata: Untersuchungen
zur Antike und zu ihrem Nachleben. Ruprecht; Gottingen, 1978.

Т.Б.Алисова
КОНЦЕПТ ИСТИНЫ У ДАНТЕ
ВXIIIв. Западная Европа переживала «осень Средневековья».
Всплеск духовной активности, стимулированный переводами на
доступную любому грамотному человеку латынь трактатов
Аристотеля «Метафизика», «Этика», «О душе» и комментариев к ним
Аверроэса (Ибн Рушда), привел к обновлению теолого-философ-
ской картины мира. Идущее от Августина порицание научного
любопытства (libido experience noscendique) уступает место
культу разума (ratio, intellectus). Сама теология рационализируется
путем возведения Аристотеля в ранг официального
католического философа. В то же время благодаря научной активности авер-
роистов-натурфилософов (медики Болонского университета, ло-
гики-модисты Сигер Брабантский, Боэций Дакийский и др.)
философия, как светская наука, получает право на существование,
независимое от теологии. В связи с этим понятие истины
раздваивается на «истину научную», основанную на опыте и на
доказательствах, вытекающих из естественных причин (per causas
naturales), и «истину теологическую», основанную на вере.
Между ними помещаются общие суждения, высказывания
авторитетов и врожденные идеи (vera per se nota), относительно которых
Фома Аквинский задается вопросом, являются ли они также
объектом веры (objectum fidei).
В сочинениях философов и теологов XIII в. концепт истины и
связанные с ним понятия добра, совершенства, красоты, формы и
материи, разума и интуиции, знака и означаемого
рассматриваются с неодинаковых позиций, восходящих к авторитетным
источникам разных эпох. Поэтому наиболее точное определение
истины в синхронии может быть получено только при рассмотрении
этого концепта в языке какого-либо одного репрезентативного
автора рассматриваемой эпохи. Таким автором, замыкающим
средневековый культурный горизонт, был Данте — творец
литературного итальянского языка, поэт, философ, филолог, политик
и пророк, для которого поиски истины были основной творческой
и жизненной задачей.
В сочинениях Данте [Dante 1965] истинностная оценка
затрагивает три области:
1) модальную установку к сказанному (истинно, истинно
говорю я вам), где «истине» (verita), имплицирующей знание, проти-

Концепт истины у Данте
621
вопоставлены, с одной стороны, «ложь» (menzogna) и
«заблуждение» (errore), а с другой— «мнение» и «сомнение» (opinione, dubbio);
2)ценностную характеристику содержания «предмета»,
«вещи» (res), т. е. пропозиции или только ее именных актантов, где
«истина» относится как к потенциальным свойствам предметов,
так и к их актуализации в индивиде (настоящий мужчина,
истинный артист, праведный суд). Здесь оценка истинности
сближается или сливается с интенсификаторами положительных
качеств предмета и связана с понятиями цели (fine) и
совершенства (perfezione). Истинности в этом смысле противопоставлены
понятия несовершенства и бесцельности, бесполезности;
3) отношение знака к его смыслу (истинный смысл, настоящее
значение, правильное понимание или толкование), где
предыдущий вариант «истины» осложнен тем, что знак — «вещь» особого
рода, имеющая означающее, означаемое и денотат.
Итак, «истина» в текстах Данте семантически членится на
Veritas de dicto, Veritas de re, Veritas de signo. Различные
смысловые модификации концепта «Veritas» происходят у Данте также
в зависимости от позиции этого концепта во фразе и в тексте,
которая предопределяет выбор лексем и их морфологию.
Рассмотрим теперь лексические, синтаксические и текстовые
проявления Veritas во всех трех областях на материале
итальянских и латинских сочинений Данте.
I.Veritas de dicto. Первичная синтаксическая позиция —
эксплицитный модус, вводящий дополнительное придаточное —
диктум.
Истинность суждения, замыкающего ряд логических
доказательств, представлена безличным модусом е manifesto 'очевидно'
и его развернутыми вариантами, включающими глагол vedere *:
manifestamente adunquepuo vedere chi bene considera che... (Conv.,
I, I, 6) — «итак, с очевидностью сможет увидеть каждый, кто
хорошо посмотрит...» Добытая через логические рассуждения
научная истина — предмет восхищения и зависти. Так, в 10-й Песни
«Рая» Фома Аквинский представляет Данте Сигера Брабантского
как того, кто вывел завидные истины: silogizzo invidiosi veri (Par.,
Χ, 138). Такое «посмертное признание Фомой заслуг своего
идейного противника» было достаточно смелым подтверждением их
истинности со стороны Данте.
В позиции модуса чужой речи, вводящего истинностное
суждение, находится ссылка на авторитет (Св. Писание, отцы церк-
* Здесь и далее сохранено правописание первоисточников.

622
Т.Б.Алисова
ви, Аристотель, Цицерон). Такая фраза обычно предваряет
цепь последующих рассуждений, см., например, начало «Пира»:
Si come dice lo Filosofo nel principio de la Prima Filosofia, tutti li
uomini naturalmente desiderano di sapere (Conv., I, I). — «Как
говорит Философ в начале Первой Философии, все люди по своей
природе стремятся к знанию». То, что мнения Аристотеля и его
последователей — перипатетиков достойны максимального
доверия, Данте считает необходимым доказать и среди доказательств
приводит аргумент почти всеобщего их приятия (Conv., IV, VI, 7).
Между научной истиной и истиной, основанной на
всеобщем мнении, доверии к авторитетам и на вере, существует
модальное различие: первая, как вывод из ряда силлогизмов,
подается категорически; вторая более субъективна и допускает
плавный переход от веры к мнению, тем более что оба этих модуса
вводятся одним глаголом credere 'верить; считать, полагать'. Ср.
у Данте: ...те degno а его пё io ne altri crede (Inf., II, 33) — «ни я,
ни другие не считают, что я этого достоин»; a guisa del ver
primo che Гиот crede (Par., II, 45) — «Там то, во что мы верим,
станет зримо, / Само понятно без иных мерил; / Так — первоис-
тина неоспорима» (пер. М. Лозинского).
II. Veritas de re. Определение этого вида истины имеется в
письме XIII (к Кан Гранде), где Данте, приводя формулировку
Аристотеля, дает ей собственную интерпретацию: Sicut dicit Phi-
losophus in secundo Metaphysicorum, «sicut res se habet ad esse, sic
se habet ad veritatem», cuius ratio est quia Veritas de re, que in veri-
tate consistit tanquam in subiecto, est similitudo perfecta rei sicut
est (Ep., XIII, 14) — «Как говорит Философ во второй части
Метафизики, „как вещь относится к бытию, так же она относится к
истине", что означает, что истина о вещи, содержащейся в истине
как в своем субъекте, есть совершенное подобие вещи, как она есть».
Обычная форма выражения для «истины о вещи» —
прилагательное ver о или наречие veramente, а также их многочисленные
синонимы. Основной из них — perfetto9 входящий в определение
истины.
Существительные verita, il vero часто находятся на полпути
между Veritas de re и Veritas de dicto (например, la presenza ris-
tringe lo bene e lo male in ciascunopiii che il vero поп vuole (Conv., I,
IV, 12) — «Присутствие человека преуменьшает как хорошие,
так и дурные его качества больше, чем то соответствует
истине». Четкое и устойчивое значение «Veritas de re» имеют
синонимичные существительные bontade, virtude, nobilitade,
обозначающие высшую степень положительных качеств, которые пред-

Концепт истины у Данте
623
назначены для определения полезной человеку цели: ciascuna
cosa ё virtuoso, in sua natura che fa quello a che ella ё ordl·
nata; e quanto meglio lo fa tanto ё piii virtuosa. Cosi lo sermone,
lo quale ё ordinato a manifestare lo concetto umano, ё virtuoso
quando quello fa, e piii virtuoso quello che piii lo fa; onde, con cio sia
cosa che lo latino molte cose manifesta concepute ne la mente che lo
volgare far поп pud, si come sanno quelli che hanno Vuno e Valtro
sermone, piii ё la vertii sua che quella del volgare (Conv., I, V,
12) — «всякая вещь хороша по своей природе, когда она делает
то, к чему она предназначена; и чем лучше она это делает, тем
более она хороша... Так и язык, предназначенный для выражения
человеческих мыслей, хорош, когда он это делает, и тем более
хорош, чем лучше он это делает; поскольку же латынь способна
выразить многие мысли, которые нельзя передать на народном
языке, ее достоинства выше, чем достоинства итальянского».
Разнообразие названий для оценки предмета по
максимальному соответствию образцу объясняется тем, что «достоинства»
(virtu) различных вещей должны удовлетворять различные
потребности (appetitus) людей, чувственные и интеллектуальные.
При этом совершенная вещь должна удовлетворять потребности
максимального количества людей. Если достоинства вещи
удовлетворяют лишь избранных или оказываются
невостребованными, они имеют несовершенное существование или остаются в
потенции — la bontade inpotenza che поп ё essere perfettamente
(Conv., I, IX, 6). И Данте, после того как он дал высокую (по
сравнению с volgare) оценку латыни, исходя из ее внутренних качеств —
структуры, стабильности, неизменности во времени и в
пространстве, обнаруживает ее несовершенство в плане коммуникативном.
Кроме того, ее красота — создание искусственное, а не природное
свойство. В последних главах «Пира», и особенно в De Vulgari
Eloquentia, он считает родной volgare более благородным, чем
латынь, так как volgare «naturalis est nobis, cum ilia potius artificia-
lis existat» (De V. E., I, I, 4). Многие возможности volgare, однако,
оставались до Данте скрытыми, например «способность
выражать высокие и новые мысли не менее полно и соразмерно, чем
латынь» (Conv., I, X, 12). И Данте, движимый любовью к родному
volgare, пишет свой ученый комментарий к канцонам — «Пир», где
обнаруживается величие (grandezza) родного языка и его
способность manifestare la conceputa sentenzia (Conv., I, X, 9).
Actio agentis, сообщающая вещи полноту бытия, является
«благим деянием» (virtuosa operazione), которое наряду с
познанием истины составляет «высшее благо» (summum bonum), т. е.

624
Т.Б.Алисова
цель жизни человека. «И тот, кто лишен этого блага, — пишет
Боэций Дакийский, — пусть знает, что он несовершенный индивид
своего вида и действия его не человеческие» (пит. по [Corti 1981,
91]). Те же слова Данте вкладывает в уста своего Улиса: fatti поп
foste a viver come bruti, та per seguir virtute e canoscenza (Inf.,
XXVI, 119) — «вы созданы не для животной жизни, а для того,
чтобы стремиться к доблести и познанию».
Благое деяние (virtuosa operazione) имеет целью приносить
счастье наибольшему количеству людей. Эта конечная цель, по
мысли Данте, может быть достигнута только в условиях
единовластия, приносящего всеобщий мир (pax universalis),
являющийся тем путеводным знаком (signum prefixum), к которому
сводятся все рассуждения, как к очевиднейшей истине (tanquam
in manifestissimam veritatem; Mon., I, IV, 6). Идея «истины»,
таким образом, складывается из почти чувственно
воспринимаемого «очами разума» «путеводного знака» и чисто рациональной
«конечной цели». Динамичный характер истины у Данте связан с
воспринятой им аверроистской концепцией потенциального
интеллекта (intellectus possibilis), который проявляется полностью
только в роде человеческом, взятом вместе (genus humanum simul
sumptum), и распределяется по индивидам неравномерно. Этот
глобальный процесс актуализации интеллекта объединяет людей
через их разумные действия, например такие, как создание
общего языка volgare illustre и всеобщей монархии. В зависимости от
их способностей полноценные индивиды предназначены Богом к
жизни созерцательной или к жизни активной и в своей
деятельности как бы дополняют друг друга. Например, «монарх должен
прислушиваться к советам мудреца, чтобы править по
справедливости» — congiungasi la filosofica autoritade con la imperiale, a
bene e perfettamente reggere (Conv., IV, VI, 18).
III. Veritas de signo. Данте в трактате «О народном
красноречии» определяет знак как двустороннюю единицу,
одновременно чувственную и рациональную: nam sensuale quid est, in
quantum sonus est; rationale vero in quantum aliquid significare
videtur ad placitum (De V. E., I, III, 3). Философия знака,
воспринятая Данте от Аристотеля, Августина (см. [Ruef 1981]) и
Исидора Севильского, во многом совпадает с трактовкой знака в
современной семиотике (см. [Есо 1982, 260]), хотя и содержит
множество типично средневековых представлений, из которых можно
выделить два, так или иначе связанных с античными теориями о
происхождении языковых знаков physei или thesei, т. е. по
природе или по договору.

Концепт истины у Данте
625
1. Положение Аристотеля о том, что человек не может ничего
понять без чувственно воспринимаемых образов — phantasmata,
называемых Фомой Аквинским также figurae, — приобретает в
языке отцов церкви гипертрофированные формы. За каждым
словом и за каждым предметом тянется шлейф его
метафорических смыслов, которые нужно раскрыть с помощью
интерпретации. Хорошо известно фигуральное прочтение Ветхого Завета,
события и персонажи которого предсказывают события Нового
Завета. Возникают тексты, похожие на шарады, как, например,
отрывок из рассуждений Августина, приводимый у Ф. Маццони:
pes animae recte intelligitur amor; quicum pravus est, vocatur
cupiditas aut libido, cum autem rectus, dilectio vel charitas (Enarr.
in Ps., XII, 3-5) — «„нога души" означает на самом деле „любовь";
если любовь неправедна, она называется „страсть" или „похоть",
если она праведна, то это „привязанность" или „милосердие"»
[Mazzoni 1967, 96]. Этой цитатой Ф. Маццони уточняет смысл
стиха первой песни «Ада»: si che'lpie fermo sempre era'lpiii basso
(Inf., I, 30), где «опора на оставшуюся внизу, т. е. левую, ногу»
означает «преобладание в душе идущего низменных видов любви —
cupiditas, libido, от которых ему нужно было освободиться». Как
видно из комментариев Маццони, почти каждое слово первой
песни «Ада» было скрытой отсылкой к текстам Священного
Писания или к Августину, где можно найти глубинное значение
текста Данте. Это глубинное значение метафизично. Ближе к
поверхности находятся значения назидательное и моральное.
Наконец, буквальное значение тоже имеет право на самостоятельное
существование. Сам Данте так объясняет в «Пире» (Conv., II, I, 1)
соотношение этих смысловых слоев: «Следует знать, что текст
может быть понят и объяснен самое большее в соответствии с
четырьмя смыслами. Один из них называется буквальным (litterale), и
он не выходит за пределы обманчивых слов (parole fittizie), как,
например, в сказках поэтов. Другой смысл называется
аллегорическим, он скрывается под покровом этих сказок, и это — истина,
скрытая под красивой ложью (ё una veritade ascosa sotto bella
menzogna)... я разберу сначала буквальный смысл, а потом
перейду к аллегорическому, т. е. к скрытой истине (la nascosa veritade)».
В письме к Кан Гранде, где разбираются четыре смысла
«Божественной Комедии», Данте определяет свое сочинение как много-
смысленное (polisemos, hoc est plurium sensuum; Ер., XIII, 20) и
предназначает его для комментирования, изучения и поучения.
2. Практика парафразы и метафорической зашифровки
смысла, существовавшая начиная с поздней античности вплоть до позд-

626
Т. Б, Алисова
него Средневековья, парадоксально соседствует у Данте с
древним представлением об органической связи имени (знака) и
обозначаемой вещи: nomina sunt consequentia rerum (V. Ν., XIII, 4).
Ради установления причинно-следственной связи между
означающим и означаемым Данте в трактате «Пир» решительно
отвергает (е falsissimo che...) правильную этимологию слова nobile —
«благородный» как происходящего от cognoscere — «знать» и
предлагает его произвольное «аналогическое» толкование как
поп vile, т. е. «не низкий» (Conv., IV, XVI, 7).
Наконец, существует и четвертый тип истины, никак не
представленный в философских комментариях самого Данте, но
присутствующий в его поэтических сочинениях. Это истина
художественная, присущая «живому образу», о котором Микеланджело
(кстати, большой поклонник Данте) говорит в своем
философском сонете: Negli anni molti e nelle molte prove cercando, il saggio
al buon concetto arriva dun'immagine viva... — «После
многолетних поисков мудрец приходит к правильному замыслу живого
образа...» Воплощение же замысла под силу лишь «истинному
артисту (Fottimo artista), чья рука повинуется интеллекту», — как
пишет тот же Микеланджело в другом столь же знаменитом сонете.
Такую творческую силу Данте в себе ощущал и называл «неким
божественным даром» (divinum quoddam munus; Ep., XIII, 47).
Подобно Богу, он сотворил живущие по сей день образы. Однако
живы они именно благодаря буквальному смыслу слов, из
которых они созданы, и содержание этих образов не может быть
пересказано в другой форме без ущерба для их истинности. Так то, что
Данте называл «красивой ложью», оказалось художественной
правдой, и Данте-поэт одержал верх над Данте-философом.
ЛИТЕРАТУРА
Corti 1981 — Corti Μ. Dante a un nuovo crocevia. Firenze, 1981.
Dante 1965 ■— Dante. Tutte le opere di Dante. Milano, 1965.
Eco 1982 — Eco U. II problema estetico in Tommaso d*Aquino. 2 ed. Milano,
1982.
Mazzoni 1967 — MazzoniF. Saggio di un nuovo commento alia Divina
Commedia: Inferno, canti I, II, III. Firenze, 1967.
Ruef 1981 ■— RuefH. Augustin tiber Semiotik und Sprache. Bern, 1981.
Conv. — Dante. Convivio.
De V. E. — Dante. De Vulgari Eloquentia.

Концепт истины у Данте
627
Enarr. inPs. — Augustinus Aurelius. Enarratio in Psalmos.
Ep. — Dant e. Epistole.
Inf. — Dante. La Divina Commedia: Inferno.
Mon. — Dant e. Monarchia.
Par. — Dante. La Divina Commedia: Paradiso.
V.N. — Dante. Vita Nouva.

Г. В. Гриненко
МАГИЯ И ЛОГИКА ИСТИННЫХ ИМЕН
Истоком современных логических исследований имен как
особого вида языковых выражений можно считать работы Б. Рассела
в области теории дескрипций и исследования Г. Фреге, связанные
с разработкой им метода отношения именования. Многие
проблемы, возникшие при анализе имен, до сих пор являются
объектом широких обсуждений, например проблема жестких и
нежестких десигнаторов, кроссидентификации, характер отношения
именования, референциального и атрибутивного использования
имен, трактовка утверждений тождества, проблема смысла
простых имен-ярлыков и т. п.
Задача, которую мы здесь ставим, состоит в том, чтобы
выявить специфику ряда этих проблем на материале, который ранее
не был объектом логических исследований, а именно сакральных
текстов и религиозно-магических учений. Подчеркнем, что мы не
обсуждаем здесь вопрос о самой возможности и эффективности
магического воздействия на действительность. Для наших целей
достаточно, что на протяжении тысячелетий в человеческом
обществе существовала и до сих пор существует вера в
действенность магии и в существование различных сверхъестественных
сил, которая нашла выражение в особом понимании языковых
знаков, в частности имен, и в выявлении или приписывании им
особых свойств, некоторые из них релевантны для нашего анализа.
Имя играет важную роль во многих культурах и религиозных
учениях. Так, по поверьям жителей Древней Месопотамии и
Древнего Египта, личное имя человека является одной из его «душ»,
одной из духовных составляющих человеческой сущности. Имя
может выступать в качестве «оберега», отгоняющего от его
носителя злых духов путем обмана последних (например, Заратуш-
тра — «Староверблюдый» или «Тот, чьи верблюды стары»), или
обеспечивать человеку покровительство божества, ангела,
святого и т. п. за счет вхождения в имя человека имени
соответствующего существа (Эхнатон — «Угодный Атону») либо же полного
совпадения имени человека и имени его покровителя (Георгий,
Мария). В ряде учений утверждается, что имя человека может
определять его характер, отношения с окружающими, его
личную судьбу и даже быть связано с рядом культурно-исторических
событий (см., например, [Флоренский 1993]).

Магия и логика истинных имен
629
Несмотря на разнообразие религиозно-магических учений, во
многих из них прослеживаются общие черты в трактовке слова и
имени. Одна из важнейших особенностей этого подхода —
дифференциация языка на священный, элементами которого и
являются истинные (подлинные, настоящие и т. п.) имена, и обыденный
язык, элементами которого будут неистинные имена
(неподлинные, обычные и т. п.). Для священного языка характерно
совершенно иное, нежели для обыденного, отношение к
действительности: с его помощью мы не просто описываем действительность,
но творим ее, воздействуем на нее. Характеризуя отличие
священной речи (мантра) от обыденной (шабда), известный немецкий
ориенталист Г. Циммер пишет в книге «Вечная Индия»: «Мантра
суть сила, а не обычная речь, которой наш разум способен
противиться или может избежать. То, что своим звучанием выражает
мантра, существует, случается. Именно здесь, а не где-нибудь
слова являются деяниями, проявляющимися непосредственно»
(цит. по [Говинда 1993, 201]).
Сравнивая истинные имена с неистинными, мы видим: и те, и
другие могут обозначать одни и те же объекты, но характер
референции между истинным именем и его денотатом особый, так как
истинное имя связано с сущностью именуемого. И связь эта
такова, что вербальная манипуляция именем есть реальная
манипуляция денотатом. Отсюда знание истинного имени дает
посвященному власть над именуемым. Поэтому неудивительно, что
истинные имена часто хранились в тайне. В качестве иллюстрации
можно привести миф об Исиде, которая хитростью выведала у
бога Ра его истинное имя, благодаря чему ей удалось добиться
победы на суде богов, возглавляемом Ра.
Надо заметить, что имена богов, в силу высокого статуса их
носителей, играют особо важную роль в теологических
изысканиях и построениях. Так, весь «Гимн Ахура-Мазде» в Авесте
практически полностью посвящен именам верховного бога Добра и их
мистическому значению. Значительная часть усилий каббалистов
была посвящена отысканию истинных имен Бога и ангелов. В
исламе мы находим учение о девяноста девяти «прекрасных именах
Аллаха» и его сотом — тайном — имени. В христианстве тема
божественных имен проходит красной нитью через все мистическое
богословие от Дионисия Ареопагита (Псевдо-Дионисия), Григория
Паламы, Григория Нисского, Максима Исповедника и т. п. до
П. Флоренского, С. Булгакова, А. Лосева и др. То обстоятельство,
что проблема имени была объектом теоретических исследований
в различных религиозно-магических учениях, делает возможным

630
Г. В. Гриненко
их сравнительный анализ с пониманием имени, существующим в
современной логике.
Поскольку истинные имена трактуются обычно так, что их
скорее можно отнести к единичным именам (собственным именам,
личным именам, ономам, сингулярным термам и т. п.), то мы, за
неимением места, оставляем в стороне всю проблематику,
связанную с общими (нарицательными) именами, и в дальнейшем
под термином «имя» будем иметь в виду только сингулярные термы.
Как ни парадоксально, но до сих пор одной из важнейших
проблем логического анализа имени является его определение;
наиболее распространено следующее: «Имя — это слово, реже
сочетание слов, называющее, именующее вещь или человека»
[Словарь 1990, 175]. Основная проблема, связанная с такого рода
определениями, состоит в их эффективности. Отличить имена от
других выражений можно тремя способами. Во-первых, действуя
в пределах синтаксиса, мы можем указать отличительные черты
знаков, которые будем относить к классу имен. Во-вторых,
обратившись к семантике, мы можем выделить множество всех тех и
только тех объектов, знаки которых будем считать именами. И,
в-третьих, можно задать точные характеристики самого
отношения именования, для чего, возможно, потребуется учет и
некоторых прагматических факторов.
При построении формализованного языка можно избрать
любой из этих трех путей. Но естественный язык предстает перед
исследователем как данность, поэтому, когда речь пойдет о
синтаксической специфике имен, мы можем только искать,
обладают ли те выражения, которые мы интуитивно относим к классу
имен, какими-либо универсальными характеристиками,
присущими только им. Но «морфологические отличия имен от слов
других классов не универсальны и не поддаются обобщению, они
могут вообще отсутствовать» [там же]. Правда, те свойства
знаков, которые релевантны для логического синтаксиса, не
сводятся к морфологическим, но могут включать в себя еще и
грамматические (скажем, место в предложении), просодические
(ударение, тон — в тональных языках) и, возможно, другие показатели.
Но и в таком случае в естественном языке мы не только не
находим универсальных признаков, отличающих имена от других
выражений, даже внутри отдельных языков вряд ли можно
эффективно распознавать имена.
Второй путь — выделение множества объектов, которые
именуются, — представляется неплодотворным: именовать можно
любой объект — свойство, отношение, процесс, теоретический

Магия и логика истинных имен
631
конструкт и т. п., а не только вещь или человека. Кстати,
специфика рассматриваемого нами материала уже требует расширения
приведенного выше определения, так как вряд ли богов, демонов,
ангелов и т. п. можно причислить к вещам или людям, но никто
еще, кажется, не высказывал сомнений в том, что теонимы
являются именами. Так что вместо термина «человек», по-видимому,
лучше использовать «существо», что позволит учесть и
животных. Но возможность такого расширения определения «по
случаю» не лучшим образом характеризует сам этот путь. Поэтому
неудивительно, что основное внимание исследователи обращают
на изучение отношения именования (номинации).
Фундаментальный для современной логики подход к
отношению именования задается через принципы и понятия фрегевского
метода отношения именования. Ключевую роль при этом играет
понятие смысла, потому что смысл имени — это способ задания
значения (см., например, [Войшвилло 1989]).
Но если для дескриптивных имен информация об
обозначаемом объекте, заключенная в имени, позволяет выявить,
выделить, «вычислить» именуемый объект, то для простых
имен-ярлыков дело обстоит иначе. И будем ли мы их интерпретировать по
Расселу как скрытые дескрипции или же придерживаться
фрегевского подхода, в любом случае само такое имя информации о
своем денотате не несет. Некоторую информацию о денотате
можно получить из контекста использования данного имени,
какую-то информацию о денотате может ассоциировать с данным
именем его пользователь, но все, что обычно усматривается в
самом имени-ярлыке, это то, что данный объект так называется.
В результате либо именно эту «характеристику» имен-ярлыков мы
должны считать их смыслом, как в свое время предлагал А. Черч,
либо должны признать, что такие имена вообще не имеют
собственного смысла. Но тогда на чем основано для них отношение
именования? Каким образом оно устанавливается и за счет чего
поддерживается?
Известны два пути установления отношения именования для
имен-ярлыков: это остенсивное определение и утверждение
тождества «а = Ь», где а — имя с неизвестным нам денотатом, а Ъ — с
известным. Но если Ъ — это опять-таки имя-ярлык, то для него
встанет та же самая проблема. А если Ъ — сложное дескриптивное
имя, то, по принципу интенсиональной композиции, его смысл
зависит от смысла входящих в его состав простых имен.
Возможность дурной бесконечности устраняется только обращением к
остенсивному определению. Оно рассматривается как устанавли-

632
Г. В. Гриненко
вающее отношение именования, и вполне можно согласиться с
Б. Расселом, что по-настоящему жесткими десигнаторами
являются только имена, содержащие указательное местоимение этот
или тот. Но можно говорить и об использовании любых имен
как жестких десигнаторов в остенсивном определении типа «Это
есть а», где а — имя.
Однако теперь мы оказываемся перед проблемой эссенциа-
лизма (см., например, [Крипке 1982]). В интересующем нас
аспекте ее можно сформулировать следующим образом: после того
как отношение именования установлено, как оно в дальнейшем
поддерживается между тем же именем и тем же объектом? Как
будет проводиться кроссидентификация обозначаемого объекта в
возможных мирах, различных ситуациях, в разные моменты
времени, особенно при изменении свойств данного объекта?
Ситуация, когда с помощью остенсивного определения
задается отношение именования между именем-ярлыком и
неизвестным ранее объектом, соответствует в терминологии Б. Рассела
«знакомству», но не «знанию» об этом объекте. Но в таком случае,
при восприятии этого объекта, в нас происходит (часто
неосознанная) фиксация признаков этого объекта, выделение «пучка
свойств», о котором говорил Дж.Серль. И дескриптивные имена
данного объекта, которые мы теперь можем продуцировать, как
раз и будут базироваться на этих впечатлениях, разворачивая их
в определенную систему «знания». И уже от контекста будет
зависеть референциальный или атрибутивный характер
использования этих имен.
Но если по отмеченным нами признакам данный объект
совпадает с другим, то мы можем спутать соответствующие объекты,
приняв один за другой, как приняла Алкмена Зевса за своего
мужа: для нее в ту ночь отношение именования существовало между
именем Амфитрион и Зевсом, принявшим облик Амфитриона.
И аналогично, если объект изменился, мы можем не узнать его,
как не узнала Пенелопа Одиссея, вернувшегося из дальних
странствий. Тогда для имени-ярлыка просто не имеет места отношение
именования к такому объекту (для данного субъекта, в данный
момент времени и т. п.), а если имя дескриптивно и содержит
признаки, которые объект уже утратил, то возникает
возможность парадоксов (антиномий отношения именования). Но обычно
люди предпочитают с этим мириться: в романе Г. Маркеса «Сто
лет одиночества», только начав страдать от забывчивости, его
герои стали писать на вещах, животных, людях их имена, введя в
свой обиход действительно жесткие десигнаторы. В обычных же

Магия и логика истинных имен
633
условиях только на научных конференциях их участники носят
на груди таблички со своими именами.
Указанные выше проблемы связаны с трактовкой имен как
чисто условных знаков, символов — по классификации Ч. Пирса.
Иную природу имеют истинные имена.
К религиозно-магическим концепциям характеристика
условных знаков менее всего приложима. С рядом оговорок можно
усмотреть в них черты индексов, хотя и не вполне корректно
говорить, что означаемое является причиной имени, порождает имя,
ибо истинное имя есть скорее часть означаемого. Поэтому о
порождении имени-следствия денотатом-причиной можно говорить
скорее в аспекте узнавания этого имени каким-то субъектом (в том
числе и носителем данного имени).
Ближе всего — из всех выделенных Ч. Пирсом типов знаков —
к истинным именам подходят иконические знаки, но и здесь есть
своя специфика. Сходство между именем и именуемым
осуществляется скорее через наличие у них общей сущности, общей
природы, что и порождает их подобие. Причем подобие играет важную
роль в магических действиях, ибо по законам симпатической магии
сходные объекты взаимосвязаны. В этом смысле
манипулирование истинным именем — подобием именуемого аналогично
манипулированию с восковой фигуркой — подобием человека. (При
этом имя часто оценивается как носитель большего «сходства»,
нежели физическая модель. Поэтому при колдовстве с восковыми
фигурками для усиления «сходства» фигурка обязательно
нарекается именем человека, которого хотят заколдовать.) Именно
наличие у истинного имени и именуемого им объекта общей
сущности и является наиболее специфической чертой такого рода знаков.
Поэтому классификация Пирса нуждается в добавлении
четвертого вида знаков, которые мы назвали бы «сопричастными».
Для религиозно-магических представлений слова, в
особенности священного языка, уже на уровне простых составляющих
связаны с означаемым. Связь эта может быть непосредственной,
например произнесение, скажем, звука [л] заставляет
вибрировать, отзываться, реагировать все сущности, которым соприча-
стен звук [л]. (Близкая к этому концепция имеет место у Платона
[Платон 1968].) Второй способ связи — опосредованный: когда
произнесение или восприятие человеком соответствующего звука
действует на его психические силы, которые, в свою очередь,
могут воздействовать на бытие (см., например, [Говинда 1993]).
Эта сопричастность отдельных звуков (или графических
составляющих имени) некоторой именуемой сущности делает само

634
Г. В. Гриненко
имя носителем свойств, которыми обладает именуемый объект,
т. е. в определенном смысле каждое истинное имя
автологично. И использование истинного имени одновременно реализует
принцип предметности и автонимно (рассуждения об именах Бога
есть рассуждения о самом Боге). Отношение истинного имени к
внеязыковым сущностям больше похоже на отношение знаков
метаязыка к языку-объекту, причем метаязыка, погруженного в
язык-объект.
То обстоятельство, что элементы, составляющие имя,
порождают в нем некоторые свойства, превращает простое имя в
скрытую дескрипцию.
На уровне семантики в мистических представлениях об
истинных именах мы также сталкиваемся с весьма своеобразными
явлениями. Так, можно говорить о проявлении или реализации
здесь принципа «семантической абстракции отождествления»;
например, в каббале, где провозглашено тождество трех
Серафимов — числа, звука и буквы, при применении метода гематрии
можно говорить о тождестве значений всех имен, суммы цифр
которых тождественны (см. [Лайтман 1993]). Аналогичный подход
в суфизме, где происходит отождествление значений всех слов,
имеющих одинаковое написание в арабской системе
письменности. Еще один интересный вариант «семантического тождества»
мы находим в египетской «Книге мертвых», где (в 17-й книге)
душа умершего (его Ка) называет себя именами различных богов.
И установление здесь отношения именования есть
отождествление души умершего с соответствующими богами.
На уровне прагматики наиболее характерной особенностью
истинных имен является их использование: назвать правильно
имя означает позвать его носителя. И возможность употребить
правильно имя поэтому связана с рядом условий ситуации
использования: временем, местом продуцирования, личностью
субъекта, называющего имя, и т. п.
Все отмеченные выше характеристики истинных имен делают
их похожими на жесткие десигнаторы.
ЛИТЕРАТУРА
Войшвилло 1989 — Войшвилло Е. К. Понятие как форма мышления. М.,
1989.
Крипке 1982 — КрипкеС. Тождество и необходимость// Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. 13: Логикаи лингвистика (проблемы
референции).

Магия и логика истинных имен
635
Лайтман 1993 — Лайтман М. Каббала: Тайное еврейское учение.
Новосибирск, 1993.
Говинда 1993 — Лама Анагарика Говинда. Психология раннего
буддизма: основы тибетского мистицизма. СПб., 1993.
Словарь 1990 — Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Платон 1968 — Платон. Кратил // Платон. Сочинения: В 3 т. М., 1968. Т. 1.
Флоренский 1993 — Флоренский П. Имена. М., 1993.

ХольгерКуссе
ИСТИНА И ПРОПОВЕДОВАНИЕ.
«ЖИВОЕ СЛОВО» АРХИЕПИСКОПА АМВРОСИЯ
(КЛЮЧАРЕВА, 1820-1901) И СООТНОШЕНИЕ
МЕЖДУ ГОМИЛЕТИКОЙ И РИТОРИКОЙ
«Живое слово» и вопросы гомилетики
1. В 1892 г. было опубликовано «Живое слово» архиепископа
Харьковского Амвросия (Ключарева, 1820-1901) — краткое
пособие будущим проповедникам его епархии, написанное с целью
распространения и укоренения практики проповеди в Русской
Православной Церкви (РПЦ). К этому времени автор был уже
хорошо известным проповедником (см. [Felmy 1972, 99-169]), и
«Живое слово» получило форму описания собственного опыта
проповеди (см. [Архиепископ Амвросий 1903, 55]). Однако при
этом обсуждаются принципиальные для теории проповеди
вопросы [там же, 12].
2. Главные проблемы, которые обсуждались в
гомилетической литературе с середины XIX в. и вплоть до Поместного
Собора 1917-1918 гг., отражены в статье «Гомилетика» в
энциклопедии Брокгауза и Ефрона 1893 г. В ней профессор гомилетики
Н. Барсов так обрисовал задачи теории проповеди: «Главный
вопрос, которым прежде всего занимается Г[омилетика], — это
вопрос о существе, или природе, проповеди. Одно ли и то же,
по своей природе, проповедь церковная и ораторское искусство
вообще, составляет ли церковная проповедь лишь вид ораторства
вообще? В каком взаимоотношении находятся естественныя
способности к ораторству и благодать при проповеди?» [Барсов 1893,
161]. Обсуждение природы проповеди должно было определить ее
задачи в распространении проповедования в РПЦ. Однако и вне
определенного исторического контекста немаловажное значение
и для практики проповеди, и для разных гомилетических теорий
имеет вопрос о том, является ли проповедь ораторским
жанром или она противоположна по своей сути всем светским
genera orationis. Влияние на практику проповеди оказывает,
например, то, каким образом воспринимается признание самого
проповедника: считают ли его пророком или лишь излагателем
истины Евангелия. В первом случае нередко наблюдается отказ
от сознательной обработки проповеди. Ведь «неумение говорить»

Истина и проповедование
637
является типичным для пророчества топосом, как бы гарантией
непосредственного обращения Бога к человеку устами его
пророка. Так, например, говорит Бог Моисею: «Я буду при устах твоих,
и научу Тебя, что тебе говорить» (Исх. 4, 12); или пророку
Иеремии: «Я вложил слова Мои в уста твои» (Иер. 1,9).
Риторика и гомилетика
Спор о значении риторики для гомилетики, и сегодня
нерешенный, похож на «спор философии и риторики» (см. [Ijsseling
1988; Безменова 1991, 3-13]).
1. В христианстве риторике противопоставлено положение о
том, что божественная истина не нуждается ни в украшении, ни в
особых средствах убеждения. Апостол Павел писал в первом
послании к Корфинянам: «И когда я приходил к вам, братия,
приходил возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве
слова или мудрости... слово мое и проповедь моя не в
убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы...»
(1 Кор. 2, 1, 4). Однако в пользу риторики говорит мотив «ловца
человека» (см. Мк. 1, 17), ловящего людей словом, как рыб
сетью. Кроме того, христианский риторик может сослаться на
призыв Евангелия от Матфея (Мф. 25, 14-30) не скрывать данный
«талант», а умножить его. Именно об этом говорит и Амвросий в
«Живом слове»: «Наша обязанность отыскивать способности в
себе и других и взаимно поощрять друг друга к служению славе
Божией и благу человечества, помня, что, по притче Спасителя,
получивши от Господа и один талант, мы будем осуждены, если
зароем его в землю» [Архиепископ Амвросий 1903, 54].
2. В религиозной и богословской полемике о риторике спор
философии и риторики обостряется по мере того, как
соотношение между познанием и словесным его выражением, между
истиной и языком, приобретает существенное значение для жизни
человека. Вопрос об истине становится вопросом о спасении.
Вопрос об условиях возможности постижения и передачи истины
поставлен не только благодаря стремлению к познанию, но и
вследствие заботы о земном и небесном благе. Эта основная
корреляция религиозных понятий «истина», «спасение» и «благо»
представляет собой начало проповедования и учения о нем. Она
отражается в русской гомилетике XIX в. в таких определениях
проповеди, как, например, «речь или живое свидетельство о
нашем спасении и о средствах к его достижению...» [Певницкий
1908, 9]. В начале нашего века гомилет Михаил Тареев писал:

638
Хольгер Куссе
«Цель проповеди — призвать слушателей благовествованием ко
спасению» [Тареев 1903, 60].
3. Однако гомилетический дискурс отличается не только
корреляцией понятий истины и спасения. Колебание христианства
между принятием риторики в проповедовании и отрицанием ее
обусловлено и особенностями религиозного употребления языка.
Оно связано как с общим феноменом религиозной речи в смысле
функционального варианта литературного языка, так и с
богословскими рассуждениями о языке (богословие слова).
Язык и религия
Задача религиозного употребления языка, которая состоит в
приведении его в максимальное соответствие религиозному
опыту и основным истинам веры, как в случае более или менее
отвлеченного дискурса (богословие), так и в случае непосредственных
религиозных действий (молитва, литургия и т. д.), приводит к
пределу выражаемости (см. [Schaffler 1983, 142]). В этом
отношении уместно исходить из широкого понимания религии,
предлагаемого такими религиоведами, как Рудольф Отто [Otto 1987],
Густав Меншинг [Mensching 1983, 10], Фридрих Гейлер [Heiler
1979, 562]. Они определяли религию как соотношение между
опытом СВЯТОГО и отвечающим этому опыту религиозным
поведением. Понятие содержания веры имплицирует
трансцендентность, для которой требуемое соответствие
имманентного языка a priori недостижимо. И для «отвечающего
поведения», в том числе для религиозного употребления языка,
характерно стремление к выражению невыразимого.
Возникающие на фоне этого парадокса словесные и текстуальные
формы выражения являются одновременно следствием и
предпосылкой религиозного опыта (см. [Schaffler 1983, 236-241]).
1. В христианской религии, которая основана на опыте
откровения личного Бога и в которой все религиозные действия по
крайней мере сопровождаются словом, «проблема языка»
получает принципиальное значение.
СЛОВО Божие в смысле религиозной категории вечной,
творящей и сохраняющей силы (Быт. 1, 1-3; Пс. 32, 9; 118, 89; см. о
премудрости: Притч. 8, 22-31), которое в христианстве обозначено
греческим философским понятием логос, воплощается в Христе (Иоан. 1)
и выражается человеческим языком, например, в пророческом
служении, в Священном Писании. Таким образом, вопрос об
условиях познания трансцендентных истин и возможности их выра-

Истина и проповедование
639
жения посредством языка приобретает новое качество: понятие
«истина» включено в понятие «Бог» (см. Иоан. 14, 6). И Бог, в
отличие от идеи Платона и рационально-логической истины или
«книги природы», не только пассивный «предмет», не только
объект познания, но, согласно религиозному убеждению, и его
субъект, сам себя открывающий познанию (относительно различения
религиозного и эпистемического понятий истины см. [Арутюнова
1991]). Следовательно, предпосылки возможности религиозного
познания — предпосылки возможности восприятия откровения.
Мистерия воплощения и веры в откровение СЛОВА через
человеческий язык допускает и гомилетическое принятие
риторики, и ее отрицание: или Бог становится человеком, принимая
«снисхождением» и человеческое слово (см. [Mueller 1986, 559]),
тогда риторика получает как бы «божественное одобрение». Или
своим воплощением Бог противопоставляет свое слово
человеческому, и тогда человеческое слово как бы преодолевается
смертью и воскресением воплотившегося логоса. Первый взгляд
иллюстрирует следующая цитата одного современного немецкого
гомилета: «Человечности проповеди свойственна теологическая
глубина (theologische Tiefendimension): она связана с
воплощением Бога в Иисусе Христе» [Wintzer 1990, 93]. Из второй же
интерпретации мистерии воплощения следует, что человеческие
усилия, направленные на убеждение, отвлекают от непосредственного
восприятия откровения божественного слова. К этому
направлению принадлежит и немецкий гоми лет Э. Турнейзен: «Церковная
кафедра должна быть могилой человеческих слов, ибо на ней идет
речь о воскресении, о Боге» [Thurneysen 1971, 101]. В этом
отношении любопытно следующее заявление Лютера: «Рот и слово
проповедника, слушанные мною, не его слово и проповедь, но
Святого Духа, который таким внешним средством дает веру и
благословляет» [Ijsseling 1988,111-112].
За Словом от Бога для верующего следует слово к Богу
(молитва) и слово о Боге (богословие), так что возникают вопросы о
возможности различения божественного и человеческого слова,
о соответствии употребления языка религиозной ситуации и
об истине сказанного. Главные ответы на эти вопросы в
истории христианства следующие:
1)lingua sacra: Особые языки (еврейский, греческий,
латинский и в некотором смысле церковнославянский) должны быть
особенно пригодными для передачи религиозного содержания;
2) призвание: Только определенные лица считаются
полномочными «проводниками» божественной истины;

640
Хольгер Куссе
3) инспирация: Определенные тексты (Священное Писание
и — в православном вероучении — священное предание)
считаются одухотворенными (см. 1 Петр. 1, 21). Они в религии суть
божественное слово.
2. Указанные попытки «защиты» религиозных истин в
первую очередь касаются и проповеди, поскольку она представляет
собой и непосредственное религиозное действие, и метадискурс о
религии. Она — речь о Боге и к Богу, и в гомилетике
обсуждается, в каком смысле она является словом от Бога.
Употребление священного языка отвергается указанием на то,
что «в интересе общедоступности проповеди, который прежде
всего и должен иметься в виду, необходимо, чтобы проповеди были
излагаемы чистым, правильным русским языком...» [В. Г. 1990, 15].
Однако идея lingua sacra еще чувствуется, когда от проповедника
требуется особый стиль, достойный его высокого предмета. По
словам В.Ф.Певницкого, «язык проповеднический должен иметь
свои специфические особенности, которыя оттеняют и отличают
его от того языка, каким пишутся светския сочинения и
журнал ьныя статьи» [Певницкий 1908,199].
Так как понятие призвания связывалось с понятием церкви,
являющейся в религиозном смысле вероучения избранным
носителем божественного откровения, уже VI Вселенский Собор (680 г.)
распространил право религиозного провозглашения (в том числе
литургийной проповеди) только на лиц, носящих церковный сан.
Наиболее «церковный» аргумент этого ограничения — таинство
священства. Вслед за вышеупомянутым гомилетом Н. Барсовым
церковь «усматривает в литургийной Щроповеди] функцию
благодатной жизни, т. е. находит... что главная продуктивная сила П. есть
благодать, даруемая в таинстве священства... Вот почему церковь в
своих канонах усвояет право литургийной П. только лицам,
имеющим благодать священства...» [Барсов 1898, 458]. Таким образом
вопрос о существе проповеди становится вопросом о существе
проповедника. РПЦ только на Поместном Соборе 1917-1918 гг. решила «для
большего... усиления и развития православно-христианского
благовестил, сообразно с требованиями настоящего времени... привлекать к
делу... и способных к проповедничеству мирян» [Собор 1918,10].
Различные точки зрения существуют и относительно
одухотворенности, богодухновенности проповеди. Среди них
решительную позицию занимают, например, швейцарский реформатор Бул-
лингер (1504-1575), который писал: «PraedicatioverbiDei est verbum
Dei» [Mueller 1986, 534], и современный греческий богослов Христос
Йаннарас, который утверждает: «Провозглашение церкви не слово о

Истина и проповедование
641
Боге, а СЛОВО БОЖИЕ» [Yannaras 1972, 137]. Тогда встает вопрос о
том, одухотворена ли проповедь вследствие того, что в ней
обсуждаются священные, т. е. одухотворенные, тексты или она — дело
непосредственного вдохновения Святого духа. В связи с этим
проповедь как личное слово проповедника оказалась в
своеобразной конкуренции с провозглашением священной литургии, т. е. со
словом, определенным церковью (см. [Булгаков 1991, 289]).
3. Из сказанного выше следует несколько оппозиций в
принципиальной гомилетике:
— СЛОВО самовыражается в проповеди / Проповедник лишь
излагает слова (тексты), которыми выражается СЛОВО;
— СЛОВО выражается непосредственно Святым Духом /
СЛОВО выражается лишь в Священном Писании;
— Проповедь имеет характер таинства / Проповедь —
ораторство;
— Таинство — непосредственно одухотворение / Благодать
проповеди дана в таинстве священства.
«Живое слово»
1. Дискуссии о природе проповеди, т. е. дискуссии на уровне
принципиальной гомилетики, к концу XIX в. достигли
определенной вершины. При этом проблема истины в проповедовании в
основном обсуждалась с позиции антириториков, между тем как
гомилеты-риторики, как правило, подчеркивают только
важность проповедования для религиозного просвещения. В
гомилетические обсуждения проникали элементы пророчества, росла
убежденность в самодействии исходящего от Бога слова.
Вследствие этого улучшение проповедования, достижение «живого
слова» на церковной кафедре ожидалось от неподготовленных
письменно проповеднических слов, возникающих прямо во время
богослужения. В этом смысле гоми лет Михаил Тареев писал, что
проповедь «есть живое слово потому, что в ней слово Божие
применяется к состоянию слушателей и делается современным для
них, понятным для каждого. Она есть живое слово и с внешней
стороны, как живая изустная, сердечная речь, чуждая всякой
искусственности» [Тареев 1903, 13]. Один из главных документов
гомилетического дискурса этого направления — «Живое слово»
архиепископа Амвросия.
2. Название «Живое слово» является программным.
Амвросий обосновывает свои гомилетические взгляды в богословии
слова, согласно которому животворная сила СЛОВА, в смысле ре-

642
Холъгер Куссе
лигиозной категории божественной энергии, передается и людям
средствами человеческого языка. По его убеждению, понятие «о
живом слове могло сложиться во всей полноте и ясности только в
христианском мире и, без сомнения, заимствовано из Библии. По
буквальному смыслу оно есть слово дающее, возбуждающее и
направляющее жизнь» [Архиепископ Амвросий 1903, 16]. В
наиболее развернутом виде животворной силой обладают верующие во
Христа (см. [там же, 17]), но по причине сотворения человека по
образу Божию она принципиально принадлежит каждому
человеку: «Животворная сила слова сообщена от Бога и самим людям,
в виде им лично усвоенного дара... так как дары Божий,
сообщенные человеку при сотворении его по образу Божию и после
повреждения грехом, не совершенно им утрачены и не остаются в
нем без действия и благотворного движения при доброй воле»
[там же, 17-18]. Заявляя, что Бог — «первоисточник
животворного слова» [там же, 19], от которого «творческой силы
сообщается благодатию Святаго Духа мощное влияние слову
христианскому» [там же], Амвросий ссылается на послание Иакова, в
котором понятия «истина», «слово» и «вера во Христа»
определяются как взаимосвязанные силы сотворения: «Всякое деяние
доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца све-
тов... Восхотев, родил Он нас словом истины, чтобы нам быть
некоторым начатком Его созданий» (Иак. 1,17-18).
3. Животворная сила, даруемая в человеческом языке,
принадлежит в особенности устному слову: «Слово писанное, в
лучшем своем значении, есть озеро воды, собранной веками и
заготовляемой для будущего; слово же устное есть ключ живой
воды, бьющий прямо из источника, журчащий и сверкающий перед
глазами путника и с особенною силою манящий его к утолению
жажды; поэтому слову устному принадлежит название слова
Живаго по преимуществу» [Архиепископ Амвросий 1903, 21-22].
Следовательно, истинная проповедь, являющаяся настоящим
живым словом, — это импровизация, т. е. письменно
неподготовленное слово. Главный совет Амвросия будущему проповеднику:
«Выходи на кафедру и говори» [там же, 80]. Соблюдая «это
правило», проповедник следует примеру Иисуса Христа, который
всегда излагал истину путем устной, импровизированной речи.
Задача проповедника — доверяясь управлению Святого Духа,
стать достойным средством божественного откровения. Амвросий
напоминает своим читателям о том, что они ученики и
посланники Христа, «которым сообщен и Дух помазания в священном
рукоположении, которым, наконец, прямо обещано и благодатное

Истина и проповедование
643
содействие в трудных случаях проповеди евангельского учения и
свидетельства о нем» [там же, 80].
Импровизация не только излагает слово Божие
соответственно ситуации и, следовательно, «ближе к жизни» [там же, 33]
слушателей, чем «кабинетное рассуждение», но и приближает
мышление слушателей к источнику слова, давая им возможность
следить за возникновением его у проповедника: «они жили жиз-
нию оратора, сами участвовали в его возбуждении, проникались
его ощущениями» [там же, 37].
Амвросий разрешает конфликт между литургией и
проповедью. Они уже не мешают друг другу, а истина священной литургии
молитвенным движением чувства вливается в импровизацию,
когда возникают мысли проповеди во время литургии: «В душе
одновременно происходит два течения, не мешающие одно другому;
где-то там в глубине головы возникают, сортируются,
складываются мысли, а в другой стороне идет молитвенное движение
чувства, еще подогреваемаго прошением помощи Божией в деле
проповеди и озарения от благодати Таинства» [там же, 101].
4. Кажется, что Амвросий в своей гомилетике занимает
антириторическую позицию. Правила риторики, согласно различным
заметкам архиепископа, не годятся для импровизированной речи:
«Долго перед литургией я ходил по комнате в размышлении, и во
время богослужения был в волнении и беспокойстве о том, как бы
чего не забыть и не перепутать. К удивлению и огорчению моему,
никогда исполнить таким образом обдуманный план мне не
удавалось... И вот мы, как говорится, ломаем головы большей частию
совершенно напрасно...» [там же, 111-112]. Однако «Живое слово»
представляет собой компромисс: отрицая риторические правила,
Амвросий подтверждает положение риторики о том, что и вечная
божественная истина является познаваемой и передаваемой лишь
словом конкретного человека конкретным людям. Он спрашивает:
«Почему же не надеяться, что будут и свои Демосфены и
Златоусты? Надо их поискать» [там же, 6]. Компромисс между
«реализмом и идеализмом»: проповедование — ораторство, которому
присуща надежда на то, что им выражается божественная истина.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1991 —Арутюнова Н. Д. Истина: фон и коннотации //
Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.
Архиепископ Амвросий 1903 — Архиепископ Амвросий. Живое слово.
2-е изд. Харьков, 1903.

644
Хольгер Куссе
Барсов 1893 — Барсов Н. Гомилетика// Энциклопедический словарь/
Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб., 1893. Т. 9.
Барсов 1898 — Барсов Η. Проповедь// Энциклопедический словарь/
Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. СПб., 1898. Т. 25.
Барсов 1899 — БарсовН. К учению о существе или природе христианской
литургийной проповеди: опыт полнаго курса гомилетики//
Несколько изследований исторических и разсуждений о вопросах
современных / Сост. М. Чепик. М., 1899.
Безменова 1991 — Безменова Η'. А. Очерки по теории и истории
риторики. М., 1991.
Булгаков 1991 — Булгакове. Православие: Очерки учения
православной церкви. М., 1991.
В. Г. 1990 — Б. Г. О преподавании гомилетики в наших духовных
семинариях. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1990.
Певницкий 1908 — ПевницкийВ.Ф. Церковное красноречие и его
основные законы. 2-е изд. СПб., 1908.
Собор 1918 — Священный Собор Православной Российской Церкви:
Собрание определений и постановлений. М., 1918. Вып. 1-4.
Тареев 1903 — Tapeee M. По вопросам гомилетики: Критические
очерки. Троице-Сергиева Лавра, 1903.
Felmy 1972 — Felmy K.Chr. Predigt im orthodoxen Russland: Untersu-
chungen zu Inhalt und Eigenart der russischen Predigt in der 2. Halfte
des 19. Jahrhunderst. Gottingen, 1972.
Heiler 1979 — HeilerF. Erscheinungsformen und Wesen der Religion. 2.
Auft. Stuttgart, 1979.
Ijsseling 1988 — IjsselingS. Rhetorik und Philosophie: Eine historisch-syste-
matische Einfuhrung. Stuttgart, 1988.
Mensching 1983 — MenschingG. Sprache und Religion// Probleme der
religiosen Sprache. Darmstadt, 1983 [1948].
Mueller 1986 — Mueller Η. Μ. Homiletik // Theologische Realenzyklopaedie.
Berlin; N.Y., 1986. Bd. 15.
Otto 1987 — Otto К Das Heilige: Uber das Irrationale in der Idee des
Gottlichen und sein Verhaltnis zum Rationalen. Munchen, 1987 [1917].
Schaffler 1983 — SchafflerК Religionsphilosophie. Munchen, 1983.
Thurneysen 1971 — ThurneysenE. Die Aufgabe der Predigt// Das Wort
Gottes und die Kirche. Munchen, 1971 [1921].
Wintzer 1990 — WintzerF. Praktische Theologie. 3. Aufl. Neukirchen-Vluyn,
1990.
Yannaras 1972 — Yannaras Chr. Dogma und Verkundigung im orthodoxen
Verstandnis // Ostkirchliche Studien. Wurzburg, 1972. Bd. 21.

С. Е. Никитина
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОБ ИСТИНЕ
В РУССКИХ КОНФЕССИОНАЛЬНЫХ КУЛЬТУРАХ
Знаменитый духовный стих о Голубиной книге, выпавшей на
Фаворскую гору и содержащей всю премудрость мира, во многих
своих вариантах кончается картиной борьбы двух юношей или
двух зайцев и толкованием этого эпизода устами царя Давыда Ев-
сеевича. Зайцы — серый и белый — дерутся, причем серый «при-
обидел белого». Давыд Евсеевич разъясняет, что это боролись
Правда с Кривдой, после чего Правда ушла на небеса, а Кривда
пошла по всей земле:
...пала всем на ретиво сердце,
Зато ныне стало правды нет,
Беззакония стали великия...
[Сборник 1860, 39].
Стих о Голубиной книге имеет источниками апокрифы, в
частности, апокриф «Беседа трех святителей», где в разных
вариантах также присутствует Заяц (Правда) и Сова (Кривда), иногда
зайца замещает Сокол. Правда в толковании «Беседы...» —
Христос. Если вспомнить, что в Апокалипсисе дьявол назван отцом
лжи, «обольщающим всю вселенную» (Откр. 12,9), то борьба
Правды с Кривдой предстает как борьба Христа с дьяволом.
Исследователь Голубиной книги В. Мочульский указал на то,
что в книжных источниках стиха, где присутствует этот эпизод,
Правда-Заяц уходит на небо раньше, чем приходит Кривда-Сова,
и борьбы между ними нет. Он же отмечает, что в средневековых
миниатюрах истина (αλήθεια) иногда изображается в виде
женской фигурки, улетающей на небо [Мочульский 1887, 198].
Борьба Правды с Кривдой в стихе — народное переосмысление
апокрифического текста, заставившее многих исследователей
говорить о русском народном дуализме.
Мы отметим в этом эпизоде следующее. Во-первых, истина
здесь названа правдой. В православном народном сознании эти
два понятия не разведены, и двандва правда-истина в
выражении Я скажу тебе всю правду-истину содержит в себе смысл
'абсолютная правда', Magn (правда).
Божественная Правда стиха о Голубиной книге очень близка
к истине-правде, о которой пишет о. Павел Флоренский: «...из глу-

646
С. Е. Никитина
бин души подымается нестерпимая потребность опереть себя на
„Столп и Утверждение Истины"... не одной из истин, не частной и
дробящейся истины человеческой, мятущейся и развеваемой, как
прах, гонимый на горах дыханием ветра, но Истины все-целостной,
и веко-вечной, — Истины единой и Божественной, светлой-пре-
светлой Истины — Той „Правды", которая, по слову древнего поэта,
есть „Солнце миру"» [Флоренский 1914, 12].
Во-вторых, заметим, что у Правды есть оппонент — Кривда,
которая в разных вербальных обличьях встречается во многих
текстах.
В-третьих, Кривда реализуется в беззаконии, и можно ожидать,
что Правда в народном сознании связывается с законом (для слова
истина это было отмечено Н. Д. Арутюновой [Арутюнова 1991, 23]).
Можно было бы ожидать также, что в народном христианстве
и в традиционных русских народных текстах не будет
каких-либо существенных расхождений в понимании сущности
божественной истины. Ведь она связана в народном сознании с образом
Христа и его учением о спасении.
Слова Христа «Я есмь путь и истина и жизнь» (Иоан. 14, 6)
знают все читавшие Новый Завет представители народной
культуры. Однако обращение к русским народным конфессиональным
культурам убеждает в том, что между ними существуют
значительные расхождения в тех смысловых связях и концептуальных
полях, которые создаются и структурируются представлением об
истине.
Рассмотрим это на материале наших полевых исследований
культур трех русских конфессиональных групп: с одной стороны,
старообрядцев, хранителей «древлеправославного»
христианства, с другой стороны, духоборцев и молокан*, представляющих
своеобразные разновидности русского народного протестантизма.
Остановимся на взаимоотношении человека и истины; для
описания концептуальных полей принципиально важными
представляются два аспекта этого взаимоотношения: во-первых, пути
достижения/постижения истины, во-вторых, формы/акты ее
открытия/обнаружения и контакта с человеком. Русское
православие ставит акцент на первом аспекте., русский народный
протестантизм — на втором.
Начнем со старообрядчества. Основным материалом будут
служить тексты духовных стихов, до сих пор живущих в старо-
* Полевые исследования молоканской культуры проводились совместно с
музыковедом проф. М. Мазо (США, Огайо).

Представление об истине в русских конфессиональных культурах 64 7
обрядческой среде (кстати, стих о Голубиной книге до самого
последнего времени пели старообрядцы Печоры и Прибалтики).
Слово истина встречается в стихах крайне редко, только в
паре правда-истина у а единственное производное слово —
прилагательное истинный — встречается в сочетаниях Христос-Бог
истинный, правда истинная и вера истинная, христианская.
Зато слово правда, само не являющееся частотным, в словаре
духовного стиха попадает в родное этимологическое поле частотных
слов — таких, как правый, праведный, праведник, весьма
существенных для понимания истины в народном православии.
Правда-истина — в том, что возвестил Христос своим
приходом в мир, своими заповедями и распятием. Истина — в спасении
души, и путь к ней — это путь очищения от грехов, путь
смирения и покаяния, выполнения нравственного Закона, заповеданного
Христом. Нравственный Закон, реализующий Правду,
представлен в духовных стихах, как это справедливо заметил Г. Федотов
[Федотов 1991], через его нарушение, т. е. через описание грехов
и наказания за них. Иными словами, правда представлена через
осуждение разнообразных кривд, или беззаконий.
Заметим, что слово ложь почти не встречается в духовных
стихах. Правде кроме кривды противопоставлена неправда, очень
часто с эпитетом великая; но главным оппозитом правды-истины
является прелесть — соблазнительная ложь, влекущий к себе
грех. Если правду-истину несет Христос, то прелесть рассеял по
всей Земле Антихрист. Прелесть несет в себе гибель.
Духовные стихи предлагают два пути к правде-истине, т. е. к
спасению. Первый путь — нравственная жизнь обычного
человека. Это соблюдение заповедей; главными добродетелями
являются пост, молитва и милостыня, отказ от Кривды:
Кто не будет Кривдой жить,
Тот причастный ко Господу,
Та душа и наследует
Себе царство небесное.
Второй, радикальный, праведный путь к спасению — путь
русской святости — путь страданий, мученичества, целомудрия,
смирения, самопожертвования, отречения от всего временного и
суетного, уход от прелести злого мира в прекрасную мати
пустыню. Образ-концепт пустыни — места спасения первых
христиан-отшельников — прижился на русской почве во времена
русского исихазма, затем возродился в старообрядческой
словесности, осмысляясь во время гонения «древлеправославной» веры

648
С. Е. Никитина
как место ухода от лжи антихристова никонианского мира.
Пустыня является местом духовного подвига, ведущего к Христу-Истине.
Царевич Иоасаф, выспрашивающий у старца Варлаама «сушшу
правду про пустынию святу», уходит в пустыню с верой, что
узрит истину душевными очами:
Я Христа в себе приобряшшу,
Приобряшшу Христа я средь собя...
(Интересно, что в духовных стихах у праведных людей
непосредственные мистические контакты бывают, как правило, со
святыми или Богородицей (например, церковному пономарю в
стихе об Алексее Божием человеке является Богородица, «труд-
ничку» в пустыне — святая Пятница), но не с Христом.)
Перейдем к рассмотрению того, как понимается слово истина
в русском народном протестантизме. Здесь идея истины как
спасения остается, а с нею и выполнение нравственного Закона как
пути к спасению, однако в отличие от народного православия, где
правда-истина прежде всего связана с праведной жизнью, для
русского протестантизма важно понимание истины как
сакрального знания, которое имеет достаточно разнообразные формы
своего существования и обнаружения. При этом причастность к
истине может не зависеть ни от воли человека, ни от его
моральных качеств.
Обратимся к духоборцам. В богочеловеческом учении
духоборцев Христос является человеком, которого Бог послал
принести людям Истину. Христос — Спаситель мира, он был распят и
воскрес, но воскрес душою, про плоть же, говорят духоборцы в
своих псалмах, мы не знаем. Душа Христа и есть Истина, от него
она перешла к праотцам духоборцев, которые ведут свое начало
от трех библейских отроков — Анания, Азария и Мисаила, не
сгоревших в огненной пещи. Затем душа Христа — истина стала
передаваться по наследству духоборским вождям. Духоборцы
называют себя истинными людьми, а вождей — истинными во
истинных [Материалы 1909]. Причастность к истине у
предводителей духоборцев проявляется в прозорливости, ясновидении,
способности совершать чудеса. Так, например, сохранилось предание
о том, что один из духоборских вождей, Петр Ларионович
Калмыков (сер. XIX в.), приехал в духоборское селение: «Все
зашумели: „Петюшка приехал, Петюшка приехал". А один говорит:
„Молотьба, такой-сякой, косить надо, ячмень яровой". Он
(Петюшка. — С. Н.) тады слез и говорит: „Что, косить вам некогда, я
помешал? Ну, я косаря сичас пришлю". И сичас ниоткуда туча,

Представление об истине в русских конфессиональных культурах 649
как град дал — все! Все побило. „Вот, говорит, теперь у вас все
покошоно". Дал им понятию!»
Другой вождь, Петр Васильевич Веригин, обладал даром
предвидения и ясновидения: недаром у канадских духоборцев он
назывался Петр Господний.
У духоборцев нет понятия прелести, противопоставленного
понятию истины, и это, по-видимому, связано с отсутствием
института монашества с его непрерывной борьбой с искушениями,
которые суть прелесть, зло, грех.
Истина связана со светом; такие понятия, как «ад» и «дьявол»,
определяются через отрицание света: в духоборском псалме
спрашивается: что есть ад? Ад есть не ведающие света люди.
В духоборских текстах само слово истина встречается
сравнительно редко, зато ряд словосочетаний с прилагательным
истинный образует совокупность важнейших понятий
духоборчества, которые в текстах псалмов получают свои пояснения. Это —
истинная вера, истинная церковь, истинная добродетель,
истинное учение, истинные люди, истинный причастник.
Прилагательное истинный как 'содержащий божественную
истину' включает в свое значение компоненты 'правильный',
'настоящий' и 'не имеющий внешних атрибутов'. Так, истинная церковь —
церковь, содержащая истину, следовательно, правильная,
настоящая, она построена в душах человеческих и не нуждается в
наружных стенах; истинная вера — единственно правильная из 78 вер,
остальные 77 — ложные, истинная вера не требует наружности.
Неистинны, или ложны, все внешние христианские атрибуты
веры, символические предметы и действия. Однако слова, их
означающие, могут быть использованы для выражения истинных
смыслов; поэтому духоборцы переосмыслили большое количество
христианских терминов [Никитина 1993, 98].
Истина — нечто внутреннее, поэтому для духоборчества
важны понятия внутреннего человека, внутреннего Христа,
внутреннего слова.
В этом смысле интересно, что говорят духоборцы об истинном
учении. Истинное учение не должно быть запечатлено в чем-то
видимом, наружном; стало быть, истинное учение не должно быть
записано, а только запомнено, т. е. должно передаваться устным
путем и усваиваться внутренним человеком, быть «записанным в
душе» («Запишите во сердцах, возвестите во устах», — говорится
в духоборском псалме). Духоборцы считали, что ученики Христа,
записавшие его учение, многое исказили, «смешали зерно с
мякиной»; отцам-духоборцам было возвещено: голуби, выбирайте

чистые зерна из мякины. Письменность есть нечто наружное,
поэтому она не нужна, грамотность даже вредна (ср. со словами
Сократа о вреде письмен, благодаря которым люди «припоминать
станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не
изнутри, сами собою...» [Платон 1970, 217]. Такую мудрость Сократ
называет мнимой, а не истинной).
Истинное учение составило «Животную книгу», которая
живет в коллективной памяти духоборцев («Животная книга» была
записана В. Г. Бонч-Бруевичем). Заметим, что в учении духоборцев
божественная Троица воплощена в человеке: Бог-отец — память,
Бог-сын — разум, Бог-свят Дух — воля. Таким образом,
коллективная память, содержащая истинное учение^ есть воплощение
первого лица Троицы-истины во всем духоборском народе.
Перейдем теперь к молоканам. Для них понятие истины
является центральным, ибо их кредо: «Поклоняться Отцу в духе и
истине» (Иоан. 4, 23). Сами молокане говорят, что это значит
молиться по Библии как богодухновенной книге с полным
осознанием Бога, его закона и с ощущением присутствия Христа в своей
душе; это постоянное действие силы, исходящей от Бога, силы,
называемой Святым Духом.
Как написано в молоканских догматах, «Дух Божий...
изливается на верующих и, пребывая в них, действует в них»
[Изложение 1912, 41]. Молокане, как и духоборцы, отвергают крещение,
говоря, что крестятся Святым Духом; это невидимое крещение
происходит, по мнению постоянных молокан, которые называют
себя «истинными духовными христианами», в возрасте, когда
человек себя достаточно осознает, т. е. возможно только при
определенном уровне знаний.
Для молокан, как и духоборцев, в вере нет «ничего
наружного» ; понятие истины связано у них с сокровенным знанием.
Свое название — «молокане» — они связывают со словами
апостола Петра, когда он, говоря о слове Господнем, призывает:
«Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное
молоко, дабы от него возрасти вам во спасение» (1 Петр. 2,2).
Однако молоко — только начальная стадия постижения истины.
Истину они сравнивают с твердой пищей, для чего цитируют слова
Нового Завета: «...для вас нужно молоко, а не твердая пища.
Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он
младенец; Твердая же пища свойственна совершенным, у которых
чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр. 5,
12-14). Молокане комментируют это так: «сокровенный смысл
подобен твердому ореху — нужны сила и орудия, чтобы раздробить ».

Представление об истине в русских конфессиональных культурах 651
Сила и орудия заключены в дарах Святого Духа. Понятие
дара очень важно для молоканского понимания истины. Молокане
цитируют слова апостола Павла: «Дары различны, но Дух один и
тот же; ...каждому дается проявление Духа на пользу: Одному
дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом;
Иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом;
Иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов,
иному разные языки, иному истолкование языков» (1Кор. 12, 4-5,
7-10). Молокане добавляют к этому и дар пения, ибо оно лучше
всего готовит человека к непосредственному общению с Богом.
Постижение истины приходит в откровении. У молокан одно
из распространенных выражений — ему открылось. Некоторые
дары Святого Духа являются как бы непосредственными
проводниками или необходимыми условиями откровения. Так,
откровение дается людям, обладающим даром премудрости.
У «постоянных» молокан акт откровения не имеет никаких
видимых форм, он скрыт от глаз окружающих. Человек, его
получивший, постигает, как нужно толковать Библию. Существует
даже такой афоризм: Не Библия открывает истину, а истина
открывает Библию. Однако для того, чтобы такое откровение
стало возможным, кроме дара нужно регулярное чтение Библии:
уйти от истины, говорят молокане, — значит перестать
читать Библию.
Премудрость и сокровенное знание противопоставлены
рассудочному уму и внешним знаниям (полученным, например, в
школе или университете); последние ценятся так же высоко, как
ценится в молоканской среде всякий профессионализм, но они не
имеют отношения к истине.
У молокан-прыгунов существуют пророки, на которых сходит
Святой Дух. Истина открывается им обычно во время богослужения,
хотя это может случиться в любой ситуации, в любое время.
Пророка иногда называют глазами или устами Бога, которыми он
сообщает людям о том, что их ожидает, или о том, что им надлежит делать.
У молокан-прыгунов-«максимистов» (последователей
Максима Рудометкина, жившего в середине XIX в.) существует особый
термин — «открыта», обозначающий акт раскрытия пророком
Библии во время пророчества на том месте, где представлен в
иносказательной форме истинный смысл происходящего или
должного произойти.
Люди, получившие откровение, не всегда являют собой
образцы высоконравственной жизни. Пророк может быть обычным
человеком, внезапно почувствовавшим в себе этот дар. Однако

652
С. Е. Никитина
здесь и его, и всю общину, где он может действовать, подстерегает
большая опасность. Дух Святой, Дух истинный, Дух правды
сосуществует рядом с дьяволом, или левым (здесь реализуется
универсальная оппозиция «правый-левый»), или духом лжи, который
может говорить через пророка, тогда пророчество будет не
истинным, а ложным. Чтобы убедиться, что человек имеет дар истинного
пророчества, он должен получить свыше уверение, причем
несколько раз. Только тогда община признает его пророком.
Молокане говорят, что их богослужение происходит «по духу
и по разуму»: человеческий ум воспринимает и укладывает в
вербальные формы божественное откровение. В этом смысле
интересно, как разрешается в молоканстве общехристианская
проблема статуса проповеди: выражается ли в ней божественная
истина, если текст проповеди не является библейским текстом, а его
порождает человек, произносящий проповедь? (Ср. [Куссе 1995].)
Молоканский проповедник, называемый беседником, не
обдумывает свою проповедь заранее; идя на богослужение, он еще не знает,
о чем будет говорить; идея проповеди дается ему Святым Духом
перед самим началом беседы; устная, спонтанная
речь-импровизация, внушенная Святым Духом, снимает антиномию между
божественным и человеческим словом.
Возвращаясь к самому слову истина в молоканском
тезаурусе, отметим, что истина противопоставляется правде: истина
одна, а правда международная (т. е. разная у разных народов), и
она виляет (т. е. может меняться). Истина является вершиной
иерархической цепочки понятий истина -» закон -» обряд -»
порядок. Истину обычный человек вместить не может, поэтому ему
Богом дан Закон, сначала Моисеев, потом Христов как понятная
словесная реализация истины.
Закон проявляет себя в обрядах, разных у разных народов.
Обряд интерпретируется молоканами как то, что обрели от
предков (обряд-обретенное, народная этимология) и что заповедано
Богом человеку; внешние формы обряда (кому когда петь, куда
садиться, когда вставать) называются порядком. Порядок
устанавливается человеком, и его можно менять. Обряд менять не
следует, это установление божественное, но примененное к
разным человеческим культурам. Закон дан Богом для всех один, и
человек должен ему следовать неуклонно; сам же Бог может его
менять (так, закон Моисеев был сменен Христовым законом).
Истина же абсолютно неизменна и вечна.
Итак, бросим последний взгляд на смысловые, или
концептуальные, поля истины в рассмотренных трех культурах.

Представление об истине в русских конфессиональных культурах 653
В старообрядчестве концепт истины представлен словом правда,
связанным прежде всего с такими словами и выражениями, как
праведник, праведный путь, неправда, прелесть, грех, пустыня,
покаяние, молитва, спасение.
В духоборских текстах слово-концепт истина связан с
концептами внутренний человек, внутренний Христос, духоборец;
прилагательное истинный входит в состав сочетаний истинное
учение, истинный человек, истинные во истинных; все это
противопоставлено наружному как неистинному; в концептуальное
поле истины входят также понятия чуда и ясновидения.
Наконец, в молоканстве истина связана с понятиями дара,
откровения, «открыши», истинного и ложного пророчества;
говорения на языках, премудрости, знания; закона, обряда и порядка.
Чем же вызваны различия в рассмотренных интерпретациях
божественной истины и в расставлении акцентов на способах ее
достижения (праведная жизнь в миру или в пустыне у
старообрядцев) или на формах контакта с ней (истинные во истинных,
их прозрения и совершаемые ими чудеса у духоборцев; откровения
и пророчества у молокан)? Выскажем несколько предположений:
1. Отсутствие внешней обрядности в народном
протестантизме может компенсироваться большим, чем в старообрядчестве,
мистицизмом, т. е. непосредственными личными контактами
человека с Богом.
2. У старообрядцев, как и у всех православных, отсутствует
хилиастическая идея тысячелетнего царства. Царство Божие —
только на небесах, и весь земной путь — приготовление к нему. В
учении духоборцев и молокан (особенно прыгунов) говорится, что
после конца света избранные будут вместе с Христом царствовать
на обновленной Земле в течение тысячи лет. Истина вернется на
Землю, а пока Истинный Дух пребывает в избранных людях.
3. Сами слова истина и истинный в русском протестантизме
были в определенной степени вербальным способом
самоутверждения и самозащиты гонимого учения от господствующей
православной идеологии.
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1991 —Арутюнова Н.Д. Истина: фон и коннотации //
Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.
Изложение 1912 — Изложение догматов и молитвенник истинных
духовных христиан / Сост. Η. Μ. Анфимов. Тифлис, 1912.
Куссе 1995 — КуссеХ. Истина и проповедование. «Живое слово»
архиепископа Амвросия (Ключарева, 1820-1910) и соотношение между

654
С. Е. Никитина
гомилетикой и риторикой // Логический анализ языка: Истина и
истинность в культуре и языке. М., 1995.
Материалы 1909 — Материалы к истории и изучению русского
сектантства и раскола/ Под ред. В. Г. Бонч-Бруевича. СПб., 1990. Вып. 2:
Животная книга духоборцев.
Мочульский 1887 — МочулъскийВ. Историко-литературный анализ
стиха о Голубиной книге. Варшава, 1887.
Никитина 1993 — Никитина СЕ. Устная народная культура и
языковое сознание. М., 1993.
Платон 1970 — Платон. Федр // Платон. Сочинения: В 3 т. М., 1970. Т. 2.
Сборник 1860 — Сборник русских духовных стихов, составленный
В. Варенцовым. СПб., 1860.
Федотов 1991 — Федотов Г. Стихи духовные: Русская народная вера по
духовным стихам. М., 1991.
Флоренский 1914 — [Флоренский П.] Столпъ и ^твержденге Истины:
Опыт православной Теодицеи въ двенадцати письмахъ... М., 1914.

А. Д. Шмелев
СУЖДЕНИЯ О ВЫМЫШЛЕННОМ МИРЕ:
РЕФЕРЕНЦИЯ, ИСТИННОСТЬ, ПРАГМАТИКА
Вопрос о логическом и референциальном статусе
утверждений, касающихся содержания художественных произведений, в
последнее время принято разрешать путем постулирования
особого рода «действительности» — вымышленного мира
художественного произведения. Утверждение, что Шерлок Холмс — это
реальный человек из плоти и крови, ложное (или лишенное
смысла) в реальном мире, оказывается истинным в мире рассказов о
Шерлоке Холмсе. Поэтому, чтобы оценить истинность всякого
такого утверждения, мы должны интерпретировать его как
содержащее своего рода «зачин»: В действительном мире... или В мире
рассказов о Шерлоке Холмсе... и т. п. Такого рода зачины обычно
опускаются, но на практике контекст, содержание и здравый смысл
в большинстве случаев разрешают неоднозначность [Lewis 1983].
Высказывания Холмс жил на Бейкер-стрит или Холмс был
обычным человеком из плоти и крови понимаются как относящиеся к
миру рассказов о Холмсе (и потому истинные), а высказывания
Холмс реально существовал или Величайший сыщик Лондона
1890 года жил на Бейкер-стрит — как относящиеся к реальному
миру и потому ложные.
Однако указанный подход не избавляет нас от всех
трудностей, связанных с референцией к вымышленному миру. Прежде
всего, извлечение из художественного текста истин относительно
соответствующего вымышленного мира не всегда является
тривиальной задачей. Никакой текст не может быть полностью
эксплицитен относительно всех характеристик соответствующего мира,
и неясно, насколько мы вправе восполнять недостающие
сведения данными, почерпнутыми из наблюдений над нашим миром.
Имеем ли мы право, основываясь на правилах образования
русских отчеств, заключить, что отца Олега Филимоновича Косто-
глотова из «Ракового корпуса» звали Филимон? А что отца Змея
Горыныча звали Горын? В реальном Лондоне дом 221 по
Бейкер-стрит ближе к вокзалу Паддингтон, нежели к вокзалу Ватерлоо.
Можем ли мы из этого сделать вывод, что Холмс жил ближе к
вокзалу Паддингтон, нежели к вокзалу Ватерлоо? А из того факта,
что в реальном Лондоне в доме 221 по Бейкер-стрит был банк,
следует ли, что Холмс жил в банке? Насколько оправданно гово-

656
А. Д. Шмелев
рить, как Вадим Руднев, о «лживости» «Войны и мира» на том
основании, что сюжет романа-эпопеи не отвечает исторической
правде? Как следует расценить споры историков об исторической
достоверности «Красного колеса»?
Отдельную проблему составляет вопрос о том, кто может
судить, что является истинным в вымышленном мире
художественного произведения. Можно ли утверждать, что такого рода
верховным судьею является автор? Так, после первой
публикации «Ракового корпуса» у многих читателей сложилось
впечатление, что повесть заканчивается тем, что Костоглотов умирает.
Впоследствии выяснилось, что указанный вывод не
соответствовал замыслу Солженицына. Однако коль скоро текст дает
основания для такого вывода, может ли апелляция к намерениям автора
служить опровержением?
По-видимому, решение этих и подобных вопросов в
значительной степени зависит от того, как художественные произведения
будут описываться с коммуникативной точки зрения. Так, для
подхода, предложенного Д. Льюисом [Lewis 1983], ключевую роль
играет понятие притворства. Автор художественного
произведения (впрочем, не имея в виду ввести в заблуждение читателей)
делает вид, или «притворяется», что рассказывает нечто о реальном
мире (сходная мысль была высказана также Дж. Серлем [Searle
1979]). Рассматривается множество возможных миров, в которых
соответствующий художественный вымысел рассказывается как
достоверный факт, и из этого множества выделяется
подмножество миров, отличающихся от реального мира в минимальной
степени. Утверждения, истинные в каждом из этих возможных миров,
считаются истинными и «в мире данного художественного
произведения». Именно это дает Д. Льюису возможность говорить, что в
мире рассказов о Холмсе истинно, хотя и не выражено
эксплицитно: что у Холмса не было трех ноздрей, что он никогда не
летал к спутникам Сатурна и что он носил нижнее белье. В случае же
когда оценка истинности того или иного суждения оказывается
различной в различных возможных мирах рассматриваемого
подмножества, данное суждение считается не имеющим
истинностного значения в мире художественного произведения. Так, не имеют
истинностного значения утверждения о количестве волос на
голове у Шерлока Холмса.
В то же время подход Д. Льюиса не только не разрешает всех
проблем, связанных с логическим статусом утверждений о мире
художественного вымысла (в работе [Lewis 1983] приводится
целый ряд таких нерешенных проблем), но, кроме того, как и под-

Суждения о вымышленном мире...
657
ход Дж. Серля, основан на таких представлениях о
коммуникативном статусе художественной речи, которые едва ли
соответствуют реальному функционированию художественных текстов, а
именно на том, что автор текста приравнивается к отправителю
сообщения, а читатели — к адресатам. Ж. Гарелли [Garelli 1983]
замечал, что, стремясь во что бы то ни стало рассматривать
поэтические тексты как обычные коммуникативные акты, мы с
таким же основанием могли бы считать отправителями сообщения
читателей, а адресатом — автора. Действительно, восприятие
лирического текста предполагает, что читатели вынуждены
становиться на точку зрения лирического героя, как бы отождествляя
себя с отправителем сообщения; с другой стороны, порождаемая
текстом вымышленная реальность в первую очередь оценивается
самим автором, который, таким образом, выступает в роли
главного адресата.
Вымышленный мир, к которому производится референция в
ходе художественной коммуникации, не имеет существования,
независимого от этой коммуникации. Он порождается самим
художественным текстом, который тем самым сближается с
ритуальными речевыми действиями. Ритуальные речевые действия,
подобно перформативам, оказываются тривиальным образом
истинными в силу самого факта своего произнесения, однако в
отличие от перформативов они не являются автореферентными, их
пропозициональное содержание соответствует чему-то вне
речевого акта. Так, высказывание Объявляю вас мужем и женою
является перформативом, а высказывание С этого момента вы
становитесь мужем и женою — ритуальным речевым действием.
Как при каждом акте осуществления ритуального речевого
действия соответствующая действительность порождается
заново, так и вымышленный мир художественного текста
порождается заново при каждом новом акте чтения этого текста. Читатель
действительно оказывается сходным не с адресатом речи, а с
говорящим, осуществляющим ритуальное речевое действие, хотя,
как и в случае ритуальной формулы, не он является автором
соответствующего текста. Миры, порождаемые в разных актах
прочтения одного и того же текста, могут различаться между собою;
например, возможно, что в восприятии одного читателя «Ракового
корпуса» Костоглотов умирает, а в восприятии другого — нет.
Вопрос о том, как обстоит дело в действительности,
оказывается лишенным смысла: ведь никакой «действительности»
художественного произведения, взятой в отвлечении от актов чтения
этого произведения, не существует. В то же время, разумеется,

658
А. Д. Шмелев
осмыслен и оправдан вопрос о том, какое из прочтений отвечает
замыслу автора.
В свете сказанного характерные для художественной литературы
нарушения «коммуникативных прав адресата» (термин Н. Д.
Арутюновой [Арутюнова 1981]) перестают выглядеть отклонениями от
правил нормального общения. Отказавшись считать читателя
адресатом художественного текста, мы не увидим ничего
удивительного в необычной последовательности номинации объектов в
тексте [Гак 1972], например в том, что персонаж уже при первом
упоминании обозначается при помощи местоимения или имени
собственного, не сопровождающегося дескрипцией. Наоборот,
полное следование правилам интродукции персонажей
воспринимается как особый художественный прием, максимально
приближающий текст к более «нормальному» коммуникативному акту,
например к устному повествованию (ср.: Жил-был доктор. Он был
добрый. Звали его Айболит).
То, что при анализе художественного текста фигура
фиктивного (pretended) отправителя сообщения — повествователя или
лирического героя — обычно более важна, нежели фигура автора,
давно стало общим местом. Столь же важно не смешивать
фиктивного адресата или адресатов текста с читателями; именно
интересы фиктивного адресата учитываются в первую очередь при
выборе используемых в тексте коммуникативно значимых
языковых единиц. Иногда наличие фиктивного адресата вытекает из
построения текста, как в текстах, написанных в жанре
«послания», или в повествованиях, включенных в некоторое
обрамляющее повествование, как в «Сказках» В. Гауфа, «Декамероне» или
«Тысяче и одной ночи». В других случаях выявление фиктивного
адресата требует специального анализа. И поскольку
коммуникативная сторона речевого акта прежде всего отражается в выборе
референциальных категорий (не случайно 3. Вендлер назвал
теорию референции piece de resistance прагматики), такой анализ
должен в первую очередь учитывать использование
референциальных показателей.
Так, возвращаясь к вопросу о последовательности номинации
объектов в тексте, отметим, что эффект «введения читателя in
medias res» [Гак 1972], возникающий при использовании
показателей прагматической определенности (личного местоимения или
имени собственного, не сопровождающегося дескрипцией) для
обозначения персонажа, впервые появляющегося в тексте, прямо
вытекает из того, что корректное употребление указанных средств
референции возможно лишь в том случае, если адресату известен

Суждения о вымышленном мире...
659
референт. Таким образом, текст строится как обращенный к
адресатам, уже введенным в курс дела, и, чтобы иметь возможность
понимать текст, читатель вынужден также воображать себя
человеком, уже имеющим представление о соответствующем персо-
на^ке. Использование личного местоимения предполагает, кроме
того, что референт находится в центре оперативного поля зрения
адресата, т.е. либо был упомянут в непосредственно
предшествующем тексте, либо присутствует в ситуации общения (возможно,
лишь в мыслях участников коммуникации). Поэтому
использование личного местоимения без антецедента предполагает
адресата, находящегося in mediis rebus, что и создает соответствующий
художественный эффект.
Более детальное рассмотрение показывает, что случаи
использования в художественных текстах показателей прагматической
определенности без предшествующей интродукции не вполне
однородны. Среди возможных художественных эффектов этого
приема ответим эффект «соприсутствия», эффект «автоадресации» и
эффект, предназначенности для «узкого круга посвященных».
При «соприсутствии» описываемая картина как бы
непосредственно находится в общем поле зрения участников
коммуникации в момент речи; соответствующим образом используется
временной план (так называемое настоящее изобразительное), часто
встречаются «эпизодические» предикаты. Адресат речи располагает
теми же сведениями об обозначаемых объектах, что и говорящий,
так что коммуникативное противопоставление говорящего и
адресата снимается. Поэтому уместным оказывается использование
показателей прагматической определенности, предполагающих
известность референта как говорящему, так и адресату, и
показателей «собственно неопределенности» со значением «неизвестность
говорящему и адресату». Напротив того, референциальные
показатели, противопоставляющие информированность говорящего и
адресата (например, показатели интродукции), свидетельствуют
о функционировании текста как средства передачи информации и
для лирических описаний не характерны (они часто встречаются
в повествованиях, которые характеризуются совсем иным
употреблением видо-временного плана, нежели описания). Тем самым
использование референциальных показателей может служить
(наряду с употреблением видо-временных форм) формальным
признаком, отличающим описания от повествований. В частности, в
текстах, в которых обнаруживаются оба указанных плана (описание
и повествование), референциальные показатели часто служат
знаком переключения из одного регистра в другой (см. [Шмелев 1991]).

660
А. Д. Шмелев
При «автоадресации» противопоставления говорящего и
адресата нет как такового, поэтому здесь, как и при
«соприсутствии», уместно использование референциальных показателей, не
противопоставляющих степень информированности участников
коммуникации. Так, в частности, строятся многие из ранних
рассказов Бунина, в которых сюжет движется не событиями, а
авторским восприятием событий.
В текстах, адресованных «узкому кругу посвященных», нет
отождествления говорящего и адресата. Однако текст
ориентируется на лиц, которым хорошо известны описываемые реалии.
Поэтому степень информированности говорящего и адресатов здесь
опять-таки одинакова. Так обстоит дело, в частности, в так
называемой светской повести, как бы обращенной к салонной
аудитории и повествующей об «общих знакомых». Говоря о «светской
повести», исследователи отмечают, что для нее характерны «тон
непринужденного разговора о предметах, известных собеседнику,
игра аллюзиями, намеки на общих знакомых», адресат «должен
не получать новые сведения, но узнавать знакомое» (А. С. Немзер.
Проза Ф. Соллогуба // Ф. А. Соллогуб. Избранная проза).
В текстах, ориентированных на «узкий круг посвященных»,
могут использоваться те же референциальные средства, что и при
«соприсутствии» и «автоадресации». Однако художественная
нагрузка этих средств несколько иная. Поясним сказанное на
примере употребления референциальных показателей в
стихотворениях Блока и Ахматовой.
Исследователи часто отмечают обилие неопределенных
местоимений на -то в лирике Блока и их роль в создании атмосферы
таинственности, недосказанности, неназванности объекта (см., в
частности, [Соколова 1980] и указанную там литературу). Можно
отметить, что сходную функцию «неназывания объекта» могут
выполнять и указательные местоимения, также достаточно часто
встречающиеся у Блока. Прагматически определенные (личные и
указательные) местоимения и местоимения на -то нередки также
и в поэзии Ахматовой [Цивьян 1979], и может показаться, что
эффект использования этих показателей здесь примерно тот же: для
Ахматовой чрезвычайно характерно общее ощущение
неокончательности и амбивалентности, умолчаний и недомолвок
[Виноградов 1976]. Однако между «недосказанностью», неназванностью
объекта у Блока и у Ахматовой есть существенные различия, на
которых мы вкратце здесь остановимся (более подробный анализ
различий в коммуникативной роли референциальных
показателей у Блока и Ахматовой см. в работе [Шмелев 1991]).

Суждения о вымышленном мире...
661
Лирические описания Блока основаны на эффекте
«соприсутствия». «Недосказанность», таинственность чаще всего
связывается с неизвестностью объекта или нечеткостью восприятия (ср.
[Соколова 1980]), и этому соответствует употребление
местоимений на -то. Использование же показателей прагматической
определенности, в частности указательных местоимений, предполагает,
что объект находится в поле зрения. Референциальная
интерпретация не предполагает никакой специальной дешифровки,
опирающейся на историко-литературные или биографические
данные, и даже в тех случаях, когда такая дешифровка фактически
возможна, ее необходимость или желательность никак не
предусмотрена самим текстом,
В противоположность этому в поэзии Ахматовой «
неопределенная определенность» [Цивьян 1979], т. е. использование
показателей определенности при фактических трудностях установления
референта, может восприниматься как своего рода « зашифрован -
ность». Предполагаемая референциальная дешифровка должна
опираться на знание каких-то историко-культурных реалий,
предполагаемых известными «узкому кругу» лиц, на восприятие
которых ориентирован текст (не случайно имеются специальные
литературоведческие работы, нацеленные на референциальную
дешифровку поэзии Ахматовой и призванные моделировать
соответствующую «кружковую семантику»). Именно
ориентированность на «узкий круг» или же «автоадресация», а не
«соприсутствие» обусловливает «известность» референта. В этом смысле
поэзия Ахматовой оказывается сходной со «светской повестью» и
«дневниковой» прозой*.
Не случайно и у Блока, и у Ахматовой встречается параллельное
использование указательных местоимений и местоимений на -то,
когда парадоксальным образом как бы стирается граница между
определенностью и неопределенностью. Однако результатом у
Блока обычно оказывается неопределенность (ср. частое у Блока
где-то там), а у Ахматовой — «зашифрованная определенность»
(ср.: тот какой-то шестнадцатый год).
Таким образом, мы видим, что для интерпретации
художественного текста ключевую роль играет выявление его
коммуникативного статуса, которое в свою очередь самым тесным образом
* Во всех указанных случаях эффект достигается путем использования
показателей прагматической определенности. Однако если для прозы это прежде
всего собственные имена персонажей, то для поэзии Ахматовой характерно
уклонение от использования собственных имен — она предпочитает местоимения, что и
создает атмосферу зашифрованности и смутных указаний.

662
А. Д. Шмелев
связано с функционированием в тексте референциальных
показателей. Следует подчеркнуть, что значение и коммуникативная
роль этих показателей в художественном тексте ничем не
отличаются от их функционирования в других типах текстов.
Художественный текст использует самые обычные языковые средства;
его специфика определяется особым истинностным статусом
суждений о порождаемом им вымышленном мире. В результате
использование тождественных средств приводит к различному
эффекту в художественном и нехудожественном дискурсе. Так,
многие из нас встречали людей, которые, говоря о своих
знакомых, называют их по имени без интродукции, ничуть не заботясь
о том, известен ли носитель имени собеседнику. Мы вправе
сделать вывод, что либо эти люди ошибочно полагают, что их
знакомые известны всем, либо они пренебрегают коммуникативными
правами собеседников. Использование без интродукции
собственных имен персонажей в художественном тексте лишь внешне
выглядит как пренебрежение коммуникативными правами
читателя. В действительности, как мы видели, это показатель того,
что текст по своему формальному построению ориентирован вовсе
не на читателя, а на фиктивного адресата, которому
соответствующий персонаж прекрасно известен.
В этом смысле художественный текст полностью отличен от
повествования о реальном мире. Исторические источники могут
не сообщать нам тех или иных сведений о реальных исторических
лицах, подобно тому как Конан Дойль далеко не все сообщил нам
о Холмсе. Мы можем реконструировать недостающие сведения об
исторических лицах исходя из косвенных соображений, подобно
тому как из косвенных соображений мы делаем вывод, что
Шерлок Холмс носил нижнее белье. Однако статус недостающих
сведений о реальном мире и мире художественного вымысла
совершенно различен. Недостающие сведения о реальном мире мы
можем почерпнуть из иных источников, проверив тем самым
результаты нашей реконструкции; или же они могут, к нашему
сожалению, остаться навсегда недоступными для нас. Но во всех
случаях речь идет именно о незнании истины. При наличии
альтернативных точек зрения осмыслен вопрос, как же обстоит дело
в действительности. Установить истину о мире
художественного вымысла мы можем лишь посредством анализа
художественного текста. Отвлеченной истины здесь просто не может
существовать, поскольку сама действительность создается только в
актах чтения художественного произведения.

Суждения о вымышленном мире...
663
ЛИТЕРАТУРА
Арутюнова 1991 —АрутюноваН.Д. Фактор адресата// Изв. АН СССР.
Сер. лит. и яз. 1981. Т. 40. № 4.
Виноградов 1976 — Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой//
Избранные труды: Поэтика русской литературы. М., 1976.
Гак 1972 — Гак В. Г. Повторная номинация и ее стилистическое
использование // Вопросы французской филологии. М., 1972.
Соколова 1980 — Соколова Л. А. Неопределенно-субъектные
предложения в русском языке и в поэтике А. Блока // Образное слово А.
Блока. М., 1980.
Цивьян 1979 — Цивьян Т. В. Наблюдения над категорией
определенности-неопределенности в поэтическом тексте // Категория
определенности-неопределенности в славянских и балканских языках. М.,
1979.
Шмелев 1991 — Шмелев А. Д. Референциальные значения в поэтическом
тексте // Поэтика и стилистика. 1988-1990. М., 1991.
Garelli 1983 — Garelli J. Le temps des signes. Paris, 1983.
Lewis 1983 — LewisD. Truth in fiction// LewisD. Philosophical papers.
Oxford, 1983. Vol. 1.
Searle 1979 — Searle J. The logical status of fictional discourse //
Contemporary perspectives in the philosophy of language. Indianopolis, 1979.

Чан Ван Ко
ЕДИНСТВО «ЯН» И «ИНЬ» КАК ИСТИНА
(ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ)
Наша концепция об истине и истинности в применении к
исследованию человека и человеческого языка базируется на
древневосточной философии, изложенной в «Книге Перемен» (в
переводе с китайского на вьетнамский язык вьетнамского
ученого-философа Фан Бой Тяу [Sao Nam Phan Boi Chau. Chu Dich. Sai
Gon, Nha Sach Khai Tri, 1969.]). Основные идеи нашей концепции
сводятся к следующему.
Мир
Беспредельное — Великий Предел — Ян-Инъ. Мир
постоянно движется и, двигаясь, изменяется. В изначальной форме мир
представлялся как Беспредельное, в котором в хаосе движения
бесчисленное множество «хи» (khi — энергочастицы). Потом, со
временем, из бесконечных «хи» образовались два начала,
которые называются «нги» (nghi— энерготипы), тем самым
Беспредельное превратилось в Великий Предел. Эти «нги» и есть ян и
инь. Ян — светлое и легкое — поднимается вверх и становится
Небом. Это Путь Неба. Инь — мутное и тяжелое — опускается
вниз и становится Землей. Это Путь Земли. Образное
представление процесса порождения ян и инь см. на рисунке: круг представ-
ляет собой Беспредельное, которое с рождением ян и инь
превратилось в Великий Предел. Светлое изображение — ян, темное
изображение — инь. Светлое, темное — только символично.
Понятия «ян» и «инь», правда, имеют очень широкий диапазон
конкретных проявлений, составляющих контрастные пары. Ср.:

Единство «ян» и «инь» как истина
665
ян
светлое
небо
солнце
день
свет
мужчина
динамика
инь
темное
земля
луна
ночь
тьма
женщина
статика
ян
добро
счастье
любовь
сильное
нечетное
горячее
тело
жизнь
инь
зло
несчастье
ненависть
слабое
четное
холодное
душа
смерть и мн. др.
Законы ян и инь
1. Закон взаимопроникновения. Согласно данному закону ян
и инь взаимопроникают друг в друга. В «Книге Перемен»
написано: «В ян есть инь, в инь есть ян». Эта истина явно отражена на
рисунке, где светлая точка в темном изображении обозначает «ян
в инь», а черная точка в светлой фигуре означает «инь в ян».
Действительно, в жизни не бывает совсем плохого человека, в нем
всегда можно найти что-то хорошее. И, наоборот, абсолютно
хорошего человека тоже не бывает, так как в нем можно найти
недостатки.
2. Закон взаимопревращения. Согласно данному закону ян
может превратиться в инь, когда его движение достигает
максимального предела, и, наоборот, инь превращается в ян, достигнув
максимального предела покоя. Так, человек умирает, достигнув
предела своего возраста. Вода (инь) при определенной
температуре превращается в пар (ян), который в свою очередь может в
определенных условиях превратиться в воду. Это происходит в силу
непрерывного разрастания потенциального (маленького) ян в
текущей (большой) инь и потенциальной инь в текущем ян. Таким
образом закон взаимопревращения ян и инь делает мир
(человека, вещи) одновременно и «им» и «не им», что представляет
собой истинную сущность «Книги Перемен».
3. Закон гармоничности сочетания ян и инь. Вещь остается
собой лишь тогда, когда в ней ян и инь сочетаются друг с другом
гармонично. Под гармоничным сочетанием понимается такое
единство ян и инь, которое не нарушает нормального
существования вещи. Наукой была доказана формула гармоничного
соединения ян и инь: 3/2, т. е. 3 ян и 2 инь. Инь обладает
притягательной силой по отношению к ян. Инь притягивает к себе ян,
обеспечивая вместе с ним единство вещи.

Язык
Язык как Великий Предел. Любая вещь (предмет, духовная
сущность и пр.) является Великим Пределом, поскольку в ней
действуют ян и инь. Язык не представляет исключения. В языке
ян характеризуется как элемент движения, а инь — как элемент
застоя (в самом широком философском смысле этого слова). Здесь
можно сделать некоторое сравнение нашего понимания языка с
соссюровской концепцией о нем. Нам известны термины
«речевая деятельность» — «язык» — «речь». Мы понимаем
речевую деятельность как Великий Предел, который порождает инь
(язык) и ян (речь). Интересно отметить, что сам Ф. де Соссюр в
своем знаменитом «Cours de linguistique generate» определяет
язык как то, что опускается вниз, а речь как то, что поднимается
вверх. Однако мы не видим диаметрального противоречия между
языком и речью, так как инь и ян порождают друг друга, один —
исток другого по законам взаимного проникновения, взаимного
превращения и гармоничного сочетания. В языке есть элементы
речи, которые воплощаются в виде светлой точки
(потенциального ян). И эта светлая точка непрерывно движется,
развертывается, становится все больше и больше, и когда она достигнет
своего предела (т. е. при необходимом коммуникативном толчке), то
превратится в речь (ян). А процесс превращения речи в язык идет
обратным путем через сознание слушающего, оставляя в нем
мысль, идею говорящего.
Существование и функционирование ян и инь наблюдаются во
всех единицах языка и речи, каждая из которых представляет
собой Великий Предел. Ниже приведем наблюдения,
показывающие, как ян и инь действуют в некоторых группах слов
вьетнамского языка (в сопоставлении с русским языком).
Группа двусложных слов со значением совокупности типа:
nha сй'а (букв, 'дом-дверь'), рус. жилье
banghe (букв.'стол-стул'), рус. мебель
cha me (букв, 'отец-мать'), рус. родители
dat ni£o*c (букв, 'земля-вода') рус. страна
и др. В этих словах первые элементы — инь, вторые — ян. Общая
формула построения слов данной группы такова: инь + ян.
Значение совокупности аннулируется, если нарушается это
единство инь и ян; значит, нарушается истинность значения
данных слов. Примечательно, что в соответствующих русских словах

Единство «ян» и «инь» как истина
667
жилье, мебель, родители, страна элементы инь и ян
материально не выражаются. Их можно выводить только логическим путем.
Группа двусложных слов со значением ментальности типа:
(а) suy niht (букв, 'судить-думать'), рус. думать
(б) у nghi (букв, 'мысль-думать'), рус. мысль
Интересно отметить, что слова типа (а) построены по формуле
«ян + ян», что позволяет им выступать и как глагол, и как
существительное. Ср.:
(a.i.) No suy nghinghiem tuc.
(букв. 'Он судить-думать серьезно')
«Он думает серьезно».
(а.2.) Suy nghi сйа по nghiem tuc.
(букв. 'Мысль его серьезная')
«Его мысль серьезная».
Судьба слов типа (б) совсем иная. Формула их построения:
инь + ян. Этим и объясняется их неспособность функционировать
как глагол. Они всегда существительные. Ср.:
(6.1.) У nghlcita nophii hp'p νό* i y nghi cxia toL
(букв. 'Мысль-думать его совпадать с мысль-думать мой')
«Его мысль совпадает с моей мыслью».
А вот следующее предложение невозможно во вьетнамском
языке. Ср.:
(6.2.) *Νό у nghi ve toi.
(букв. 'Он мысль-думать обо мне').
Конечно, и в русском языке невозможно предложение «Он
мысль обо мне».
Язык: Тело и душа. Живой язык, как и человек, рождающий
его, имеет тело (инь) и душу (ян), которые тесно связаны между
собой, неотрывны друг от друга. Тело языка — это не только его
материальная сторона, но и его строение, структура его
внутренних связей, его отношения ко внешнему миру, вообще то, что по
традиции называется важнейшим средством человеческого
общения. А душа языка — это не только его мыслительный аспект,
но и совокупность всех специфических способов выражения черт
характера его носителя, его национально-культурных
особенностей, его дыхания, его внутреннего мира, самой его жизни. Душа
языка переплетается с его телом в каждом звуке речи, в каждой

668
Чан Ван Ко
интонации и тональности, в порядке слов, в реализации семантики
слова и т. д. В русском языке, например, есть выражения говорить
на русском языке, говорить русским языком и говорить
по-русски, которые на первый взгляд кажутся синонимами. И правда,
они могут заменять друг друга в некоторых случаях. Однако
практические наблюдения показывают, что любой иностранец,
хоть немного изучающий русский язык, может говорить на
русском языке или русским языком, но вряд ли любой иностранец,
изучающий русский язык, может говорить по-русски. Суть в том,
что первые два выражения относятся к τ е л у русского языка, а
последнее— к его душе. Ср.: говорить по-русски = говорить
так, как говорят русские.
Итак, Путь Мира есть Путь порождения. Изначально
Беспредельное порождает Великий Предел, который порождает ян и
инь. Последние, взаимодействуя друг с другом, порождают
великое множество вещей. Этот Путь Мира можно наблюдать везде: от
атома до бесконечной вселенной.

Η. К. РЯБЦЕВА
ИСТИННОСТЬ
В СУБЪЕКТИВНО-МОДАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ
Human beings are not satisfied with
reporting cold facts about the world. By various
means they comment on what they are saying,
they show it in a certain light: they use
modalities.
Henning Nolke
Истинность — логическое и формальное свойство, оно
«бессубъектно», бесстрастно, объективно и как бы нелингвис-
тично — ни в словаре, ни в грамматике, ни в правилах
построения текста оно не используется. Его связь с субъективными
состояниями человека кажется тем более нерелевантной для
лингвистики. Но именно эта связь проявляет «человеческий фактор в
языке», точнее, объясняет механизмы речевого поведения.
Достаточно обратить внимание на то, что самой естественной
реакцией человека на факт будет выражение отношения к нему, ср.:
Жаль (отрадно, странно, интересно, возмутительно,
отлично), что Петя женился на Маше; е. g. — Сейчас ко мнеАрхипова
старуха приходила, — сказал заведующий, — тысячу рублей
просила разменять. — Чудеса!.. У Архиповой старухи тысяча
рублей (П. Романов); ср.: «'Irrational' devices... make human speech
distinctly human... and pertain to the very essence of human
communication» [Wierzbicka 1986, 519].
«Поведение человека в окружающем мире опирается на
знание о нем. Это знание формируется как бы в двух взаимосвязанных
сферах — одной, где решающее слово имеет логика, и другой, где
господствуют чувства» [Раушенбах 1991, 26]. Знание же, попадая в
коммуникативный контекст, становится истинной, достоверной
информацией и приобретает субъективный, практический смысл —
благодаря тому, что составляет содержание сообщения.
Виды косвенных сообщений
Сообщение, помимо своей прямой коммуникативной
роли — передавать новую истинную информацию и пополнять фонд
объективных знаний адресата, — способно выполнять еще ряд
косвенных функций, которые проявляются в сопровождаю-

670
Η. К. Рябцева
щей это «пополнение знаний» субъективно-модальной реакции
на факт. Наличие такой реакции объясняет возможность
передачи информации, заведомо адресату известной или доступной его
восприятию (ср.: У тебя новая прическа; Вы опоздали; Дождь;
Завтра выходной); информации, формально не имеющей
истинностной оценки (Петя поступил некрасиво); информации, не
столько сообщающей о положении дел, сколько выражающей
отношение к нему говорящего (Что-то Тани нет; Тани все нет)
(см. [Булыгина 1992, 136; Николаева 1985]).
Как известно, реакция на прямую коммуникативную
функцию сообщения пассивна, необязательна и не предполагает
диалога. Ее смысл примерно таков: «не знал, теперь буду знать».
Реакция на косвенные функции сообщения активна — она
заключается в субъективно-модальной оценке факта адресатом и
предполагает ее выражение, диалогический ответ [Булыгина 1992].
I. Модальная оценка факта формируется как результат
эпистемического восприятия истинной информации, ее
психологического переживания и ее ценностного осмысления (ср. [Сам-
сонова 1989]).
Ментально-эпистемическое восприятие происходит,
когда информация не просто вписывается в фонд знаний
адресата, но сравнивается с имеющимися знаниями, ожиданиями и
представлениями и на этом фоне квалифицируется как нечто
безразличное или интересное, стандартное или необычное, понятное
или странное, закономерное или неожиданное, специфическое,
удивительное, неординарное и т. п. Эпистемическая оценка
выражается в ответных реакциях на сообщение в виде реплик:
странно, интересно, чудно, непонятно, удивительно и под.; e.g. —
Смотри, он вылез из окна. — Естественно вылез, не лежать же
ему весь день (М. Булгаков).
Психологическое переживание нового знания
происходит, когда адресат «вписывает» новую информацию в свою
личную сферу. Испытываемое им при этом эмоциональное
состояние выражается в ответных репликах: жаль, обидно,
отрадно, досадно, возмутительно, прекрасно, замечательно, смешно,
забавно, я рад, доволен, счастлив и под.; е. g. — Вы понимаете,
товарищ, он обнаглел до того, что признался мне в любви, как
вам это нравится? Я спокойно ответил: — Мне это нравится.
Он честно говорит вам о том, что творится в его душе
(Б. Лавренев); Второй акт пишете? Грандиозно (М. Булгаков).
Ценностное осмысление сообщения происходит, когда
адресат сопоставляет новую информацию со сложившимися

Истинность в субъективно-модальном контексте 671
представлениями о нормах, правилах, требованиях, о должном и
возможном, вписывает ее в деонтический или
причинно-следственный контекст. Ответная реакция — хорошо, плохо, неплохо,
тем лучше и под. — выражает влияние фактов на волитивную
сферу, на программу действий и отражает мотивацию
деятельности субъекта; е. g. — Мне здесь очень нравится. — Ну вот и
очень хорошо (Н.Зарудин); —Ах, вы не женаты. И хорошо. Со
ссыльными женами потом обычно разводятся и целая канитель
(А. Солженицын); — Ну, вы договорились? Отлично. Хранитель
древностей, принимай нового сотрудника (Ю. Домбровский).
Реакция адресата на истинную информацию аналогична
реакции «наблюдателя» на имеющее место положение дел: адресат
сообщения и наблюдатель реагируют на «факт» сходным образом,
ср.: Я огорчен увиденным/услышанным; Рад слышать/видеть;
Я возмущен этим поступком/тем, что я узнал. В разговорной
речи ответная реакция часто выражается в виде экспрессивных
коммуникативных формул, совмещающих (не различающих)
разные виды впечатлений: Ну надо же!; Кто бы мог подумать!;
Вот тебе раз!; Вот это да! и мн. др.
Способность истинной информации вызывать модальную
реакцию адресата может намеренно использоваться
говорящим в своих прагматических целях. Сообщения, рассчитанные
на определенный вид реакции, часто маркируются
специальными метакоммуникативными средствами и приобретают фатиче-
скую функцию: Слышал новость?; А ты знаешь;
Представляешь; Что я тебе скажу; Как тебе это нравится? и т. п.
Фактические сообщения побуждают адресата к аксиологическому
диалогу, проявляя унисон/ассонанс/диссонанс взглядов, настроений,
оценок, совпадение/согласование/рассогласование отношения к
тому, что произошло, происходит или будет происходить; e.g. —
А ты знаешь, Тамара с Павлом на хоккей ходили. —
Подумаешь, ерунда, — сказал я весело (А. Арканов).
Таким образом, в общении истинная информация, приобретая
фатическую функцию, устанавливает «аксиологический»
контакт между субъектами и придает ему «предметный» смысл,
выступает как бы запросом, требующим от адресата ответить,
как он относится к новым для него сведениям.
И. Истинная информация способна не только «намеренно»
воздействовать на адресата, побуждая его к модальной оценке
положения дел, но и сама нести следы ее восприятия,
переживания и осознания говорящим. Сообщение в этом случае содержит
субъективно-модальные значения и преобразуется из простой

672
Я. К, Рябцева
констатации факта или информирования в способ передачи
отношения к нему субъекта речи, «симптоматически»
выражая его различными модальными средствами: сообщение и
выражение отношения совмещаются в одном высказывании,
синкретично передавая семантическую и прагматическую
информацию [Самсонова 1989].
В Русской грамматике [Грамматика 1980, 214-236]
субъективно-модальные значения разбиваются на
оценочно-характеризующие и оценочные и приводится перечень средств, способных
их выражать (синтаксические фразеологизмы, соединения
словоформ, бессоюзные соединения, соединения с союзами или
союзными частицами, повторы, словопорядок, модальные частицы
и др.); е. g. Ну и дождь; Ему не до разговоров; Лето — лето, а
холодно. Такие «первичные реакции наблюдателя», транспони-
руясь в сообщение, образуют его модальную рамку и
преобразуют из констатации факта в описание события, моделируя,
воспроизводя ситуацию восприятия и переживания
происходящего; е. g. А он возьми и сдай все экзамены; А Татьяна бежать;
Маша постояла-постояла и ушла; Его зовут, а он идет себе (см.
[Апресян 1988, 10-18]).
Сообщение становится импрессивным. «Изобразительный»
стилистический эффект таких импрессивных сообщений
заключается в воспроизведении происшедшего и вовлечении адресата в
«восприятие», в его эпистемическом и эмоциональном
«заражении». Транспонированный (бессубъектный) способ передачи
впечатления позволяет вписать его в сообщение, не нарушая
повествования. Импрессивные высказывания переносят адресата в
другое место и время и как бы контролируют его восприятие
«происходящего» там (см. также [Рябцева 1994]).
Таким образом, в повествовании истинная информация
способна приобретать импрессивную функцию — она устанавливает
контроль за восприятием фактов адресатом и задается модальной
рамкой высказывания, придающей факту
дескриптивно-оценочные свойства [Апресян 1988; Николаева 1985; Самсонова 1989;
Синельникова 1993]; она дополняется импрессивной,
субъективной, аксиологической, происходит своеобразная
интенсификация факта, его выделение и «взвешивание».
Замечание. Примечательно,что, например, в немецком языке
субъективные смыслы русских конструкций «малого синтаксиса» (термин Ю. Д.
Апресяна) передаются собственно модальными глаголами. Так, русскому
высказыванию Наших гостей все нет и нет соответствует немецкое Unser Besuch

Истинность в субъективно-модальном контексте 673
will nicht erscheinen, где модальный глагол will явно связан с переживанием
[Девкин 1981, 66] (ср. англ. Our guests wouldn 't come, где модальный глагол
более рационален).
Переживание и модальность в современной лингвистической традиции
не связываются напрямую. Это объясняется неоднократным влиянием
сильных логических теорий на лингвистику, особенно современных — эпистеми-
ческой, деонтической и алетической логики (см., например, [Беляева 1985; Бу-
лыгина 1992; Nolke 1989]). Между тем модальность — одно из центральных
понятий психологии: «Отношение к отражаемым явлениям как главное
свойство эмоций представлено в их качественных характеристиках: к ним
относится знак — положительный, отрицательный — и модальность —
удивление, радость, отвращение, негодование и т. д.» [Словарь 1985, 408].
Понятие субъективной модальности, используемое в Русской
грамматике [Грамматика 1980] и ряде других работ [Алисова 1971; Арутюнова 1970;
Арутюнова 1992; Самсонова 1989; Синельникова 1993], связано именно с учетом
психологической реальности в языке, с традицией, берущей начало в работах
В. фон Гумбольдта, К. Бюлера, Ш. Балли, Э. Бенвениста, В. В. Виноградова и др.
Другое модальное средство выражения отношения говорящего
к факту можно назвать коммуникативным дейксисом. Он
порождает риторические сообщения. В отличие от импрессивных
риторические сообщения не несут для адресата новой
информации, их задача — актуализировать уже известный факт, вписать
его в текущую коммуникативную ситуацию, как бы совместить
соответствующее положение дел и его восприятие: Дождь; Уже
поздно; Ты опоздал; У вас новая прическа; Ты не маленький.
Риторические сообщения каузальны, с их помощью
говорящий побуждает адресата к реакции, адекватной указанному
положению дел. Риторичность подобных высказываний
заключается в том, что адресат сам должен логически вычислить
ожидаемый от него ответный ход, осознать не факт сам по себе, а
вытекающие из него следствия, актуальные в данной ситуации.
Смысл риторических сообщений — в коррекции поведения (не
только адресата, но и своего — при автокоммуникации), в
побуждении к действию: Ты не маленький = «Веди себя как взрослый»;
е. g. Я вас не трогаю (Отстаньте от меня, ради Христа.);
Товарищ Бездомный, вы расстроены смертью вашего любимого
Михаила Александровича. (Все мы это прекрасно понимаем. Вам
нужен покой.) (М. Булгаков).
Истинная информация приобретает побудительную функцию
и устанавливает контроль за поведением. Она
«эксплуатируется» говорящим в своих интересах.

674
Я. К. Рябцева
И наконец, сообщение может содержать оценочное отношение
говорящего к сообщаемому. Оценочное сообщение выражает
модальное отношение через эмоционально-оценочные имена ситуаций:
Там было красиво', Петя долго веселился', Коля вел себя
безобразно', Он настоящий бездельник {подлинный артист)', е. g. — Ну,
как юнкеры? — Драться будут. Но полная неопытность. Великое
счастье, что хорошие офицеры попались (М. Булгаков).
Выражая мнение субъекта, оценочные высказывания
заменяют истинную информацию, факты, субъективно-модальной
информацией, превращая сообщение в рекомендацию, в пре-
скрипцию относительно того, как адресату следует
расценивать имеющее место положение дел. Вместо изложения фактов
оценочные сообщения предлагают их «псевдоимена»,
интерпретирующую редакцию происходящего субъектом речи.
Предоставляя говорящему возможность самовыражения, они становятся
не только сообщением об имеющем место положении дел, но и о
самом субъекте оценки, который заменяет «знание» своим
мнением, аксиологизируя факты, осмысляя, переживая и обобщая
их, подавая в новом, модальном свете.
III. Итак, вбирая в себя субъективно-модальные смыслы,
сообщение приобретает вторичные коммуникативные функции —
выражения отношения, побуждения и спрашивания. Истинная
информация при этом дополняется импрессивной,
актуализируется или замещается субъективно-оценочной.
Импрессивное сообщение передает эпистемическое
восприятие факта, дополняет фактуальную информацию ее событийной
характеристикой. Риторическое сообщение выражает ценностное
осмысление положения дел, включение его в программу
действий. Оно как бы заменяет оценку факта самим фактом.
Оценочное сообщение передает аксиологическое отношение говорящего
к положению дел и замещает факт его интерпретацией.
В результате субъективно-модальный контекст дополняет
истинностные свойства сообщения эпистемическими,
эмоционально-оценочными и ценностными характеристиками. В общении
эти характеристики часто совмещаются, взаимодополняя и
усиливая друг друга, позволяя в одном высказывании сделать
несколько сообщений, превращая обычное сообщение в
полифоническое.
Субъективно-модальный контекст контролирует восприятие
информации адресатом, придает ей побудительный или
рекомендательный смысл. Модализованное сообщение синкретично.
Истинная, предметная, семантическая информация сочетается в нем

Истинность в субъективно-модальном контексте 675
с субъективной, прагматической — побудительной,
«каузальной », « прескриптивной ».
Реакция на истинную информацию вписывает ее в личную
сферу адресата, модализует и превращает в «факт его биографии» —
приятную или печальную новость, радостное или тяжелое
известие, в неприятности или непредвиденные осложнения, в причину
переживаний, размышлений, поступков, в повод для
беспокойства, радости или печали, в личные обстоятельства или внешние
условия, в мотивы действия или бездействия, в причину
изменения планов, в основания решений, в поиск выхода из
создавшегося положения, пробуждает интерес, любопытство, нетерпение,
страх, надежду или приносит облегчение и мн. др.
Истинная информация способна не только вписываться в
личную сферу адресата и производить изменения в ней, но и в
межличностные отношения, устанавливая
социально-психологический контакт между говорящим и адресатом. Это
происходит, когда сами факты соотносятся с личной сферой субъектов
общения.
Сообщения
в социально-психологическом контексте
Подобно тому как речевой контекст, воплощая
коммуникативные намерения говорящих и согласуя их между собой,
порождает диалогическую модальность [Алисова 1971; Арутюнова
1970; Арутюнова 1992] и преобразует сообщения в
коммуникативные взаимообусловленные действия — утверждение,
подтверждение, уточнение, напоминание, ответ, аргумент, объяснение,
опровержение, согласие, оспаривание, признание, отрицание
ит. п.,— социально-психологический контекст, согласуя
сферы говорящего и адресата, воплощает межличностные
отношения субъектов и порождает «межсубъектную»
модальность. Сообщение становится социально-речевым действием,
поступком, приобретает перформативный смысл и обретает новую
функцию — установления социально-психологического
взаимодействия между субъектами.
Производимая в сообщении модальная оценка положения дел
сферы говорящего или адресата придает импрессивным,
риторическим и оценочным сообщениям иллокутивную функцию
упрека, похвалы, просьбы, жалобы, обвинения и т. п.; ср.: Холодно
(закрой окно; зачем ты открыл окно; оденься, а то
простудишься); У тебя не убрано (а ты смотришь телевизор). Эпистемиче-

676
Η. Κ. Рябцева
ские, психологические и ценностные отношения к фактам
становятся отношениями между субъектами — заинтересованностью,
эмпатией, одобрением или безразличием, антипатией, осуждением.
I. В зависимости от иллокутивного намерения говорящего
«перформативное» сообщение может стать «бе не φ активным»,
«апеллятивным» или «аккузативным» для адресата.
Направленные на адресата «перформативные» сообщения
могут принести ему пользу, передавая бенефактивный для него
смысл — похвала, совет, подбадривание, благодарность,
сочувствие, предостережение, комплимент, предложение, приглашение,
поздравление, прощение, обещание, утешение, одобрение и др.;
е. g. Здесь есть свободное место — приглашение; У вас красивая
шляпка — комплимент; У тебя был трудный день — сочувствие.
Констатируя факт и тем самым передавая небезразличное
отношение к нему, говорящий одновременно выражает и свое
отношение к адресату — эмпатию, включение сферы интересов
адресата в свою личную сферу. Бенефактивные сообщения
«конструктивны» — они устанавливают положительную
психологическую связь между субъектами.
Сообщения, апеллирующие к адресату и побуждающие
его к восприятию фактов сферы говорящего, выражают
психологическое давление говорящего на адресата, побуждают его
к эмпатии. Констатируя «факт своей биографии» и переживая
его, субъект речи вынуждает адресата к аналогичной реакции,
требующей от него включения факта в его личную сферу: Мне
неудобно здесь сидеть (—Давай поменяемся местами); e.g. Весь
день народ валит. Сходить пообедать некогда (А. Солженицын).
Апеллятивные сообщения наступательны, «агрессивны» — они
заставляют адресата переживать факты личной сферы
говорящего как своей собственной.
«Аккузативные» сообщения, наносящие урон личности
адресата — упрек, обвинение, осуждение, уличение, порицание,
насмешка, угроза, запрет, шантаж и т. п., — констатируя факт,
относящийся к сфере адресата, выражают расхождение
интересов говорящего и адресата, размежевание личных сфер,
психологическую дистанцию и отчуждение между ними: Вы
обещали выполнить эту работу еще вчера; е. g. Самовар уже два
часа на столе, а они гулять пошли; Раньше вы никогда не пили,
и никогда вы так много не говорили... Мне с вами скучно
(А. Чехов). Аккузативные сообщения «деструктивны» — они
отчуждают сферу говорящего и сферу адресата.

Истинность в субъективно-модальном контексте 677
Замечание. Сообщение — транспонированная, вторичная форма
выполнения социально-речевого действия. Его перформативный смысл,
иллокутивная сила, опирается на содержащиеся в нем оценочные коннотации,
делающие необязательным явное выражение отношения говорящего к адресату.
«Совокупность оценочных признаков в лексических значениях слов образует
аксиологический кодекс языка, составляющий ценностную основу
культуры общества. Аксиологический кодекс выражается в ценностных суждениях,
соответствующих предпочтениям общества» [Карасик 1992, 165]; ср.:
Опаздывать некрасиво; Поспешишь — людей насмешишь и пр.
Оценочные значения в сообщениях и общие аксиологические знания
задают интерпретацию факта и придают высказыванию поведенческую
функцию; граница между сообщением и воздействием почти незаметна: Петя
пришел в пять часов / вовремя / кстати / некстати /с большим
опозданием I как всегда, опоздал (ср. [Шаховский 1987, 20]).
Аксиологические элементы способны взаимодействовать друг с другом
причудливым образом: взаимоусиливать (ср. приятно/неприятно удивить),
взаимозаменять или нейтрализовать друг друга. Например, эпистемическая
реакция «удивление» не только непосредственно связана с психологическим
переживанием, но и способна выражаться через ценностные (деонтические)
показатели: Надо же!; Как же так можно!; И зачем только нужно
было это делать! Речевые коммуникативные формулы при этом передают
как бы несколько сообщений, совмещая факт, его оценку и речевое действие,
выполняемое в процессе высказывания. Социальные нормы общения,
подразумевающие уважительное отношение к адресату, воплощаются в смягчении
«небенефактивности» направленного на него действия, например замечание
заменяется просьбой: Нельзя ли попросить вас разговаривать тише?,
просьба — вопросом и мн. др.
II. Форма сообщения — косвенный имплицитный способ
воплощения социально-речевого действия [Беляева 1985]. В
отличие от прямого — императивного — она не содержит
грамматических средств выражения намерения и в отличие от
эксплицитного — самоидентификации перформативными глаголами — не
содержит указания на выполняемое или желаемое ответное
действие, ср. Закрой окно — прямая прескрипция; Прошу тебя
закрыть окно — эксплицитная просьба; Не закроешь ли окно? —
косвенная просьба; Мне холодно — косвенное имплицитное
побуждение адресата к действию.
Побуждение и намерение в бенефактивах высказываются в
интересах адресата, поэтому прямое — императивное —
высказывание для них более конвенционально: Веселее; Осторожно, не
упади; Садись здесь, а форма сообщения периферийна. Для апел-

678
Η. К. Рябцева
лятивов и аккузативов она более характерна, а для действий,
затрагивающих социально неодобряемые стороны поведения —
жалобы, доносы, уличения, претензии и др., — она, напротив,
выступает почти прототипической, поскольку прямое
эксплицитное указание на свое действие оборачивается в таких случаях
иллокутивным самоубийством: *Я уличаю вас в трусости
(предательстве, низости) vs. Вы не выполнили своего обещания.
Лишенные как показателей побуждения, так и маркеров
вежливости, перформативные сообщения придают общению
беспристрастность предметно-делового стиля, становятся знаком
отношений между субъектами (ср. [Recanati 1987]). Из-за
отсутствия маркеров вежливости транспонированные сообщения
«недотягивают» до средства официального общения, а из-за
минимальной экспрессивности и невыраженности намерений — до
непринужденного.
Однако свернутый в них импрессивный заряд способен легко
и свободно как разворачиваться в экспрессивные формулы, так и
вызывать экспрессивную реакцию адресата: Ты опоздал. — Ты опять
опоздал. — Опять ты опоздал. — Вечно ты опаздываешь. — И
когда ты перестанешь опаздывать? vs. У меня часы отстают. —
Может, у меня часы отстают? — А ты подождать не можешь? —
Ты сам-то всегда опаздываешь. — Ты что, сам не опаздываешь?
Готовые и специально сложившиеся в языке экспрессивные
формулы интенсификации субъективно-модальной оценки
вытесняют фактуальную информацию на периферию
высказывания, замещая ее выражением личностных смыслов,
символизирующих отношения между субъектами: эмпатию/апатию/анти-
патию; кооперацию/наступление/оборону.
Модализация факта за счет семантически опустошенных
служебных элементов повышает прагматичность и
экспрессивность высказывания, его воздействующую «апеллирующую» или
«аккузативную» силу, преобразуя форму сообщения в
эмоционально более насыщенный вопрос, побуждение или восклицание:
Это еще что такое?/; Да как же так можно?/; Ну, ты и учудил/
Нарастающая модализация факта и экспрессивизация
выражения все более обнажают скрытые в сообщении истинные цели
субъекта речи, ср. возмущаться, хвастаться, ныть,
пререкаться, досаждать, оскорблять, унижать, разоблачать и т. п.
Эмоциональность делает человека слабее и уязвимее, а речь —
менее содержательной [Самсонова 1989]; контроль над эмоциями
позволяет и контролировать ситуацию общения, и повышать ее
информативность. «Для всякого действия сообща... требуется налич-

Истинность в субъективно-модальном контексте 679
ность некоторого сдерживающего чувства... Удержавшись от
нанесения обиды за обиду, вы только избавили себя от лишней
неприятности, от упрека самому себе за невоздержанность, за грубость, которой
вы не одобрили бы по отношению к себе. Вы пошли путем, который
вам дал наибольшее удовлетворение» [Кропоткин 1991,47,255].
Таким образом, сообщение, содержащее в
транспонированной, косвенной форме модальную оценку факта говорящим,
занимает как бы мертвую зону между экспрессивными речевыми
действиями и вежливыми обращениями. Первые предельно
сокращают психологическую дистанцию между говорящим и
адресатом, вторые предельно увеличивают, подчеркивая
уважительное отношение к адресату и его социальный статус.
Сообщение же сдерживает как чрезмерное навязывание адресату
своего отношения, так и социальное отчуждение от него.
Благодаря этому сообщение способно формировать свои специфические
жанры взаимодействия: иронию, сарказм, насмешку,
подшучивание, анекдот, розыгрыш, эвфемизм, афоризм и др. [Berg 1989;
Sweetser 1987].
Ответная реакция адресата на перформативное сообщение
обнажает его готовность к взаимодействию или выражает
противодействие, приятие или неприятие оценки факта и
соответствующих отношений с говорящим. Она может быть
кооперативной, оборонительной или наступательной, прямой или
косвенной, фактуальной или модальной и т. п. Один из способов
модальной реакции на перформативное сообщение —
комментирование факта, его интерпретация, которая сама способна
становиться речевым действием, выражающим отношение адресата к
говорящему, в частности в виде пословиц и поговорок.
Комментируя положение дел и обобщая его, они выносят оценку не только
факту, но и субъекту, в чью личную сферу он входит, и тем самым
устанавливают межсубъектные отношения. Они способны
выполнять не только психотерапевтические, по выражению Т. М.
Николаевой, действия, но и «апеллятивные», и «аккузативные»,
ср.: Яйца курицу не учат; Яблоко от яблони недалеко падает.
В рассказе «Фольклорист» Ц. Солодаря (пародирующем
пристрастие к крылатым фразам) проявляются именно эти свойства
пословиц (в скобках указывается их иллокутивный смысл): — Помните,
товарищ Коноплянкин, наш не очень приятный разговор на
прошлой неделе? — Кто старое помянет, тому глаз вон
(примирение, предупреждение, угроза — в зависимости от просодии). — Но
сегодня я вынужден повторить то же самое. — Повторение —
мать учения (одобрение, подбадривание, наставление) <...> — Вы

680
Η. Κ. Рябцева
опять вмазали в расчеты две крупные ошибки. — На ошибках
учимся (оправдание) <...> — И затем, вы обычно сдаете расчеты
с бесчисленными мелкими неряшливостями. — Дурак не
заметит, умный промолчит (безразличие, отведение упрека,
оправдание, отстранение, утешение).
Пословицы как прописные истины в функции речевого
действия, представляется, имеют оттенок демагогичности. Их смысл —
не сообщить прескриптивные знания, а охарактеризовать факт,
положение дел, косвенно передать свое отношение к нему,
причем их форма — обобщающего высказывания — почти не
поддается оспариванию.
Замечание. В толкованиях социально-речевых действий собственно л о -
кутивный компонент высказывания обычно формулируется однозначно;
е. g. упрекать — «X говорит У, что он не должен был делать Р» [Гловинская
1993, 198; Wierzbicka 1987]. Как показывают примеры перформативного
употребления сообщений и возможных реакций на них, такой подход не
учитывает диапазона форм, способных воплощать иллокутивную силу
речевого действия. Кажется, что локутивный компонент все же может быть
введен в описание в виде формулы, отражающей как нейтральные, так и
экспрессивно окрашенные прямые и косвенные способы выполнения речевого
действия, иначе складывается впечатление, что все социально-речевые
действия выполняются только «по образцу» (ср. [Булыгина 1992, 137]).
III. Таким образом, прототипический смысл
субъективно-модального контекста — в небезразличном отношении субъекта к
истинной информации, в модальной оценке факта. Этот, часто в
явном виде не присутствующий в сообщении, элемент может не
только незримо сопутствовать истинностному сообщению, но и
придавать ему осмысленность, изменять его форму и
преобразовывать содержание.
Сопутствующий смысл, перерастая в истинный предмет
сообщения и эксплуатируя формальную информацию, не уничтожает
ее и ее истинностное значение полностью, а преобразует в
инструмент контроля над ситуацией, удваивая сообщение, задавая стиль
общения и вписывая истинную информацию в прагматическую
ситуацию — ментальную, коммуникативную или социальную.
Внутренняя, модальная реакция субъекта на имеющее место
положение дел проявляется многообразно и подчас неуловимо, но
именно она вписывает факты в жизненный контекст и объясняет
их значение в нем. Истинная информация, облаченная в
«аксиологические одежды», приобретает фатическую,
изобразительную, «дейктическую» и интерпретирующую функцию, ста-

Истинность в субъективно-модальном контексте 681
новится знаком межличностных отношений и отражает
способы ее вхождения в личную сферу адресата. Субъективный,
человеческий, фактор, вмешиваясь в языковые структуры, изменяет их
функции, переосмысляет, взаимозаменяет и совмещает их, стирает
между ними границы, приписывает им косвенные роли и творит из
них более тонкий инструмент воплощения намерений говорящего.
«Модальные типы речи»
В статье были затронуты только общие контуры связи
внутренних состояний субъекта с воздействием, которое на него оказывает
информационная среда. Реальная картина сложнее и интереснее.
Естественная коммуникация — это не отдельные
высказывания, а связные тексты. Так, даже элементарный акт просьбы
часто состоит не из одного, а из последовательности высказываний
[Беляева 1985], связанных друг с другом отношениями
дополнительности, взаимообусловленности или взаимоусиления.
Будучи производным от прототипического речевого действия,
текст наследует и развертывает его иллокутивную силу, воплощая
и распределяя коммуникативные намерения в структуре,
организации, модальности — словесно и грамматически. Взаимодействие
субъективной и объективной модальности при этом порождает
различные модальные типы речи, ср.: прошение, проповедь,
рекомендация, рецензия и пр. Так, высказывания Не ходи туда; Не
следует туда ходить; Лучше туда не ходить; Не ходил бы ты
туда; И зачем тебе туда идти? различаются именно модальностью.
Модальные типы речи связаны не столько со стилем речи,
сколько со стилем мышления. Их описание — отдельная задача. Роль
же модальных значений в тексте можно проиллюстрировать
двумя модально полярными типами речи — научным и поэтическим.
Научная речь как когнитивный процесс направлена на познание
объективного мира и потому преобразует субъективную модальность
в объективную, достоверную. Поэтическая речь как
художественный процесс направлена на эстетическое, духовное освоение мира
и потому преобразует объективную модальность в субъективную.
Так, хотя наука стремится к объективной истине, собственно
истинность суждений составляет предмет философии и логики.
В остальных научных областях познание сосредоточено на
правильности и обоснованности рассуждения и вывода, их
воспроизводимости, значимости, непротиворечивости, ср.: правомерный,
закономерный, логичный, резонный, точный, поспешный,
неожиданный, важный, правильный, ошибочный и т. п. вывод (до-

682
Η. Κ. Рябцева
пущение, предположение, рассуждение, заключение), т. е. на
«квазиистинностных» оценках (Н.Д.Арутюнова). За модальной
характеристикой здесь стоит не только оценка, но и программа
действий: интуитивная, «симптоматичная», субъективная
модальная оценка дополняется и замещается рациональными
характеристиками объектов и в принципе становится
организующим мышление, познание и изложение мотивом, ср.: неточный,
неясный, неполный, недостаточный, ошибочный,
поверхностный, односторонний, расплывчатый, противоречивый,
запутанный — уточнить, дополнить, переосмыслить, сравнить,
сопоставить, выяснить, установить, выявить, прояснить.
Странные, интересные, новые, непонятные явления и факты
задают эпистемическую перспективу их освоения: изучения,
объяснения, систематизации, классификации, обобщения и т. п.,
т. е. «объективации». В результате исходное предположение
(мнение, впечатление и пр.) очищается от субъективных
представлений, отчуждается от субъекта и становится объективным знанием.
В лирической поэзии, напротив, субъективное отношение к
миру не рационализируется, а преобразуется в художественно
выразительные формы языка — не через прямое указание или
описание, а косвенно — изобразительно, иносказательно, образно,
ассоциативно, «предметно» и «событийно». Оно растворяется в рифме,
ритме, интонации, мелодии; создает переносные языковые
значения, насыщает поэтическое высказывание скрытым,
сокровенным лирическим смыслом, отражая уникальность поэтического
видения, переживания и мышления; e.g. И это все как первая
гроза (А. Ахматова); И время обмертвело (В. Набоков); И мир на
миг как бы вздрагивает от пореза (И. Бродский); Передо мной
пространство в чистом виде (Он же); Пространство,
пространство, ты ныне глухая стена (М. Цветаева).
Поэтический стиль мышления — это соединение внутреннего,
субъективно-модального и внешнего, материального мира, его
осознание и прочувствование, модализация, психологическое
освоение, погружение в него, превращение в способ представления
внутреннего мира. Это не уход от действительности, а выход за ее
эмпирические, бытовые пределы, обогащение внешнего мира
внутренним, трансцендентный прорыв к духовным ценностям
бытия — истинному, прекрасному, вечному, лирическое открытие
сущности происходящего, ее символизация. В поэзии мир
приобретает ценностное измерение, преображается и «пересоздается»,
наполняется высшими смыслами, имеющими всечеловеческое
значение [Ковтунова 1985; Синельникова 1993].

Истинность в субъективно-модальном контексте 683
ЛИТЕРАТУРА
Алисова 1971 — Алисова Т. Б. Очерки синтаксиса современного
итальянского языка. М., 1971.
Апресян 1988 — Апресян Ю. Д. Прагматическая информация для толкового
словаря // Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.
Арутюнова 1970 —Арутюнова Н. Д. Некоторые типы диалогических
реакций и почему-реплики в русском языке // НДВШ. Филол. науки.
1970. №3.
Арутюнова 1992 — Арутюнова Н. Д. Диалогическая модальность и
явление цитации // Человеческий фактор в языке: Коммуникация,
модальность, дейксис. М., 1992.
Беляева 1985 — Беляева Е. И. Функционально-семантические поля
модальности в английском и русском языках. Воронеж, 1985.
Булыгина 1992 — Булыгина Т. В. Коммуникативная модальность //
Человеческий фактор в языке: Коммуникация, модальность, дейксис.
М., 1992.
Гловинская 1993 — Гловинская М. Я. Семантика глаголов речи с точки
зрения теории речевых актов // Русский язык в его
функционировании: Коммуникативно-прагматический аспект. М., 1993.
Грамматика 1980 — Русская грамматика/ Гл. ред. Н. Ю. Шведова. М.,
1980. 4.2.
Девкин 1981 —Девкин В. Д. Диалог: Немецкая разговорная речь. М., 1981.
Карасик 1992 — Карасик В. И. Язык социального статуса. М., 1992.
Ковтунова 1985 — КовтуноваИ. И. Поэтический синтаксис. М., 1985.
Кропоткин 1991 — Кропоткин П. А. Этика. М., 1991.
Николаева 1985 — Николаева Т. М. Функция частиц в высказывании.
М., 1985.
Раушенбах 1991 — Раушенбах Б. В. На пути к целостному
рационально-образному мировосприятию // О человеческом в человеке. М., 1991.
Рябцева 1994 — РябцеваН.К. Коммуникативный модус и метаречь//
Логический анализ языка: Язык речевых действий. М., 1994.
Самсонова 1989 — Самсонова Η. Η. Структура и функции
вопросительных предложений (типа русских вопросов со словом «как»): Авто-
реф. дис.... канд. филол. наук. М., 1989.
Синельникова 1993 — Синельникова Л. Ή, Лирический сюжет в
языковых характеристиках. Луганск, 1993.
Словарь 1985 — Краткий психологический словарь. М., 1985.
Шаховский 1987 — Шаховский В. И. Категоризация эмоций в лекси-
ко-семантической системе языка. Воронеж, 1987.
Battistella 1990 — BattistellaE.L. Markedness: the evaluative superstructure
of language. Albany, 1990.

684
Η. Κ. Рябцева
Berg 1989 — Berg J. Metaphor, meaning and interpretation// Cognitive
aspects of language use / Ed. by A. Kasher. Amsterdam, etc., 1989.
Nolke 1989 — NolkeH. Modality and polyphony: A study of some French
adverbials // On modality: Travaux du cercle linguistique de Copen-
hague. Copenhagen, 1989. Vol. 23.
Recanati 1987 — Recanati F. Meaning and force: The pragmatics of
performative utterances. Cambridge, 1987.
Sweetser 1987 — SweetserE. The definition of lie: an examination of the
folk models underlying a semantic prototype// Cultural models in
language and thought / Eds. D. Holland, N. Quinn. Cambridge, 1987.
Wierzbicka 1986 — WierzbickaA, Introduction/ Journal of Pragmatics.
1986. № 10.
Wierzbicka 1987 — WierzbickaA, English speech act verbs: A semantic
dictionary. Sydney, etc., 1987.

ПРИЛОЖЕНИЕ: ЛИНГВИСТЫ ТОЖЕ ШУТЯТ
Нине Давидовне Арутюновой,
Надежде Константиновне Рябцевой,
Веронике Николаевне Телия
и многим другим.
В поисках истины
Проблему поиска истины мы будем рассматривать в рамках
общего вопроса о роли женщины в речевой деятельности
мужчины. В нашей прошлой работе мы отмечали, что воздействие
женщины на речевую деятельность мужчины носит диалектически
противоречивый характер 1. Женщина, с одной стороны, всячески
стимулирует речевую деятельность мужчины, с другой —
постоянно стремится ее подавить. Мы анализировали в прошлый раз
вторую часть этой проблемы, теперь обратимся к ее первому
аспекту. Следует подчеркнуть принципиальное различие подходов.
В прошлый раз нам нужно было показать универсальность такого
явления, как подавляющее воздействие женщины на речевую
деятельность мужчины, и мы совершили облет во времени — от
Ромула до наших дней — ив пространстве — от Атлантики до
Урала. Теперь наша задача иная: мы должны добраться до истины,
и с этой целью будем руководствоваться известными латинскими
эвристическими вопросами: quis? quid? cur? quomodo? quando?
ubi?, которые на русско-киплинговский язык переводятся: как? и
почему? кто? что? когда? и где? К ним мы добавим основной
вопрос полицейского дознания: cui prodest? или cui bono? — кому
это выгодно?
Что касается первого вопроса: quis? (кто?), то надо прямо
сказать, что любая женщина способна стимулировать речевую
деятельность мужчины. Создается впечатление, что стоит мужчине
увидеть даму или только подумать о ней, как в нем мгновенно
пробуждается речевая интенция. Это не зависит ничуть от
качеств дамы. Более того, чем мужчина меньше знаком с дамой, тем
великолепнее его речевой акт, и самые замечательные речевые
1См.: Логический анализ языка: Язык речевых действий. М., 1994.
С.178-183.

686
Приложение: Лингвисты тоже шутят
акты мужчины нередко стимулируются неизвестной прекрасной
дамой, «далекойпринцессой».
Что касается вопросов quid? и quomodo? (что? и как?), то это
зависит от множества факторов, которые невозможно здесь все
охватить, в том числе и от национальных особенностей.
Предположим, что в одну и ту же брюнетку (имеется в виду не
онтологическое, а качественное тождество) влюбились француз и
англичанин. Француз будет изливать свои чувства так:
Скорей погаснет в небе звездный хор
И станет море каменной пустыней,
Скорей не будет солнца в тверди синей,
Не озарит луна земной простор;
Скорей падут громады снежных гор,
Мир превратится в хаос форм и линий,
Чем назову я рыжую богиней
Иль к синеокой преклоню свой взор.
Я карих глаз живым огнем пылаю,
Я серых глаз и видеть не желаю,
Я враг смертельный золотых кудрей.
Я и в гробу, холодный и безгласный,
Не позабуду этот блеск прекрасный
Двух карих глаз, двух солнц души моей.
(пер. Б. Левина)
Ну а англичанин? Что скажет англичанин? Он скажет как раз
противоположное:
My mistress' eyes are nothing like the sun...
Тлаза моей повелительницы ни в чем не похожи на солнце...'
Или в переводе Маршака:
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе...

В поисках истины
687
В своем «Сентиментальном путешествии» Лоренс Стерн так
изображал различие национальных характеров французов и
англичан. «Я спросил у французского парикмахера, — рассказывает
Стерн, — прочен ли парик, который он мне предлагает. И
французский парикмахер ответил: „Месье, вы можете опустить этот
парик в океан, и он не разлезется". Английский парикмахер, —
комментирует Стерн, — сказал бы: „Сэр, вы можете опустить этот
парик в ведро с водой, и он не разлезется". Результат один и тот
же, но французский парикмахер должен погружать свой парик в
океан». Мы видим, что поэты поступают так же, как
парикмахеры: Ронсар опускает свою брюнетку в океан, а Шекспир выливает
на свою смуглую леди сонетов ведро холодной воды.
А женщина? Как она реагирует на этот поток речевой
деятельности мужчины? Здесь можно установить целую типологию
реакций. Сначала, правда, отметим, что общая типология
определяет: два пересекающихся, независимых один от другого
признака образуют четыре класса (две конъюнкции и две
дизъюнкции), тогда как если один признак зависит от другого, то
возможны только три класса (две конъюнкции и лишь одна
дизъюнкция). Например, слышать и видеть не зависят одно от другого и
возможны четыре типа: слышать и видеть; не слышать и не
видеть; слышать, но не видеть, видеть, но не слышать. Однако в
паре слышать и отвечать. Последнее зависит от первого, и
возможны только три класса: слышать и отвечать; не слышать и не
отвечать; слышать, но не отвечать. В нашем случае мы имеем
дело с двумя признаками, из которых один подчинен другому, и
возможны, следовательно, три типа реакций:
Женщина не воспринимает и не отвечает. И тогда ее доля —
недоумение.
Женщина воспринимает, но не отвечает. И тогда ее доля —
сожаление.
Женщина воспринимает и отвечает. И тогда возникает
вопрос, для чего она это делает. Именно в этом случае нам придется
углубиться в поиски истины.
Первый случай — женщина не воспринимает и не отвечает —
может быть проиллюстрирован знаменитым «Сонетом Арвера».
Феликс Арвер — второстепенный французский литератор
прошлого века. От всего его творчества остался только один сонет. Но
зато этот сонет включается в хрестоматии, и хотя у него есть свое
название — «t/τι Secret» («Тайна»), — его обычно называют
«Сонет Арвера»:

688
Приложение: Лингвисты тоже шутят
Одной я тайной жив, один секрет лелею:
Нетленную любовь, пронзившую меня.
Неизлечима боль, ее ношу в себе я,
От той, кем был сражен, скрывая и тая.
Я без нее, увы, не проживу и дня.
Я вечно одинок, хоть вечно рядом с нею,
Незамечаемый, признаться не сумею,
Пройду за ней, себя молчанием казня.
А тихий стон любви летит за нею следом,
Но для нее, увы, невнятен он, неведом,
Хотя душой она прекрасна и нежна.
Суровый свой обет нарушить не посмея,
Лишь спросит, слыша стих, пронизанный весь ею:
«Кто эта женщина?» И не поймет она 2.
(пер. А. Сергеева)
Второй случай — женщина воспринимает, но не отвечает —
отражен в известном сонете Ронсара:
Когда, старушкою, ты будешь прясть одна,
В тиши у камелька свой вечер коротая,
Мою строфу споешь и молвишь ты, мечтая:
«Ронсар меня воспел в былые времена».
И, славным именем моим поражена,
Тебя благословит прислужница любая, —
Стряхнув вечерний сон, усталость забывая,
Бессмертную хвалу провозгласит она.
Я буду средь долин, где нежатся поэты,
Страстей забвенье пить из волн холодной Леты,
Ты будешь у огня, в бессоннице ночной,
Тоскуя, вспоминать моей любви моленья
И гордый свой отказ. Живи, лови мгновенья
И розы бытия спеши срывать весной.
(пер. В. Левина)
Cueillez des aujourcFhui les roses de la vie — 'Срывайте уже сегодня
розы жизни* — эта фраза стала поговоркой во французском языке.
Мы подходим к третьему типу реакции, главному в нашем
исследовании: женщина воспринимает речевой акт мужчины и от-
«Quelle est done cette femme?» et ne comprendra pas.

В поисках истины
689
вечает, она даже стимулирует его. И возникает вопрос: сиг? —
зачем она это делает? Первый ответ, который может прийти в
голову, это то, что женщина стремится через вторую сигнальную
систему мужчины воздействовать на первую. Но материал не
подтверждает этой гипотезы.
Мы отмечали уже ранее, что если мужчины являются
создателями эпоса, то женщина — первооткрывательница лирической
поэзии.
Лирическая поэзия вышла из свадебных песен, где жених и
невеста, называемые братом и сестрой или царем и царицей,
обменивались любовными стихами. И чаще всего первую реплику
подавала девушка: юноша лишь отвечал ей. Мы видим это уже в Древнем
Египте; одно из древнейших стихотворений начинается словами:
Любовь к тебе вошла ко мне и в плоть и в кровь
И с ними, как вино с водой, смешалась,
Как с пряною приправой — померанец
Иль с молоком — душистый мед.
О, поспеши к Сестре своей,
Как на ристалище — летящий конь,
Как бык, стремглав бегущий к яслям.
(пер. В. Потаповой)
Кулинарные метафоры адресанта, сравнение адресата с быком
и конем не оставляют сомнения в том, что адресат — юноша. И
только в следующем куплете жених берет слово.
Приблизимся к нашей эпохе на несколько столетий. «Песнь
песней» царя Соломона начинается фразой:
Пусть уста его меня поцелуют!
Ибо лучше вина твои ласки!
Из-за добрых твоих умащений
Прозрачный елей — твое имя, —
Потому тебя девушки любят.
Влеки меня! С тобой побежим мы!
Ввел царь меня в свои покои!
(пер. И.Дьяконова)
Несмотря на местоименный перебой, свойственный древним
текстам, нет сомнения, что автор этого высказывания —
девушка. Юноша включается в речевую деятельность только в третьей
части. Из 18 речевых актов «Песни песней» 11 инициированы
девушкой и только 7 — юношей. Впрочем, мы и так знаем, кто
первый сорвал яблоко.

690
Приложение: Лингвисты тоже шутят
В «Песни песней» женщина использует косвенные средства
обращения к мужчине: третье лицо вместо второго, обозначение
действия субъекта через заинтересованную часть тела. Но,
приблизившись на 2000 лет, мы увидим самые прямые способы
номинации, как, например, в восемнадцатом сонете Луизы Лабе,
знаменитой французской поэтессы, которой поэты считали за
честь посвящать свои стихотворения:
Boise m'encor, rebaise moi et baise...
Пусть те, кто знает французский язык, не приходят в ужас от
этих слов. В XVI в. это значило лишь:
Еще целуй меня, целуй и не жалей,
Прошу тебя, целуй и страстно и влюбленно.
Прошу тебя, целуй еще сильней, до стона,
В ответ целую я нежней и горячей.
А, ты устал? В моих объятиях сумей
Вновь целоваться так, как я — воспламененно.
Целуясь без конца, без отдыха, бессонно,
Мы наслаждаемся, не замечая дней...
(пер. Ю.Денисова)
«Когда говорят пушки, музы безмолвствуют» — гласит
пословица. Когда задействована первая сигнальная система, вторая
может отдохнуть. Сказала же ведь известная поэтесса Римма Казакова:
Бесконечными веками,
Есть на то причина,
Разговаривал руками
Любящий мужчина.
Так что дело вовсе не в этом. Для того чтобы отыскать истину
и определить, для чего, в конце концов, женщина стимулирует
речевую деятельность мужчины в ее Bbiqnmx формах, нам
придется снова обратиться к Ронсару, чья ^изнь и творчество были
настоящей энциклопедией чувства, но не к его собственным
стихам, а к стихам о нем.
Когда Ронсар был глубоким, почти уже шестидесятилетним
стариком и стоял у гробового входа, как сказал бы один поэт, или
перед пастью гроба, как сказал бы другой, он влюбился в
молодую красавицу Элен де Сюржер. Этому факту посвящен сонет
французского поэта Пьера де Нойяка, в нем мы и находим
разгадку интересующей нас проблемы:

В поисках истины
691
Почувствовав, что он стал немощен и стар,
Что славы пустота его обременила,
Устав от суетных страстей, свою могилу
Нетронутым цветком решил убрать Ронсар.
Елене де Сюржер он предназначил в дар
И музу, и души помолодевшей силы.
В стихах, прославивших красавицу, хранила
Последняя любовь всей прежней страсти жар.
Из Тюильри они нередко убегали,
Гуляли по лугам и о любви болтали,
Спасающей порой от смерти имена.
Поэт грустил: «Я стар и смерти ожидаю,
Она ж юна и так прекрасна», а она
Лишь улыбалась, о своем бессмертьи зная 3.
(пер. А. Сергеева)
Таким образом мы подходим к истине: женщина вдохновляет
мужчину на блистательные речевые акты даже не ради любви, но
для того, чтобы обрести бессмертие.
Но на этом наше исследование не может быть завершено,
поскольку возникают три вопроса. Первый: знает ли мужчина, для
чего женщина подвигает его на речевую деятельность в ее
высших формах. Надо сказать, что мужчина, даже влюбленный, не
так глуп, как выглядит. Он все понимает: зачем женщина
заставляет его полюбить ее и вдохновляет его на речевые акты. Об этом
свидетельствуют стихи самого Ронсара.
Елена Сюржер, о которой шла речь выше, по отношению к
поэту была порядочной «динамисткой». Но поэт отлично видел, что
она «крутит ему динаму», и понимал, зачем она это делает. В
одном из своих сонетов он сетовал:
Когда в ее груди пустыня снеговая
И, как бронею, льдом холодный дух одет,
Когда я дорог ей лишь тем, что я поэт,
К чему безумствую, в мученьях изнывая?
(пер. В. Левина)
В подлиннике сказано еще более определенно: 'Когда она
любит меня только ради того, чтобы получать мои песни...' Вместе с
тем Ронсар отлично понимал, что его песни могут дать Елене. Од-
Mais elle, souriait se sachant immortelle.

692
Приложение: Лингвисты тоже шутят
нажды он преподнес ей sempervirens — вечнозеленое растение,
сопроводив его такими словами:
Чтобы из рода в род и до конца вселенной
Запомнил мир, что вы повелевали мной,
Что кровь и жизнь моя служили вам одной,
Я ныне приношу вам этот лавр нетленный.
Пребудет сотни лет листва его ярка, —
Все добродетели воспев в одной Елене,
Поэта верного всесильная рука
Вас сохранит живой для тысяч поколений.
Вам, как Лауре, жить и восхищать века,
Покуда чтут сердца живущий в слове гений.
(пер. В. Левина)
По-французски сказано проще и как-то определеннее: 'По
крайней мере, пока будут жить перо и книга'.
Итак, мужчина ясно понимает, что от него хотят. И здесь
возникает уже второй вопрос: как он на это реагирует? Анализ
материала показывает, что и тут возможны различные типы реакций.
Мы остановимся на трех: в одном случае основные неприятности
достаются мужчине, в другом — женщине, в третьем оба
приходят к полюбовному соглашению.
Первое происходит, когда женщина оказывает на речевую
деятельность мужчины одновременно и стимулирующее, и
сковывающее воздействие. Мужчина знает, что от него требуется
речевой акт, но он лишь ценой мучительных усилий доводит его до
конца. Яркий пример такой ситуации дает знаменитый сонет
Феликса Карпио. Пример этот тем более разителен, что Феликс
Карпио обладал уникальной речевой потенцией, это был Казано-
ва литературы. Если от Шекспира осталось всего 37 пьес, причем
принадлежность многих из них его перу подвергается сомнению,
то Феликс Карпио написал 2200 пьес в стихах, а кроме того,
пухлый пасторальный роман, недавно вышедший у нас в
«Памятниках», целый ворох новелл, поэм и стихотворений. О нем
говорили, что за одну ночь он был способен создать пьесу в пяти актах
и все стихами. Всего он оставил человечеству 21 000 000 стихов.
И вот этот Феликс Карпио, которого чаще и не вполне точно
называют Лопе де Вега, пришел в неописуемое затруднение, когда
какая-то Виоланта потребовала у него сонета.
Un soneto me manda hacer Violante,
у en mi vida me he visto en tal aprieto

В поисках истины
693
'Сонета у меня требует Виоланта, никогда в жизни я не был в
таком затруднении'. Прочитаем перевод Жуковского:
За нежный поцелуй ты требуешь сонета,
Но шутка ль быть творцом четырнадцати строк
На две лишь четки рифм? Скажи сама, Лилета:
«А разве поцелуй безделка?» Дай мне срок!
Четыре есть стиха, осталось три куплета.
О Феб! о добрый Феб! не будь ко мне жесток,
Хотя немножечко парнасского мне света!
Еще строфа! Смелей! Уж берег недалек!
Но вот уж и устал! О мука, о досада!
Здесь, Лила, — поцелуй! тут рифма и — надсада!
Как быть? Но бог помог! еще готов терцет!
Еще б один — и все! пишу! хоть до упада!
Вот!.. Вот! почти совсем!.. О радость, о награда!
Мой, Лила, поцелуй, и вот тебе сонет!
Второй вариант ситуации — когда, в конце концов, страдает
женщина — может быть показан на примере Пьера Корнеля. В
старости Корнель увлекся одной молодой особой. (Это нередко
случается с гениями: мы видели, что такое приключилось с Ронсаром,
это же постигло Гёте и Свифта и вот теперь Корнеля.) Но молодая
маркиза предпочла старому поэту какого-то молодого д'Артаньяна,
и он разразился своими знаменитыми «Стансами к маркизе»:
Маркиза, я смешон пред Вами —
Старик в морщинах, в седине;
Но согласитесь, что с летами
Вы станете подобны мне.
Страшны времен метаморфозы,
Увянет все, что расцвело, —
Поблекнут также Ваши розы,
Как сморщилось мое чело.
Наш день уходит без возврата
Путем всеобщим бытия;
Таким, как Вы, я был когда-то,
Вы станете такой, как я.
Но уберег от разрушенья
Я некий дар — он не пройдет,
Мне с ним не страшно лет теченье,
Его и время не берет!
Да, Ваши чары несравненны, —
Но те, что мало ценит свет,
Одни пребудут неизменны,
Переживут и Ваш расцвет.
Они спасут, быть может, славу
Меня очаровавших глаз
И через сотни лет по праву
Заставят говорить о Вас;
Среди грядущих поколений,
Где я признанье обрету,
Лишь из моих стихотворений
Узнают Вашу красоту.
И пусть морщины некрасивы,
Маркиза милая моя,
Но старцу угождать должны Вы,
Когда он сотворен, как я.
(пер. М. Квятковской)

694
Приложение: Лингвисты тоже шутят
И мы видим, что старик отомстил маркизе страшной местью:
он не упомянул ее имени в стихах. Если бы он сказал хотя бы:
«Стансы к маркизе такой-то», то ее имя сохранилось бы на века.
Ведь сказала же выдающаяся женщина нашего времени О. С. Ах-
манова: «Пусть хвалят, пусть ругают, лишь бы не замалчивали».
Но поэт навечно замолчал маркизу, и она пропала, будто вовсе не
бывала.
Но это все XVII в., золотой век испанской и французской
литературы. Современный мужчина не мучается сам и не мстит
женщине; в условиях рыночных отношений он просто предлагает
даме бартерную сделку. Вот стихотворение аргентинского поэта
Бальдомеро Фернандеса Морено. Оно называется «Одной сеньоре
бальзаковских лет». Что касается термина «бальзаковский
возраст», то определяемые им рамки постоянно расширяются. В
эпоху Бальзака это была женщина тридцати лет. Но уже Сель-
винский писал:
Бальзак воспел тридцатилетнюю,
А я бы женщину — за сорок:
Она горит красою летнею,
Но взгляд ее осенне зорок...
И для каждого мужчины этот возраст определяется его
собственным. Мне кажется, например, что женщина бальзаковского
возраста — это примерно между шестьюдесятью и
шестьюдесятью пятью годами. Итак:
Одной сеньоре бальзаковских лет
Вы храбро вступили, сеньора, в единоборство с годами.
В вашей упряжке ходят солнце, воздух, вода.
Утром вместо молитвы крутите вы ногами,
Овощи, фрукты и овощи — вот и вся ваша еда.
Пускай вам шьет туалеты Рафаэль портняжного дела,
Пускай закованы в каучук вы с головы до ног.
Снова не станет мраморным уже размякшее тело,
Время не пересмотрит сполна отсчитанный срок.
На шею кораллы и жемчуг навесили вы напрасно.
Поверьте, они не скроют жалобных ваших морщин.
Только одно искусство времени не подвластно,
Только оно вашу прелесть векам передаст без седин.
Простые дешевые краски, пятна тени и света,
Умелой рукой художника брошенные на холст.

В поисках истины
695
Всего лишь четыре слова, но найденные поэтом...
Секрет сохранения юности, как видите, очень прост.
Целуйте меня, сеньора! Не медля, целуйте смело!
Я этих слов хозяин, и только за вами дело.
(пер. В. Столбова)
И теперь нам остается только ответить на самый последний
вопрос: Cui prodest? — Кому это выгодно? От того, что женщина
стимулирует речевую деятельность мужчины, выигрывают трое.
Выигрывает женщина, так как она обретает подлинное
бессмертие.
Выигрывает мужчина, так как благодаря вдохновению,
полученному им от женщины, он также становится бессмертным.
Пушкин говорил о женщине:
Довольно в гордости моей
Я мыслить буду с умиленьем:
Я славой был обязан ей —
А может быть, и вдохновеньем.
И наконец, выигрывает человечество, которое получает
образцы высоких чувств и прекрасных слов.
В. Г. Гак

Научное издание
ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА
ИЗБРАННОЕ
1988-1995
Корректор — Т. И. Томашевская
Младший редактор — Н. Ю. Квасницкая
Оригинал-макет — Л. Е. Коритысская
Издательство «Индрик»
INDRIK Publishers has the exceptional right to sell this book outside Russia and CIS
countries. This book as well as other INDRIK publications may be ordered by
e-mail: indrik@pochtamt.ru
or by tel./fax: +7 095 938 57 15
Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции ОК-005-093,
Ред.01.08.2001; 9533004 — Литература научная и производственная
ЛР № 070644, выдан 19 декабря 1997 г.
Формат 60x90 Vie- Гарнитура «Школьная». Печать офсетная.
43,5 п. л. Тираж 1000 экз. Заказ № Я-260
Отпечатано с оригинал-макета в типографии ГУП ПИК «Идел-Пресс»
420066, г. Казань, ул. Декабристов, 2.