A.M. МАКАРОВА

уОО
•iik

ЧЕРНАЯ КНИГА
СБОРЬИК СТАТЕЙ И МАТЕРИАЛОВ
ОБ Ж Е Р В Е Н Ц И И А Н Т А Н Т Ы НА
К А И Н Е В 1 9 1 8 - 1 9 1 9 ГГ.

1>Д РЕДАКЦИЕЙ И
ПРЕДИСЛОВИЕМ

. Г. ШАИХТЕРА

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
1925

УКРАИНЫ

1
t
ft

Екатеринослав, 2-ая типо-лит.
„Поли гр афтре ста" имени
.1-е мая", >& 1586. Тир. 5.000.
Гч блнт «N«2921 — от 17/ш—1925 г.
РОССИЙСКАЯ
ГОСУ

2007241049

ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящая книга—это траурный покров над могилой великих жертв Украины, боровшейся за самостоятельность своей
государственности, з а освобождение от векового рабства многомиллионных трудящихся масс крестьянства и рабочих. Дружным единым фронтом трудящиеся массы Украины, вместе с
рабочими и крестьянами всех других национальностей бывшей
российской империи, сбросили со своих плеч сначала цепи
царизма, а потом и господство буржуазии.
Но не дремал окружающий измученную, разоренную и
обессиленную страну народов бывшей России империалистический мир. Падение царизма и победа пролетарской революции были отождествлены правительствами империалистических стран с неизбежным распадом нашей великой страны
на ряд беспомощных в государственном смысле территорий,
неспособных каждая в отдельности защитить свою хозяйственность и государственность от превращения в колонию империалистических стран.
Украина была первой жертвой, на которую был наброшен
аркан сначала германского империализма, а потом и империализма других стран, стран-победительниц. Страница за страницей, строка з а строкой рассказывает „Черная Книга" о тех
неслыханных надругательствах, насилиях и грабежах, которым
международная интервенция и ее белогвардейские наемники
подвергали украинских крестьян и рабочих.
Гражданская война закончена. Всем зарвавшимся насильникам украинское крестьянство и украинский пролетариат дали
надлежащий отпор и указали надлежащее место: это место
з а кордоном Украины.
Ужасы интервенции, белогвардейских наскоков отошли в
прошлое, но это прошлое является только прошлым по времени, а не потому, что раны былых ужасов зарубцевались и
забыты. Нет, эти раны живут. В каждом городе, в каждой

деревне Украины,—везде, где есть крестьянская и рабочая
семья, у которой повешен или расстрелян отец или сын, изнасилована жена или дочь, сожжена изба и разрушено хозяйство, для всех, кто непосредственно—физически или материально—платил империализму за его предметные уроки „освободительной борьбы" з а „самоопределение наций",—у всех
таких граждан Украины еще ярко живут и будут долго жить
факты перенесенных ужасов от интервенции.
И теперь, в дни, когда империализм, изверившийся в возможности избавиться от опасности Советской власти лобовым
ударом, пришел к заключению о необходимости подводить с
нами бухгалтерские подсчеты всем потерям и убыткам, связанным с гражданской войной, страницы „Черной Книги",
воскрешающей былые ужасы недавнего прошлого, будут напоминать нам о нашем долге говорить громким и полным голосом о тех жертвах, которыми оплатила Украина свое право
на национальную самостоятельность и свое право строить хозяйство своей страны так, как понимают это и хотят пролетариат
и крестьянство всего С о ю з а в целом и Украины—в частности.
Но „Черная Книга" говорит и еще кое о чем всем нам,
современникам нынешних дней и работникам мирного строительства нашей страны. Украина, богатая хлебом и углем, не
перестанет и впредь быть приманкой для колонизаторских
замыслов окружающего нас империализма. Пролетариат и
крестьянство всего Союза Советов хотят только одного:мирной работы по поднятию народного хозяйства. Но, охраняя
свой мир и работая только для мира, мы никогда не должны
забывать, что этот мир может быть сорван не по нашей вине.
И тогда Украина, как и раньше, будет первой советской страной, которой придется принять на свою грудь первые удары
вооруженного нападения.
Пусть же подрастающее поколение Советской Украины
всегда помнит об этих немых страницах „Черной Книги", где
рассказывается о том, как боролись з а пролетарскую революцию и з а крестьянскую землю их отцы и братья, как умирали з а социалистическую страну их опозоренные и искалеченные матери и сестры. Быть всегда готовым к обороне
и защите первой пролетарской республики—это завет, который

передает нам, живым, „Черная Книга" от тех боевых легионов, которые пали смертью славных в дни гражданской войны,
могилами которых усеяна вся Украина и которые не могут
больше встать для того, чтобы снова пойти в первых рядах
защитников нашей родины, когда это потребуется.
А. Ш л и х т е р

ОТ ПРАВЛЕНИЯ ВСЕУКРАИНСКОГО ОБЩЕСТВА
СОДЕЙСТВИЯ ЖЕРТВАМ ИНТЕРВЕНЦИИ
Война империалистическая, а затем гражданская разорила
нашу страну и подорвала ее хозяйство. Но трудящиеся массы
города и села, основав ряд Советских Социалистических Республик, положили конец этой разрухе. Создание же С о ю з а
Республик явилось мощным этапом по пути к восстановлению
производительных сил страны и к дальнейшему их развитию.
В настоящее время стало фактом, для всех ясным и бесспорным >
что наша страна восстановит свое народное хозяйство значительно ранее всех других стран, участвовавших в войне 1914—
1918 гг. Причиною этого послужит обобществление крупных
средств производства и создание трудящимися массами государственной власти, проводящей политику интересов этих масс.
Отсюда—планомерность в области восстановления народного
хозяйства и энтузиазм, с которым трудящиеся массы принялись за дело развития производительных сил своей страны.
Совсем иную картину мы наблюдаем на Западе. Там
народное хозяйство еще задыхается в тисках частного капитализма, уже утратившего свою прежнюю способность быть
организатором хозяйства страны. Класс капиталистов утрачивает свое господствующее положение, и созданные им правительства не в силах ни развивать производительные силы
своих стран, ни прекратить все возрастающую безработицу.
Раздел колоний побежденной Германии и план Дауэса, продиктованный Лигою Наций германскому рабочему классу,
оказались не в силах обеспечить для капитализма его прежнего
положения и создать прочную систему народного хозяйства.
Капиталисты Запада каждый день и каждую минуту находятся
под угрозою стачек, забастовок и вспышек восстаний в своих
метрополиях и колониях.
И поэтому ясно, что привлекает взоры правительств
капиталистических стран Запада к территории С о ю з а С С Р ,

к стране, природные богатства которой неисчерпаемы. Союз
С С Р для капиталистов Запада, это—огромный рынок для вывоза от нас громадных запасов сырья и для ввоза к нам продуктов западной фабричной промышленности. Соглашение с
Союзом С С Р для капиталистов Запада—это есть средство
покончить у себя дома с безработицей, с тем грозным социальным явлением, которое ведет непосредственно к обнищанию
страны и к социальной революции. Соглашение с Союзом С С Р
для капиталистов Запада, это—средство восстановить народное
хозяйство стран Запада.
Беспрерывный рост экономического могущества С С С Р и
невозможность для западных государств игнорировать наш
рынок обусловили собою признание ими Советского Союза.
Прошедший 1924 год в этом отношении представляет собою целую эпоху. Чуть ли не каждый месяц в этом году нас
кто-нибудь „ п р и з н а в а л " . В течение сравнительно короткого срока, после долголетней блокады с нами вступили в
дипломатические сношения почти все крупные страны Европы
и Азии. Исключение составляет пока только одна Америка.
Однако, капиталисты Запада, вынужденные силою обстоятельств сделать такой крутой поворот международной политики
в отношении С С С Р , выдвинули на очередь целый ряд вопросов.
Одним из этих вопросов явился вопрос о возмещении нами
убытков и потер, понесенных частными иностранными собственниками в процессе Октябрьской революции.
Этот вопрос неизменно поднимался всякий раз перед
всеми, так называемыми, „признаниями", и всякий раз являлся
предметом долгих, упорных дискуссий на всех переговорах,
имевших своей конечной целью установление постоянных
сношений с Советскими Республиками. Разрешение этого вопроса, в том или другом смысле, оказывало влияние на ход
переговоров. Ярким образцом указанного служит пример
Англо-Советской конференции в Лондоне.
Как же должны были реагировать рабочие и крестьяне в
лице советской общественности на вопрос о возмещении
убытков западным капиталистам? По этому вопросу двух мнений не могло быть. Достаточно вспомнить события 1918 20 гг.,
чтобы с твердой уверенностью сказать: никаких платежей!

Если мы называем 1924 г. эпохой признаний, то 1918—20 гг.
можно назвать эпохой наглой беззастенчивой интервенции.
Вдоль и поперек интервенты и их наемники, в лице русских генералов, прошли нашу Республику, предавая огню и
мечу все, напоминающее, хотя бы отдаленно, ненавистное им
стремление трудящихся города и села создать новый строй
социальных отношений. Смело можно сказать, что нет ни
одного рабочего, ни крестьянина, ни просто гражданина, который так или иначе не пострадал бы от интервенции. Смерть,
увечье, изнасилование, побои, разорение, болезни—вот скорбный след шествия западных „культуртрегеров", которые во
имя „культуры" шли восстанавливать у нас частный капитализм и под лозунгом „цивилизации" несли нам звание белых
рабов французской и английской бирж. Интервенция нанесла
тягчайшие раны во всех областях нашего народного хозяйства 1
которые еще долго будут залечивать наши молодые Республики Советов.
И потому теперь, когда буржуазные страны заводят речь
о возмещении убытков, понесенных ими в результате смены
политического и экономического режима бывшей царской России, мы в противовес выдвигаем вопрос об оплате потерь,
нанесенных нам интервенцией непрошенных „цивилизаторов".
С целью выявления наших потерь и убытков и для пред явления контр-счета буржуазии, на Украине в первых числах
апреля 1924 года, по мысли и инициативе научных и общественных работников, сорганизовалось Всеукраинское О-во
Содействия Жертвам Интервенции. Потребность в создании
этой общественной организации столь назрела, что достаточно
было об этом об'явить, как сразу же в О-во самотеком начали поступать претензии с категорическими требованиями
пред'явить прилагаемые счета, по точному выражению одного
заявления, „международной акуле".
В простых словах и письмах излагалась жуткая трагедия
времен белогвардейской оккупации, производившейся в интересах биржевиков Лондона и Парижа. Вот краткое содержание
некоторых претензий и писем, выхваченных наугад из общей
массы: 1) вся семья обожжена горящим спиртом, 2) изувечен
при пытке путем выжигания на спине рисунков порохом,

3) убийство электрическим током, 4) изнасилование, беременность и заражение венерической болезнью, 5) закопали
живым в землю, 6) повесили сестру, предварительно е е
впятером изнасиловав... и т. д. и т. д.
Задачей О-ва являлись — сбор и оформление этих претензий. По истечении очень короткого организационного срока,
О-во развило, и довольно успешно, свою работу. К 1-му апреля с. г. О-вом зарегистрировано 237.227 претензий на общую сумму материальных у б ы т к о в — 6 2 6 . 7 3 7 . 3 9 0 р. 87 коп.,
физические же и моральные убытки, еще не переведенные в
„золотое исчисление", распределяются следующим образом:
убитых — 38.436 ч., изувеченных —15.386 человек, изнасилованных—1.048 женщин, случаев арестов, насильственной мобилизации, порки и т. д.—45.803.
Цифры говорят сами з а себя. Из общей массы западных
хищников особенно следует отметить французских интервентов, которые в 1918—19 гг. по своему образу действий превзошли всех остальных.
Сейчас, когда в Париже в недалеком будущем начнет
свои работы Франко-Советская конференция, является особенно
интересным осветить эту эпоху.
В этих целях О-во Содействия Жертвам Интервенции и
выпускает „Черную Книгу".
Пусть трудящиеся Советских Республик еще раз восстановят в памяти кошмарные дни интервенции, а пролетариат
Запада пусть твердо усвоит, что собою представляет сама
интервенция.
Издаваемая книга, безусловно, страдает некоторыми дефектами, быть может, непоследовательностью, но сейчас восстановить беспрерывную цепь событий по истечении шести
лет представляется задачей нелегкой.
Правление О-ва не скрывает от себя этих ошибок и надеется, что выпускаемая книга послужит толчком к систематическому и углубленному изучению интервенции.
Издавая книгу, Правление О-ва приносит искреннюю
благодарность Правлениям Одесской и Херсонской публичных
библиотек, Всеукраинскому Истпарту, его Одесскому отделению и всем авторам, принявшим участие & составлении книги.

Вместе с тем, Правление О-ва считает своим приятным долгом отметить трудную, но благодарную работу Б. М. Л и з о в а
по разработке плана, собиранию и систематизации помещенных
в этой книге материалов, а также П. П. Г р е к о в а , сотрудника Правления Общества по собиранию материалов в Одессе
и Херсоне.

ИНТЕРВЕНЦИЯ

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ИНТЕРВЕНЦИИ АНТАНТЫ НА УКРАИНЕ
Каждая интервенция какого-либо империалистического государства, будь то выступление с захватническими целями в
какой-либо колонии, или выступление в суверенной стране,
как Китай, с намерением „примирить" враждующие классы,
или своего рода мирная финансовая или экономическая интервенция, как в Австрии, Германии и т. д., — все эти виды наступлений капиталистических государств имеют одну и ту же
суть: воинствующий капитал ищет новых территорий для
своего применения и в этом ему на помощь приходит государственный империализм изживающей себя буржуазии.
И все вмешательства, как антантских, так и центральных государств, во внутренние дела Украины носили такой же
характер.
Отдельные части бывшей русской империи издавна фигурировали в тех или иных империалистических планах руководящих „великих" государств. И не последняя роль в империалистических планах и игре принадлежала самой царской
России. Как пишет М. П. Павлович (М. Вельтман) в своей
книге „Империализм и борьба за великие железнодорожные
и морские пути будущего": „одной из причин современной
войны является невозможность примирить великие рельсовые
проекты, к осуществлению которых стремились мировые государства: Англия, Россия и Германия. Знаменитым немецким
„ Т р е м Б", т.-е. рельсовому проекту—Берлин—Бизентиу—Багдад или, что то же,—Берлин—Багдад—Басра, то-есть железная
дорога из Берлина через Константинополь и Багдад к Персидскому заливу,—Англия противопоставила не менее знаменитые „Три К " , то-есть железнодорожный проект—Каир — Капштадт—Калькутта, который должен был соединить в одно целое восточную Африку от севера до юга с Аравией, Месопотамией, южной Персией и, наконец, индийской империей.

В противовес этим проектам, Россия выдвинула известные
„Два П", то-есть идею великого железнодорожного пути от
Петрограда к Персидскому заливу (сначала Петербург—Пешавер), путь, который соединил бы Европу с Индией и дал
возможность русскому империализму упрочить свою гегемонию
не только в Персии, но и во всей средней Азии".
При всех этих и подобных комбинациях определенную
роль играло и то, кто будет фактическим владельцем Средиземного и Черного морей, у кого будет перевес на Балканах и
с кем пойдет Турция. Конечно, до войны Украина не фигурировала в этих проектах, как определенная их часть, от которой
зависело бы осуществление самых проектов. Тем не менее, нет
сомнения в том, что и Украина играла существенную роль в
отдельных комбинациях. Идеологи „Drang- nach Osten" серьезно задумывались над тем, чтобы вырвать украинскую территорию из состава б. российской империи. Уже и до войны
встречаются на это намеки у некоторых более экспансивных
немецких империалистических публицистов. Во время войны
Рорбаховские планы становятся явными. Германия и Австрия
серьезно конкурируют в своих претензиях на присоединение
хотя бы правобережной Украины к своим империям. У некоторых авторов находим указания на стремление создания конфедерации, которая охватывала бы Германию, Австро-Венгрию,
Балканские государства, Турцию, Украину и простиралась от
Немецкого моря до Персидского залива. И не даром немецкие
и австрийские войска в своих стратегических военных планах
ставили чуть ли не первоочередной задачей занятие Киева.
И не даром эти два государства всеми силами содействовали
у себя организации „Союза освобождения Украины" из военнопленных украинцев. И не даром эти два государства выступили первыми интервентами на Украине во время правительств
центральной рады и гетмана.
Впрочем, эта первая на Украине интервенция, интервенция
не антантская, а центральных государств, в первую очередь
преследовала не далекие империалистические цели, а жизненную необходимость выкачивания из Украины всех тех продуктов питания и сырья, в которых так нуждались истощенные
центральные государства. Вообще говоря, в тех прямых и

более близких целях, какие преследовали на Украине различные интервенты, имелись определенные различия.
После уничтожения бывшей российской империи и создания Советских республик, наряду с прежними империалистическими планами, выдвигаются новые моменты. В антантском наступлении на Украину первую роль начинает играть
фактор борьбы с коммунистической угрозой, с властью Советов. И если этот фактор имел уже немалое значение и в наступлении на Украину немцев, то другие причины этого наступления, еще более существенные, весьма отличны от тех, которые привели к нам таких интервентов, как Англия и Франция.
Поход немцев на Украину был вызван, как указывалось
в п е р в у ю о ч е р е д ь не столько желанием осуществить Рорбаховские планы, как желанием найти тут средство пропитания
для изнуренных, отдыхающих войск и для изголодавшегося населения центральных государств. В изданной Центросоюзом
книге „Внешняя торговля Украины в 1918 году" (Киев, 1919 г.)
автор ее О. Н. Андерсон характеризует основные черты практической экономической политики Германии и Австро-Венгрии
на Украине в таких трех главнейших положениях:
„1. Безжалостное выкачивание из страны сырья и разных
товаров, в которых чувствовался недостаток в центральных
государствах.
2. З а х в а т украинского рынка, т.-е. прежде всего занятие
тут таких позиций, какие обеспечивали бы Германии возможность после окончания войны выбрасывать на этот рынок
неограниченное количество готовых изделий с одновременным
устранением всякой возможности конкуренции со стороны
других государств и обеспечением возможности такого же
неограниченного выкачивания отсюда всякого сырья. Сейчас
трудно установить, имели ли в виду руководящие круги взять
в немецкие и австрийские руки в с ю оптовую торговлю
Украины и одновременно убить значительную часть промышленности. Меры, принимавшиеся военными властями по отношению к отдельным заводам (Компания Электричества, Любимов—Сольве, Электрон и др.), позволяют думать, что по
крайней мере некоторые представители Германии ставили себе
такие задачи. С другой стороны, надо отметить меры той же

власти в отношении поднятия продуктивных сил Украины (содействие оборудованию отдельных украинских заводов машинами и т. п.), восстановления Донецкого бассейна, железных
дорог и т. д. В конце-концов деятельность такого рода не
противоречила и программе П. Рорбаха.
3. Образование задолженности Украины Германии с
целью достижения благоприятного платежного баланса: а) организация продажи немецких и австро-венгерских изделий по
сильно увеличенным ценам, так, чтобы цены на рынке мало
понижались, несмотря на ввоз товаров из стран, в которых
внутренние цены стоят в несколько раз ниже украинских;
а) финансовый договор с украинским правительством, который обеспечивал бы центральным государствам возможность
распоряжаться громадными суммами украинской валюты.
Сюда же относится и пред'явление крупных претензий к правительству з а военную помощь против большевиков и з а содержание войска на Украине при одновременном бесплатном
получении так называемой военной добычи". 1 )
В приведенных основных положениях экономической политики Германии и Австро-Венгрии на Украине лежат и основные причины этой первой на Украине интервенции. Последующие интервенции имеют уже в основе, кроме подобных
причин, и другие, резко от них отличающиеся.
В том, что страны Антанты—Франция и Англия—тоже
были чрезвычайно заинтересованы в сбыте на украинском
рынке своих продуктов и в получении отсюда сырья, не может быть, конечно, никакого сомнения. В № 41 от 14 февраля
1919 г. „Одесского Листка" встречаем интересную информацию
относительно русско-французской торговой палаты, которая
находит, что „патриотический долг повелевает французскому
купцу напрячь все свои усилия для завоевания русского
рынка и теперь же занять на нем соответствующее положение,
') Весьма характерен состав вывоза центральных государств из Украины
в 1918 году. По 28 ноября 1918 г. включительно центральные государства
вывезли из Украины 9,3 тыс. вагонов хлеба, 23,2 тыс. вагонов продуктов
потребления и 4,6 тыс. вагонов сырья. Эти данные, собранные на основании
сведений немецкой железнодорожной централи, не включают вывоза по так
называемым „военным перевозкам".

ибо иначе на нем, как и до войны, будут господствовать
немцы". „В данном случае требования патриотизма абсолютно
сходятся с частными интересами". Как сообщает эта же газета в № от 26 декабря 1918 г., сейчас же после прихода в
Одессу „союзников" началась оживленная деятельность русскоанглийской, французской и итальянской торговых палат. Специальная комиссия по товарообмену предлагала получить у
союзников валютный заем с целью оплаты тех товаров, которые у них будут покупаться. В газетах этого периода ежедневно сообщали об отправке прямым рейсом в Лондон и другие антантские порты пароходов с нефтью, углем и т. д.
Союзники обращают весьма большое внимание на вопрос
о состоянии тоннажа, складов в одесском порту и т. п.
„Коммерческие круги Одессы начали переговоры с иностранными фирмами. Однако, то, что иностранцы пока предлагают,
это не предметы первой необходимости, а мануфактура высшего качества, предметы роскоши и т. п.".
Эти заметки прекрасно характеризуют- смысл того товарообмена, который вели и собирались вести антантские оккупанты с Украиной: вывоз из Украины и соседних территорий
бывш. России хлеба, угля, нефти, сырья—и ввоз к нам парфюмерии, предметов роскоши „articles de Paris"...
Как уже отмечалось, Антанта, однако, ставила себе
п р е ж д е в с е г о цели иного характера, причем и в самой
Антанте, кроме общей всей ей, главной цели—свергнуть Советскую власть, дальнейшие интервенционные мотивы были
далеко не однородны. Попытаемся здесь осветить экономические предпосылки интервенций главных государств, их проводивших,—Франции и Англии—отдельно для каждой.
Из приведенного отрывка относительно больших рельсовых проектов видно, что Франция не была в числе мировых
держав, стремившихся проложить путь из Европы в глубины
Азии. Это и понятно. Французская колониальная политика
последних десятилетий имела менее ярко выраженные аггрессивные тенденции, чем, например, английская. Государство со
стабилизированным, если не вымирающим, населением, государство, в котором каждый житель лелеет мечту о спокойном
доживании своей жизни в качестве рантьера или акционера
Черная Книга,—2.

в самой Франции, государство это удовлетворяется теми оТромными колониями, которые оно имело уже до войны и эксплоатацию которых не сумело еще возвести на „высоту капиталистических достижений".
Д о мирового пожара 1914—18 годов во французской политике не было тенденций к разбитию „единой, неделимой"
царской России. Наоборот, традиционная франко-российская
дружба приводила к поддержке всех империалистических начинаний империи Романовых. Тогда как Англия, видя в царской
России весьма серьезного и сильного врага своей восточной
политики, фактически поддерживала во время русско-японской
войны Японию, Франция, наоборот, дала ей огромные кредиты,
субсидировала ее войну с Японией. В то же время, будучи
до империалистической войны одним из крупнейших мировых
банкиров, французская республика вкладывала свои деньги в
иностранные предприятия, указывая в этом смысле предпочтение России. В благодарность з а финансовые услуги русское
правительство не Противилось вкладу на чрезвычайно выгодных для французского капитала условиях свободных рантьерских денег в предприятия бывшей России; при этом большая
часть французских капиталов оседала на Украине. „ З а щ и т а "
их от советских „захватчиков" и была одним из существеннейших стимулов французских и греческих дессантов в Одессе,
поддержки Францией польских авантюр и т. д. Насадив верную ей власть русских монархистов на Украине, Франция
надеялась распространить в дальнейшем эту власть на всю
бывшую Россию и тогда уж получить с избытком все те кредиты, которые некогда давала царскому правительству на
войны, на подавление революции.
Какова же была сумма этих кредитов и что надеялась
получить Франция с украинского населения за те свои капиталы, которые были ею вложены в украинскую промышленность? Что именно собиралась Франция „защищать" от большевиков, от национализации, от утраты?
По последним французским исчислениям, приведенным в
английском „Экономисте" (от 27 декабря 1924 года), русский довоенный долг Франции был: государственный долг
7.427.684.87 зол.
франков; гарантированных государством

железнодорожных долгов 2.009.706.592 зол. франков. В частных и муниципальных предприятиях французский капитал
участвовал значительной цифрой в сумме около 2 миллиардов французских франков. Во время войны Франция дала
кредиты России на сумму 3.450.000.000 зол. фр. Всего
французских капиталов в бывшей России было вложено на
14.712.998.649 з. фр. „Вмешаться" в русские и украинские
дела, чтобы не потерять всех этих денег, у Франции был, следовательно, действительный интерес. И она его выказала,
выступая, как руководитель, во время всех антантских интервенций на Украине.
Те государственные долги, которые б. Россия сделала
во Франции, французское правительство надеялось взыскать
со всей России после реставрации ее буржуазно-помещичьих
классов. Тогда же она приложила бы усилия и к получению
с процентами долгов, заключенных такими городами, как
Одесса (свыше 73 мил. зол. франков), Екатеринослав (10,6 м.
фр.) и Киев (4,1 м. фр.). Пока же, на Украине, французских
интервентов всего больше интересовала судьба капиталов, вложенных ими в украинскую рудную и угольную промышленности.
Участие французского капитала превышало здесь участие
всех прочих иностранных капиталов: английского, бельгийского,
германского и т. д. Кроме непосредственно французских пред
приятий, весьма значительной была и доля участия Франциив акционерных компаниях, принадлежавших подданным других
иностранных государств. Выражалась она в сумме свыше
190 милл. франков.
Вполне точных подсчетов участия французского капитала
в отдельных отраслях украинской промышленности до войны
нет. Из упомянутого выше последнего французского изыскания в этой области следует, что в различных угольных копях
и рудниках на Украине Франции принадлежало свыше 146 мил.
франков, в фабриках и заводах на Украине—около 65 мил.
франков. Главнейшие предприятия, в которых превалирующее
значение имел французский капитал были:
(Первый ряд—франц. капиталы в абсолютных цифрах, а
второй—процент участия их в общем капитале предприятия).

В тыс.
зол. франков

Екатерининские копи
„Южно-русские копи" .
Днепровские
Донецкие . .
. . . .
Макеевские

26.600
18.320
22.570
29.200
27.700

участия
франц.
капит.

97
68
51
75
65

Итак, мы видим, что в главнейших украинских предприятиях этой отрасли участие французского капитала значительно
превышало 50°/ 0 .
Таким образом, в Донбассе и Криворожьи Франция была
чрезвычайно заинтересована. Как пишет большой знаток вопроса
об иностранном капитале в России П. В. Оль, металлургические предприятия Украины, в которых принимал участие
французский капитал, давали до войны (в 1913 г.) 149 мил. пуд.
выплавленного чугуна, что составляло 78,8% всей выплавки
чугуна на юге бывшей России (189,2 мил. пуд.). Цифровые
данные этого автора о заинтересованности Франции в украинских предприятиях несколько превышают даже приведенные
выше. Он утверждает, что в 14 угольных предприятиях Донбасса французскому капиталу принадлежало около 82 мил. руб.
Дабы иллюстрировать еще то значение, которое имели
уголь и железо в гражданской войне на Украине, мы приведем отрывок из лекций т. Павловича, читанных им в Академии Генерального Штаба в 1918—19 гг. „После Брестского мира, — говорит он, — империалистическая Германия
начала стремиться к завладению Донецким бассейном. Когда
немецкие войска принуждены были оставить Донецкий бассейн, последний сделался об'ектом захватнических стремлений
со стороны государств Антанты. Английские, бельгийские и
французские капиталисты вложили огромные суммы в металлургические предприятия и угольные копи Донецкого бассейна,
и фактически вся металлургическая и угольная промышленность Донбасса находилась до Октябрьской революции в руках
англо-франко-бельгийского капитала. Что касается металлургической промышленности, то и здесь иностранный капитал
был полным гегемоном. Так, известный металлургический синдикат „Продамет", который сосредоточивал в своих руках

сверх 80% всей металлургической промышленности, был преимущественно синдикатом бельгийских и французских капиталистов. Они составляли огромное большинство его пайщиков.
Как видим, иностранные капиталисты вкладывали огромные
капиталы в Донбасс и никак не хотели лишиться своих прибылей—без бою сдать Донбасс русскому пролетариату и
селянству".
Завладение Донбассом было особенно желанным в годы
интервенции еще и потому, что именно тогда во всей Европе,
и особенно во Франции, чувствовался значительный угольный
кризис. Перспектива получить огромные запасы угля, железа
и руды была настолько привлекательной, что из-за нее можно
было принести в жертву несколько десятков миллионов франков и даже фунтов стерлингов на содержание добровольческой
армии, из-за нее „стоило" принести в жертву сотни тысяч
людей из населения той территории, которая еще недавно
поставляла „союзное" мясо для империалистической войны.
Мы не будем, однако, останавливаться на этом дольше.
Читателю, вероятно, и так уже ясно, почему и насколько
магнатам французского финансового капитала было важно
„восстановить" свое право собственности на Украине и в
первую очередь в Донбассе. В этом Франция была заинтересована больше всякой другой империалистической страны.
Если мы вспомним, что в нефти мочили свои руки главным
образом англичане, и что в нефтяных предприятиях участие
французского капитала было значительно меньшим (так, например, в предприятиях Лианозовских французского капитала
было только 16%, в предприятиях бакинских только 14%
и т. д.); если мы вспомним, с другой стороны, что Франция
больше всего облюбовала металлургию и угольную промышленность Украины,—нам будет понятно, почему именно она
первая повела наступление на Украину, в то время, как
Англия, только помогая ей, главным образом интересовалась
Кавказом. Кавказская нефть — фактическая причина поддержки Англией и верным ее слугою, Вторым Интернационалом, всех грузинских авантюр.
В тех газетных материалах времен французской оккупации
Одессы, которые мы имеем, заинтересованность Франции

в овладении в п е р в у ю о ч е р е д ь Донбассом проявляется
весьма ярко. Е е прекрасно учитывали все русские контр-революционные круги в своих меморандумах и прочих выступлениях, с которыми они обращались к французской дипломатии.
Так, в меморандуме от 19-го ноября 1918 года, переданном
Антанте в Яссах, указывалось на необходимость в первую
очередь обеспечить Донецкий бассейн от перехода его в руки
большевиков. В другом меморандуме, переданном 23 ноября,
русская делегация в Яссах пишет: „Продолжая энергично
операции в направлении Мурманска, Архангельска и Сибири,
где организованы уже значительные русские силы под прикрытием антантских армий, которые принимают теперь участие
в общей борьбе,—необходимо серьезно подумать о новых
действиях, которые стали возможными после завоевания Балтийского и Черного морей. Именно около последнего, где
находятся огромные национальные богатства, где уже нашел
применение союзный капитал, необходимо сделать серьезную
подготовку для похода на Москву". В то же время крупные
землевладельцы доказывали Антанте, что ей необходимо в
первую очередь очистить „богатый Днепровско-Бугский район,
где имеется достаточное количество зерна не только для засевов, но и для потребления населением". Донецкий и Криворожский районы играли также первостепенную роль и во
всех переговорах с Францией правительств Симона Петлюры.
Если собрать воедино все причины, на которых мы выше
останавливались, толкавшие Францию на путь организации
интервенций на Украине, то их можно расположить по значению в таком порядке:
1. Свержение большевизма, как угрозы мировой революции и системы, которая уничтожает частную собственность,
в той числе и частную собственность французских капиталистов в б. России.
2. З а х в а т в свои руки всех предприятий, в коих Франция
была заинтересована своим участием до войны, и в которые
французские крупные и мелкие капиталисты вложили сотни
миллионов франков.
3. Перспектива закрепления своего экономического господства на Украине.

4. Возможность огромного расширения товарообмена с
Украиной, путем вывоза з а бесценок хлеба, сырья, полуфабрикатов и ввоза дорогих товаров.
Иначе представляются цели Англии в ее наступлении на
Украину. Тогда какФранция была больше всего заинтересована
в свержении Советской власти именно наУкраине и в установлении прежде всего здесь „верной" власти, интересы Англии принуждали ее стремиться к победе контр-революции в других частях бывшей России и, в первую очередь, на Кавказе. Для Англии, следовательно, интервенция наУкраине не могла быть самоцелью, а была по преимуществу лишь вспомогательным средством
в борьбе за овладение ею другими частями бывшей империи.
Как уже говорилось, Англия до войны 1914—18 гг.
имела отличную от Франции политику по отношению к царской
России. Она всегда стремилась противодействовать планам
России расширить сферу влияния последней на Восток. Когда
после возникновения Советской власти Англия увидела, что
коммунистическая Россия может быть гораздо большей угрозой для английского империализма на Востоке, чем царская
Россия, — ибо в то время, как последняя боролась за влияние
на Востоке империалистическими же методами, Советская власть
вполне естественно завоевывала симпатии народов Востока
своей борьбой за освобождение этих народов вообще от какого
бы то ни было капиталистического ярма,—для Англии одной из
первостепенных задач стала задача уничтожить опасность крушения всей ее колониальной политики, уничтожить коммунизм.
Англия и Франция выступали в интервенции в полном
согласии. План Франции овладения Украиной был тесно
связан с планом Англии овладения Кавказом. Кроме того, и
английский капитал был все же заинтересован в весьма значительной мере в донецкой металлургии и угольной промышленности, подобно тому, как и Франция все же была заинтересована в кавказской нефти. Антанта в целом прекрасно понимала, что Советские республики не смогут долго существовать, если у них . будут отняты эти два богатейшие района,
поставляющие источники движения промышленности и транспорта, поставляющие топливо и источники энергии для всей
почти индустрии С о ю з а Советских Республик.

Поддерживая Врангеля и Деникина, Англия, следовательно,
защищала также и „свои" имущество и капиталы, находившиеся на Украине до войны 1914—17 гг. В отличие от
Франции, Англию, главным образом, интересовала на Украине
не добывающая промышленность, а обрабатывающая. Напомним здесь, например, что англичанам на Украине всецело
принадлежало такое известное предприятие, как фабрика
сельско-хозяйственных машин „Акционерное Товарищество
Р. и Г. Эльворти", в котором ангийского капитала было на
8 мил. рублей; наполовину принадлежала такая же фабрика
„Товарищество М. Гельферих С а д е " , где было свыше 2 мил.
рублей английского капитала; в руках англичан находилась
„Александровская Машиностроительная Компания" с капиталом
в 238 тысяч рублей и т.д. Весьма большое участие принимали
английские капиталы и в судостроительной промышленности.
Так, в „Акц. Товариществе Николаевских З а в о д о в " было
вложено 2 мил. рублей английского капитала, в „Русском Судостроительном Товариществе" в Николаеве — 3 мил. рублей
и т. д. Понятно, что такие огромные суммы побуждали английских банкиров тратиться на интервенцию. В ней была их надежда не только возвратить капитал, но и иметь в дальнейшем возможность вновь получать огромные прибыли с этих
предприятий.
Мы уже говорили, что наряду с заинтересованностью
Англии в крушении коммунизма, с одной стороны, и в возвращении всех ее прежних предприятий в бывшей России—
с другой, Англия всеми своими интервенциями преследовала
еще старую цель—разбить своего серьезного противника на
Востоке. Утверждение влияния своего или Франции на
Украине и в соседних странах избавило бы Англию от опасности
легкого проникновении влияния России или Германии на
Восток и дало бы новую возможность усилить свое собственное влияние в этой части света. Конкуренции Франции Англия в этом смысле могла не бояться, ибо вообще Французская республика, как колониальная держава,—из-за причин,
на которых мы выше уже отчасти останавливались, не могла
быть для Англии опасным соперником. И если до войны Англия и Франция далеко не одинаково относились к возможности

раздела бывшей российской империи на отдельные территориальные единицы, то после революции, в эпоху Советской власти, интересы их в этом вопросе сошлись. В связи
со значительным переплетением всех воообще интересов обоих
этих государств в свержении Сов. власти, определить точно,
где начинается и где кончается материальная поддержка
врангелевских и деникинских авантюр Англией или Францией, почти невозможно, как невозможно это сделать в
польско-румынских и греческо-итальянских нападениях на
Украину.
Все остальные интервенты, все контр-революционеры:
Петлюра, Деникин, Врангель, Григорьев, разные банды,—все они
были,в сущности, наемными слугами этих двух государств. Особенно ярка наемническая роль такого интервента, как Греция,
которая, не будучи непосредственным соседом С С С Р , не
будучи кровно заинтересована в свержении Советской власти
или в каких-либо экономических „выгодах" на территории
С С С Р , шла против Советских Республик исключительно в
роли нанятого англо-французским капиталом разбойника. Что
касается Польши, то здесь дело обстояло несколько иначе.
Панская Польша надеялась использовать гражданскую войну
на Украине как для осуществления своих широких планов—
распространить „Великую Польшу" „от можа до можа", так и
просто для грабежей. И, действительно, до некоторой степени
ей удалось осуществить свои захватнические намерения. Она
не только удержала в границах „Жечи Посполитой" Галицию,
но и смогла отнять у У С С Р часть Волыни и Подолии. Крестьяне и рабочие этих областей чувствуют теперь на себе
всю прелесть жизни под властью Польши. Террор и пролитие
крови „на кресах" не прекращаются... Приблизительно такие же мотивы руководили и Румынией, которая, захватив
Бессарабию и Буковину, готова поддерживать любую интервенцию против У С С Р , с целью ее ослабления, ибо только
это может обеспечить ей удержание оккупированных областей.
Таковы, в кратких чертах, основные мотивы, основные
экономические
предпосылки антантской
интервенции на
Украине. Как видим, и большие и малые государства „победоносной Антанты" руководились, если не одними и теми же,

то во всяком случае весьма схожими в конечном счете империалистическими мотивами.
Все интервенции и организованные иностранным капиталом восстания кончились полным крахом. Но они оставили
огромный след в экономике Советских республик, они были
причиной колоссальных жертв, точно учесть которые невозможно. Можно ли, например, перевести на деньги, „оценить"
те сотни тысяч убитых, раненых, контуженных, калек, которые
остались нам в память об интервенции?
И теперь еще антантский капитал не может примириться
с тем, что его выгнали из пределов Советских республик и
что он лишен возможности управлять здесь так, как управляет
в своих колониях, как управляет в Китае, в Германии, в
Австрии, как управляет даже у своих же „союзников": в Польше,
Румынии, Чехо-Словакии. Представитель воинствующего английского империализма Чемберлен совершил не так давно
поездку по Европе с целью организации новых анти-советских
выступлений. На юге Европы, на Балканах и на западных
границах С С С Р готовятся коалиции малых держав под руководством консервативной Англии с целью нового нападения.
Но теперь организовать его уже труднее. И не только потому,
что за эти несколько лет Советский Союз чрезвычайно окреп,
сделал огромный шаг вперед как в своей экономике, так и в
своем международно-политическом значении, но и потому, что
теперь уже нападение на С С С Р для многих буржуазных
стран экономически невыгодно. Прекрасным примером этого
могут служить хотя бы так называемые лимитрофы—Эстония
и Латвия, экономическая жизнь которых основывается в большой мере на их транзитной роли во внешней торговле Советских республик. Вместе с тем после войны наблюдается
расхождение интересов в середине самой „сердечной Антанты".
В то время, как консервативная Англия почти открыто готовится к новым выступлениям против нас, буржуазно-либеральная Франция пользуется ухудшением отношений между
С С С Р и Англией, чтобы самой сблизиться с С С С Р , развить
с ней торговые сношения, найти возможность участвовать в
промышленности Советских республик. Сближения с нами
ищут также Италия и Япония.

Американский капитал, принимавший наименьшее участие
в поддержке интервенций на Украине, и избравший главным
плацдармом своих анти-советских выступлений дальне-восточные части бывшей России, выдвигает теперь проект чисто экономической интервенции в С С С Р , при помощи применения
здесь плана „санации" и „восстановления" по примеру Дауэсовского в Германии. Нужно ли говорить, что подобные планы
(как, например, очень основательно разработанные еще два года
тому назад известным институтом Карнеджи в Америке), это—
авантюристические мечты, заранее осужденные окончиться таким же блефом, как и все те военные интервенции, которых
так много было в 1917—19 г г . ? Для С С С Р и для всех его
частей никакая интервенция теперь не представляет опасности.
Мечты антантских капиталистов о свержении Власти Советов останутся мечтами, а советская экономика, расцвет ее,
расширение ее завоеваний будут итти вперед, несмотря на
все вражеские планы бывших и будущих интервентов, несмотря на необходимость еще некоторое время производить
восстановление хозяйства страны собственными силами, без
помощи иностранных капиталов. Восстановление это идет.
Рабоче-крестьянские республики хозяйственно крепнут. И в
этих все растущих достижениях С С С Р на экономическом
фронте—вернейший залог победы над всякой новой интервенционной авантюрой.
Н.

Шраг

ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ИНТЕРВЕНЦИИ 1918 — 19 ГГ.
В одной из своих речей по русскому вопросу в феврале
19-го года французский министр Клемансо, говоря о французском десанте в Одессе и Херсоне, заявил, что его стратегической задачей является „отвести большевиков от хлеба и
угля". Эти слова Клемансо раскрыли план союзников.
В период блокады и интервенции, чтобы задушить революцию, нужно было ее отвести не только от украинского
хлеба и угля, но еще и от кавказской нефти, и от сибирского
хлеба. Географическое положение Союза Советских Республик действительно таково, что главные богатства его находятся на окраинах. Если захватить эти окраины от Урала
до Балтийского моря и от Астрахани до Гомеля, то Россия
не могла бы выдержать долгое время осады международных
капиталистов.
Разруха хозяйственной жизни страны в первую очередь
была вызвана именно тем, что территория, на которой находились источники нашего сырья, минерального, горного—Донбасс, железа—Кривой Рог и жидкого горючего—нефти,—были в
течение 3-х лет или постоянно или периодически заняты то
одними, то другими иностранными войсками, или белыми при
поддержке иностранного капитала,
иностранного
обмундирования и вооружения,- а также иностранной денежной помощи. Одновременно блокада лишила нас возможности получать из-за границы то, чего мы больше не можем найти на
своей собственной территории з а золото. Наши порты были
закрыты, наш флот уведен или приведен в негодность.
И склады, содержащие громадное количество всяких товаров,
в Севастополе, Одессе, Новороссийске, Астрахани, Владивостоке, были эвакуированы или разграблены то теми, то Другими войсками. Не столько непосредственное разрушение,
которое вызвано военной операцией на протяжении всей этой

громадной территории, явилось причиной нашей хозяйственной
разрухи, сколько тот факт, что наша промышленность лишена
возможности работать. Но если непосредственные разрушения
не имели того огромного значения, которое имел захват
окраин, то, тем не менее, оцененные в золотых рублях, они
представляют также громадную сумму.
Если вспомнить историю многократной оккупации и бомбадировки Киева и Екатеринослава, а также целого ряда таких
городов, как Фастов, Житомир, Проскуров, Бердянск (которые
былые бомбардировали не меньше, чем 24 раза), и ряд других городов и местечек, которые были разрушены и сожжены
а их хлебные запасы разграблены, лошади же из крестьянского
хозяйства реквизированы и т. д. и т. д., то получится огромный
убыток, за который ответственными являются союзники.
К этому нужно прибавить систематические еврейские погромы и буйства белогвардейских генералов в деревнях, где
крестьянство не сразу подчинялось их распоряжениям, нужно
прибавить весь террор белых, который парализовал экономическую жизнь страны, голод и эпидемии, явившиеся естественным результатом уничтожения живого и мертвого инвентаря, разрушение путей сообщения, парализацию торговли,
загрязнение городов и вообще всей страны,—все это послужило
другой причиной огромных убытков для нашего Союза.
Достаточно здесь привести одну цифру населения для
бывшей российской империи: по приблизительным подсчетам
в 13-м году оно доходило до 180 миллионов. По статистике
19—21-го годов население нашего Союза равнялось 132 миллионам. Таким образом, получается разница в 48 миллионов.
Если даже половину этой разницы отнести к отделенным
от бывшей российской империи Балтийским государствам,
Польше и к населению аннексированной Бессарабии, получается все-таки численный убыток для Союза в теперешних
его пределах,—примерно, в 25 миллионов населения, тогда как
з а время войны было потеряно 3 миллиона населения, причем
оно распределялось на всю тогдашнюю российскую империю.
Нужно считать, что чистый убыток населения з а время
гражданской войны, вызываемой или поддерживаемой союзниками, равен по крайней мере 20 миллионам населения.

Другими словами, политика империалистов стоила нам столько
населения, сколько имеют теперь вместе взятые два государства—Чехо-Словакия и Австрия—или, чтобы привести еще
одно сравнение,— стоила нам половины населения Франции.
Поэтому, когда мы говорим, что все счета, которые нам
пред'являли союзники, в связи с анцулированными довоенными
долгами, вся национализированная частная собственность и
прочее десять раз покрываются теми убытками, которые принесла нам интервенция,—то это соотношение еще не в достаточной мере выражает всю огромность и неисчислимость наших действительных убытков и потерь.
X.
Харьков, 3 февраля
1925 г.

Раковский

ЯССЫ И СОЮЗНАЯ ОККУПАЦИЯ НА УКРАИНЕ1)
Благодаря особым условиям на румынском фронте на
исходе мировой войны, Яссы стали первым заграничным центром контр-революционной эмиграции, спасавшейся сначала
под крылышком гетмана Скоропадского и немецких войск на
Украине. Когда после австрийской и германской революции
стало очевидным, что дни австро-германской оккупации, а
вместе с нею и правительства Скоропадского сочтены, реакционные русские круги видели единственную надежду „спасения" России в интервенции союзных войск. В Яссах, временной столице Румынии, находились в это время дипломатические
представители четырех союзных держав—Франции, Италии,
Англии и Америки,—а также французская военная миссия,
возглавляемая генералом Бертелло. Там же был и бывший
главнокомандующий румынским фронтом, генерал Щербачев,
пользовавшийся большим влиянием в дипломатическом корпусе
и в военной французской миссии, благодаря своим личным
связям с Фошем, которые он всегда умел очень ловко
использовывать.
Вот к этой компании и обратились представители русской
контр-революции з а помощью. Как увидим из нижеприводимых
документов, в Яссах был выработан подробный план оккупации юга Украины, причем в основу и этого плана и самого
проведения его в жизнь легли выработанные ясским совещанием предложения, направленные к реставрации „единой неделимой России".
Редакция

1

) Статья передана нам Украинским Истпартом.

I. ЯССКОЕ СОВЕЩАНИЕ 3—7 НОЯБРЯ (16—20)
1918 ГОДА (ПЕРИОД ПЕРВЫЙ)
Группа архивных документов 1918 года, относящихся к
ясскому совещанию представителей реакционной группы русской эмиграции с представителями держав Антанты и Румынии, затем периода восстания на Украине против правительства Скоропадского и второго периода ясского совещания,
кончившегося решением французской интервенции, обнимает
короткий промежуток времени с начала ноября до половины
декабря (по ст. стилю) 1918 года, всего полтора месяца от
начала совещания до оккупации французами Одессы.
В Яссах образовался реакционный центр и передаточный
пункт для сношений с представителями Антанты. В Яссах
завязывается клубок, нити которого тянутся из реакционных
кругов Киева, Одессы, Симферополя. Период немецкой оккупации и гетманства на Украине способствовал концентрации
в Киеве, Одессе и Крыму правых партий помещичьей и крупнобуржуазной аристократии, крупного чиновничества старого
режима. Из этой среды и вышли деятели ясского совещания,
вызвавшего интервенцию французов.
4-го октября нов. ст. 1918 г., по представлению Гинденбурга и Людендорфа, германское правительство обратилось к
Антанте с просьбой о немедленном заключении перемирия на
суше, на воде и в воздухе. Эта историческая дата перелома
в общем мировом положении немедленно отразилась на Украине.
Всем стало ясно, что дни немецкой оккупации и гетманства
сочтены,—встревожились эмигрантские центры и заколыхались
массы, оживилась деятельность повстанчества на северо-восточной окраине Украины. Предполагавшийся пятилетний срок
немецкой оккупации Украины сразу оказался несостоятельным,
и вопрос об очищении явился вопросом немногих месяцев.
Киевская эмиграция в октябре явно распалась на три
группы. Крайние правые (Пуришкевич, граф Келлер, князь

Голицын, председатель об'единения промышленности, торговли и финансов (Протофис), сам Скоропадский, министр
его Афанасьев) носились с идеей военной диктатуры и рассчитывали пока на немцев, а потом на образование особой
армии из офицерства и более консервативных элементов.
Правый центр во главе с членом бывшего государственного совета Гурко, горнопромышленником Донбасса фон-Дитмаром и московским фабрикантом Рябушинским видел спасение только в иностранной интервенции и рассчитывал на
военные силы бывших союзников России—государств Антанты.
Третья группа, состоявшая из либеральной части эмиграции,
бывших земско-городских деятелей, приходила тоже к интервенции, но расходилась с правым центром по вопросу о правительственной организации, отрицая необходимость диктатуры
и делая уклон в сторону демократии.
В последних числах октября (ст. стиля) организации правого центра в Киеве достигли соглашения на совещаниях и
выработали платформу, об'единявшую группы: совет государственного об'единения России, национальный центр и союз
возрождения России. Ближайшим пунктом, где возможно было
вступить в переговоры с представителями держав Антанты,
были Яссы, куда и решили отправить делегацию из наиболее
влиятельных лиц, а посредником в Яссах наметили генерала
Щербачева, с которым сношения начались сейчас же после
перелома на мировом фронте.
Список представителей, отправившихся на совещание, заключал следующих лиц:
(по документу совещания в Яссах)
Ш е б е к о Н. Н.—Представитель бюро совещания. Член законодательных палат. Бывший посол в Вене.
Г у р к о В. И.—Беспартийный монархист-конституционалист.
Член государственного совета. Представитель совета
государственного об'единения России.
Р я б у ш и н с к и й В. П.—Беспартийный. Представитель соединенных всероссийских промышленных организаций.
Д е м ч е н к о В. Я.—Беспартийный. Представитель соединенных всероссийских организаций. Член государственной
думы.
Черная Книга.—3.

Ф о н - Д и т м а р Н. Ф.—Председатель совета с'езда горнопромышленников юга России. Член государственного
совета. Представитель бюро совещания членов законодательных палат. Представитель совещания промышленных организаций в Киеве и экономического совещания
в Харькове. Товарищ председателя Протофис (промышленности, торговли, финансов). Товарищ председателя
совета с'езда представителей промышленности и торговли.
Таков был список представителей правого центра, сыгравшего активную роль в вопросе об интервенции.
Киевское совещание правого центра конца октября выработало и соответствующее заявление, которое представлено
было в Яссах.
ЗАЯВЛЕНИЕ 3 1 6 НОЯБРЯ 1918 ГОДА В Я С С А Х

„Нижеподписавшиеся, участники делегации политических
организаций—совета государственного об'единения России,
национального центра, союза возрождения России, а также
лица, персонально приглашенные в Яссы, 1 ) включающие в
себя представителей всех главных политических течений, з а
исключением крайних правых и крайних левых, приступая к
работам, горячо приветствуют союзников, давших им возможность войти в непосредственное сношение с ними.
Не дожидаясь результатов этих работ, все члены делегации спешат единодушно засвидетельствовать перед союзниками о следующем обстоятельстве первостепенной важности,
не терпящем ни малейшего отлагательства. Юг России переживает тяжелое переходное время. Слабость местной власти,—
намеренное наследие германской оккупации,—ставит население перед ужасами возобновления кровопролития и гражданской войны. Только немедленный приход союзных вооруженных сил может предупредить восстание антисоциальных и
узко-националистических элементов, которые повергнут страну
в хаос анархии, сделают ее легкой добычей большевиков и
лишат русские и союзные силы необходимой базы для
Милюков, Кривошеев, Руднев и Бунаков-Фундаминский.

развития операций против Советской власти. Для поддержания
бодрости среди русских сил, способных к организованному
сопротивлению, необходима уверенность, что помощь союзников не замедлит. В ожидании, пока посылка более крупных
сил станет возможной, некоторое количество судов, появившихся немедленно в гаванях Черного моря, как Одесса и
Николаев, несколько отрядов войск в больших городах и
главнейших стратегических железнодорожных узлах было бы
достаточно, чтобы на первое время поддержать эту надежду
и удержать от выступления беспокойные элементы. Но нужно,
чтобы эти первые проявления союзной помощи появились
тепер же, в ближайшие дни. Делегация ожидает при этом, что
первые же вооруженные силы союзников принесут с собою
твердое решение не признавать отдельных государственных
образований, созданных Германией в целях раздробления
России, и вернуть России ее андреевский флаг, символ ее
единства".
Таково было обращение к посланникам Антанты в Яссах,
окончательно принятое на совещании 3 ноября (16 ноября
нового стиля).
Сохранился черновик журнала или дневника совещания,
на котором стоит штемпель 6 ноября 1918 года. Этот документ кратко излагает ход переговоров:
„Делегация русских политических организаций, выехавшая
по приглашению представителей союзных держав в Яссы, посвятила первые дни своего пребывания во временной столице
Румынии выработке ряда заявлений и мер, связанных с угрожающим положением в Киеве и вообще на юге России.
Цель этих шагов—сократить до минимума промежуток между
уходом войск центральных держав и появлением союзных
войск, вместе с русскими силами, сохранить на это время порядок на юге России.
4-го (17-го) ноября делегация в полном составе посетила
послов союзных держав и вручила им, для немедленной передачи их правительствам, заявление о необходимости скорейшего появления союзных войск и флота на русской территории, с целью предупреждения беспорядков, могущих явиться
последствием неопределенности промежуточного положения.
з*

Получив после этого новые сведения о последних событиях
в Киеве и в области нейтральной зоны, делегация обратилась
к послам и к военным агентам союзников с дополнительным сообщением, настаивая на принятии спешных мер.
которые были выработаны сообща с военными агентами,
В настоящее время меры эти уже приводятся в исполнение.
Спешная работа с первых дней несколько задержала выработку общего доклада о задачах и способах освобождения и
об'единения России, который составляет главный предмет занятий делегации. Но по ряду принципиальных вопросов делегация, состоящая из представителей самых разнообразных
течений, уже пришла к единодушному заключению, также
сообщенному представителям союзников. Таков основной вопрос о восстановлении единства России и о непризнании
отдельного представительства государственных образований,
созданных германским влиянием с целью раздробления России.
Таков далее вопрос о единстве командования. Дальнейшие принципиальные вопросы будут обсуждены в ближайшие дни".
Из этого журнала видно, что принципиальное согласие
на интервенцию войск Антанты было дано ее послами в
Яссах на первых же заседаниях с делегацией и Щербачевым
4—6 ноября. В совещаниях участвовало четыре посла, пять
делегатов, ген. Щербачев, Поклевский-Козелл и два военных
агента (французский и английский). После 3/16 ноября к ним
присоединились прибывшие: П. Н. Милюков, Руднев, БунаковФундаминский и Кривошеев.
Несмотря на заверение в обращении от 3 ноября, что
среди делегации существует единство взглядов, следующий
документ от 7 (20-го) ноября показывает, что этого полного
единства не было. В обращении к союзникам от 3 ноября названы лишь два пункта для интервенции—Одесса и Николаев,—
а затем общая формула „несколько отрядов в больших городах и в главнейших стратегических железнодорожных узлах".
ЗАПИСКА

ФОН-ДИТМАРА

Фон-Дитмар, оставшись в меньшинстве по вопросу об
оккупации Харькова и Донецкого бассейна, сам лично от себя

подал генералу Щербачеву 7 (20-го) ноября записку, доказывающую необходимость оккупации Харькова:
„1. Северный фронт Украины имеет наиболее слабое место против Харькова через Белгород.
2. Достоверно известно: а) намерение большевиков устроить организованное нашествие, прорыв фронта и захват Харькова, как важнейшего центра всего юга России, б) дальнейший
прорыв на Никитовку и Мариуполь в целях отреза Украины
от донского войска и добровольческой армии.
3. Отсутствие, почти полное, украинской армии, которая,
кроме слабых офицерских кадров и небольшого запаса, при
нуле артиллерии, ничего не имеет,—обозначает невозможность
сопротивления.
4. Значение Харькова: центр управления железных дорог
южных (Харьков — Севастополь, X . — Н и к о л а е в , X . — Киев,
X . — Никитовка)* северо-донецкой жел. дор. (Льгов — Харьк о в — Лихая). Центр, управляющий перевозками грузов каменного угля, железной руды, соли, чугуна,—Харьковский
горнозаводский комитет и всех прочих грузов—Харьковский
порайонный комитет. Центральный орган распределения минерального топлива по всем потребителям и центральные органы
государственной монополии топлива, центральные органы с'езда
горнопромышленников, в том числе продовольствия всего
Донецкого бассейна и снабжения лесом, осветительными и
смазочными материалами всех предприятий Донецкого бассейна
с его каменноугольными шахтами и металлургическими заводами, в которых наши союзники Франция, Англия и Бельгия
заинтересованы в сотнях миллионах франков вложенных капиталов".
Записка фон-Дитмара показывает, с одной стороны, отсутствие единства во взглядах делегатов, а с другой стороны—
что к 7 ноября ст. ст. выяснился взгляд представителей
Антанты—ограничиться оккупацией правого берега Днепра.
Причина такого взгляда ясна: активное вмешательство поддерживала лишь Франция, а французских войск на восточном
фронте (Балканский полуостров) было мало, да и войска восточного фронта нужны были для оккупации Константинополя,
областей Австро-Венгрии и Болгарии.

Кроме того, недоставало транспортных средств.
Эти ограниченные возможности вызвали сужение з а д а ч
интервенции. Генерал Щербачев обратился от себя с письмом
к главнокомандующему восточным фронтом Франше д'Эспере,
который был посредником в сношениях с маршалом Ф о ш е м .
Несмотря на обещания в Яссах, вопрос об интервенции
затягивался в Париже. Английское, итальянское и тем более
американское правительство только приняли к сведению сообщения своих посланников из Ясс, но ничего не предприняли. Ф р а н ш е д'Эспере был занят Балканским полуостровом.
Дни шли, и через неделю после совещания 7 (20) ноября
из Киева пришло известие, что с 14 ноября нов. ст. события
там приняли острый, даже катастрофический характер.
В ноябрьские дни мы видим некоторое оживление в группе
земско-городского об'единения, скопившейся в Киеве. Видя
провал авантюры крайних правых с диктатурой ген. Келлера
и боясь, что ясское совещание повторит ошибки правых,
деятели земско-городского об'единения собрали совещание в
Киеве 26—-27 ноября для выработки своего обращения к представителям Антанты в Яссах и отправили его в Яссы. Среди
документов ясского совещания оказался и этот документ,
вызвавший там обсуждение вопроса о диктатуре и демократии
и занявший внимание ясского совещания первые две недели
декабря по старому стилю.
ЗАЯВЛЕНИЕ КИЕВСКОГО С О В Е Щ А Н И Я 26 и 27 НОЯБРЯ 1918 Г
В КИЕВЕ

Главный комитет всероссийского земско-городского об'единения, союз городов северной Украины, областное бюро
земско-городского об'единения юга Украины и Крыма, городов:
Петроград, Москва, Киев, Одесса, Екатеринодар, Симферополь,
Екатеринослав, Харьков; также харьковское, таврическое и
екатеринославское губернские земства.
„Тезисы:
1. Выведение с прибытием достаточных сил союзников
всех без исключения австро-венгерских и германских войск
из оккупированных ими областей.
Оставление в России
этих вражеских пока сил наряду с союзниками придало бы

дружественной помощи союзников в глазах общественного мнения не присущий ей характер международной оккупации, что
угрожало бы перенесением и на войска согласия части той
вражды, которую посеяли в населении своими насилиями и
жестокостями австрийцы, германцы и турки.
2. Немедленное восстановление в местностях, где появляются союзники, демократического самоуправления, элементарных гражданских свобод и строгого законного порядка.
3. Замена поставленных Германией властей временными
краевыми управлениями, образованными соглашением политических партий и общественных групп, аналогичных по строению уфимскому правительству.
Такое правительство, снабженное самыми широкими полномочиями впредь до воссоздания юга России с северовосточными областями, имело бы все преимущества перед
режимом единоличной военной диктатуры. Установление последней при данной конкретной обстановке могло бы исходить
из домогательств лишь незначительных групп населения и
чрезвычайно мало популярно в широких общественных кругах;
в народных же массах оно возбудило бы опасения готовящегося восстановления монархии и старого дореволюционного
строя, чем косвенно укреплялось бы влияние большевизма.
Таковы в общих чертах настроения земских и городских деятелей и той демократии, которая группируется вокруг органов
местного самоуправления. Главный комитет всероссийского
земско-городского об'единения считает своим долгом поставить
о них в известность представителей союзных держав в надежде, что учет союзниками наряду с другими также и этих
данных облегчит крайне желательное сотрудничество союзной
и русской демократии в деле возрождения единой, независимой и внутренне свободной России".
Таким образом, из этого документа вытекает, что представители цензового земства в вопросе об интервенции нисколько не разнились от правого центра, а лишь расходились
в вопросе о диктатуре, причем вместо режима единоличной
диктатуры предлагали самих себя, по крайней мере для первоначальной стадии образования власти. Кроме того, и в среде
цензового земства это были по большей части бывшие

•

уполномоченные красного креста, земств и городов, скопившиеся
в Киеве после войны и отрезанные революцией от своих насиженных мест,—элемент наиболее консервативный из пославших их на войну земств,—или укрывавшиеся от призыва под
предлогом службы в земско-городских организациях (земгусары,
как звали их на фронте).
Земско-городское об'единение обратилось с особым приветствием к уфимскому правительству через ясское совещащание. Этот длинный документ (2'/г листа писчей бумаги, написанных на машинке) стремится к той же цели—к крайней
централизации власти и к уничтожению областного сепаратизма.
21 ноября ясское совещание пришло к решению по первому вопросу—интервенции. 21 ноября французский посланник в Румынии Сент-Олер, как старшина дипломатического
корпуса в Яссах, отправил радио в Париж:
„Мы считаем крайне важным сообщить, что украинские
шовинисты подняли восстание, к которому примкнули, кроме
малочисленных национальных элементов, довольно значительные банды анархистов и большевиков. Мы считаем необходимым:
1) Немедленно продвинуть отряд союзных войск в Одессу
и приступить немедленно к оккупации Киева и Харькова.
2) Издать специальную декларацию, в которой твердо
указать на решение Согласия поддержать в России слои
общества, стоящие за порядок".
Получив утвердительный ответ, Сент-Олер назначил консула в Киев с особыми полномочиями, и с этой миссией немедленно выехал Энно. Однако, Энно мог доехать только до
Одессы, так как железнодорожное сообщение с Киевом было
окончательно расстроено повстанцами. Генерал Бертелло назначался командующим войсками Антанты на юге России и в
Румынии. С 21 ноября представители Антанты уже официально
не применяют название „Украина" и переходят на старый
термин „ Ю г России", что вполне сходилось с домогательствами на этот предмет членов ясского совещания.
Декларация, о которой просили делегаты, была об'явлена
22 ноября, и 23 ноября Энно мог ее огласить в одесских
газетах, получив текст и предписание об'явить его от генерала Бертелло.

ДЕКЛАРАЦИЯ 22-го НОЯБРЯ

„Державы Согласия заявляют через своего особого уполномоченного, французского консула в Киеве, что они решили не
допускать никакого нарушения в деле восстановления порядка
и реорганизации России, начатом русскими патриотами и
сильно поддерживаемом союзниками. Воссоздание России, как
державы, входящей в состав победоносного блока демократических стран Согласия, совершится соответственно желаниям
всех патриотов и всех элементов, стоящих з а порядок в России.
Что же касается, в частности, областей южной России, как
оккупированных, так и неоккупированных немцами и угрожаемых со стороны большевиков, державы Согласия заявляют
свою непреклонную волю поддержать в них порядок. Это
непоколебимое решение в самом непродолжительном времени
будет поддержано вооруженной силой, столь внушительной,
как того потребуют обстоятельства. Сверх того, они заявляют,
что отныне же возлагают ответственность лично на всех
лидеров партий и организаций, независимо от их политической окраски, стремящихся сеять смуту или распространять
анархию".
В бумагах ясского совещания эта декларация имеется на
французском языке и при сличении с об'явленной в Одессе
не замечается никакой разницы, что доказывает, что Энно в
Одессе ее просто воспроизвел на основании постановления
ясского совещания, и действительные авторы декларации—это
Шебеко, Гурко, Рябушинский, а не Энно или Бертелло.
После 21 ноября совещание пришло к соглашению с
послами по многим вопросам, и в дополнение к радио от
21 ноября (без даты) послана в Париж такая телеграмма
(подлинник только на французском языке):
„Как дополнение к телеграмме 21 ноября, мы усматриваем спешность сообщить: первое, что украинские шовинисты
подняли явное восстание у Киева, в котором приняли участие
в малом количестве крайние националистические элементы,
анархические банды и довольно многочисленные большевики.
Во-вторых, что это восстание представляло опасность
довольно значительную, по причине разложения войск восточного австро-германского фронта и увеличения местных
РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННА».

большевиков. В-третьих, угроза вторжения большевиков имела
бы следствием восстание на всей линии сообщения между
Украиной и Доном.
В-четвертых, в случае реализации этой угрозы, Донецкий
каменно-угольный бассейн со всем своим богатством, необходимый для транспорта, также металлургические заводы и
военные склады, очень значительные, попали бы в руки большевиков и таким образом приблизили бы опасность, при которой Украина целиком попала бы в руки большевиков. Мы
думаем, что нужно прибегнуть спешно к следующим мерам:
во-первых, послать десант общесоюзных войск в необходимом
количестве в Одессу и приступить немедленно к оккупации
Киева и Харькова. Во-вторых, огласить немедленно декларацию, ясно выражающую твердое решение союзников, опирающихся на элементы порядка в России. В-третьих, предупредить немецких начальников, что союзники делают ответственными немецкие войска з а все беспорядки, в которых они
будут участвовать, будь-то продажа снаряжения повстанцам
или запрещение отрядам русских офицеров поддерживать
порядок и утилизировать оружие складов Киева. При недостаточно быстром вмешательстве подавление восстания потребует значительных сил людьми и нескольких месяцев кампании".
Сравнивая эту телеграмму с запиской
фон-Дитмара
7 (20) ноября, поданной им генералу Щербачеву, видим, что
она послужила основой для этой телеграммы, посланной 21
или 22 ноября.
Итак, с 21 ноября принципиально вопрос об интервенции
был решен в положительном смысле, и совещание перешло к
вопросу о единстве командования и диктатуре.
В эту вторую половину ясского совещания с 16 ноября
к пяти делегатам правого центра, стоящим з а диктатуру
(Шебеко, Гурко, Рябушинский, Демченко и фон-Дитмар), присоединились лидер кадетского правого крыла П. Н. Милюков, персонально приглашенный в Яссы, и бывший министр
Кривошеев.
Противниками диктатуры выступали только двое: Руднев
(бывш. московский городской голова) и Бунаков-Фундаминский

(бывш. комиссар черноморского флота при временном правительстве).
Журнал ясского совещания эти прения записал довольно
подробно:
„П. Н. Милюков, возражая И. И. Бунакову-Фундаминскому, усматривает центр тяжести его мысли в том, что установление единоличной диктатуры привело бы к недовольству
демократических элементов и жалобам с их стороны союзникам, а в результате—либо к отказу последних от вооруженного содействия России, в виду необходимости считаться
с западными парламентскими настроениями, направленными на
подавление демократии в России, либо к требованию обставить
диктатуру теми демократическими гарантиями, на которых настаивает сам Бунаков-Фундаминский.
Следует, однако, задаться вопросом, к чему может привести осуществление мнения компромиссного оратора, состоящего в образовании трехличной диктатуры, опирающейся на
демократические коллективы.
Опыт революции дает на этот вопрос достаточно ясный
ответ. Он показывает, что по мере того, как социалисты,
становясь ближе к власти, начинают обнаруживать чутье
действительности и отказываться от тех или иных иллюзий,
они неизбежно утрачивали свое влияние и авторитет в массах, шедших по линии наименьшего сопротивления, или, дорожа этим влиянием, покидали ответственные посты. Сам
Бунаков-Фундаминский, в качестве комиссара черноморского
флота, проводя государственные взгляды, мог заметить, что
он является лишь номинальным представителем номинальной
власти, между тем как стихийные настроения масс развиваются своим чередом. И в настоящем случае можно опасаться,
что поскольку Бунаков-Фундаминский становится на точку
зрения государственности, он заранее обрекает себя на
осуждение товарищей по партии и стоящих з а ней кругов.
Что это так, показывает хотя бы содержание записки,
сообщенной союзникам единомышленником оратора Рудневым, пытающимся заручиться их благоволением к демокра1

) См. записку киевского совещания 26—27 ноября.

тическим организациям. Руднев и теперь поступает так, как
он действовал во время октябрьской борьбы в Москве, договариваясь и торгуясь с большевиками. Точно также и сейчас
принятие мысли о поддержке демократических коллективов
вызвало бы неизбежные разговоры о составе, об ограничении представительства ненадежных элементов, об ответственности министров перед этими коллективами и перед
партиями.
Не давая ничего положительного, эта политика, волнуя
массы, подрывала бы силу и действительность той твердой
власти, необходимость которой признает сам Бунаков-Фундаминский.
Он понимает, что настоящая диктатура возможна лишь
тогда, когда политическая энергия масс иссякла и они погружены в апатию, дающую весьма удобную почву для проявления твердой власти. Такого рода почвы у нас будто бы
нет, так как массы еще активны. С соображением этим Милюков не согласен; шансы диктатуры значительны—она будет
опираться на апатию неорганизованного большинства, страдающего от насилия организованного меньшинства. Но диктатура не только возможна, она уже существует. Все разновидности власти, образовавшиеся для борьбы с большевизмом,
являются не чем иным, как диктатурой, независимо от степени
их силы и происхождения. Сейчас речь идет не о создании
новой диктатуры, а о выборе между существующими. Продолжая поиски, мы находим и высший вид диктатуры в лице
добровольческой армии.
Остается довод об отношениях союзников. Бунаков-Фундаминский глубоко заблуждается, когда утверждает, что они
не пойдут на диктатуру и все вытекающие из нее последствия. По мнению Милюкова, они на это пойдут, если только
поймут, что этот выход неизбежен и необходим в их же интересах. Они начинают понимать положение дел, и в первую
голову это относится к французам, не только большим реалистам, но даже циникам в политике. Быть может, трудно
убедить американцев. Бунаков-Фундаминский говорил, что
французские политические деятели очень склонны оглядываться на избирателей и потому не пойдут на водворение

в России диктатуры и монархического строя. В действительности они сделают все, что диктуется обстановкой, и только,
может быть, потребуют известной демократической декларации.
Верно, конечно, то, что социалистические круги во Франции
и в Англии могут поднять крик против якобы насильственного вмешательства в русские внутренние дела, но это еще
ничего не значит,—те же элементы делали оппозицию во все
время войны, порою доходя чуть не до большевистских резолюций, однако правительства этим не смутились и им не уступили. Исполнение указаний Бунакова-Фундаминского означало бы повторение ошибки Церетелли, который серьезно воображал, что, приняв на словах форму демократического мира,
союзники в самом деле истолкуют ее так, как это желательно
Церетелли.
Все сказанное приводит к заключению о глубокой ошибочности предлагаемого левою частью совещания плана.
Если Бунаков-Фундаминский прав, то придется признать,
что революция еще не закончилась и будет еще продолжаться годы".
Таким образом, ясское совещание, по своему составу и
без того правое, получило еще от Милюкова готовую формулу диктатуры в образе добровольческой армии.
Опасения членов совещания, что восстание против гетмана окончательно подорвет положение правых в Киеве, начали оправдываться. 13 декабря германское командование в
Киеве заявило свой нейтралитет и об'явило о невмешательстве
австро-германских войск во внутренние дела Украины. Гетманство и особый корпус рассыпались, как карточный домик.
Е щ е 26 ноября Келлер был заменен князем Долгоруковым,
но от этого положение нисколько не улучшилось. Утром
14 декабря повстанцы вступили в Киев. Последняя тысяча
защитников Скоропадского и Долгорукова разбежалась без
выстрела. Сам Скоропадский скрылся в немецком штабе.
Келлер был убит конвоирами. Волна реакционной эмиграции
хлынула из Киева в Одессу, где окончательно застрял Энно
со своими особыми полномочиями консула в Киеве, и эта
толпа еще более разносила панику и взывала к Энно, Щербачеву, ясскому совещанию, чтобы ускорить интервенцию.

II. ОККУПАЦИЯ ОДЕССЫ
В конце ноября начала по частям прибывать в О д е с с у
французская эскадра, в Николаев пришел английский крейсер.
11 декабря в Севастополь прибыл английский броненосец и
высадил на берег небольшой отряд. Десант сухопутных войск
задерживался. Несмотря на обещание, Франше д'Эспере не
мог собрать быстро и много войск, в виду необходимости
оккупировать области Австрии, Турции и Болгарии войсками
салоникского фронта. Свободных войск набралось
лишь
47 тысяч, которые составили оккупационный корпус д'Ансельма
и направлялись в Одессу. Недостаток транспортных средств
в Черном море задерживал и эту перевозку сравнительно незначительных сил. Только 17 декабря в Одессу прибыл первый эшелон французов в 5 тысяч человек, когда Киев уже
с 14 декабря был взят повстанцами.
Думать об оккупации Киева и Харькова не приходилось,
даже и после прибытия остальных сил. Энно и д'Ансельм
делали мину всемогущества, а в самом деле были бессильны
вне Одессы.
16 декабря в Одессу прибыл итальянский броненосец
„Рим" и 2 английских миноносца. Ни итальянцы, ни англичане
больше ничего не присылали, и начало выясняться изолированное положение французов. Генерал Бертелло телеграммами № 255 и 265 передал Энно к опубликованию свое воззвание к населению юга России. Энно опубликовал его 17-го
декабря. В этом воззвании генерал Бертелло приказывал
„водворить порядок на юге России". О т этого воззвания
пахло реставрационными идеями правых партий ясского совещания. Однако, бессилие оккупационных войск стало сказываться очень скоро, и дальше Херсона оккупация распространиться не могла. Бертелло не покидал Ясс и напрасно
ждал подкреплений от Франше д Эспере.
Ясское совещание дало представителям Антанты преувеличенное понятие о местных силах в лице сочувствующих элементов, стоящих з а интервенцию. Их оказалось так мало, что
никаких серьезных военных сил сформировать на месте оказалось невозможно.

Д'Ансельм к январю 1919 года переходит к осторожному
образу действий. Об оккупации Киева и Харькова со своим
одним корпусом он и не помышляет. Вся интервенция свелась
к сомнительному положению оккупационного корпуса в Одессе,
которое через три месяца естественно и кончилось эвакуацией,
столь поспешной, что она походила на бегство, на паническое
отступление.
Ясское совещание, добившись интервенции, последние
заседания (начала декабря) посвятило выработке чего-то в роде
наказа отправлявшимся в Париж с целью попасть на предполагавшуюся там конференцию Милюкову, Шебеко и Кривошееву. Что именно занимало внимание совещания, мы видим
из копии отправленной Деникину записки. Первый вопрос—
как смотреть на Украину? И совещание решило просто—
Украины нет, а есть Малороссия, и туда следует посадить
генерал-губернатора на всякий случай. Военные вопросы сводились к укреплению Деникина и снабжению его на счет Антанты, а обще-политические—к связи с Уфой. Мнение Деникина на совещании не было известно, и записка имела в виду
выяснить его к предстоящей конференции в Париже. Записка
отправлена до 14 декабря и потому предполагает еще Скоропадского в Киеве.
Более существенные места записки приводятся здесь:
„1) Можно ли определенно заявлять, что Украина ни в
коем случае не должна иметь отдельного представительства
на международном конгрессе?
2 ) . . . „ С моей точки зрения, с украинцами никакие разговоры недопустимы, ибо самое понятие „украинский народ" есть
нечто, изобретенное немцами... Но я не знаю, каково мнение
об этом главнокомандующего. Официальное признание слова
„Украина" и „украинцы" неминуемо влечет з а собой уменьшение русского народа больше, чем на треть, и отрезывание
русских земель от всего юга, тяготеющего к Черному морю.
Если бы даже „Украина" на конгрессе и была включена в состав российской державы, но сохранила это название, то мы
оставили бы и на будущее богатое поле деятельности для сепаратистов, ибо пока есть отдельный народ, то требование отдельного государства всегда будет иметь и почву и разумное

основание. Основной пункт в украинском вопросе—это отрицание „отдельного украинского народа". Таково мое мнение, которое я буду настойчиво проводить среди союзников. Но я не
знаю, совпадают ли эти воззрения с мнением главнокомандующего добровольческой армией.
3) В связи с этим находится программа предварительных
действий и на случай военной оккупации союзников Малороссии, на что в письме, мною полученном, делаются определенные
указания.
Если бы представилось необходимым и возможным занимать Малороссию вооруженной силой, то этому должна предшествовать декларация, содержащая в себе указания, что край
вновь присоединяется к России, что восстанавливается русская
власть, русский государственный язык, трехцветный национальный флаг, а гражданское управление краем будет происходить
через генерал-губернаторов, впредь до окончания гражданской
войны в России, установления порядка и общероссийской власти, которая передаст на рассмотрение всероссийских законодательных учреждений вопрос о том или ином устройстве
южно-русских областей.
4) Украинцы через своего болгарского посла А . Шульгина
обратились с настоятельной просьбой, которая через Испанию
передана Вильсону и союзникам, чтобы немецкие войска не
выводились из пределов Украины. Просьба мотивируется тем,
что уход немцев будет сопровождаться истреблением всего
культурного класса. Уход немцев должен произойти только
после того, как будет создана „украинская армия"... Нужно,
чтобы союзники подошли к вопросу с этой точки зрения и
включили в условия перемирия следующее: немцы остаются в
Малороссии до тех пор, пока под руководством союзников в
Киеве будет сформирована русская армия... Создавать украинскую армию в Малороссии, это значит подливать масла в огонь.
Очень важно знать взгляд главнокомандующего на этот вопрос".
Во второй части записки, носящей подзаголовок „Военные
вопросы", содержится всего один пункт,:
„Если меня будут спрашивать о военных планах добровольческой армии, то я буду говорить, что ближайшая ее задача—
очищение северного Кавказа от большевиков. Для этой цели

в высшей степени необходима помощь со стороны союзников
оружием и военными припасами. Но для меня не ясно, должен ли
я просить или настаивать на чем-либо определенном. Что же
касается до дальнейшей задачи, то я скажу, что мне, как не
военному, эта сторона дела не ясна и что план дальнейших
действий может быть выработан только по соглашению между
генералом Деникиным и главнокомандующим союзников на
Черном море. Без серьезной помощи союзников сколько-нибудь
широкие планы невозможны, ибо для больших действий требуется материальная часть, которой взять неоткуда. Во всяком случае, ясно, что первым условием каких бы то ни было
серьезных операций является захват Севастополя и Одессы.
Мне кажется, я могу сказать, что добровольческая армия
стремится об'единить все силы, борющиеся на востоке против
большевиков".
В третьей части записки, подзаголовок „Обще-политические вопросы", отмечены два пункта:
„1) Прежде всего мне нужно знать, как относится главнокомандующий к тезисам кадетского с'езда: разделяются ли эти
тезисы, а если разделяются, но не вполне, то в чем именно
несогласие.
2) Будет ли дано мне поручение связаться с Маклаковым,
находящимся в Париже. В частности, если Маклаков имеет
возможность разговаривать с Уфой через Владивосток, то воспользоваться ли этим случаем. Если воспользоваться, то что
Маклаков должен сказать Уфе. Если еще несвоевременно говорить с Уфой, то, может быть, переговорить с генералом Болдыревым, который находится в Челябинске.
Прошу полномочия изложить этот план ген. Щербачеву".
Автором записки называют Милюкова, однако она могла
принадлежать и Кривошееву. Подписи на копии не имеется.
З а п и с к а относится к окончанию ясского совешания. Ответ на
нее, повидимому, своевременно не был получен. Совещание
раз'ехалось.
Оккупация началась, и Одесса на время стала пристанищем правой эмиграции, искавшей защиты от революционных
бурь за стеной французских штыков.
Черная Книга.—4.

Просмотренные документы, связанные с ясским совещанием и оккупацией, вполне выделяют социальный состав его
членов и те круги, которых представителями они являлись:
гг. Гурко, фон-Дитмар, Рябушинский, Щербачев, ПоклевскийКозелл, Шебеко, Кривошеев, Демченко и Милюков форсировали интервенцию международного капитала, видя идеал свой
в реставрации, военной диктатуре и восстановлении генералгубернаторов, что являлось логическим последствием идеологии этой группы.
Р ябинин

СОЮЗНЫЙ ДЕСАНТ НА УКРАИНЕ 1 )
I
Австро-германская оккупация на Украине. Ноябрьская революция в Германии.
Восстание Петлюры. События в городе Одессе. Французский консул Энно.
Всеобщая политическая забастовка. Настроение украинской интеллигенции

В начале 1918 года, по приглашению украинской рады,
на Украину пришли австро-германские войска. С их приходом
в город Одессу, украинские советские части, защищавшие
подступы к городу, отошли частью на Николаев, частью морем в Крым. Морем же эвакуировался и „ Р у м ч е р о д".
После горячих боев под Николаевым и Херсоном, советские войска совершенно очистили юг правобережья Украины.
Началась борьба на левом берегу Днепра. Плохо вооруженные, плохо подготовленные и еще хуже организованные партизанские отряды красных войск, сведенные в так называемые
„армии", вели хаотичные бои с могущественной австро-германской армией.
Ссаживаясь с железнодорожных эшелонов и вновь в них
погружаясь, после небольших боевых столкновений с противником, красные отряды вели войну, известную под названием „эшелонной войны". Методично и упорно теснили красных австрогерманские войска на восток. Борьба, главным образом, сосредоточивалась вокруг крупных городских промышленных центров и
у железнодорожных узлов, имеющих стратегическое значение.
Разбитые в одном месте, советские украинские „армии"
перебрасывались по линии железной дороги в другое, с тем,
чтобы затем вновь погрузиться в эшелоны и вновь перебрасываться.
Операционные направления красных войск проходили,
главным образом, по районам, население которых сочувственно
1 ) Статья печатается с некоторыми сокращениями. Полностью опубликована она в № № 5, 6 и 7 „Летописи Революции".

относилось к Советской власти, иначе говоря: отступление
красных отрядов производилось по линии наименьшего сопротивления. Этот характер отступления имел и свои положительные стороны: преследующие красных войска противника
проходили по районам, население которых относилось к ним
враждебно; таким образом, противник двигался по линии наибольшего сопротивления.
Отходя на восток и оказывая незначительное сопротивление, красные Советские отряды вскоре сосредоточились в
Донбассе,—в этом огромном пролетарском районе. Пополнившись здесь рабочими дружинами и отрядами Красной гвардии,
украинские Советские войска, под натиском австро - германских оккупационных частей, отошли по направлению к Царицыну. Чем дальше в глубь страны уходили украинские партизаны, тем ожесточеннее дрались, тем становились боеспособнее'
стремясь вернуть завоеванную империализмомСоветскуюземлю.
Вскоре после прихода на Украину австро - германских
войск украинская рада пала и на ее место у власти стал
гетман Скоропадский. Мелкобуржуазная шовинистическая украинская интеллигенция получила хороший урок. Но он мало чему
их научил: это показала политика украинской интеллигенции,
взятая ею во время союзной оккупации Украины в конце 1918 г.
Между тем, в оставленной Украине одно з а другим
вспыхивали рабочие и крестьянские восстания. Украина пылала
огнем повстанческой борьбы. Украинский хлеб и другое добро
вывозилось за-границу. Украина расхищалась.
Свыше 9-ти месяцев длилась австро-германская оккупация
на .Украине. Но вскоре революция в Австрии и ноябрьская
революция в Германии положили интервенции конец. Взамен
австро-германского империализма, на арену классовой борьбы
на Украине выступает Антанта—союз стран-победительниц.
Наряду со свержением рабочим классом имперской власти
в Германии, на Украине против гетмана—этого ставленника
австро-германцев-—восстает Петлюра, возглавляющий украинскую директорию.
Освобожденный гетманом, по настоянию революционных
масс, из тюрьмы, Петлюра неожиданно появляется во главе
галицийских сичевиков, в районе Белой-Церкви. Он призывает

украинское крестьянство на борьбу с гетманом. Украинское селянство на зов широко откликнулось. Рать восставших
росла с каждым днем, с каждым часом, двигаясь походом на
Киев. Гетман Скоропадский, в полной растерянности, отдает
себя под покровительство и защиту добровольческой армии. ')
18 декабря 1918 года „ясновельможным паном Гетманом"
издан следующий указ по украинской державе:
„В виду чрезвычайных обстоятельств, общее
командование всеми вооруженными силами, действующими на территории Украины, я вручаю генералу-откавалерии графу Келлеру, на правах главнокомандующего армиями фронта, с предоставлением ему,
сверх того, прав, определенных ст. 28 положения
о полевом управлении войск в военное время.
Всю территорию Украины об'являю театром
военных действий, и потому все гражданские власти
Украины подчиняются графу Келлеру".
Таким образом, власть в центре перешла к добровольческой армии. Ее генералы, Келлер и Кирпичев, подчинили
себе гетмана Скоропадского. На место украинцев на арену
выступили доподлинные реакционеры-монархисты с добровольческим лозунгом „единой, неделимой". Программа новой
власти была ясна и проста. Она определялась несколькими
словами: „Союз с Антантой и борьба с большевиками".
Вступив в командование над украинскими войсками, или,
вернее, над войсками, находящимися на Украине, граф Келлер
выпустил официальное оповещение, гласящее:
„Освобожденный недавно из тюрьмы, по приказанию гетмана, Петлюра, выведя из Галиции некоторые части безначальных австрийских войск,
поднял на Украине восстание против власти. С этой
целью он занял город Белая-Церковь и Бердичев
и двинулся с приставшими к его отряду бандами
большевистски настроенной черни на Фастов и
Киев. Встреченный выдвинутым отрядом офицеров
') Автор не освещает громадной роли большевиков в борьбе против
гетмана. ( П р и м . р е д а к ц и и ) .

добровольческой дружины и частью сердюкской дивизии, Петлюра после боя был, в своем продвижении
на Киев, остановлен. Слухи, что к отряду Петлюры
примкнули и некоторые германские части, категорически опровергаются. Основанием к ним, очевидно, послужило смешение германской формы с
австрийской.
Ш т а б главнокомандующего находится в связи
со штабами генерала Краснова и Деникина.
Германские войска исполняют свой долг по
охране установленного на Украине государственного порядка.
В Харькове проходивший через город украинский 2-й запорожский полк полковника Балабачана
арестовал корпусного командира и высшие гражданские власти и, по слухам, об'явил харьковскую
губернию республикой.
В правообережной Украине, кроме местностей, по
которым прошел Петлюра, спокойно. В левобережной Украине поднялись скрывавшиеся до сих пор
банды большевиков".
Таково было положение дел на Украине. С каждым днем,
с каждым часом оно осложнялось. Революция развивалась.
Что касается находящихся в Одессе австро-германских
частей, то в период переворота в Германии они оказались
в западне: с севера—Петлюра, с запада—румыны и союзные
войска, с востока—атаман Григорьев, оперировавший в те времена в районе Херсонщины и Николаевщины, с юга—море и
антантский
флот.
Находящийся в Одессе командующий
австрийскими оккупационными войсками на Украине, генерал
фон-Бельц, в отчаянии пускает себе пулю в лоб. Его реакционная натура не могла пережить поражения и революции.
В это время в Одессе царствовало безвластие. Австро-германцы уходили в Николаев—там находились их значительные
силы,—оставляя в Одессе лишь свои штабы, недавно еще
бывшие властью. Кроме того, функционировал штаб Ill-го корпуса
войск украинской державы. Нужно заметить, что трудно было
понять, какой ориентации придерживался штаб корпуса:

гетманской или петлюровской. Что касается реальной силы, то
штаб III корпуса имел в своем распоряжении крайне незначительное количество. В городе находились, кроме того, различные добровольческие организации, в свое время вербовавшие при гетмане офицерские отряды для Краснова и Деникина.
Возобновляла свою деятельность одесская городская дума.
Выползал из подполья также и совет рабочих депутатов.
Трудно было разобрать, кто является властью. Ею чувствовали себя все вышеозначенные организации.
В этот период настроение рабочих масс города Одессы
было крайне повышенное. Оккупационный урок для одесских
рабочих не пропал даром. Германскую революцию рабочий
класс Одессы встретил радостно и восторженно. Начала открыто действовать большевистская организация. Посыпались
сотни листовок и воззваний.
Политические партии готовили манифестацию в честь германской революции. Буржуазия была в панике,—она боялась
рабочего восстания.
20-го ноября 1918 года в городе, в связи с создавшимся
положением, было опубликовано следующее об'явление:
„ О т главноначальствующего одесского градоначальства.
По дошедшим до меня сведениям, некоторые
неблагонамеренные лица предполагают сегодня
устроить в Одессе манифестацию.
Предупреждаю, что никакие манифестации допущены не будут и малейшая к тому попытка будет
подавлена силою оружия.
Благоразумное население приглашается не собираться в толпы.
Главнокомандующий ген. Мустафин".
Ноября 20-го дня 1918 года,
г. Одесса.

Рабочие, в ответ на запрещение манифестации, решили
организовать всеобщую политическую забастовку. Эта идея
в рабочей среде крепла с каждым днем, с каждым часом.
Требованиями рабочих являлись: освобождение политических

заключенных, свобода слова, свобода собраний и легализация
совета рабочих депутатов.
Как и везде, в хвосте рабочего движения гор. Одессы плелись меньшевики. Они всеми мерами тормозили развитие революционного действия со стороны рабочего класса. В этот
период времени они были сильны. В их руках находился аппарат профессиональных союзов и кооперативных рабочих
об'единений. Они имели там подавляющее большинство голосов. „Центропроф", как сокращенно назывался центральный
совет профессиональных союзов города Одессы, в свою
очередь имел большое влияние на рабочий класс,—это делало
меньшевиков сильным политическим противником.
В это же самое время буржуазия ожидала помощи извне.
Были слухи, что австро-германские войска заменят войска
Антанты, оказавшейся победительницей в империалистической
войне. Буржуазия с нетерпением ждала „избавителей" с
моря.
Уже 19-го ноября 1918 года в кадетской и либеральнобуржуазной прессе города Одессы провозглашалось громкое
„ у р а " в честь союзников.
„Одесские Новости", от 19-го ноября, в своей передовице
под заголовком: „Слово гостям", писали:
„ Н а наш берег вступают гости—старые друзья
и недавние союзники.
От души приветствуем представителей Франции,
Англии, Италии и Америки".
Кадетский орган „Одесский Листок" в этот же день начинал свою первую страницу огромным аншлагом:
- Д О Б Р О

ПОЖАЛОВАТЬ-

Слухи о союзном десанте стали наиболее интенсивны
после появления на одесском горизонте французского консула в Киеве, с особыми полномочиями, Эмиля Энно.
23-го ноября, в беседе с корреспондентом „Одесских
Новостей", консул Энно сказал:
„Союзные войска прибудут сюда в самое ближайшее время. Цель их проста: восстановление .
порядка в стране. Все элементы, которые будут

действовать против порядка, встретят вооруженный
отпор со стороны союзников.
В данный момент мы совершенно не занимаемся
политическими вопросами и борьбой партий. Мы
имеем перед собой взволнованное море. Прежде, чем
пуститься по нем вплавь, мы должны его успокоить—
вот наша первая и главная задача".
Буржуазия стала успокаиваться. Ужас перед рабочим классом стал проходить. Образные и художественные выражения
консула Энно вполне удовлетворяли буржуазию. Но не только

Железнодорожный

мост,

разрушенный

интервенцией

буржуазию. Эти беседы с консулом Энно успокаивали умы и
мелкобуржуазных социалистических вождей рабочего класса
гор. Одессы. Меньшевики уверяли рабочих, исходя из слов консула Энно, что войска союзников прибудут в Одессу лишь с
целью уничтожения австро-германского влияния на Украине.
Других, якобы, аггрессивных намерений со стороны „демократических" стран меньшевики не допускали.
Вместе с консулом Энно, в одесском порту появляются
французские военные суда. Это обстоятельство еще больше
ободрило буржуазию и реакционные круги города. На одесский берег высаживаются команды трех линейных кораблей
французского военного флота. Они ведут охрану здания французского консула Энно. Буржуазия с восторгом рассматривает
щеголеватых французских матросов, гуляющих с видом победителей по городу. Рабочий класс также с затаенным интересом
разглядывал „непрошенных гостей"—новых оккупантов.

Судя по заявлениям, сделанным в печати консулом Энно,
последний не желает вмешиваться в политическую жизнь города,
в борьбу партий и проч. Но это было лишь на словах. В действительности же, не проходило ни одного мало-мальски серьезного явления в городской и политической жизни города, куда бы
не вмешивался французский консул Энно.
Бесформенная и хаотическая политика консула Энно подчас
даже смущала самую буржуазию,—консул очень часто ставил
ее втупик.
Деятельность консула Энно в Одессе, несомненно, является
одной из самых темных страниц истории буржуазной Франции.
Немалое влияние на ход союзной политики на юге Украины,
проводимой консулом Энео, имела его жена, красавица-бессарабка. Она' владела русским языком и, можно безошибочно
сказать, имела решающее влияние на поступки и ход многих
консульских мыслей. Через ее руки проходили все дела консула.
Одесса—город, не любящий молчать. Вскоре по городу
стали распространяться слухи о фантастических оргиях, кутежах и попойках, устраиваемых французским консулом, о колоссальных суммах, которые проходили через „ручки" госпожи
Энно, о взятках и прочих вещах, позорящих имя союзного
представителя.')
В печать о позорном поведении французского консула почти
ничего не проникало. „Не вмешивающийся во внутренние д е л а "
французский консул, однако, не допускал позорить „честное"
имя Антанты и ее представителя, в своем лице. Малейший
намек в печати о непристойном поведении консула чреват был
для редактора газеты большими последствиями. Даже больше
того, была специально введена французская цензура, с целью
недопущения позорных сообщений о консуле.
Все это совершалось на фоне беспрерывного кутежа союзного командного состава французского флота. Не отставали от
) Поговаривали в городе и о близости к консулу Энно известной в России кинематографической артистки Веры Холодной. В особенности сопоставляли имя Веры Холодной с французским консулом, когда артистка, неожиданно для всех, умерла в течение двух часов. В городе распространился слух,
что Вера Холодная, якобы, отравлена по приказанию французского консула
•Энно, из боязни разглашения тайн. Город жил слухами.
1

„европейцев" и добровольцы. Скандалы, бесчинства и попойки
сменяли друг друга. Открылась свободная продажа крепких
напитков. Поступила в продажу „казенка".
На общественную арену выступили прогнившие слои чиновничьего дворянства. Буржуазия чувствовала себя хозяином
создавшегося положения. Пьянство, грабежи, офицерские налеты, ограбления на громадные суммы денег стали обыкновенными и злободневными явлениями при „твердом" порядке, вводимом реакцией при помощи союзников.

Железнодорожный

мост,

разрушенный

интервенцией

В государственных учреждениях развилось взяточничество,
принявшее невиданные даже для „доброго старого времени"
размеры. На ответственных местах появились старые царские
чиновники, — они заполнили все места в правительственных
аппаратах. Вокруг „власть имущих" шныряли сомнительного типа
темные личности. Делались „дела".
В военных сферах карьеризм и подхалимство получили
законное право. Было ясно—господствующие слои общества
разлагались.
Население, в лице мелкой буржуазии и мещанства, не
только потеряло доверие и уважение к властям и к союзникам,
но становилось по отношению к ним в пассивную оппозицию.
Все обаяние „демократической Европы", олицетворенной консулом Энно, пропало.
Что касаетстя рабочих Одессы, то последние все с большим и
большим напряжением всех своих сил готовились к открытой

борьбе. К тому же, в атмосфере разложения союзно-добровольческого режима ухудшалось и материальное положение рабочих.
Это зависело, главным образом, от оторванности Одессы от прочих центров Украины, ибо в то время по всей Украине пылали
восстания против гетмана и развивалось петлюровское движение.
Все это вызывало в городе дороговизну, безработицу и спекуляцию. Классовая борьба крайне обострялась. Политическая
атмосфера сгустилась до максимального предела.
25-го ноября, под давлением рабочих масс, „совет рабочих
организаций" города Одессы об'являет двухнедельную политическую забастовку. К этому времени рабочий класс готов был
дать генеральный бой. Как бы по мановению волшебного жезла,
остановилась городская жизнь. Все замерло. Прекратил свою
деятельность водопровод, и город остался без воды; остановился трамвай, электрическая станция,—город без движения и
света. Буржуазия, крупная и мелкая, с ужасом смотрела на
могущество рабочего класса, нарушившего ее покой и порядок.
Забастовка протекала блестяще и дружно.
Но все же меньшевики не вытерпели. Напуганные паникой буржуазии, они пошли на попятную и сдали передовые
позиции рабочего класса. 27-го ноября 1918 года, совершенно
неожиданно для рабочих, „совет рабочих организаций", руководимый меньшевиками, об'являет политическую забастовку
прекращенной, не доведя ее до намеченного конца. Дело рабочего класса было предано.
Для иллюстрации предательской политики меньшевиков
приведем полностью следующий исторический документ:
„Ко всем рабочим и служащим города
Одессы
Совет рабочих организаций, в составе исполнительного комитета совета профессиональных рабочих
союзов, правления союза больничных касс, правления союза рабочих кооперативов, одесского комитета
российской социал-демократической рабочей партиипартии социалистов - революционеров, трудовой народно-социалистической партии, „бунда", об'единенной еврейской социалистической партии, еврейской

социал-демократической рабочей партии („поалейцион") п о с т а н о в и л :
Об'явленную двухдневную политическую забастовку приостановить с 8-ми часов вечера, вторника,
26-го ноября сего года.
Совет рабочих организаций указывает, что начатая борьба еще не закончена. Рабочий класс
города Одессы проявил в своем выступлении высокую ступень организованности и стойкости. Власть
оказалась вынужденной считаться с волей пролетариата и пойти на ряд уступок.
Мы сознаем всю недостаточность этих уступок
и, приостанавливая забастовку, мы будем организованно продолжать борьбу за наши лозунги.
Совет рабочих организаций призывает рабочих
и служащих города Одессы приостановить забастовку с таким же единением, с каким она была начата и проведена.
Лозунгом нашей дальнейшей борьбы остается—
через всероссийское и всеукраинское учредительное
собрание к всероссийской федеративной демократической республике.
Совет рабочих организаций".
Предательство было совершено. Забастовка была сорвана,
несмотря на всю успешность ее проведения. Меньшевики не хотели и не могли понять, что начатое и тем более успешно проводимое революционное действие должно проводиться до конца.
Половинчатости и недоговоренности в тактике рабочего класса
быть не должно. Этого не могли уяснить себе меньшевики, но
з а т о великолепно усвоила буржуазия, повлиявшая на прекращение забастовки. Соглашательство с буржуазией и с ее городскими властями предало дело рабочего класса г. Одессы.
В приведенном выше обращении совет рабочих организаций, с одной стороны, сознается, что удовлетворение властями рабочих требований далеко не соответствует переживаемому моменту, но, с другой стороны, все же, сознавая это,
совет рабочих организаций бил отбой.

Результаты сорванной и неоконченной забастовки были
крайне незначительны. Они явствуют из следующего исторического документа:
„К населению города Одессы
В дни прибытия в Одессу флота и войск держав Согласия особенно важно полное прекращение
гражданской войны. Гражданский мир является основной предпосылкой для планомерного государственного строительства и возрождения
нашей
страны.
.
Учитывая все это, административная власть
города Одессы считает необходимым пойти навстречу г о с у д а р с т в е н н о - м ы с л я щ е й
части
населения и
1) Освободить из мест заключения всех тех
арестованных, которым судебной властью не пред'явлено обвинение в преступлении уголовного характера.
2) Предоставить возможность составу одесской
городской управы, избранному одесской городской
думой, вновь вступить в управление городским
хозяйством.
3) Облегчить положение печати и
4) Создать условия для беспрепятственных собраний организаций, стоящих на государственной
точке зрения.
В Одессу уже прибыл представитель демократического блока держав Согласия, французский
генеральный консул, г. Энно, и лучшим приветствием дорогому гостю Одессы будет проявление
нашего общего единения, выдержки и спокойствия,
столь необходимых для возрождения нашей России.
И. об. градоначальника Богданович".
Что означала сия декларация градоначальника? Она
означала освобождение всех политических заключенных, кроме
коммунистов, ибо последние не что иное, как „грабители и
бандиты", т.-е. преступники уголовного характера; облегчить

положение печати—это еще далеко было от свободного печатного слова, тем паче—от выпуска газет, стоящих на платформе
Советской власти; „создать условия для беспрепятственных
собраний" лишь тех организаций, которые стоят „на государственной точке зрения"—это означало запрещение легализации совета рабочих депутатов, ибо последний отнюдь не
стоит
„на государственной
точке
зрения", а
создает
„анархию".

Железнодорожный

мост,

разрушенный

интервенцией

Таким образом, забастовка была сорвана и рабочим преподнесен хороший урок. Он не пропал даром. Забастовка прекратилась, но движение рабочего класса г. Одессы росло и
ширилось.
В городе волновался и воинственно настраивался не один
только рабочий класс: городская украинская интеллигенция,
следя з а успехами Петлюры и петлюровского движения на
Украине, тоже переживала нервное напряжение. Она к чему-то
интенсивно готовилась и для чего-то спешно организовывала свои ряды. В украинские городские организации прибывали таинственные гонцы. Точно также видные украинские

деятели исчезали куда-то на время из пределов города.
Велась подготовительная подпольная работа. Одесса не могла
оставаться вдали от развертывающихся событий на Украине.
По городу шли всевозможные слухи. Они сосредотачивались, главным образом, вокруг вопроса о наступлении
украинцев на Одессу, о подготовке восстания извнутри. Все
чего-то ожидали. Политическая атмосфера чрезвычайно накалилась.
Это напряжение и накаленность политической обстановки
вылилось в ряд кровавых инцидентов в городе. В особенности взволновались буржуазные и мелкобуржуазные слои
населения после случая в национально-украинском клубе. Он
имел место 23 ноября 1918 года.
В Украинский клуб, находящийся в доме № 8 по Малому
переулку, к 9-ти часам вечера ворвались полицейские под
командой офицера, с целью обыска. Находящиеся в клубе
украинцы были об'явлены арестованными. Последние вызывающе затянули: „ Щ е не вмерла Украина". Руководящий
обыском русский офицер иронически предложил присутствующим спеть „Боже, царя храни". Это предложение
сильно озлобило украинцев. Нервное настроение повысилось.
Кто-то по телефону сообщил в штаб Ш-го украинского
корпуса и вызвал оттуда петлюровски настроенную войсковую часть. Быстро примчалась украинская сотня казаков.
Она разоружила полицейских. Момент был близкий к общей потасовке и вооруженной борьбе. В это время неожиданно раздается выстрел. Был убит один из арестованных украинцев.
В городе ждут вооруженного выступления у к р а и н ц е в сторонников Петлюры. Но это выступление не состоялось.
Украинцы были слабы, а петлюровские войска находились
еще далеко от Одессы. Соотношение сил было не в пользу
украинцев.
Город переживал тревожные дни. По ночам на улицах
раздавалась беспрерывная стрельба из винтовок и револьверов. Т о здесь, то там с оглушительным шумом разрывались
бомбы. Население замерло. Буржуазия с нетерпением ждала избавителей с моря. Оттуда должны были прибыть союзные войска.

II
Прибытие союзного флота. Заседание центрального совета профессиональных союзов. Свержение гетмана Скоропадского. Приближение к городу Одессе
петлюровского фронта. Германцы и польские легионеры. Взятие города
Одессы петлюровскими войсками

26-го ноября с вышки Лоцманской станции был обнаружен в открытом море миноносец под английским флагом. Весть
об этом событии с молниеносной быстротой облетела весь
город. Вкоре в порту собралась громадная толпа народа для
встречи союзного десанта. Но слух оказался ошибочным.
В этот день лишь прибыли военные суда союзного флота.
Десант же был в пути.
Союзный флот встречали крайне торжественно. В порт
прибыли представители всех существующих на Украине правительств. Здесь были: представители гетманской державы,
представители добровольческой армии и представители городской украинской интеллигенции, поддерживающие украинскую
директорию. Каждому хотелось засвидетельствовать свое почтение и уважение к союзникам.
Официальными лицами при встрече союзного
флота были: украинский морской министр гетманской державы—адмирал Покровский, представитель гетманского правительства—генерал
Раух.
Кроме того, в порту находились официальные представители добровольческой армии,
городского самоуправления и различных украинских организаций.
Миноносец вошел в бухту и стал у пристани. На миноносце находился английский адмирал Боллард. Его восторженно приветствовала толпа буржуазии, собравшаяся для
встречи в момент его появления на борту миноносца. На палубе миноносца для особой торжественности была построена
судовая команда. Стройной линией стояли английские военные матросы. Их бодрый и воинственный вид приводил в восторг собравшуюся толпу буржуазии.
Вскоре прибыл французский консул Энно и представитель
добровольческой армии, адмирал Ненюков. Прибывшим для
встречи союзников официальным дицам были представлены
английские офицеры флотского экипажа. Кроме того, в знак
Черная Книга.—5.

•

особой почтительности, командование добровольческой армии
выставило у сходен почетный караул из русских офицеров.
Буржуазия ликовала.
27-го ноября в Одесский порт вновь прибывают союзные
военные суда. Настроение буржуазии упрочивается и крепнет.
29-го ноября прибывает английский крейсер 2-го ранга типа
„Новик" с минными аппаратами, под названием „ С к и р м и ш е р " .
Кроме того, у Платоновского мола становится прибывший
французский миноносец.
Вскоре стало известно о прибытии англо-французской
эскадры в Новороссийск. Таким образом, в Черном море в
этот период производились серьезные морские передвижения
военных судов Антанты.
Вместе с появлением союзного флота в порту, по городу
стали курсировать слухи о стотысячном десанте, долженствующем высадиться в Одессе. Добровольцы бряцали оружием
и становились в воинственную позу. То здесь, то там поговаривали о походе на Москву. Улицы оживились. Мелькали
нарядные фигуры и радостные лица. Пронесся слух о 40.000
десанте, высадившемся, якобы, в Севастополе. Буржуазия, наконец, пришла в себя.
1-го декабря из Тирасполя по железной дороге прибывает в Одессу эшелон сербских войск. Кроме того, союзники
приступили к формированию сербских частей в Одессе из
воинов сербской армии, заброшенных в город во время империалистической войны. 3-го декабря в Одессу прибывают
польские легионеры 4-й дивизии стрелков польских войск.
Город наполняется иноземными войсками.
Кроме того, в день 3-го декабря в Одессу морем приходит французский броненосец „Мирабо", сыгравший столь революционную роль в дальнейших событиях. Командир броненосца „Мирабо" назначается союзным командованием командующим союзной эскадрой в Одессе. Последним, по соглашению с городскими властями, для полного успокоения
буржуазии и на страх рабочим, предпринимается демонстративная прогулка экипажа „Мирабо" по улицам города.
Все слои населения высыпали на улицы поглядеть: одни—
избавителей,
другие — угнетателей - оккупантов.
Матросы

„Мирабо" стройными рядами дефилировали по улицам города.
Их веселые, загорелые, обветренные лица, открытые груди,
здоровые тела не могли нарадовать глаз одесской буржуазии.
„Ну, и молодцы!"—поговаривали в толпе.
Однако, буржуазия ошиблась. Французские матросы броненосца „Мирабо" оказались скорее союзниками, нежели врагами
рабочего класса. Вскоре об этом с прискорбием пришлось
признаться буржуазии.
Н а броненосце „Мирабо" прибыла также французская особая миссия, во главе с капитаном Ланжероном. Главной ее задачей была подготовка к высадке союзного десанта. С этой
целью ею брались на учет годные для солдатского жилья казармы, помещения, конюшни и составлялся план расквартирования союзных войск. Миссия капитана Ланжерона, короче
говоря, была миссией генерал-квартирьера.
5-го декабря в Одесский порт прибывает английский
дредноут „Süperbe". Одесские газеты перегоняют друг друга
в области слухов и новинок. Однако, цифра о стотысячном
десанте держится упорно. Как видно, этот слух исходил из
французского источника.
Все же прибытие союзного флота не совсем успокоило
одесскую буржуазию, — ждали десанта. Все слои населения
города Одессы, исключая рабочих, напряженно ждали, то
разочаровываясь, то вновь окрыляясь радужными надеждами,
союзных войск. На Николаевский бульвар, который находится
над портом и гаванью, ежедневно высыпали тысячи народа,
глядели и в бинокли, и в морские трубы, в надежде увидеть
первыми приближение союзного десанта. Но его все не было.
Военно-морские авторитеты в беседе с местными корреспондентами заявляли, что причина задержки союзного десанта
заключается, якобы, в трудности освобождения от мин Босфора и Дарданелл.
Вскоре в городе стали известны подробности прибытия
союзного десанта в Севастополь. Он прибыл туда еще в 20-х
числах ноября, в виде союзной флотилии в составе 20 вымпелов. Этот десант доставил в Крым... цветнокожие войска.
По прибытии десант беспрепятственно высадился на берег и
занял севастопольскую крепость.

В первую минуту одесская буржуазия была слегка смущена. Она никак не ожидала, что ее избавителями будут
цветнокожие. „ Н о это все же лучше большевиков",—и на этой
мысли буржуа успокаивался. В это же время собирается на
заседание, впервые после двухдневной забастовки, совет
рабочих организаций. Председательствует на нем известный,
почти слепой, политический
каторжанин,
правый
с.-р.,
Кулябко-Корецкий. ! )
Настроение собравшихся было крайне повышенное. Борьба
политических группировок возникает по первому же вопросу,
а именно: один из членов собрания предлагает дать право
решающего голоса находящимся на собрании членам исполнительного комитета совета рабочих депутатов. Меньшевики
горячо выступают против. Вокруг этого, казалось бы, незначительного вопроса, сосредотачивается вся борьба. Как видно,
достаточно быко упасть угольку, чтобы разгорелся пожар.
Вождь меньшевиков, председатель совета профессиональных союзов города Одессы, Астров, говорит, что признание
за членами совета рабочих депутатов права голоса на заседании пленума совета рабочих организаций—это означает
признание совета рабочих депутатов, как такового.
„Что касается последнего,—говорит Астров,—то
совет рабочих депутатов, как организация,—труп".
Затем против предложения дать право голоса „исполкомщикам" совета рабочих депутатов выступает другой видный
меньшевик, Сухов, который говорит о том, что „Советы рабочих депутатов достаточно себя скомпрометировали в Великороссии".
„И за-границей!"—кричит один из присутствующих меньшевиков.
Страсти разгораются. Раздаются нервные, вызывающие
речи. Перевес определенно чувствуется за „левыми". Утомившись, собрание требует голосовать вопрос. Голосуют. Подавляющим большинством голосов постановляют признать з а
членами совета рабочих депутатов право решающего голоса.
') Долгое время (1897—1905) жил в Екатеринославе, руководя политическим красным крестом. (Прим. ред.).

Но, несмотря на это решение большинства, мнимые „демократы"—меньшевики не унимаются. От обороны переходят
к наступлению. Меньшевик Сухов от имени социал-демократической рабочей партии просит слова и заявляет, что его
партия снимает с себя всякую ответственность за решения,
которые приняты и могут быть приняты собранием в дальнейшем.
Аналогичные заявления делают представители исполнительного комитета профессиональных союзов, представители правления больничных касс и представители правления союза
рабочих кооперативов. Все эти организации в то время находились в руках меньшевиков.
Радикально настроенная часть собрания отвечала на эти
заявления бурей негодования. Но меньшевики не унимаются
и наступление продолжают. Они терроризуют собрание заявлением о том, что принятое решение нарушает конституцию
совета рабочих организаций, установленную всеукраинской
конференцией союзов, что этим постановлением рабочий класс
города Одессы идет в разрез с волей организованного пролетариата всей Украины, что, наконец, подобное решение означает возрождение и признание рабочими совета рабочих
депутатов. Все это мало пугало рабочих, находившихся на
пленуме совета рабочих организаций.
Дискуссия по этому, казалось бы пустячному, вопросу
продолжалась до глубокой ночи. Случилось так, что большевистски настроенная часть собрания, из-за позднего времени
и дальности расстояния (это были главным образом рабочие,
живущие на окраинах города), ушла с собрания до его окончания. Этим воспользовалась группа, преимущественно интеллигентов, живущих в центре города, и потребовала переголосования вопроса и его перерешения. Основанием к переголосованию меньшевики выставляли ряд неправильностей, якобы
допущенных при первом голосовании этого вопроса. Они заявляли, что голосовали не только члены совета рабочих
организаций, но и подосланные коммунистами „гости", что
членские карточки при голосовании передавались из рук в
руки и проч. и проч.
Однако, собрание пленума на переголосование идет очень
туго. Только поздно ночью собранием принимается решение

переголосовать вопрос. Настойчивость меньшевиков взяла
верх. Переголосовывают. Незначительным большинством голосов теперь уже решается—членам исполкома рабочих депутатов права голоса не давать.
Таким образом, второе решение исключало первое. На
этом собрание закончилось. Так уродливо отразилась борьба
политических течений среди рабочего класса города Одессы
в момент прихода в город союзных судов.
В это время на Украине гражданская война принимала
все большие и большие размеры. Петлюровское движение
разрасталось. Не дремали и большевики. То здесь, то там
появлялись организованные на местах большевистские отряды,
широко развивалась агитация з а власть Советов. Силы гетмана и добровольческой дружвны графа Келлера редели.
27-го ноября, по указке штаба добровольческой армии,
гетман смещает графа Келлера. Он оказался недостаточно стоек
и решителен в борьбе с большевиками и петлюровцами. Взамен его главнокомандующим становится потомственный русский реакционер—князь Долгоруков.
Перемена главнокомандующего мало меняет дело. События
неизбежно развивались. К 1-му декабря положение на фронтах
было, примерно, следующее: войска украинской директории
находились в 20-ти верстах от Киева. Вблизи Одессы республиканские войска к 4-му декабря держат фронт по линиям:
Раздельная—Помощная. В районе Херсонщины и Николаевщины продолжали оперировать петлюровские отряды атамана
Григорьева.
Таким образом, волна национально-кулацкого украинского
движения приближалась к Одессе, к этому, скорее, интернациональному, нежели национально-украинскому городу. Во весь
рост вставал вопрос о защите или сдаче города Одессы республиканским войскам украинской народной республики.
Между тем, в городе Одессе стало известно о разговоре
по прямому проводу между гетманом Скоропадским и французским консулом Энно. Последний в этом разговоре обещал,
что через пару дней, самое большее, англо-французские войска
начнут свое продвижение к Киеву, и безопасность гетмана
и его власть над украинской державой будут обеспечены.

С другой стороны, консул Энно вел также переговоры с
украинской директорией. Трудно было решить, кому французский консул больше симпатизирует: гетману или директории.
Нетрудно было видеть, что симпатии союзного представителя шатались и зависели, главным образом, от успеха той
или иной стороны на украино-гетмано-добровольческом фронте.
Политика консула Энно была не только в этом одном
двойственна. Сюда примешивалась еще третья борющаяся сила
на Украине—это добровольческая армия. Консулу Энно приходилось маневрировать между всеми тремя реакционными
группировками, действующими на Украине: гетманом, добровольцами и украинской директорией. Первого поддерживал союз
украинских хлеборобов и помещиков, вторых—русские дворяне и офицерство; третьих—украинское кулачество. Все эти
социальные слои общества были пригодны для борьбы против
большевиков. „ А если так,—рассуждал французский консул,—
то их можно для этой цели и использовать".
Будучи бессильным разобраться в быстро текущем море
событий гражданской войны на Украине, французский консул
Энно просто плыл по течению. Что касается гетмана, то последний хватался з а Антанту и за ее представителей, как
утопающий за соломинку. Для него другого выхода, кроме
иностранной интервенции, не было. Ему было безразлично, кто
из держав его будет поддерживать на троне. Вначале это были
австро-германцы; теперь на Украину стремится притти Антанта. Гетман готов был кому угодно вручить Украину, лишь бы
остаться у власти.
Украинская директория со своей стороны напрягала все
усилия, чтобы сблизиться с союзниками, в том числе и с консулом Энно. Добровольцы тоже не дремали. Они считали себя
и наиболее близкими и родственными к союзникам. Их, якобы,
идейно связывала общность задач империалистической войны.
Таким образом, консул Энно атаковывал с трех сторон.
С гетманом переговоры шли полуофициально. С украинской
директорией они велись совсем нелегально. Только с добровольцами дружба считалась официальной.
Наиболее интенсивный характер приняли переговоры между
консулом Энно и директорией в период расцвета петлюровского

движения на Украине. Посредником для переговоров была
наспех созданная организация украинских сахарозаводчиков,
связанная с директорией, якобы, в целях получения субсидий
на восстановление свекловичной промышленности на Украине,
с одной стороны, и с вручением подобных субсидий консулу
Энно—с другой.
Эта двойственность, или даже тройственность в политике
консула Энно об'ясняется, прежде всего, неопределенностью
и неясностью очертаний происходящих на Украине событий.
Кто победит,—отгадать было трудно. Во всяком случае, деловой француз стремился обеспечить себе позиции на все случаи
дальнейших событий.
Политический консул Энно был политически малограмотен. Судьба забросила его в сложную и запутанную обстановку классовой борьбы на Украине, и ему, конечно, было невмоготу разобраться во всем происходящем. Консул сумел
сделать только один вывод, чисто „одесского" характера:
„не з е в а т ь " и ловить в темной водице золотые монеты в свой
бездонный карман. И действительно, деньги консул Энно принимал от всех: и от гетмана, и от Петлюры, и от городского
самоуправления, и от добровольцев, и даже от местных
спекулянтов.
Такова была фигура, представляющая Антанту на Украине.
Между тем, успехи петлюровских войск росли на всем
фронте против гетмана и добровольцев.
14-го декабря Петлюра занимает Киев. Гетман Скоропадский подписывает следующий манифест по украинской державе:
„Всем, всем по учреждениям Укрины, всем
войсковым частям и учреждениям.
— Я, гетман всея Украины, в течение семи с
половиной месяцев все силы свои клал на то, чтобы
вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находится.
— Бог не дал мне сил справиться с этой задачей.
Ныне, в виду сложившихся условий, руководствуясь
исключительно благами Украины, от властиотрекаюсь.
.14-го
.
, 1n1Q
Павло Скоропадский.
г
декабря 1918 года.
Гор. Киев".

На одесском
фронте республиканские (петлюровские)
войска тоже значительно продвинулись. В городе Одессе стали,
кроме того, расти национально-шовинистические настроения
в среде украинской интеллигенции. Буржуазия трепетала
и с минуты на минуту ожидала своего избавителя—союзного
десанта. Рабочие с нервным возбуждением следили за развивающимися событиями.
В самом городе было неспокойно. Кто-то взорвал железнодорожные пути вблизи Одессы. Кто-то вел перестрелку с
гетманскими стражниками. По ночам беспрерывно шла уличная
стрельба. Кто-то в знак протеста бросил бомбу у русского театра,
снятого в этот день англичанами. Близились кровавые события.
Еще 6-го декабря к союзным судам в Одесском порту
присоединяется итальянский крейсер „Аккордан". 7 декабря в
9Уг час. вечера в городе Одессе становится известным занятие
республиканскими войсками украинской директории железнодорожной станции Раздельной. С захватом этой станции
украинцами, союзники лишались возможности поддерживать
железнодорожную связь с Тирасполем, а оттуда и с Румынией. Это обстоятельство чрезвычайно. взволновало консула
Энно. Дабы разобраться в создавшейся обстановке, косул созывает представителей гетманского и добровольческого командования на военный совет. Ясно, что на этом совещании собравшиеся ни к чему не пришли, и консул Энно ничему не научился.
После этого совещания консула Энно посетили представители украинских городских организаций, стоящих на платформе украинской директории. Консул принял их чрезвычайно
холодно. Кроме того, в конце аудиенции консул стал в
воинственную позу и решительным голосом от украинской
делегации потребовал:
„Немедленно прекратить всякие военные действия и ожидать прибытия союзников на занимаемых позициях".
Но это мало на украинцев подействовало. Они выслушали
заявление консула Энно и молча удалились.
Что касается республиканских войск украинской директории, то они наступали на Одессу по двум направлениям: со
стороны станции Раздельная, по юго-западной ветке железной

дороги, и со стороны станции Помощной, по бахмачской жел.
дор. Вскоре по последним направлениям республиканские
войска заняли город Вознесенск.
Что касается атамана Григорьева, то последний продолжал
оперировать в районе Херсонщины и Николаевщины. Таким
образом, вокруг Одессы создавался, якобы, сплошной фронт,
идущий от Тирасполя, через станцию Раздельная, город Вознесенск и упирающийся в города Херсон и Николаев.
Одесса окружена. Одесса в блокаде. Подвоза продуктов
нет. Цены чудовищно растут. Развивается безработица. Политическая атмосфера еще больше сгущается. В городе становится известным, что в селе Беляевке, где находится центральная станция одесского водопровода, существует большевистский
военно - революционный комитет. Городу грозит опасность
остаться без воды. Буржуазия в панике. Она боится и дрожит
перед возможностью большевистского восстания. А десанта
все нет.
10-го декабря, днем, в центре города неожиданно начинается пальба, сначала ружейная, потом пулеметная. Город в
панике. Но вскоре стрельба прекратилась. Как выяснилось
впоследствии, стрельба произошла между германской частью
и польскими легионерами. Последние попытались было разоружить немцев. Однако, это оказалось не так просто. Немцы
оказали сопротивление и наотрез отказались отдать оружие.
Начался уличный бой, который вскоре прекратился.
Это вооруженное столкновение, длившееся, правда, недолго, чрезвычайно обеспокоило французского консула Энно.
Его, кроме того, буквально осаждали представители польских
легионеров с жалобами на австро-германские войска. Ясно,
что все симпатии консула Энно были на стороне поляков.
Консул опубликовывает следующее об'явление:

.

„ О т французского консула
Польский отряд, ныне пребывающий в Одессе,
как авангард союзных войск, находится под французским командованием. Всякое посягательство на
безопасность этого отряда, его начальников и его
представителей, а равно и всех тех, которые вообще

содействовали его созданию, будет считаться оскорблением держав Согласия.
Французский Консул Э н н о .
11 декабря 1918 г.
Гор. Одесса".

Что касается поведения польских легионеров в городе, то
оно носило бесшабашный староофицерский характер. Кутежи,
попойки и уличные скандалы стали обычным занятием в жизни
польских стрелков и их командного состава. Некоторые скандалы кончались чрезвычайно остро. Так, например, однажды
в первоклассном ресторане города польский офицер дает
пощечину оффицианту, у которого, по словам этого офицера,
оказалась большевистская физиономия. Этот „европейский"
поступок вызвал забастовку всех оффициантов города.
Польские легионеры, кроме единичных скандалов, устраивали еще групповые и массовые: то поднимали пальбу на
улицах, то избивали прохожих, под предлогом поисков большевиков. Словом, поляки чувствовали себя хозяевами положения
Все их проказы проходили безнаказанно. Им покровительствовала могущественная Антанта, в лице консула Энно.
Городские власти не посмели даже поднять вопроса о бесчинствах пасынка Антанты.
Мало того, воинственное настроение польских легионеров
поддерживалось французским консулом, ибо польские стрелки
были единственной реальной силой в руках французского
командования. Польский отряд стрелков был довольно сильной
и хорошо вооруженной дружиной. Это была единственная
вооруженная сила на земле в руках консула Энно. Это обстоятельство делало польских легионеров до невозможности
дерзкими и наглыми. Они не знали себе равных.
Но вот республиканцы занимают железнодорожную станцию Выгода. Пред'являют одесским городским властям ультиматум о сдаче города. В этом ультиматуме было указано, что
если к 11-ти часам 10-го декабря 1918 года город не будет
сдан, то начнется вступление республиканских войск в город,
причем город будет взят с боя.
Уже 11-го декабря республиканскими войсками занимается
станция Одесса-главная. Добровольцы из города уходят

в порт. В городе полное отсутствие какой бы то ни было реально-вооруженной силы. Никакой власти. Только с одной и
с другой стороны города, ощетинившись друг на друга, стояли
петлюровские и добровольческие войска. Руководство охраной
города взяло на себя городское самоуправление. Для успокоения
жителей и предупреждения грабежей по городу патрулировали
части студенческой дружины и еврейской боевой дружины.
Последняя была сорганизована на случай еврейского погрома.
В ночь на 12-е декабря к войскам украинской директории
выехала делегация от городской думы. Целью делегации было
во что бы то ни стало избежать кровопролития внутри города.
В штаб украинских войск, кроме того, прибыли представители
украинских организаций города Одессы. После длительных
переговоров и выполнения всех формальностей было подписано
соглашение о сдаче города.
Французскому консулу Энно предстояла трудная и серьезная задача: находясь между двух огней (добровольцами и
петлюровцами), выйти с честью из создавшегося положения.
Необходимо было решить вопрос: с республиканцами он или же
против них. Но консул Энно не решил ни того, ни другого.
В самый ответственный и решительный момент он заявил:
„ Р а з подписано соглашение, по которому Одесса
передается украинским войскам, то оно должно быть
выполнено. Только порт, Николаевский бульвар и
некоторые кварталы центральных улиц будут считаться французской зоной".
Таково было решение консула Энно.
Что касается крупной буржуазии и добровольцев, то когда
стало известно о решении сдать город украинской директории,
они стали эвакуироваться из города в порт, где грузились на
суда. Из Лондонской гостиницы выехал на суда весь слетевшийся в Одессу цвет русской буржуазии: здесь была супруга великого князья Михаила Александровича, бывшие придворные фрейлины, князья, дипломаты, просто буржуа и пр.
Добровольцы погрузились, главным образом, на пароход
„ С а р а т о в " , который готовился к отплытию в Новороссийск.
Но это оказалось невозможным или во всяком случае не так
легко осуществимым. Команда судна, узнав о назначении его,

оставила судно и больше к нему не являлась. Подобная же
картина произошла и на других судах, занятых добровольцами
и буржуазией. Им пришлось грузиться на суда, на которых не
имелось флотской прислуги. Добровольцы попытались, было,
просить союзное командование о предоставлении им военных
матросов для перевозки их в Новороссийск, в ставку генерала
Деникина. Но союзники в этой просьбе добровольцам отказали.
Добровольческими дружинами и отрядами в это время командовал прибывший в Одессу еще 1-го декабря бывший
военный министр сибирского правительства 30-летний генерал
Гришин-Алмазов. Его фигура вполне отвечала переживаемому
моменту. Это был типичный авантюрист, красавец, „любимец
дам", со счастливой звездой. Он был прислан от генерала
Деникина с особыми полномочиями, но спасти положение без
помощи союзников он уж никак не мог. Добровольцам пришлось сдать город республиканским войскам украинской
народной республики. Соотношение сил в этот момент было
не в их пользу.
Однако, этим дело не кончилось. Генералу Гришину-Алмазову и его дружинам еще пришлось выступить на арену
борьбы и сыграть видную роль в операциях союзников на
юге Украины. Добровольцы, понуждаемые и руководимые
союзным командованием, через неделю после занятия города
Одессы республиканскими войсками, под командой ГришинаАлмазова, ринулись в уличный бой, с целью захвата города.
Ill
Осадное положение. Воззвание Луценко. Приказ о союзной зоне. Разоблачение из истории французской интервенции. Прибытие союзного десанта.
Обращение генерала Бертелло к Петлюре и большевикам. Декларация генерала Бориуса и призыв союзного командования к населению

В городе, после разгрома 12-го декабря 1918 г. тюрьмы
произошел ряд крупных событий. В город вступили войска
украинской народной республики, а затем, через несколько
дней после их вступления, завязался уличный бой между республиканцами и союзо-добровольцами.
Совершились эти события в следующем порядке. Еще
10-го декабря в город вступили небольшие конные части

республиканских войск. С 11-го декабря все караулы в правительственных учреждениях и в штабе округа были заняты
украинскими сотнями. При вступлении республиканских войск
украинской народной республики в город Одессу, население переживало тревожные минуты. Весть о разгроме
тюрьмы немногих обрадовала. Буржуазия трепетала—она ожидала рабочего восстания и экспроприации бандитами своего
богатства. Мелкая буржуазия и мещанство боялись грабежей
и налетов, которые должны были усилиться с освобождением
уголовных преступников.
Ликовала лишь одна часть населения—это группа украинской интеллигенции петлюровской ориентации. Она торжественно встречала своих единомышленников, однако, и ее встревожил случай разгрома тюрьмы. В ее планы совершенно не
входило освобождение из тюрьмы большевиков.
В то время большевистское движение на Украине принимало для украинской директории угрожающие размеры.
Вожди национального кулацкого движения главное свое внимание,—и это раньше всего их погубило,—уделяли борьбе с
большевиками. Поэтому не удивительно, что вступившие в
город Одессу петлюровцы борьбе с большевиками уделяли
подчас больше внимания, чем добровольческой опасности. По
отношению к добровольцам республиканцы питали уверенность, что русское реакционное офицерство отчалит на кораблях на Кавказ к генералу Деникину. Была лишь „небольш а я " заминка—это оставление командами пароходов, на которых
погрузились добровольцы. Но и тут опять виноваты „большевики". „Они с'агитировали матросов, уговорили матросов
не увозить добровольцев и забастовать". Так думали петлюровцы.
Все эти условия направили главное внимание петлюровцев на борьбу с большевиками. Вся накопившаяся у руководителей республиканских войск энергия была направлена против
большевистской опасности. Эта борьба и толкнула штаб украинских войск об'явить в городе Одессе осадное положение.
Оно было об'явлено со вступлением украинцев в город и
направлено, главным образом, против возможных выступлений
рабочего класса.

Находящийся в Одессе штаб 3-го корпуса гетманской
державы без всякой борьбы перешел на сторону украинской
директории. Командиром корпуса был назначен командующий
одесской группой республиканских войск, атаман Филатьев.
Начальником штаба корпуса—полковник Змиенко. Осадное
положение было об'явлено в городе от имени штаба 3-го корпуса особым приказом. Вот его содержание:
„Приказ

3-му

корпусу

№ 354

— В целях поддержания порядка и обеспечения
безопасности граждан, с 24-х часов 13 декабря об'являю одесское градоначальство состоящим на
осадном положении.
Всем жителям одесского градоначальства воспрещается выходить на улицу с 9-ти часов вечера
до 6-ти часов утра.
Виновные в неисполнении настоящего приказа
будут немедленно предаваться военно-полевому суду,
а против сопротивляющихся исполнению сего будет
применено оружие.
Должностные лица, имеющие надобность в следовании по улицам города в вышеуказанное время,
должны иметь удостоверения от своего начальства
с соответствующими подписями и печатью на право
выхода на улицу после 9 час. вечера, а все прочие
частные лица—такие же удостоверения от коменданта города.
Строжайше воспрещаются всякие собрания, митинги и манифестации без разрешения комиссара города.
Неповинующиеся будут разгоняться силою оружия.
Командир 3 корпуса атаман Ф и л а т ь е в .
12 декабря 1918 г.
г. Одесса".

Таким образом, осадное положение было исключительно
направлено против большевиков и, главным образом, против
возможности созыва пленума совета рабочих депутатов.

Занявшие город войска украинской народной республики вели себя крайне неустойчиво и нерешительно. Их терроризовало присутствие в городе представителей могущественной Антанты, переговоры с которой ни к чему не приводили.
В особенности штаб 3-го корпуса чрезвычайно смущало заявление французского консула Энно об организации союзной
зоны.
Несколько более уверенно почувствовало себя командование республиканскими войсками, когда консул Энно вдруг
неожиданно возложил на них ответственность з а жизнь и
имущество граждан союзных держав, находящихся в городе. Командование и политические руководители национального украинского движения поняли это заявление консула
Энно, как признак доверия и признания украинской директории. Исходя из этого обмана, украинцы пришли к одному
выводу—к необходимости бороться с большевиками, ибо только
большевики и могут посягать на жизнь и имущество иностранных подданных.
Что касается буржуазии, находящейся в г. Одессе, то
последняя ожидала избавителей с моря; она ждала союзного
десанта. Русские реакционные круги, кроме того, были ободрены активностью консула Энно, которая заключалась в
организации союзной зоны. Они считали, что это является
подготовительным шагом к активным боевым операциям. И действительно, по своей оперативной идее зона должна была
сыграть роль плацдарма для высадки союзного десанта и для
начала его боевых операций. Эти слухи о назначении союзной зоны сильно волновали украинцев. Хуже всего была
невыясненность положения. Томительное ожидание „чего-то"
парализовало энергию и активность республиканских вождей.
Для них оставался лишь один путь—это путь движения по
линии наименьшего сопротивления, то-есть по линии борьбы
с большевиками. Тем более, было не трудно убедить себя, что
большевики являются виновниками всех бед и зол. Кроме того,
необходимо было себя зарекомендовать перед союзным командованием, как „государственно мыслящих людей". Это в свою
очередь означало непризнание и недопущение возрождения
совета рабочих депутатов. С этой целью политический глава

украинцев, находящихся в Одессе, доктор Л у ц е н к о выпускает
следующее воззвание:
„ВОЗЗВАНИЕ
После тяжелой борьбы украинский народ сбросил ярмо гетманщины, и Украина стала республикой.
Директория украинской народной республики
твердо стала на страже интересов всего народа.
Крестьянину — земля, рабочему — человеческая
жизнь, каждому гражданину—свобода; вот что несет
республика Украины.
Не волей гетмана и его наемниками, а свободной волей каждого гражданина будет управляться
Украина через городские и местные самоуправления. Не будет больше ни произвола, ни насилий.
Но, чтобы закрепить республику, чтобы стать крепкою, Украине нужна большая работа всех, кто может работать, а для работы нужен порядок и покой.
Это знают враги Украинской республики.
Одни из этих врагов вчера, 12-го декабря, сожгли тюрму и выпустили всех воров. Есть сведения, что и в будущем ими будут приложены силы,
чтобы настала анархия на Украине и республика
погибла.
Но дорога республика народу украинскому, и
республиканская власть знает, что великую ответственность несет она з а счастье родного народа, и,
поэтому, не остановится ни перед чем, чтобы подавить анархию и разбой. Всем бежавшим из тюрьмы
приказываю немедленно явиться к властям; кто не
явится, в случае задержания, будет предан полевому суду.
Силам республиканских войск приказываю карать злодеев беспощадно з а все выступления против республиканской власти и жизни и спокойствия
гражданина.
Будут приняты самые суровые меры вплоть до
расстрела включительно...
Черная- Книга.—6.

Пощады и жалости злодей пусть не ждет, ему
нет места на свободной Украине.
Все, кому дорога свободная Украина, все, кому
дорог порядок республики, не пойдут за анархией.
Губерниальный комендант Л у ц е н к о " .
И это оказалось не только угрозой. По отношению к
большевикам петлюровцы нашли мужество применять репрессивные меры. Приказ Луценко в войсках был понят буквально: „бей большевиков". И в ночь с 13-го на 14-е декабря, в
различных частях города, украинцами были расстреляны без
суда 8 большевиков, пойманных патрулями во время расклейки
ими большевистских воззваний. Эти жертвы были преподнесены союзникам в знак непримиримости украинской директории по отношению к большевикам.
Между тем, союзники не зевали. Они использовывали
растерянность украинского командования для подготовительных к высадке десанта работ. Намеченная консулом Э н н о
зона должна была послужить боевым плацдармом для реального осуществления этой задачи, ибо для союзного командования в это время было главное—удержать за собой, путем
морального воздействия на украинскую директорию, одесский
порт и прилегающие к нему районы.
Е щ е 12-го декабря французское командование отдает приказ, в котором регламентирует порядок и организацию
зоны. Этот приказ гласит:
„П р и к а з № 3
В виду создавшегося положения, французское
командование принимает следующие меры:
Войска Согласия,
французские и польские
принимают на себя поддержание порядка и спокойствия в части города, ограничиваемой Платоновским
молом включительно, с северной окраиной Ланжероновской улицы, северной окраиной Театрального
переулка, Николаевским бульваром до „Петроградской
гостиницы", лестницей, спускающейся в порт перед
памятником Ришелье, Новым молом включительно.

Французские войска (морские) занимают оба
мола до линии железной дороги. Войска польские
охраняют центр расположения—во дворце командующего войсками.
Посты под командой офицеров будут поставлены так, чтобы препятствовать днем и ночью
входу в вышеуказанную зону.
Польский пост из одного офицера и 10 человек
будет поставлен в „Лондонской гостинице" в распоряжение командующего войсками Согласия.
Посты в таможне и на площади, где памятник
Пушкину, должны иметь небольшой резерв за собой.
Один пост будет выставлен у портового вокзала, другой—у Лионского кредита, на здании которого должен быть выставлен французский флаг.
Движение по улице разрешается, но при следующих условиях:
1) Постам прикзано не допускать никаких собраний в зоне охраны.
2) Разоружать всякого, имеющего оружие, причем обыск должен производиться только в присутствии офицера, который составляет список отобранных вещей, оружия и подозрительных предметов.
3) Задерживать и доставлять в командование
подозрительных лиц.
При всех случаях сопротивления немедленно
принимать самые суровые меры.
Остающиеся германские войска, коим поручено
поддержание порядка в остальной части города,
должны завтра, 12-го декабря, к 12 час. дня очистить помещение таможни и зону в вышеуказанных
границах.
Посты французские и польские должны действовать силой против всякого нападения, направленного против них с целью нарушить зону охраны.
Настоящее распоряжение входит в силу с 8-ми
часов утра 12-го декабря.
Французское Командование".

Таким образом, город был разделен на две половины: на
союзную зону и на остальную часть города, охрана которой
была поручена германским войскам. О петлюровцах и добровольцах ни слова. Их как-будто бы и не существует, в то
время, как только они и составляли реальную силу борющихся сторон. То, что в приказе игнорировались республиканские войска,—это понятно, но вот то, что совершенно не
упоминается в приказе № 3 о добровольцах,—это крайне загадочно. Остается лишь предположить, что в первоначальные
планы союзников не входил боевой состав добровольческих
дружин. Лишь впоследствии, когда стала известной невозможность отплытия парохода „ С а р а т о в " из-за оставления судна
командой и были получены сведения о приближении десанта,
французское командование составило новый план своих действий. По этому плану добровольцы должны были сыграть
роль авангарда в борьбе з а город Одессу. И, действительно,
уже 13-го декабря 1918 года французское командование отдает приказ, гласящий:
„Приказ

французского

№ 6

командования

В зоне союзных армий одесский отряд добровольческой армии, находящийся под командованием генерала Г р и ш и н а - А л м а з о в а, будет занимать участок, ограниченный Арбузной гаванью,
улицей Гоголя, Ланжероновской улицей, Театральной площадью, Николаевским бульваром, лестницей
Ришелье и Новым молом.
Приказ вступает в силу утром 14-го декабря.
Французское
командование.
13 декабря 1918 года.
Гор. Одесса".

Таким образом, добровольческому отряду русских офицеров предоставлена была главная и, притом, передовая полоса зоны. Это уже ясно говорило о планах и намерениях
союзников использовать добровольцев, как передовой авангард.
Так оно и случилось.

13-го декабря добровольцы приступили к реэвакуации
парохода „ С а р а т о в " . Оружие и снаряжение разгружались и
переносились в порт. Личный состав добровольческого отряда
перешел в Воронцовский дворец, что на Николаевском бульваре. Туда же перешли добровольческие офицеры, прибывшие
из Николаева после сдачи города петлюровскому отряду
атамана Г р и г о р ь е в а .
Кроме того, в день 13-го декабря с утра в порту была
усилена охрана отрядами французской морской пехоты и
французскими моряками из личного состава стоящих в порту
французских военных судов. Они оцепили территорию порта
и примыкающее к ней полотно железной дороги от части
угольной гавани до карантина. После полудня офицерами,
командовавшими французскими отрядами по охране порта, было
отдано приказание своим солдатам удалить из указанного
выше района не только всю публику, но и повозки, телеги и
пролетки. Никто не пропускался ни пешими, ни конными.
Была расставлена цепь французских пикетов. Даже когда из
угольной гавани хотели пройти, несущие охрану в другой части
порта, польские легионеры, то они не были пропущены и
должны были этот район обходить кругом.
Все пропуски, выданные до установки кордона, были об'явлены недействительными. Часовые и их офицеры требовали
пропуска только з а подписью французской комендатуры порта.
Приходившие в одесскую гавань пассажирские пароходы оцеплялись французскими солдатами и публика на них обыскивалась, и только после тщательной проверки документов их
отпускали в город под конвоем, а заподозренных в „большевизме"—задерживали.
У здания агентства „Ропит" были установлены пулеметы.
Кроме того, пулеметы были поставлены против таможни и в
других местах порта, где находились французские караулы.
Вообще же военные силы союзников в порту были распределены следующим образом: в карантинной гавани находились
добровольческие отряды и дружины; на Платоновском и военном молах—французские военные моряки; остальная же часть
порта, а также и пакгаузы охранялись украинскими сотнями
гетманской державы. Н о вскоре украинские сотни были, по

предложению капитана французской армии Ланжерона, заменены французскими караулами, как ненадежные. Кроме того,
по распоряжению союзного командования, солдатами французской морской пехоты были заняты пароходы: „ В и о л а " ,
„Карльсруэ" и „Тигрис". Эти пароходы были захвачены французами на случай поражения в уличном бою с петлюровцами
и большевиками. На них должна была погрузиться, в случае
неудачи, слетавшаяся в город Одессу буржуазия.
В этот же день, 13 декабря, союзным командованием отдается приказ, в силу которого союзная зона города разделяется на две части—на общую зону и на базу зоны. В базу
зоны разрешалось проникать только по особым пропускам.
В общую же зону вход был более или менее свободным.
Войска находились в базе зоны. В общей же зоне находились
передовые караулы. *)
В силу приказа союзного командования, база зоны была
укреплена и забаррикадирована. Для этой цели были использованы все местные уличные предметы. Кроме того, было
взято необходимое для баррикад имущество у граждан в прилегающем к базе зоны районе.
Баррикады были установлены у входа в Николаевский
бульвар (от дома с'езда мировых судей до „Петроградской гостиницы") и от думы до Театрального переулка. Эти две
баррикады служили укреплениями, защищавшими подступы к
штабу союзного командования, находящегося в „Лондонской
гостинице". Кроме того, были установлены баррикады и в
других местах. Таким образом, в день 13-го декабря база
зоны была приведена в состояние вооруженного лагеря. Разбивка союзной зоны на две части носила характер разбивки
на первую линию укрепленной районной зоны и вторую (база
зоны), которая в то же время на своей территории имела
несколько побочных и один центральный редюит.
Ч В территорию базы входили: Николаевский бульвар, от „Петроградской гостиницы" до Думской площади, и портовая территория, от лестницы
до Нового мола, кончая Таможенной площадью и Платоновским молом. В общую зону входили: Арбузная гавань. Театральный переулок, улица Гоголя,
часть 'Ланжероновской ул., от Екатерининской до Пушкинской, и весь
Ланжероновский спуск.

На Николаевском бульваре, кроме того, были установлены
броневые автомобили, которые стояли у „Лондонской гостиницы"—штаба союзного командования. Их задачей в эти дни
была охрана оперативного штаба союзников. Автомобили
стояли в полной боевой готовности. Это последнее обстоятельство сильно тревожило командование республиканских
войск.
После долгого обсуждения и шатания, петлюровцами, с
целью выяснения причин стоянки на боевой изготовке бронированных автомобилей, был послан кавалерийский раз'езд, во
главе с офицером, для выяснения вышеозначенного вопроса.
Кавалеристы в союзную зону были пропущены беспрепятственно. Им предоставили возможность доехать до штаба
союзного командования, т.-е. до „Лондонской гостиницы".
Под'ехав к штабу, республиканцы слезли с коней и офицер, в
сопровождении двух республиканских солдат, вошел внутрь
штаба. Там они запросили о причинах появления в зоне бронированных автомобилей, находящихся притом в полной боевой готовности.
Но в штабе им лаконически ответили, что союзное командование не намерено „разглашать военных тайн". Так
ни с чем и должны были вернуться кавалеристы-республиканцы к своим частям.
Вскоре у штаба союзного командования, кроме польских
легионеров, с целью охраны, были поставлены и французские
матросы. Надо сказать, что штаб охранялся чрезвычайно усиленно. Внутри и снаружи штаба была установлена сильная
стража.
Главным образом союзники боялись проникновения в зону
большевистских агитаторов. Караулам, постам и патрулям
были даны инструкции: строжайше следить з а всеми приходящими и уходящими из зоны и, при обнаружении подозрительных в „большевизме" лиц, немедленно приводить заподозренных в штаб союзного командования.
База зоны, между тем, продолжала укрепляться. Рылись
окопы, расставлялись пулеметы, укреплялись дома, улицы,
строились баррикады, словом, зона превращалась в сплошной
вооруженный плацдарм.

14 декабря на Платоновском молу французские караулы
сменяются отрядами английских моряков. Таким образом, в
охране зоны появились представители еще одной „демократической" страны—Англии.
Все эти приготовления по укреплению союзной зоны
имели лишь одну цель: удержать портовый платцдарм для
высадки находящегося еще в пути союзного десанта, с тем,
чтобы десант, опираясь на занятую зону, мог начать свои
боевые операции против большевиков и республиканцев.
Десант ожидался с часу на час. В особенности волновалась буржуазия. Невыясненность положения ее сильно нервировала. Кроме того, она боялась рабочего восстания. Некоторое успокоение в буржуазных слоях города наступило
после появления 15 декабря в „Одесских Новостях" следующей заметки:
„Высшим командованием французских- войск
восточной армии извещено местное французское
командование, что войска, предназначенные для
десанта в Одессу, прибудут 17-го декабря".
Таким образом, оставалось продержаться и удержать зону
всего лишь два дня. Это вполне удалось французскому командованию, ибо руководители республиканских войск держали себя крайне растерянно и нерешительно.
Правда, только один раз, и то на словах, губернский
комиссар украинской директории, доктор А у ц е н к о , пытался
заговорить со своим врагом твердым языком. 17-го декабря
он подает в одесскую городскую думу письменное заявление следующего содержания:
„Если дума хочет избежать пролития крови,
она должна просить союзников не высаживать десанта в Одессе.
Если десант союзниками будет высажен, директория встретит его огнем".
Но на это заявление мало кто обратил внимание. Оно
даже не было прочтено на заседании думы. Что касается последнего, то оно имело место 17 декабря. Первым вопросом
на этом заседании стояли выборы нового городского головы,
вместо отказавшегося выполнять эти обязанности генерала

Санникова. Мотивы генеральского отказа были: сдача Думой
города украинской директории. В такой думе „его превосходительство" считало для себя недопустимым состоять городским головой.
После долгих обсуждений, городским головой избирается
активный члеи партии к.-д., инженер Б р а й к е в и ч . После
его выбора заседание перешло к очередным вопросам. Сразу
дума взялась з а разрешение вопросов, связанных с союзной
зоной и с возможностью кровопролития и уличной борьбой.
Вновь избранный голова, инженер Брайкевич, в своем слове
по этому вопросу, между прочим, сказал:
„Ошибаются те, кто думает, что союзники преследуют эгоистические экономические цели".
Кроме того, в своей речи инженер Брайкевич уверял собравшихся гласных в том, что союзники прибывают в Россию
исключительно с целью водворения порядка и спокойствия в
стране и что они отнюдь не будут посягать на революционные
завоевания демократии и проч.
В результате обсуждения этого вопроса, городская дума
приходит к решению... „выбрать комиссию". Задачи этой комиссии были крайне неясны, но, во всяком случае, она должна
была стремиться к предотвращению вооруженной борьбы между
обеими сторонами. Она должна была примирить непримиримое.
Между тем, приближались кровавые события. С минуты
на минуту должен был прибыть союзный десант. Если раньше
и были сомнения на счет того—будут ли союзники активны
или нет, то теперь эти сомнения совершенно рассеялись. Для
всех стало ясно, что союзники из позиции выжидания переходят
к активному боевому действию. Как впоследствии выяснилось,
активность союзного командования в Одессе была продиктована свыше, правительствами Антанты.
Заметка, помещенная в одном из номеров „Правды", под
названием „Разоблачения из истории французской интервенции", в некоторой степени раскрывает завесу по затронутому
вопросу. Эта заметка говорит о секретных распоряжениях
Клемансо по предполагавшимся осенью 1918 года операциям
восточно-французской армии в России. 27 октября 1918 года
французское военное министерство обратилось к главнокоман-

дующему французскими восточными войсками Франше д'Эспрей,
находившемуся в то время в Салониках, с телеграммой о „необходимости" активной борьбы с Советским правительством
в целях свержения большевиков". Клемансо сообщал далее,
что в главном военном совете союзников велись переговоры
об интервенции в Россию, и выражал надежду на достижение
соглашения с союзниками по этому вопросу.
— „Если соглашение будет достигнуто, — телеграфировал Клемансо,—союзная интервенция в южную Россию явится естественным продолжением
военных операций, предпринятых союзными армиями
на востоке".
При этом Клемансо указывал на имеющийся в приложении з а № 12913 83 план военных операций, предложенный
генералом Бертелло.
— „В связи с военными операциями в Румынии,—телеграфировал далее Клемансо,—интервенция
в Россию открыла бы нам новые возможности, а
предстоящая капитуляция Турции облегчит занятие Одессы".
Таков был план Клемансо. В приложении к этой телеграмме Клемансо сообщал Франше д'Эспрей о военных действиях, уже предпринятых союзниками на севере, востоке и
юго-востоке России, и указал, что операции на юге замкнут
лишь кольцо, в котором будут зажаты большевики.
На эту телеграмму Клемансо Франше д'Эспрей ответил
•следующее:
— „ Я не располагаю достаточным количеством
людей для интервенции в обширную, холодную Россию, в особенности в зимнее время. В крайнем случае я мог бы занять Одессу и соседние с ней
порты, но должен заявить, что мои солдаты, не возражающие против пребывания на востоке и охотно
наступающие на Венгрию, при вкушении триумфального вторжения в Германию, вряд ли согласятся
участвовать в военных операциях, имеющих целью
оккупацию России и Украины. Интервенция в Россию могла бы иметь своим результатом ряд самых

серьезных и неблагоприятных для Франции инцидентов".
Как показали дальнейшие события, осторожность Франше
д'Эспрей имела достаточно веские основания. Однако, французское правительство твердо и решительно настаивало на
операциях восточной армии союзников на юге Украины.
Этого требовал общий план Антанты—зажима большевиков
в кольцо.
Вскоре Франше д'Эспрей приступил к выполнению своего
плана-минимум, т.-е. к занятию Одессы и прилегающих к
ней портов. 17 декабря, по приказанию главнокомандующего
французскими восточными войсками, в Одессу прибывает союзный десант. Прибывает он вначале в количестве 5.000 штыков. Десант прибыл на четырех больших транспортах в сопровождении эскадры военных судов Антанты. К Одессе союзный
десант подходил в следующем порядке: впереди шли два
миноносца „Д. Н . " и „М. Ж . " ; з а ними следовал французский
дредноут „Эрнест Ренан", з а которым следовал миноносец
„ Р . Г . " , и, наконец, на близком расстоянии от последнего шли
4 транспорта, вооруженные разнокалиберными орудиями и нагруженные солдатами.
На берегу прибывающий десант встречали: начальник
порта Пинни, высший командный состав стоящих в одесском
порту союзных военных судов, представители добровольческой
армии и французский комендант порта.
Кроме того, у Платоновского мола для встречи десанта,
с разрешения французского командования, собралась толпа
одесской буржуазии. Она ликовала. Наконец-то столь ожидаемый десант прибыл.
Еще до подхода десанта к берегу можно было наблюдать
на палубе транспортов густые массы солдат. Их головы колыхались, как колосья на ветре. Солдаты выглядывали отовсюду:
из окон каютных помещений и из всех отверстий транспортов. Они с интересом и любопытством разглядывали с моря
богатый и красивый город. Каждый из них невольно думал
о своем назначении в этой незнакомой и чужой стране. Настроены они были возбужденно и воинственно. Они ждали
легкой и скорой победы. Им было сказано, что они идут

против австро-германцев, засевших на Украине и производящих
там анархию. Союзный солдат, якобы, должен был вернуть
России порядок и спокойствие, освободить Украину от немцев,
а потом вернуться домой во Францию.
С берега также можно было разглядеть штаб прибывающих войск. Он находился на палубе самого большого судна;
там стояла группа щегольски одетых союзных офицеров, смотревших на город в бинокли. На палубе штабного судна играл
военный духовой оркестр. Это придавало всей картине подхода десанта особую торжественность.
Транспорты пристали к берегу. Первыми высадились
штабники. З а т е м на землю сошли два батальона французских
солдат. Встречающая десант толпа одесской буржуазии была
поражена. Высадившиеся солдаты оказались цветными войсками. Это были зуавы.
На первых двух транспортах находились исключительно
войска, на третьем и четвертом—артиллерийское имущество,
вооружение и отчасти солдаты.
Прибывшие войска весь день 17-го декабря оставались на
берегу. В это время французское командование совещалось. Вырабатывался план военных действий. После долгого обсуждения
решено было бросить против республиканских войск в первую
голову добровольцев. Они должны были послужить передовым авангардом, и, только в случае их неудачи на поле брани,
в бой должны были быть брошены французские войска.
Ночью с 17-го на 18-е декабря началась разгрузка при"
бывшего десанта. К этому времени для десанта городским
самоуправлением готовились казармы.
В день прибытия в Одессу союзного десанта французский консул Э н н о получил по радио от генерала Бертелло
телеграмму, в которой последний обращался со словом к
Петлюре и к большевикам. В свою очередь консул Э н н о
') Были приведены в годное для жилья состояние следующие помещения: казармы Штейнгауза, казармы артиллерийской бригады, казармы
8-го донского казачьего полка, военное училище, артиллерийское училище и
дома Масса и Броцкого на Екатерининской площади. Последние два дома
предназначались для французской контр-разведки.

эту телеграмму
дующее:

переслал

по назначению. Она гласила сле-

„ П р е д с т а в и т е л ю директории и всем предс т а в и т е л я м г р а ж д а н с к о й и в о е н н о й власти в К и е в е и юга России
Генерал Бертелло, главнокомандующий союзными военными силами на юге России, телеграммой
от сего 16-го декабря, за № 260, полученной
17-го декабря, сообщил мне следующее:
Прошу вас передать главарям большевиков, а
также Петлюре и Винниченко, что я их делаю лично
ответственными з а всякое враждебное выступление
и всякое стремление нарушить спокойствие в стране.
Подписал генерал Б е р т е л л о .
Французский консул в Киеве с особыми
полномочиями Э м и л ь Э н н о".
Тучи над Украиной сгущались. Борьба ширилась. Союзники от слов перешли к делу. С каждым днем их действия
становились решительнее и тверже. Вопрос об интервенции
был решен окончательно. Тепер приступлено было к осуществлению задуманного плана. Вначале проводился план-минимум
генерала Франше д'Эспрей.
Между тем, настроение республиканских войск, с появлением в городе союзного десанта, резко изменилось. Бойцы
рвались в бой. Они инстинктивно чувствовали необходимость
толкнуть, пока еще небольшой, десант в море. Что касается
руководителей республиканских войск, то пбследние продолжали вести себя нерешительно. Они все еще надеялись, что _
военные силы союзников не будут направлены проти них, а
исключительно против их общего врага—большевиков. Но они
ошибались. В первую голову союзники решили очистить путь
по дороге к большевикам и снести с лица земли все, стоящее
между ними и большевиками. Союзники рассуждали правильно.
Все, что стоит между реакцией и революцией, должно быть
уничтожено, после чего уже можно думать об уничтожении
самой революции. Однако, своего отношения к украинской

директории союзники сразу открыто не высказывали. Только
с приездом старшего начальника десанта, генерала Бориуса,
это отношение выявилось. Оно явствует из об'явленной декларации генерала Бориуса, опубликованной в местных газетах,
и воззвания ген. Бертелло.
Декларация

генерала

Бориуса

„Генерал Бориус, командующий французской
156 пехотной дивизией, которая только-что высадилась в Одессе, в 8 час. утра 18-го декабря 1918 г.,
берет Одессу под свое высокое покровительство;
русские же войска, а также местные иностранные
воинские части принимает под свое главное командование.
Франция и союзники не забыли усилий, приложенных Россией в начале войны, и они теперь
приходят в Россию, чтобы дать возможность благонамеренным элементам и русским патриотам восстановить в стране порядок, нарушаемый в течение
продолжительного времени ожесточенной гражданской войной.
Генерал - майор Г р и ш и н - А л м а з о в , командующий добровольческой армией в Одессе, поступив
в распоряжение генерала Бориуса, будет исполнять
обязанности военного губернатора г. Одессы.
Генерал Б о р и у с " .
„Воззвание
Всем, войсковым частям, всем учреждениям,
газетам и всем жителям Юга России.

Жители южной России!
Вот уже почти два года, как ваша богатая
страна раздираема нескончаемыми гражданскими
войнами; истинные злоумышленники захватили местами власть, угрожая жизни и имуществу всех
мирных жителей и друзей порядка, создавая, таким
образом, в вашей стране подлинную анархию, ведущую к полному разорению.

Мы, ваши союзники, никогда не забывающие
усилий, которые вы приложили во имя общего блага,
и желающие вновь увидеть вашу страну умиротворенной, процветающей и великой,—решили, что наши
войска высадятся в южной России, чтобы дать
возможность благонамеренным жителям восстановить
порядок. Окажите добрый прием войскам союзников,—они приходят к вам, как друзья.
Все державы Согласия идут вам навстречу,
чтобы снабдить вас всем, в чем вы нуждаетесь, и чтобы
дать вам, наконец, возможность свободно, а не под
угрозами злоумышленников, решить, какую форму
правления вы желаете иметь.
Итак, войска союзников направляются к вам
только для того, чтобы дать вам порядок, свободу
и безопасность. Они покинут Россию после того,
как спокойствие будет восстановлено.
Дайте решительный отпор дурным советчикам,
имеющим интерес вызвать смуту в стране, и встречайте державы Согласия с доверием.
Главнокомандующий войск Согласия
в Румынии и южной России генерал Б е р т е л л о .
С подлинным верно: Э. Э н н о , консул Франциии в Киеве, с особыми полномочиями".
Стало ясно. Город Одесса передавался в руки добровольческой армии; это значило, в первую голову, изгнание из
города „петлюровцев". В это же время штаб республиканских
войск в г. Одессе получил телеграмму от Винниченко, в которой предлагалось не вступать в бой с союзниками, а подчиняться всем требованиям штаба союзных войск. Это еще
больше смутило штаб 3-го корпуса.
Воззвание Бертелло пришлось по вкусу, главным образом,
мелко-буржуазным слоям городского населения. Их прельщали
обещанные богатства, ибо материальное положение мещанства
с процессом гражданской войны значительно ухудшилось.
Поэтому неудивительно, что с воззванием генерала Бертелло,
в котором обещались „американские" белые булки, английские сукна и французская обувь, население оживилось-

и обрадовалось. Но, как показали события, эта радость не имела
под собой никакой реальной почвы. Обещания союзников
оказались только на словах, но не на деле. В этом вскоре
убедилось население г. Одессы.
IV
Указ генерала Гришина-Алмазова о запрещении пленума совета рабочих
депутатов. Уличный бой. Перемирие. Ультиматум генерала Бориуса. Победа
союза добровольцев

Прибытие в г. Одессу союзного десанта сильно взволновало рабочие круги города. Рабочие чувствовали необходимость активными действиями реагировать на это событие.
Надо было „что-то" сделать. Это „что-то" выявилось в концеконцов в дружное и всеобщее стремление к созыву пленума
совета рабочих депутатов.
К этому времени подготовительные работы к созыву пленума значительно продвинулись вперед. Однако, нерешительные и шатающиеся круги социалистических партий были настолько терроризированы прибытием войск Антанты, что созыв
пленума откладывали со дня на день.
В то время каждый час был дорог. Даже больше—была
дорога каждая минута. Это чувствовали большевики. Они
правильно и чутко улавливали пульс происходящих событий.
Исходя из правильного учета обстановки, большевики настаивали на немедленном созыве пленума, но мелкобуржуазное социалистическое большинство, входящее в исполнительный комитет старого созыва, быстроту работы тормозило.
Что касается союзников, то последние учитывали обстановку более верно, нежели исполком совета. Они спешно
форсировали события. Еще перед уличным боем добровольческое командование, в лице генерала Г р и ш и н а - А л м а з о в а,
по указке союзников, издает указ, запрещающий всякие собрания. Это запрещение было оповещено через местную прессу.
Оно гласило:
„От военного губернатора
Уличные митинги и собрания под открытым небом
запрещаю. Закрытые собрания запрещаю на 3 дня,
по истечении которых собрания могут производиться

беспрепятственно, но с предупреждением за сутки
градоначальника об имеющем быть собрании.
Лица, не желающие исполнить это постановление, будут приведены к повиновению силой.
В случае необходимости, будет употреблено оружие.
Генерал-майор Г р и ш и н - А л м а з о в .
18 декабря 1918 года."

Запрещение закрытых собраний только на 3 дня было,
несомненно, уловкой. З д е с ь в более мягкой форме, чем в другие
разы, был преподнесен рабочим запрет созыва пленума совета
рабочих депутатов.
После опубликования приведенного указа о запрещении
собраний президиум исполнительного комитета решает пленум
отложить. Таким образом, руководящий орган рабочего класса
пошел на-попятную и сдал свои позиции. Ясно было, что после
этой уступки власти обнаглеют и совершенно уже не допустят
созыва пленума.
Однако, исполнительный комитет совета рабочих депутатов, решив отложить пленум, не успел об этом оповестить
во-время рабочие районы. 19-го декабря 1918 года рабочие потянулись по направлению к фабрике Попова, где был назначен
созыв пленума. Там их ожидал сюрприз. У входа стоял броневой автомобиль с изготовленными к бою пулеметами. Кроме
того, у фабрики находился большой наряд полиции, состоящий
из добровольческих офицеров. Будучи разрозненными, рабочие
принуждены были повернуть назад.
Президиум исполнительного комитета решил, было, собрать
заседание пленума 22-го декабря, в 12 час. дня, в рабочем районе, по Болгарской улице, № 63, т.-е. после установленного генералом Г р и ш и н ы м - А л м а з о в ы м запрещенного
срока. Но пленум совета не состоялся и 22-го декабря. Не было
также в виде протеста об'явлено всеобщей забастовки. Таким
образом, в этом вопросе исполнительный комитет потерпел
поражение.
Не безынтересно будет отметить аналогию, напрашивающуюся при сравнении первых шагов петлюровской и добровольческой власти. Когда республиканские войска украинской
Черная Книга,—7.

директории вошли в город, тогда атаман Ф и л а т ь е в об'являет осадное положение, имея в виду возможность созыва
пленума совета рабочих депутатов; когда же у власти становятся добровольцы и союзники, то они точно также в первую
голову запрещают всякие собрания, а, значит, и собрание пленума совета рабочих депутатов. В этом вопросе у петлюровцев, добровольцев и союзников был единый подход. Как
те, так и другие великолепно понимали, что созыв пленума
совета рабочих депутатов означает не что иное, как декретирование последним лозунга: „Власть — Советам Рабочих
Депутатов". А это означало гибель реакции, как русской, так
и иностранной и национально-кулацкой в лице украинской
директории народной республики.
Между тем, события развивались своим чередом. Неизбежно приближалось кровавое столкновение враждующих сторон. Каждый понимал, что то положение, которое определялось
организацией союзной зоны, прибытием десанта и реэвакуацией добровольческих дружин, должно иметь свое дальнейшее
естественное развитие. Все чего-то ожидали. Бойцы готовились к борьбе. Обыватель же в ужасе смотрел на приближавшиеся дни. Наибольший страх обывателю вселяла союзная
зона, ибо последняя буквально делила город на две половины,
на два государства, границы которого проходили по центру
города. И действительно: на одной стороне города расположились республиканские войска, на другой же — союзники и
добровольцы. Так продолжаться долго не могло. Но, пока
существовало столь своеобразное, чисто в мексиканском духе,
положение вещей, обывателю, которому необходимо было перейти запретную зону, нужно было визировать свои документы
сначала у петлюровцев, а потом у союза добровольцев, и
наоборот, причем как та, так и другая сторона почти в каждом обывателе видела большевистского агитатора. Все эти
условия чрезвычайно пугали обывателя и затрудняли выход
или вход „за-границу".
В это время союзники интенсивно готовились к борьбе,
не теряя времени. Они вели лихорадочную фортификационную работу в районе зоны. Не то было в штабе 3-го корпуса
украинских
республиканских
войск.
Там была
полная

растерянность. Никто не знал, что нужно делать, царствовало
уныние и беспомощность. Грозное имя Антанты, как злой рок,
преследовало руководителей республиканских войск украинской директории.
Бойцы же, республиканцы, рвались в бой. Они чувствовали жгучую потребность помешать спокойной и беспрепятственной высадке десанта. Они чувствовали, больше чем их
командиры, что высадка десанта производится не спроста, что
союзные войска есть вражеские войска, что если они не
сбросят десанта в море, то последний выбросит их из пределов города. Это чувствовали бойцы, но не понимали их вожди.
Правда, 16-го декабря 1918 года состоялось совещание
военно-административных кругов республиканских войск и
членов украинского национального союза. Главным вопросом,
стоящим на совещании, был вопрос о союзной зоне. Этот
вопрос особенно нервировал украинские политические и
военные круги. Он, как бельмо на глазу, преследовал их
повсюду. Республиканское командование и члены национального союза считали, что город Одесса захвачен ими
целиком,—и, конечно, не хотели мириться с тем, что союзники ввели свою зону. Получалась как бы организация
государства в государстве. Обсуждение этого вопроса приняло бурный характер. Некоторые члены совещания, наиболее
воинственные и мужественные, резко ставили вопрос об уничтожении ненавистной им зоны. Здесь, на заседании, был дан,
наконец, выход накопившемуся раздражению и злости. Но,
однако, в своих выражениях по отношению к Антанте республиканцы были сдержаны и осторожны. Они, с одной стороны,
боялись Антанты и ее зоны, а с другой стороны, ненавидели ее.
Как бы то ни было, но заседание должно было констатировать,
что время для приведения себя в боевое положение было упущено. Как и следовало ожидать, совещание ни к чему не
пришло. Единственным решением, более или менее реальным,
было решение пред'явить союзникам ультиматум, в котором
требовать ухода из города добровольческих и польских отрядов. Что касается пребывания в городе самих союзников и
их войск, то совещание решило заявить, что украинская народная республика, мол, воевать с ними не намерена и считает

их своими гостями. Таков был компромисс, рисующий беспомощность представителей украинской директории. Вопрос
решался наполовину лишь для самоуспокоения.
Каждый из них понимал, что ультиматум успеха иметь
не будет и никакого действия на союзников не окажет.
И, действительно, когда 17-го декабря представители республиканских войск, во главе с начальником штаба 3-го корпуса полковником 3 м и е н к о, посетили союзное командование,
в лице капитана Л а н ж е р о н а , последний отнесся к ним
весьма холодно и недружелюбно. Представители войск украинской народной республики настаивали перед капитаном
Л а н ж е р о н о м на выполнении договора, заключенного украинской директорией с городским самоуправлением города
Одессы во время занятия последнего. По этому договору,
все воинские части, не признающие власти украинской директории, обязаны—либо перейти на положение частных лиц,
либо оставить пределы г. Одессы. Наивности петлюровцев в
конце-концов приходится удивляться. После всех фактов, говорящих о неизбежности борьбы, о подготовке этой борьбы
в стане союзников, они еще полагали возможным переговорами решить столь сложную для них проблему. Капитан
А а н ж е р о н , в ответ на все требования республиканцев, лаконически ответил:
— Я запрошу...—и только.
Так вели себя руководители республиканских войск.
Бойцы же все более и более настраивались воинственно. Они
ловили отдельных добровольческих офицеров в городе, сдирали
с них погоны, издевались, а иногда и умерщвляли. Кроме того,
республиканцы держали себя крайне нервно и вызывающе
на границах зоны. Их командный состав еле удерживал их
боевой пыл и стремление к борьбе.
Когда же в ночь с 16-го на 17-ое в районе кафе „ Р о б и н а " , т.-е. на границе союзной зоны, неожиданно раздается
выстрел, то обе стороны моментально открывают трескотню
пулеметов. Вскоре пулеметная стрельба умолкает с тем, чтобы
через некоторое время вновь возобновиться с удвоенной
силой. Командный состав республиканских войск первый
решает прекратить стрельбу и переговорами
разрешить

„недоразумение". На этот раз такой подход оказывается
удачным. Союзники и добровольцы об'являют выстрел провокационным. Союзники еще не были готовы к борьбе. Они
хотели еще выгадать время. Поэтому этот инцидент они
решили мирно прекратить.
В день 17-го декабря, кроме того, произошла вооруженная стычка между республиканцами и польскими легионерами.
Произошло это следующим образом: на Польском спуске
польские легионеры неожиданно пред'являют ультиматум республиканским войскам отступить на 399 шагов. Это был,
несомненно, вызов. Украинцы не стерпели, начались пререкания, после которых вскоре затрещали пулеметы и винтовки.
Но, не приведя ни к чему, стрельба постепенно утихла. Это
уже было настоящим издевательством со стороны союзных
войск над республиканскими бойцами. Весть об этом случае
облетела все части республиканских войск, после чего их
боевое настроение еще больше повысилось. Они решили на
издевательство ответить свинцовым огнем.
Добровольцы в это время переходили с занимаемых ими
судов в Воронцовский дворец. Реэвакуация наиболее сильно
развилась в день 17-го декабря. В Воронцовский дворец перешли также добровольцы, прибывшие из Николаева после
сдачи города. Республиканцы же продолжали бездействовать.
Они как бы оцепенели. Единственным решительным шагом со
стороны руководителей республиканских войск было выключение телефонов района союзной зоны из центральной телефонной станции.
В ночь на 18-ое декабря 1918 года, когда стало известно,
что Одесса переходит под высокое покровительство командующего французской дивизией генерала Б о р и у с а , и о назначении военным губернатором генерала Г р и ш и н а - А л м а з о в а, республиканцы сочли только теперь вооруженное
столкновение неизбежным. Сдавать город без боя они не
хотели, да и не могли, ибо к этому моменту они потеряли
власть над бойцами. Бойцы же из города без боя не уйдут.
Но все же, поняв это, республиканское командование даже не
озаботилось отдачей предварительных к бою оперативных приказов. Бойцы, будучи разбросаны по всему городу, должны

были встретить врага неподготовленными. З а эти ошибки
республиканцам пришлось жестоко заплатить.
18-го декабря 1918 г., согласно приказа, отданного вновь
назначенным генерал - губернатором Г р и ш и н ы м - А л м а з о в ы м, добровольческие отряды выступили из района зоны
с целью атаковать позиции республиканских войск. Оперативные действия добровольцев производились по хорошо обдуманному оперативному плану. Этот план выработался в
штабе союзного командования при участии добровольческих
офицеров. План предусматривал все до мелочи. Главное внимание было обращено на захват правительственных учреждений и штаба республиканских войск. Борьба и развернулась
по этим направлениям, являющимся в уличной
борьбе
главными.
Первый добровольческий отряд в 8 час. 30 мин. 18-го декабря перешел зону у Аанжероновской улицы, откуда свернул с Екатерининской на Дерибасовскую улицу. На своем
пути отряд не встретил никакого сопротивления. Столь неожиданно было для республиканцев столь ожидаемое нападение добровольцев. Только тогда, когда отряд прошел несколько
кварталов и стал приближаться к Красному переулку по Дерибасовской улице, только тогда неожиданно из-за угла раздается ружейный залп. Петлюровцы организовали засаду. Так
началась уличная борьба между союзо-добровольцами и республиканскими войсками.
Из этого первого столкновения явственно видно, что
республиканцы были совершенно не подготовлены к борьбе.
Даже большр того: нападение добровольцев было произведено со всеми эффектами внезапности и неожиданности. А эти
эффекты в уличной борьбе имеют громадное значение.
В первое время борьба развернулась только в двух направлениях, иначе говоря—вокруг двух главных операционных
центров: возле вокзала, откуда возможен был подвоз подкреплений к республиканским войскам, и у государственного
банка, где находился главный оперативный штаб войск украинской директории. Таким образом, основной своей задачей
добровольцы считали захват путей отступления и уничтожение
главного центра, руководившего операциями республиканцев.

Что касается участия в борьбе союзников, то последние
вкрапливались небольшими группами в ряды добровольческих
отрядов. Они служили как бы толкачем для наступательного
движения белых и морально своим участием терроризировали
петлюровцев. В местной прессе союзное командование после
уличной борьбы заявило, что участие их солдат в борьбе
имело, главным образом, целью моральное воздействие на
республиканские войска. Но это была неправда. Несомненно,
что если бы добровольцы потерпели поражение, союзное командование отдало бы приказ драться своим частям. Пока же
было возможно пользоваться, как ширмой, для интервенции
русскими добровольческими офицерами, союзное командование
ими пользовалось.
Трудно понять, каким образом республиканские войска
были застигнуты врасплох. Ведь еще накануне уличного боя,
т.-е. 17-го декабря, добровольцы и представители союзников
отправили республиканцам ультиматум, в котором они требовали, чтобы все войска украинской директории вышли из города
и находились не ближе 20-ти верст от него. На этот дерзкий
вызов штаб 3-го корпуса ответил противникам молчанием.
Д а ж е больше того, штаб не оповестил свох бойцов об опасности возможного нападения.
Операции добровольческого отряда по направлению Дерибасовской улицы были операциями лишь маскировочного характера. Главные же действия развернулись по направлению
штаба республиканцев, т.-е. в направлении государственного
банка. Туда был послан сильный отряд, в который влилась
партия французских солдат во главе с офицером. Последнему
союзным командованием вручены были воззвания союзников,
обращенные к войскам директории. В этих воззваниях предлагалось республиканским солдатам воздержаться от гражданской войны на улицах города, сдаться, сдать оружие и уйти
из пределов города Одессы.
Когда добровольцы подошли, почти беспрепятственно, к
государственному банку, который находится по Жуковской
улице, наружный часовой украинской части от неожиданности
бросил винтовку и сдался. Стоящая с другой стороны здания
банка (по Польской улице) республиканская застава с пулеметом

точно также сдалась добровольцам без выстрела, побросав
винтовки и пулемет. Из этой картины полной растерянности
нижних чинов республиканской армии не трудно заключить,
что бойцы о возможности нападения ничего не знали. Они не
были подготовлены ни морально, ни материально.
После описанного, добровольческий отряд, под командой
русского генерала, подошел вплотную к воротам банка. Командующий отрядом генерал стал стучать кулаком в ворота;
оттуда никто не отвечал. Как-будто бы внутри банка жизнь
замерла. Но, вот, неожиданно калитка приоткрылась. Все невольно отхлынули назад. Первым пришел в себя французский
офицер. Он подошел к приоткрывшейся калитке и заявил
республиканцам на французском языке, что ему, как военному
представителю „нейтральной державы", поручено передать
республиканским войскам бумагу и вступить в переговоры.
Таким образом, активные боевые действия, ведшиеся добровольцами, сочетались с провокационными выступлениями союзников. Боевая активность и политическая провокация—вот
методы борьбы, которые применялись против республиканских войск.
Выслушав офицера, республиканцы пустили его во двор,
после чего моментально захлопнули з а ним калитку. Вдруг,
неожиданно со всех сторон открывается ураганная стрельба
по добровольцам. Добровольческий отряд отхлынул, оставив
на мостовой раненых и убитых, в том числе и командующего
отрядом, русского генерала. Французский офицер-парламентер,
таким образом, оказался в плену.
Однако, .вскоре ему удалось бежать, причем он был случайно ранен шальной пулей в руку. Так начался бой у государственного банка. Он продолжался во весь период уличной
борьбы. Горсточка храбрецов-украинцев мужественно защищала свой оперативный штаб. Борьба у государственного
банка, в конечном результате, окончилась в ничью. Только
после заключения перемирия республиканцы, и то с боем,
оставили государственный банк.
Второе направление, как уже указывалось выше, было
направление на вокзал. Здесь добровольцы и союзники хотели
овладеть путями отхода республиканских войск. Кроме того,

союзное командование рассчитывало, захватив вокзал, не допустить подвоза подкреплений республиканцам по железной
дороге. К вокзалу был направлен сильный партизанский отряд
есаула Г р е к о в а . Выйдя, примерно, около 8-ми часов утра
из зоны, добровольческий партизанский отряд почти беспрепятственно прошел все петлюровские посты и вплотную подошел к главному под'езду поссажирского вокзала. После короткой стычки на ступенях главного входа, партизанский отряд
проник внутрь здания вокзала и явился фактическим хозяином
его. Однако, это продолжалось недолго. Республиканцы отступили на верхний этаж и стали оттуда осыпать добровольческих
партизан ручными гранатами. Не получая подкрепления, отряд
Г р е к о в а вынужден был отступить, понеся очень большие
потери. Вокзал вновь был занят республиканцами. В дальнейшем во все время борьбы
он переходил
из рук
в руки, с п р е о б л а д а н и е м с и л н а с т о р о н е п е т л ю ровцев.
После очищения добровольцами тех или иных городских
участков борьбы, союзные войска занимали их и укрепляли,
устраивая баррикады и фортификационные заграждения. Вслед
з а добровольцами появлялись французские солдаты, которые
занимали важные, в оперативном отношении, центры. Эти
отдельные заставы союзных войск служили как бы обеспечением тыла для добровольческих отрядов. В случае поражения добровольцев, они должны были быть брошены в бой. Но
до этого дело не дошло. Союзники сумели руками русских
офицеров построить свою интервенцию.
Уже к 11-ти часам утра в районе союзной зоны показались партии пленных республиканцев. Среди них ни одного
офицера. Все они были деревенскими парнями в свитках,
подчас оборванные и полубосые. Их вели в порт французские
солдаты. Впоследствии стало известно, что пленных там расстреливали.
А , между тем, добровольцы продолжали сгружаться с пароходов и, получая боевые задачи, двигались из порта в город.
С парохода „ С а р а т о в " были сведены все добровольческие
отряды и дружины. Оттуда же были выгружены и легкие
орудия, которые, по приведении в боевое состояние, были

пущены в ход. Но все же резервной базой добровольческих
отрядов, во все время уличной борьбы, служила та часть порта,
где находился пароход „ С а р а т о в " и отчасти Воронцовский
дворец. Оперативный же штаб находился в здании „Лондонской гостиницы" на Николаевском бульваре. Весь день в штабе
кипела лихорадочная работа. Прибывали гонцы с донесениями,
отдавались приказания, щелкали пишущие машинки, шныряла,
иногда без толку, масса народу, словом, шла большая оперативная работа. Центр руководства операциями находился в
руках начальника 156 пехотной французской дивизии. Оттуда
поступали основные директивы, туда же посылались оперативные донесения, имеющие серьезный и важный характер.
Штаб французской дивизии, надо отдать справедливость, разработал уличные операции хорошо. Все было учтено. Осторожность и предусмотрительность, столь необходимые в уличной
борьбе, были доведены до крайнего предела. Каждая частная
победа закреплялась серьезными сооружениями. Вооруженная
сила использовывалась разумно и по плану. Во все время
борьбы в самой зоне кипела большая работа. Устанавливались
новые пулеметные гнезда, вырывались в новых местах окопы,
словом, зона приводилась в состояние обороноспособности.
Весь район зоны был усеян пулеметами, которые перекрестным
огнем охватывали все уголки зоны. Расстановка пулеметов
была доведена до такого предела, что почти не было ни одного
мертвого пространства. Заставы же расставлялись только в
главных пунктах и с таким расчетом, чтобы могла быть осуществлена связь и взаимная поддержка.
Уличная борьба принимала все большие размеры. Наметились новые центры борьбы. Это—здания крытых рынков,
главный почтамт, городской сад, район военной комендатуры,
Софиевская улица, казначейство, Канатная, угол Жуковской,
Таможенная площадь и другие. Везде в этих местах борьба
велась за помещения, в которых находились государственные
или военные центры и учреждения. Бои в иных местах принимали характер позиционный. Строились баррикады, пулеметы устанавливались за прикрытиями, в замаскированном
виде, стрелки выслеживали друг друга из-за окон, балконов,
подворотен и других прикрытий.

К 12 часам дня к добровольцам переходит Греческая площадь. Оперативная ценность этой победы определялась тем,
что на площади находилась центральная телефонная станция.
Крупной ошибкой штаба 3-го корпуса войск украинской
директории было невнимание к этой станции. Там находился
чрезвычайно слабый и малочисленный петлюровский гарнизон, в то время, как центральной телефонной станции необходимо было уделить больше внимания и предоставить ей
больше сил для обороны. Ведь ясно, что, с захватом центральной телефонной станции, связь между добровольческими отрядами и, отчасти, руководство ими уже велись по городскому
телефону.
Около 2-х часов дня добровольческие дружины стали
подходить с боем к почтамту, тесня республиканцев к Торговой улице и к крытым рынкам. Войска директории мужественно защищали главный центр связи с внешним миром—
почту, отбивая одну з а другой добровольческие атаки.
Добровольцы совершают попытку проникнуть во двор почты,
республиканцы со 2-го этажа осыпают их ружейным огнем и
гранатами. Попытка терпит неудачу. Тогда добровольцы еще
с большей энергией атакуют вестибюль почты.' Несколько
смелых порывов вперед,—и вестибюль взят. Украинцы укрываются внутри здания. Но и там их настигают добровольцы.
Петлюровцы сдаются и отправляются пленными в порт, где с
ними уже расправляются французские солдаты. Почта взята.
Средства связи в руках белых.
Между тем, борьба з а вокзал все разрасталась. Здесь
бой протекал наиболее интенсивно, чем где бы то ни было.
Боевые действия обнимали довольно обширную площадь.
В боевой район вокзала входил также и Александровский
полицейский участок. Около 2-х часов дня добровольцы, наступая двумя радиусами—по Ришельевской и Пушкинской,—
начали приближаться к Новорыбной, тесня украинцев к зданию вокзала. Каждый шаг добровольцам приходилось брать с
боя. О б е стороны вели борьбу, поминутно выступая на мостовую, с тем, чтобы затем вновь скрыться за закрытием. Иногда
пулеметы в разгаре борьбы устанавливались смелыми пулеметчиками у самых стен на открытых позициях. Смелость

и отчаянность борцов достигали высшего предела. Однако,
борьба развивалась методично и упорно. Украинцы укрывались в зданиях, на Вокзальной площади и у полицейского
участка. На Вокзальной площади борьба осложнялась отсутствием местных предметов, годных для укрытия бойцов. В с я
площадь была взята под перекрестный ружейный и пулеметный огонь. Везде скрывались невидимые стрелки: з а окнами,
балконами, на крышах, чердаках, з а всевозможными выступами дерущихся ожидала смерть. Несколько отчаянных атак,
и республиканцы, неся жертвы, оставляют полицейский участок и отходят в привокзальные переулки. На вышке полицейского участка добровольцы устанавливают пулемет и энергично обстреливают Вокзальную площадь. Украинцы постепенно отходят к вокзалу. Вестибюль вокзала—их последний
редут. З д е с ь петлюровцы засели упорно. В отверстиях—пулеметы. Но добровольцы не останавливаются ни перед чем.
Атакуют вестибюль—последнюю опору украинцев. К этому
времени с моря началась артиллерийская стрельба по вокзалу.
Стреляли с судов. Наконец, после яростной штыковой атаки,
вокзал берут добровольцы. Украинцы оставляют вокзал и
отходят с боем на Куликово поле и на Сенную площадь.
В эти места направляется огонь артиллерии.
В момент занятия добровольцами вокзала, главными
участками уличной борьбы продолжали служить следующие
районы и пункты: государственный банк, Бульварный полицейский участок, Соборная площадь, военная комендатура,
казначейство, крытые рынки и прочие важные, в оперативном
отношении, центры. Крупные силы республиканцев к этому
времени стали группироваться в районе улицы Белинского
и Французского бульвара и особенно на Итальянском бульваре. Когда разрозненным отрядам республиканских войск
стало известно о судьбе вокзала, они начали отходить в сторону Куликова поля. Руководство этими отрядами было из
рук вон плохо. Никто не знал, что нужно делать. Командование не было об'единено. Центральный оперативный штаб был
оторван. Борьба развивалась стихийно и неорганизованно.
В силу этого боевая инициатива находилась непрерывно в
руках добровольцев. И, несмотря на значительное численное

превосходство в бойцах, республиканцы терпели поражение
з а поражением. Сосредоточившись у Куликова поля, республиканские войска впервые получили возможность связаться друг
с другом и обсудить создавшееся положение. Их комсостав
устроил небольшое совещание и набросал краткий план
дальнейшей борьбы. Вскоре республиканцы переходят в контратаку на вокзал. Несколько напряженных минут,—и штыковая атака кончается полным успехом. Вокзал взят. Республиканцы повели наступление на Александровский полицейский
участок. Немилосердно с вышки полицейского участка строчит добровольческий пулемет. На Куликовом поле республиканцы устанавливают артиллерию, из которой обстреливают
порт и союзные суда, стоящие в нем. Борьба принимает все
большую и большую ожесточенность. Новая штыковая атака,—
и полицейский участок захвачен украинцами. Пулемет на
вышке взят, пулеметчики-добровольцы зверски умерщвляются.
Путь атак республиканцев усеян трупами и ранеными бойцами.
Добровольцы отходят в сторону Ришельевской и Пушкинской
улиц. Вскоре к добровольцам подходит подкрепление, и белые
вновь ведут яростные атаки на полицейский участок и вокзал.
Несколько энергичных порывов вперед, и вокзал вновь в руках
добровольцев. Так из рук в руки переходил вокзал и прилегающий к нему Александровский полицейский участок. В течение нескольких часов этот район принадлежал или республиканцам или добровольцам попеременно.
Не менее упорно протекала борьба у Соборной площади.
З д е с ь республиканцами были установлены орудия, из которых они, так же, как и привокзальная артиллерия, обстреливали порты и союзные суда. Под этим обстрелом к 2-м часам
дня в порту началась разгрузка прибывшего французского
десанта. В районе союзной зоны замелькали туземные войска.
Проводились полевые телефоны. Достраивались баррикады и
возводились новые укрепления. В то же время все стоящие в
одесском порту союзные военные суда были приведены в состояние боевой готовности. Непрерывно происходила судовая
электрическая сигнализация. Шла боевая работа.
К 5-ти часам дня стало известно, что начальник штаба республиканских войск, полковник 3 м и е н к о, добивается встречи

с представителями думской комиссии, избранной накануне думой
для предотвращения кровопролития. В распоряжении штаба
войск не было ни одного городского телефона. Центральная
телефонная станция давно была занята добровольцами. Полковнику 3 м и е н к о пришлось потратить много усилий, пока
ему удалось связаться с членом думской комиссии М. Ш н е йд е р о м . Произошло это совершенно случайно. Связавшись,
полковник 3 м и е н к о заявил Ш н е й д е р у , что командование
войсками директории согласно прекратить военные действия, что
украинцы не собирались воевать с французами и что республиканское командование желало бы знать, на каких условиях
французский генерал Б о р и у с разрешил бы принять перемирие. Ш р е й д е р немедленно отправился к генералу Б ор и у с у, которому дословно передал заявление, сделанное
полковником 3 м и е н к о. Ответ французского генерала был
суров и беспощаден. Генерал Б о р и у с поручил передать властям директории, что не может быть и речи о каких бы то
ни было мирных переговорах между французами и украинцами. Заявление последних, будто бы они не поднимали оружия
против французов, является уверткой, ибо из приказа генерала
Б о р и у с а явствовало, что добровольческие отряды переходят
под начальство генерала, а раз так, то борьба с добровольцами есть не что иное, как борьба с французами.
— Французские войска пришли в Россию для
того, чтобы протянуть ей руку помощи,—сказал в
этой беседе генерал.—Их же встретили огнем орудий. Французская кровь пролилась на улицах Одессы.
„ Люди, вызвавшие эти события, тем самым об'явили
войну Франции,—закончил генерал.
Во все время уличной борьбы штаб республиканских войск
продолжал беспокоиться на счет выступления большевиков.
Это их больше всего пугало. Они понимали, что, с моментом
восстания большевиков, их солдаты перейдут на сторону Советов, и они останутся висящими в воздухе. В день уличного боя,
в беседе с корреспондентом местной прессы, полковник З м и е н к о , между прочим, сказал:
— Нас беспокоит только тот факт, что теперь,
в связи с этой гражданской войной, поднялись

большевики в железнодорожных мастерских и на
Пересыпи.
Таким образом, даже в пылу ожесточенной уличной борьбы,
руководители войск украинской директории больше думали о
большевистской опасности, чем о борьбе с добровольцами.
Это было понятно. Ведь массы в рядах республиканских войск
во время стоянки в г. Одессе полевели и подпали под большевистское влияние. Бойцы видели бессилие своих командиров,
и это, главным образом, толкало их в об'ятия большевизма.
Руководителям украинского национального движения грозило
пасть жертвами от своих же бойцов, ибо за все неудачи, за
неподготовленность к уличной борьбе, з а непредупреждение о
ее возможности и ее начале бойцы обвиняли „начальство".
Поговаривали об измене и грозили расправой. При таком положении вещей было ясно, что республиканские бойцы были
подчас опаснее даже, чем добровольцы. Этими же условиями
создавшегося положения вещей можно об'яснить и столь
быструю капитуляцию штаба украинского корпуса.
Штаб украинских войск требовал от союзников только
снятия с поста военного губернатора гор. Одессы генералмайора Г р и ш и н а - А л м а з о в а. Когда члены думской комиссии, Ш н е й д е р и Б р а й к е в и ч , передали французскому командованию это пожелание штаба войск украинской директории,
начальник 156 пехотной дивизии, генерал Б о р и у с ответил:
— Предложение украинцев, касающееся вопроса о назначении военного губернатора, в состоянии вызвать только удивление. Из приказа, напечатанного сегодня в газетах и подписанного мною,
явствует, что назначение военного губернатора последовало со стороны союзного командования, что
избрание на этот пост представителя добровольческого командования свидетельствует о том, что
Согласие в лице добровольческой армии неизменно
видит главного своего сторонника по воссозданию
России и с этого положения не сойдет.
З а т е м генерал изложил те ультимативные условия, на основе
которых возможно соглашение. Они заключались в следующем:
1. Немедленно прекратить стрельбу,

2. Немедленно сдать оружие и сложить его в 3-х
пунктах (крытые рынки, государственный банк и
вокзал).
3. Немедленно покинуть город.
— Если украинцы этих условий не выполнят,—
сказал генерал,—то союзники будут рассматривать
их не как воюющую сторону, а как разбойников,
и будут применять к ним единственную меру—расстрел на месте.
На обсуждение и принятие вышеуказанных требований
генерал предоставлял всего несколько минут. Таков был язык
союзников.
Выслушав условия ультиматума, переданные думской
делегацией, украинцы, в лице полковника 3 м и е н к о, не только
их не отвергли, но стали лишь затягивать и удлинять ведение
переговоров. Полковник 3 м и е н к о сказал делегации следующее:
— Украинское командование считает, что данный срок недостаточен для извещения всех частей;
во-вторых, пункты для сложения оружия слишком
отдалены. Мы предлагаем срок продлить до получаса, установить еще новые пункты для сбора оружия,
а главное—включить штаб украинского корпуса в городскую телефонную сеть, с тем, чтобы по телефону отдать должные приказания для скорейшего
извещения всех частей об условиях союзников.
Итак, переговоры начались. При дальнейшем своем развитии переговоры мало чего достигли. Во многих местах бои
продолжались. Бойцы-республиканцы не хотели подчиняться
своим командирам. А штаб республиканских войск тем временем уже условился с союзным командованием о порядке
сдачи оружия. Для приемки этого оружия должны были
выехать на автомобилях французские офицеры с белыми
флагами.
В 5 часов 35 мин. дня истекает срок ультиматума. Но
стрельба по улицам города не прекращается. Во многих местах республиканцы продолжают нападать на добровольцев,
и, наоборот, очень часто добровольческие дружины, имея

перевес, совершали нападения на республиканские части. Не
имея общего руководства и видя уход своих штабов и органов
снабжения, бойцы-республиканцы стали постепенно отходить
з а город. Однако, оружия никто не сдает. Французские офицеры напрасно ожидали сдачи оружия на сборных пунктах.
Бойцы чувствовали, что это оружие им пригодится, что борьба
еще не кончилась. И, действительно, они не ошиблись. Оружие
пригодилось им в дальнейшей борьбе с оккупантами. Частично же
оно отдавалось не союзникам, а рабочим-большевикам.
Добровольцы ликуют. Победа. Шныряют по улицам броневые машины, легковые автомобили. Расхаживают с видом
победителей золотопогонники. Буржуазия выползает из погребов. Начинаются приветствия. Подношение цветов, кормление добровольческих офицеров,—словом, стоял праздничный
день реакции.
Командующий добровольческими частями генерал-майор
Г р и ш и н - А л м а з о в , торжествуя победу, посылает генералу
Д е н и к и н у телеграмму следующего содержания:
„Главкому
теринодар.

ге н е р а л у

Деникину.

Ека-

Вашему превосходительству доношу: вчера с
боем вверенными мне частями добровольческой
армии и при помощи французских и польских войск
Одесса взята. Союзные войска провозгласили громкое „ у р а " в честь единой великой России, в честь
нашего главнокомандующего генерала Деникина и
в честь союзников. В городе спокойно.
Г ришин-Алмазов.
Одесса. 19/XII 1918 г. 12 час. дня".

«
Последняя фраза в приведенной телеграмме о том, что
в городе спокойно, не совсем соответствовала действительности. Город принадлежал добровольцам и союзникам только
в центре. На окраинах же оперировали рабочие дружины
и отряды. Туда не рисковали показываться и союзные
офицеры и добровольцы. Таким образом, опять наметились
две зоны. С одной стороны, рабочие окраины, а с другой—
центр, в котором находились союзники и добровольцы.
Черная Книга.—8.

V
Совещание социалистических партий. Действия военно-революционного Комитета. Заседание городской думы. Безработица, дороговизна и спекуляция.
Похороны жертв уличного боя. Разложение союзо-добровольческого режима.
Переговоры украинской директории с союзниками. Договор

После уличного боя и победы союзо - добровольческого
оружия, в квартире К у л я б к о - К о р е ц к о г о
собирается
политическое совещание представителей всех социалистических партий. Это совещание было организовано по инициативе тов. Л е в к о в с к о г о . Основным, почти единственным,
вопросом этого совещания был вопрос: „Что делать?".
Собрались. Никто не хочет заговорить первый. Все ждут,
что скажут другие. Чувствуется полная растерянность правых
группировок. Первым берет слово организатор совещания
т. Л е в к о в с к и й . Он говорит о факте иноземной интервенции
города и предлагает на это активно реагировать.
— Но как?—думает каждый член собрания в ответ.
Л е в к о в с к и й кончил. Молчание. Больше никто не берет
слова. Неожиданно в это напряженное состояние врывается
решительный голос К л и м е н к о . Он резко и смело бичует
собрание своей речью. Его слова, как камни, обрушиваются на головы собравшихся интеллигентов. Сергей говорит об их
бессилии, шатании и ничегонеделании, о том, что настоящее
совещание будет много говорить, но мало делать, даже больше—
ничего не сделает, палец о палец не ударит, чтобы помешать
войскам Антанты развивать и углублять интервенцию. Сергей
заявляет, что коммунистическая партия боролась, борется и будет бороться против иностранных оккупантов и отечественной
реакции. Собрание замерло и молча слушало речь Сергея
Клцменко.
Затем от левых с.-р'ов выступает К е л ь м а н с о н . Он
поддерживает сказанное Сергеем.
Правый с.-р. Р и х т е р неожиданно прерывает совещание
и истерически вскрикивает:
— Видите, видите... я говорил... послушайте, что говорит
представитель большевиков. С ними разве можно сговориться?
После этого выкрика, с места встает К у л я б к оК о р е ц к и й и говорит:

— В виду высказанного представителем большевиков,
собрание приходится закрыть до более благоприятного момента в политической обстановке.
Сергей с места кричит:
— До восстановления Советской власти!
Собрание расходится. Все обвиняют большевиков в непримиримости и сепаратизме. Но иначе Сергей не мог поступить. Этого требовала тактика переживаемого момента.
Что касается рабочих, то они в период уличного боя не
могли оставаться праздными' зрителями. Они рвались в бой
против союзников и добровольцев. Но рабочие массы к борьбе
были мало готовы как материально, так и организационно.
Кроме того, было чрезвычайно опасно создавшееся положение вещей.
Выступить заодно с петлюровцами, которые не переставали вести борьбу против большевиков, было нельзя. Пойти же
с оружием в руках против украинской директории и союза
добровольцев не было ни сил, ни оружия. Оставалось выжидать.
Областной комитет КПУ вопрос о выступлении рабочих
широко дискуссировал. В результате этой дискуссии было
решено, что необходимо временно воздержаться. Однако, к
концу уличной борьбы, когда стала ясна картина поражения
республиканских войск, рабочие дружины не утерпели и втянулись в бой. Они захватили рабочие окраины и стали там
хозяевами положения. Туда никто не впускался и никто
не выпускался оттуда.
Только в ночь с 19 на 20 декабря рабочие дружины по
директиве военно-революционного комитета КПУ, во главе
которого стоял Коля Г о л у б е н к о , ушли из Одессы.
В ночь на 20-ое декабря, около 4-х часов ночи, в парк
Хаджибеевского лимана прибыла партия бойцов,ч еловек в 70,
которая назвала себя отрядом военно-революционного комитета города Одессы. Это были отступившие из города коммунары-рабочие. Все при оружии. Кроме того, при отряде
имелось 4 подводы с вооружением и пулеметами.
Именем штаба военно-революционного комитета было
истребовано от населения отвести для всех помещения для
ночевки. Кроме того, было из'ято необходимое количество

имущества для походного оборудования отряда. На все забранные вещи были выданы квитанции с печатями и подписями
чинов штаба. Командовал отрядом освобожденный 19-го декабря из тюрьмы Г о л у б е н к о .
Отряд военно-революционного комитета окружил со всех
сторон парк Хаджибеевского лимана и никого оттуда не выпускал
и не впускал. Жители лимана были как бы арестованными.
Только 20-го декабря, т.-е. через сутки, отряд, погрузившись на подводы, отошел по направлению к станции Выгода.
После этого сведения об отряде военно-революционного комитета крайне туманны. Однако, доподлинно известно, что 1-го
января 1919 года отрядом тов. Г о л у б е н к о был занят город
Овидиополь. Заняв город, революционные партизаны стали
производить вылазки и нападения на имеющиеся в окрестности
поместья и усадьбы помещиков.
Сейчас же после уличного боя, т.-е. 19-го декабря 1918 г.,
собирается на заседание одесская городская дума. Дискутируется вопрос об организации власти. Выступающие ораторы
находят невозможным возглавление власти назначенным союзниками военным губернатором. Они призывают думу руководствоваться положениями, изданными временным правительством. В результате дискуссии, Дума принимает резолюцию,
предложенную с.-р'ами. Она гласит:
„Дума, возобновляя свою деятельность в полном об'еме всех полномочий, предоставляемых ей
городским положением, изданным временным правительством, еще раз подтверждает, что Одесса
является нераздельной частью единой демократической России. Стоя в вопросе о создании власти
всецело на точке зрения постановления с'езда земств
и городов в Симферополе, дума заявляет, что впредь
до организации краевой или местной власти, в соответствии с этими постановлениями, в Одессе
власть должна быть передана коллегии, в составе
главы военного командования, городского самоуправления и комиссара временного правительства".
Но эта резолюция осталась только резолюцией. Никто
на нее не обратил внимания. Городской голова несколько раз

посещал, по вопросу об организации власти, военного губернатора Г р и ш и н а-А л м а з о в а. Вел с ним переговоры, в результате которых была организована краевая добровольческая
власть только лишь с участием представителя городского самоуправления, в лице городского головы, инженера Б р а й к е в и ч а .
Этот фиговый листок вполне допускался реакцией, ибо инженер
Б р а й к е в и ч принадлежал к „государственно мыслящей партии"—к кадетам. Он был не только не опасен, но даже полезен.
23-го декабря происходят похороны добровольцев, павших
в уличном бою. В кафедральном соборе архиерейским служением, при участии многочисленного духовенства, началось
торжество. На похороны вышла вся одесская и приезжая
буржуазия. Нарядные дамы облекли себя в траурные одеяния.
Повсюду несся запах дорогих духов. Был праздник роскоши
и печаль смерти. Внутри собора подряд стояли 26 гробов
убитых офицеров, удостоившихся столь почетной церемонии.
Кто был попроще, тот был похоронен без торжественного служения столь высокого духовенства и без театральной скорби
буржуазии. Кроме убитых офицеров, в этот день хоронили
еще убитую сестру милосердия, которая вместе с добровольцами участвовала в бою.
На торжестве в соборе присутствовали: французский консул Э н н о е супругой, представитель французского командования, городской голова инженер Б р а й к е в и ч , представитель
ставки генерала Д е н и к и н а , военный губернатор Г р и ш и н А л м а з о в и... еврейская депутация, состоящая из сливок
городской еврейской буржуазии. У гробов с убитыми стоял
почетный офицерский караул. Отпевавший архиепископ кишиневский и херсонский Анастасий обратился к собравшимся
представителям иностранной и русской буржуазии с речью, в
которой, между прочим, сказал:
— Опять мы видим перед собою жертвы, но мы
надеемся, что настанет момент просвета, что эти
жертвы принесут нам просвет.
Речь архиепископа была глубоко „проникновенная". Многие плакали. После речи началась панихида.
После всех церемоний в час дня похоронное шествие
торжественно двинулось на кладбище. Процессия растянулась

на несколько кварталов. В роскошных гробах под национальными трехцветными флагами, медленно колыхаясь на руках у
офицеров, двигались павшие добровольцы. Вокруг гробов и на
гробах—цветы. В первых рядах сопровождающих—знатное
офицерство и крупная буржуазия. Несколько оркестров играет
похоронный марш. Впереди же похоронной процессии двигаются бронированные автомобили, придающие всему торжеству
воинственный вид. Кроме того, автомобили были на случай
нападения на процессию большевиков, что считалось добровольцами вероятным.
Не так прошли похороны республиканцев. Лежали они в
морге, в простых деревянных некрашенных гробах.
К 8-ми часам утра 24-го декабря был назначен вынос их
тел на кладбище. К этому времени, к моргу, что на Валиховском переулке, начал стекаться рабочий люд. Вместо нарядных и богатых похорон вчерашнего дня—голодающие и плохо
одетые рабочие. Уже к 9-ти часам утра Валиховский переулок
и прилегающие к моргу кварталы запружены народом. Толпа
состояла исключительно из рабочих и трудящихся. Своим
приходом они демонстрировали свое отношение к вновь образованной власти добровольцев.
Порядок у морга сохраняли пешие и конные вартовые.
Кроме того, в толпе шмыгали „шпики" из сыскного отделения.
В 9 '/г часов из морга выносят 33 гроба с убитыми. Каждый гроб вызывающе покрыт красной материей. Невольно
рождался вопрос: почему не национально-украинской материей
покрыты гробы. Ответ ясен: потому что хоронили республиканцев рабочие и социалистические левые украинские организации. Красной материей им хотелось наиболее сильно оттенить революционную роль происходящих похорон. Здесь, как
и на похоронах добровольцев, многие в толпе плачут. Разница
лишь та: там скорбела буржуазия, здесь—рабочие.
Гробы несут рабочие на руках. Каждый старается протиснуться поближе и стать в очередь для носки гробов. Наглым издевательством прозвучало присутствие на революционных похоронах городского головы, инженера Б р а й к е в и ч а ,
преподнесшего венок от городского самоуправления. Вчера
он хоронил добровольцев, произносил соболезнующие речи

и возлагал на добровольческие трупы цветы. Сегодня же он,
с тем же скорбным выражением лица, делает это на революционных похоронах. Так могут поступать либо прохвосты,
либо политикантствующие авантюристы от буржуазии.
Среди множества венков выделялся громадный венок из
красных цветов от совета рабочих депутатов; затем шли
венки от социалистических партий, украинских организаций и
профессиональных союзов. Всего было 44 венка.
Оригинальной и привлекающей всеобщее внимание толпы
была фигура украинского крестьянина-бедняка, несущего большой черный крест, обвитый колосьями ржи. Это была эмблема,
указывающая на социальное происхождение убитых.
В последнюю минуту, когда похоронная процессия уже,
было, тронулась в путь, прибыли представители власти и, потребовали от организаторов похорон изменения маршрута.
Вначале последние не соглашались, думая опереться на толпу.
И, действительно, толпа производила внушительное впечатление. Однако, в результате переговоров, под угрозами,
ответственные распорядители похорон уступили. Шествие
двинулось по новому маршруту. Толпа поет украинские и
революционные песни. Этого уже никто не посмел запретить.
Буржуазия, ожидая вооруженного столкновения, попряталась.
Улицы в этот период принадлежали рабочим.
На братской могиле произносились зажигающие, насыщенные ненавистью к добровольцам речи. Повсюду шныряли
„шпики". В этот день им удалось „накрыть" многих неосторожных и увлекающихся революционеров.
В день похорон республиканцев рабочие не работали.
Была об'явлена однодневная забастовка протеста. Не работал
также и трамвай.
Между тем, добровольцы не дремали. Воспользовавшись
уходом рабочих на похороны, полиция совместно с добровольческими офицерами организовала облавы в рабочих кварталах.
Первая облава происходила на Пересыпи—в этом самом крупном рабочем центре города Одессы. Искали оружия. Но облава
принесла очень незначительные результаты. Полицию ждали,
все было упрятано. Однако, с этого дня, т.-е. 24-го декабря,
почти каждый день совершались облавы. Одна сменяла другую.

Кроме оружия, искали большевиков. Целую неделю полиция хозяйничала в рабочих кварталах. Переворачивала все
рабочее имущество, бесчинствовала и делала то, что ей заблагорассудится. Море наглости и издевательства было совершено в эту неделю над рабочим классом города Одессы. Но
ничего даром не пропадает. Не пропало и это.
Приближается день 9-го января. Социалистические партии
задумали его отпраздновать. Однако, добровольцы запрещают
какие бы то ни было манифестации и массовые собрания.
Все же, по инициативе большевистских организаторов и агитаторов, в рабочих районах были организованы летучие митинги.
К этому времени начались массовые аресты и налеты на
рабочие организации. 23-го января был арестован член правления союза печатников тов. Т е п е р, затем был захвачен
секретарь союза рабочих-пекарей тов. Михаил К у р с и многие другие. В этот же период были совершены налеты добровольческой охраны на рабочие клубы. Обыск и аресты в
клубе имени Михайловского были произведены во время собрания рабочих для прослушания просветительной лекции. При
налете на клуб имени Ратнера, были арестованы все присутствующие в нем, и отпущены только после опроса в участках.
Кроме того, был совершен обыск в союзе металлистов. Не
прекращались облавы. Однако, это наступление на рабочие
организации дало весьма ничтожные результаты. Кроме того,
в силу реакции, подпольные организации еще больше зарылись
вглубь и искусно замаскировались. Они крепли с каждым днем.
В особенности широкое применение получили аресты рабочих в железно-дорожных мастерских. Так, например, в один
день там было арестовано свыше 50-ти человек смазчиков,
мастеровых, служащих службы сборов и других. В связи с
арестами рабочих, исполнительный комитет совета профессиональных союзов, во главе которых еще продолжали стоять
большевики,' отправил городскому голове письмо следующего
содержания:
„По имеющимся достоверным сведениям в „Петроградской гостинице помещается учреждение под
названием „Осведомительный отдел", производящее
в административном порядке аресты.

Исполнительный комитет, учитывая волнение,
вызываемое среди рабочих возрождением лишь под
иным названием старых охранных отделений, просит
городского голову принять все необходимые меры
для выяснения прав возникновения означенного
учреждения".
И это пишет меньшевик А с т р о в , входящий в состав особого совещания при военном губернаторе другому члену этого
же совещания, городскому голове, инженеру Б р а й к е в и ч у.
Наглость и обман рабочего класса у его врагов не знали
границ.
Между тем, положение рабочего класса со дня на день
становилось все хуже. Благодаря блокаде Одессы республиканскими войсками, развивалась безработица, дороговизна, а
з а ними их неизбежная спутница—спекуляция. Вся тяжесть
создавшегося положения ложилась на плечи рабочего класса.
В силу этого революционное настроение среди рабочих и
трудящихся росло. Вместе с рабочим классом принуждены
были леветь и меньшевики. Правда, они плелись на буксире,
но настроение рабочих было столь явно, что поворот в их
политике был неизбежен и необходим. В противном случае>
меньшевики рисковали потерять доверие рабочего класса.
В своем печатном органе „Южный Рабочий" от 23-го декабря
1918 года ( № 223) меньшевики писали:
„То, что произошло в Одессе, выходит за пределы событий чисто местного значения. Это лишь
начало гражданской войны в „южной России" по
новой терминологии. Гражданская война не только в
совдепии, но и на Украине становится, повидимому,
единственным методом установления „порядка" и
разрешения вопроса о власти".
Революционная борьба, как видно из приведенной выдержки, кое-чему научила одесских меньшевиков. Они стали
понимать, что без борьбы буржуазия власти кому бы то ни
было не отдаст. Но, имея способность делать правильные
умозаключения, меньшевики все же не могли дойти до актчального революционного действия. Признавая, что вопрос о
власти можно решить только гражданской войной, они к этой

войне рабочий класс не звали и не вели. Видя всю несостоятельность меньшевистской партии и ее политики, рабочие города все больше и больше уходили из-под влияния
меньшевиков. Меньшевики теряли доверие в рабочем классе.
Это видно, хотя бы, из следующих событий. Меньшевики и
с.-р'ы решили развернуть интенсивную антисоветскую агитацию. В ход были пущены все средства. В художественном
театре, с целью антисоветской агитации, был назначен „суд
над Лениным". Обвинителями выступали меньшевик С у х о в
и правый с.-р. Р и х т е р . Защитник был левый с.-р. профессор
Щ е п к и н . На суд явились почти исключительно рабочие.
З а л художественного театра был переполнен. Интерес и внимание к происходившему суду были огромные. Но, к удивлению меньшевиков и с.-р'ов, все симпатии были на стороне
обвиняемого.
Оружие было повернуто против них же
самих. Обвинители С у х о в и Р и х т е р прилагали все
усилия своим красноречием убедить рабочих в том, что
Л е н и н ведет рабочий класс на погибель. Они оперировали самыми дешевыми демократическими способами. Они,
главным образом, обвиняли Л е н и н а в том, что он над
рабочими производит эксперименты, словно медик над трупами, и что эти эксперименты стоят много крови рабочему классу. Но это не помогает. Рабочие освистывают
обвинителей и горячо радуются каждому удачному слову
защитника. Собравшиеся на суд рабочие, к ужасу меньшевиков, оказались „ленинцами". А, ведь, билеты на суд
распределялись по подбору меньшевиками же. Таково было
настрорние рабочих масс.
Что касается пленума и перевыборов совета рабочих
депутатов, назначенных на 22-ое декабря, то им, при создавшейся обстановке, легально и открыто собраться было совершенно невозможно. Это во-время учла коммунистическая
организация г. Одессы, решившая, при настоящих условиях,
пленума не созывать.
Решение коммунистов, в конечном результате, определилось в оповещении президиума исполнительного комитета
совета рабочих депутатов старого созыва, разосланном по
районам фабрик и заводов. Это оповещение гласило:

„От

президиума совета рабочих
депутатов
В виду того, что 21-го декабря, вечером, в президиум поступили официальные заявления от двух
партий, имеющих бесспорное большинство в новоизбранном совете рабочих депутатов, а именно от
партии коммунистов-большевиков и левых социалистов-революционеров, о том, что созыв совета при
данных условиях, когда ему грозит расстрел, не
желателен, президиум, относясь к этим заявлениям,
как к заявлениям большинства самого совета, постановил созыв пленума, назначенного на 22 декабря,
отменить. Выданные же мандаты остаются в силе.
П р е з и диум".
Легально существовал лишь меньшевистский „Центропроф". Он мог собирать легально свои собрания. Этих собраний
не боялась буржуазия. Она знала, что „их добрые друзья—
меньшевики" оградят их от всяких неприятностей, могущих быть
совершонными рабочим классом. 22-го декабря созывается
пленум центропрофа; целью созыва были—очередные перевыборы исполнительного комитета. Подготовительная кампания к этим перевыборам велась, главным образом, меньшевиками. Коммунисты же были заняты вопросами организации
подполья и подготовкой пленума совета рабочих депутатов.
Все же на пленуме центропрофа развернулась
широкая
борьба политических группировок. Однако, левые имели мало
шансов на победу. Но борьбу они вели все же упорную. З а
правыми было большинство. Среди левых политических группировок были коммунисты, левые с.-р'ы и частично анархисты
во главе с Сашей Ф е л ь д м а н о м . Среди правых — меньшевики. На пленуме было представлено 40 профессиональных
союзов из общего числа 45, в числе 89 делегатов. Учтя
обстановку и неизбежную победу меньшевиков, левые совершенно отказываются от участия в перевыборах, в силу чего
в них приняло участие лишь 24 союза (53 делегата). Они
избрали исключительно меньшевистский исполком, во главе которого стал видный меньшевистский д е я т е л ь — А с т р о в .

Но не долго пришлось меньшевикам играть руководящую
роль в профессиональном движении г. Одессы. Рабочие все
больше и больше стали отходить от меньшевиков. Все усиливающаяся безработица, с одной стороны, и дороговизна—
с другой, давали свои неизбежные последствия—рост революционных настроений среди трудящихся.
В первых числах января 1919 года обострение классовой
борьбы ознаменовалось рядом стачек и забастовок, происшедших на экономической почве. На водопроводной станции протекала итальянская забастовка, грозящая с минуты на минуту
перейти в открытую стачку. Бастовали, кроме того, служащие
центральной телефонной станции. Они требовали увеличения
жалованья, в зависимости от роста цен на продукты и товары.
Забастовка центральной телефонной станции нарушила весь
процесс работы государственного аппарата власти. Неминуемо
власть должна была вмешаться в экономическую борьбу служащих. И в результате, вмешательство военного губернатора
Г р и ш и н а - А л м а з о в а сломило упорство служащих центральной телефонной станции. Забастовка ни к чему не
привела.
Кроме того, бастовали смотрители дворов. Между ними
и домовладельцами назрел серьезный конфликт. Рабочие волновались. Нужда и голод трудящихся масс достигали громадных размеров.
Между тем, буржуазия и союзо-добровольческие круги
утопали в роскоши и изобилии. С одной стороны, среди рабочего класса царствовал Ц а р ь - Г о л о д , с другой—в кругах
реакции—полнейшая вакханалия, расточение всех ценностей.
Буквально происходил пир во время чумы. Первоклассные
кафе были переполнены. Развивалась картежная игра. Заработала рулетка. Офицеры устраивали кутежи и попойки. Тратились громадные суммы денег. Командный состав союзных,
добровольческих, польских, сербских и других отрядов пьянствовал. Открылась свободная продажа царской „казенки" со
всеми вытекающими отсюда „прелестями", пьяные компании
безобразничали и дебоширили на улицах города.
В городе открыто совершались самые чудовищные бесчинства. На улицах избивались и арестовывались граждане только

лишь з а то, что у них, по пьяной фантазии добровольческих
офицеров, „большевистские рожи". Сильнейшим образом развился антисемитизм. Бесчинства и капризное своеволие союзного и добровольческого офицерства проходили совершенно
безнаказанно. Город изо дня в день потрясался новыми рассказами об ужасах, учиненных офицерами.
В особенности общественное мнение было взволновано
случаем, имевшим место на улице Гоголя.
Группа пьяных добровольческих офицеров случайно наткнулась на двух бедно одетых еврейских подростков. Одному
из офицеров почудилось, что у еврейских мальчиков „большевистские рожи". Моментально еврейские мальчики окружаются офицерами, и начинается допрос. „ Д а кто вы такие?",
„ Н е большевики-ли?" и пр. „Вы коммунисты! жиды!"—вдруг
выпаливает один из офицеров. Другой ударяет одного из
мальчиков по лицу. Начинаются побои. Мальчишки бросились
бежать. Офицеры—за ними. Вскоре поднялась стрельба
из револьверов. Пьяные офицеры увлеклись погоней/ стреляли в воздух и кричали: „Лови коммунистов! лови жидов!".
Мальчики в ужасе мчались по улице Гоголя.
Достигнув
лестницы, ведущей в порт, они ловко по ней начали спускаться
вниз. Офицеры—за ними. И только внизу, у подножья лестницы,
мальчики были настигнуты. Кровавому издевательству не было
предела. Вначале избили, а затем пристрелили. Таковы были
нравы и обычаи при „твердом порядке", вводимом союзниками
и добровольцами.
Что же делали в этой обстановке полного разложения
союзо-добровольческого режима меньшевики и правые эсеры?
Они протестовали,—и только. Становились в позу, произносили речи и торжественно хоронили жертвы добровольческого
бесчинства. В лучшем случае они ходили „к властям" и устрашали протестом. Но это мало кого пугало. „Власти" знали,
с кем имели дело, молча выслушивали, обещали „принять
строгие меры", и на этом вся комедия протеста ограничивалась.
А, между тем, безработица росла. Голод усиливался. Меньшевики решают призвать буржуазию на помощь трудящимся,
хотят подачками буржуазии смягчить положение рабочего

класса. С
воззвание:

этой

целью
„Ко

'

меньшевики
всем

выпускают

гражданам

следующее

Одессы

Тысячи рабочих выброшены за ворота фабрик
и заводов. Тысячи людей, лишившись работы, голодают. По данным больничной кассы деревообделочного производства, в последнее время смертность
достигает 75 человек на тысячу.
В настоящий момент безработица свирепствует
среди потомственного пролетариата, не имеющего
никаких сбережений и живущего исключительно со
своего заработка.
Долг имущего населения прийти на помощь
безработным и их семьям.
При совете профессиональных союзов- открыт
сбор пожертвований в фонд безработным.
Рабочие Одессы ждут массового притока средств
в этот фонд. Сборы и пожертвования следует направлять по адресу: Совет профессиональных союзов, Николаевский бульвар, 13.
Исполн. комитет профсоюзов".

Однако, зов меньшевиков к буржуазии и к имущему классу
города остался гласом вопиющего в пустыне. Буквально никто
из буржуазии по этому адресу не явился, а также никаких
средств и ценностей в совет профсоюзов не прислал. Меньшевики забыли, что буржуазия способна лишь душить рабочего,
эксплоатировать его, но отнюдь не приносить ему жертвы и
помощь в тяжелое время. Это неизбежное зло, и в то же время
добро для рабочего класса.
Зло—потому, что
рабочий
класс претерпевает ряд тягчайших бедствий, а добро—потому, что эти действия толкают рабочий класс на активную
революционную борьбу.
Буржуазия роет сама себе могилу. Рыла она ее себе и в
борьбе рабочего класса против союзо - добровольческого режима и интервенции. Чем больше обострялось и отягчалось
материальное положение рабочего класса города, тем больше
рабочие осознавали свои классовые цели и интересы.

Увеличивается безработица. Растет дороговизна и спекуляция. Процент безработных только в 11 союзах на 1 октября
исчислялся цифрой 16,05% по отношению ко всему числу
членов союза, а уже на 1 января 1919 г. в этих же одиннадцати союзах цифра эта возросла до 22,08%. Чем дальше, тем
процент безработных неизменно рос. Вскоре количество безработных возросло до 4 0 % . По другому источнику, на 1 января 1919 г. число безработных в 15 союзах возросло до
67,6% по отношению ко всему количеству членов в этих
союзах.
В связи с создавшейся обстановкой, в рабочих кругах
возникает идея создания „Совета безработных". Меньшевики,
ясно,—против. Но их агитация и их влияние в этом вопросе
уже не помогают. Рабочие массы стихийно стремятся к самоорганизации для борьбы з а свои классовые интересы. В мягкосердечие и в возможность широкой помощи со стороны буржуазии рабочий класс не верил. Не верил рабочий класс и в
воззвания меньшевиков, обращенные к имущему населению
города.
Рабочие понимали, что только борьбой можно вырвать
у буржуазии блага жизни, что никакие мольбы и просьбы, как
бы красноречиво они ни были изложены, не помогут. Это
понимал рабочий класс, но никак не могли понять меньшевики.
Ясно, что они стояли против создания рабочего органа для
борьбы против безработицы—Совета безработных.
Исполнительный Комитет Профессиональных Союзов, имея
меньшевистское большинство, также высказался против создания Совета безработных. Этим он еще больше пал в глазах
рабочего класса. В результате борьбы вокруг вопроса о „Совете безработных" рабочие все же одержали верх. Совет
безработных был организован. В него вошли только левые
политические партии, а именно: коммунисты, частью анархисты и революционно-настроенные беспартийные рабочие из
безработных.
В городе, между тем, продолжался кошмар. Не только
большевиков, но и социалистов ловили повсюду, по первой же
указке убивали, а потом коротко отписывались: „Убит при
попытке к бегству".

Ежедневно газеты сообщали о таинственных кровавых
находках. В особенности много трупов, изувеченных, избитых
и расстрелянных, находили по утрам в Александровском парке.
Палачи даже не заставляли себя приложить некоторые усилия и найти место расправы и казни вдали от города. Царствовала кровавая вакханалия и безудержный кровавый белый
террор.
Арестовывая, добровольцы и союзники мало разбирались
в политических убеждениях и оттенках. Очень часто под
пьяную руку в кровавую расправу попадались правые с.-р.,
меньшевики, ибо все же они „жиды" и „социалисты".
Вся эта обстановка кровавого белого террора чрезвычайно обострила классовую борьбу. Власти восстановили против себя не только рабочий класс, но и мелкую городскую
буржуазию. Ненависть к оккупантам и к их прислужникам достигла громадных размеров. На окраинах, в рабочих районах,
рабочие на кровавый белый террор отвечали красным террором. Горе было тому неосторожному добровольческому
офицеру, который поздно вечером забредет в рабочие окраины города. Он, в лучшем случае, будет избит, а в худшем—
убит. В катакомбах Одесской каменоломни, на слободке—
Романовке, нередко находили убитых офицеров.
17 февраля железнодорожными рабочими, в знак протеста
против союзо-добровольческого режима, был произведен взрыв
поезда, стоящего на юго-западной ветке ж.-д. путей. После
взрыва оказались легко ранеными два союзных солдата. Моментально стоящие в эшелонах союзные солдаты открыли
беспорядочную ружейную стрельбу. Стреляли по случайно
проводившим в это время рабочим.
В результате, „на поле брани" остались лежать два трупа.
Это были рабочие, подстреленные союзными солдатами. Убитых рабочих союзные солдаты, по указке своих командиров,
повесили у железнодорожного моста и прикрепили к ним
дощечку с надписью: „Предупреждение большевикам".
Это кровавое событие сильно взволновало ж.-д. рабочих.
И не только их. Взволнован был весь рабочий класс города
Одессы. Усилился приток рабочих в нелегальные политические и боевые организации. Беспартийные рабочие вступали

в партийные боевые дружины. Участились случаи убийств офицеров, неосторожно появлявшихся в позднее время на рабочих
окраинах. Взрывалось ж.-д. полотно, летели в воздух взорванные подрывниками-дружинниками ж.-д. мосты, горели военные склады и амбары. Борьба с часу на час разрасталась.
Мелкая буржуазия города также резко изменила свое
отношение к власти и к союзникам. Кровавый белый террор
ее отпугивал и отталкивал от еще недавно признанных „избавителей". Не принимая активного участия в борьбе, мелкая
буржуазия ограничивалась лишь совместными протестами.
Она, как бы сказать, показывала кулак, но для удобства
сжимала его в кармане. Но все же по улицам города, в под'ездах, в пассажах и на перекрестках можно было услышать
негодующие речи и выпады против добровольцев и союзников.
По вечерам собирались кучки мещан и рассказывали друг
другу правдивые и вымышленные истории о „кровавых находках", об избиении, аресте, расстреле и пр. Учтя эту все
усиливавшуюся уличную агитацию, с одной стороны, и недоброжелательное отношение населения к союзникам и добровольцам—с другой, военный губернатор, генерал-майор Г р иш и н - А л м а з о в издает следующее обязательное постановление:
„ О б я з ате л ь н о е п о с т а н о в л е н и е
Виновные в произнесении публично выражений,
оскорбительных для русской или союзнической
армий, или частей их, или же выражений, направленных к возбуждению враждебного отношения к
русской или союзнической армии, или частям ее,
подвергаются заключению в тюрьму или крепость
на три месяца, или же денежному штрафу до
3000 рублей.
На наложение взысканий, упомянутых в настоящем постановлении, уполномачиваю градоначальника города Одессы.
Военный губернатор Одессы и примыкающего
района, Ген.-майор Г р и ш и н - А л м а з о в " .
Черная Книга,—9.

Добровольческое офицерство и охранка поняли это постановление по-своему. По почину любого доносящего и без оного,
арестовывали подчас совершенно непричастных к политической
жизни граждан, вели их в полицейский участок, там накладывали на них „штраф" или, проще говоря, обирали карманы, а
затем, чтобы скрыть преступление, уводили в тюрьму, причем
по дороге, „при попытке к бегству", расстреливали.
„Твердый порядок", вводимый союзниками при помощи
добровольцев, оттолкнул от себя все слои населения и даже
торговую буржуазию. В сильной мере, если не в главной,
этому способствовал царствующий в городе голод. Голодали все слои населения, кроме крупной буржуазии и офицерства. Обещания союзников накормить и одеть всю Одессу
не оправдались. Даже больше того—союзные солдаты и одесский гарнизон поглощали те незначительные запасы, которые
город имел.
Голод усиливался, росла дороговизна, развивалась безработица. Союзные же солдаты, в своей массе, продолжали оставаться в полном неведении и непонимании происходящих
событий.
Их продолжали уверять, что союзники пришли на Украину
для уничтожения австро-германского режима и освобождения
от него „русского народа". Для иллюстрации приведем следующий эпизод, имевший место в городе Одессе.
1 января 1919 г. в городском театре был устроен торжественный вечер и спектакль для союзных солдат, главным
образом для французских моряков. Собрались. Повсюду в
тратре льется веселая французская речь. Мелькают головные
уборы моряков с лентами, пестреющими надписями. Вот лента
с надписью „Мирабо", там „Ренан", „Снахи", „Жюль Мишле"
и другие.
С приветственной речью выступает городской голова
инж. Брайкевич. Его речь, произнесенная на чистом и безукоризненном французском языке, гласила:
„Граждане, офицеры, матросы и с о л д а т ы !
Россия вместе с вами начала войну за свободу
народов, которым грозило иго Германии. Теперь

вы, победители, пришли сюда, чтобы помочь восстановить нашу армию, освободить нашу родину от
горя и несчастий, принесенных нам немцами".
Но, с другой стороны, союзным морякам и солдатам
говорили другое большевики. Союзные суда и казармы заполнялись листовками и воззваниями. Невидимая нить начала
виться между оккупационными солдатами и рабочим классом.
Что оказалось сильнее—обман буржуазии или правда рабочего
класса—показало будущее.
Между тем, в городе было неспокойно. Волновались рабочие. Протестовала мелкая буржуазия. Каждое утро на столбах
появлялись, неизвестно кем наклеенные, большевистские прокламации. Широко развилась агитация среди войск союзников.
Учитывая все это, военный губернатор, генерал-майор ГришинАлмазов, решает принять исключительные меры.
Он об'являет г. Одессу и ее окрестности на военном положении. Военное положение было направлено исключительно против
большевиков и отчасти против петлюровцев, все еще продолжавших блокировать город. Приказ о военном положении гласил:
„ О т командующего частями добровольческой армии
в районе г. Одессы и военного губернатора г. Одессы.
Принимая во внимание:
1) что Одесса находится на театре военных
действий,
2) что все окрестности города, входящие в состав
градоначальства, еще заняты бандами петлюровцев
и др. грабителей,
3) что в самом городе спокойное течение жизни
часто нарушается разбоями и грабежами,—
я, в интересах успешности военных действий, обеспечения мирной жизни граждан г. Одессы и в целях водворения порядка, признаю необходимым считать подведомственные мне местности на военном положении.
Командующий войсками добровольческой армии
в районе г. Одессы и военный губернатор г. Одессы
Генерал-майор Г р и ш и н - А л м а з о в .
30/XII 1918 г , г. Одесса".

Но на этот приказ мало кто обратил внимание. В административном отношении он также мало принес пользы. Военных
действий против петлюровцев об'явленное военное положение
не улучшило, ибо они вообще не велись; с украинской директорией союзниками велись переговоры. Что касается разбоев
и грабежей, то они с об'явлением военного положения не уменьшились, а, наоборот, увеличились, ибо добровольцы и охранка
повели себя еще наглее прежнего.
Офицерские налеты и грабежи сменяли друг друга. На
улицах города продолжались избиения мирных граждан только
за то, что у них „большевистские рожи". Вот что пишет о
переживаемом городом времени кадетский орган „Одесский
Листок" (13/11—19 г., № 40):
„Одесса скоро будет завидовать Совдепии: по
последним сведениям, там выдают теперь по полтора
фунта хлеба на душу в день (по крайней мере, привилегированному классу — пролетариату), а у нас
одну четверть, правда, равноправно.
Там все высшие учебные заведения работают, а
у нас они закрыты от холода.
Наступает ночь, и одессит погружается в область
тьмы. Тьма на улицах, тьма в домах. Бандитизм,
налеты стали бытовыми явлениями. Сидишь в темной
нетопленной комнате и наслаждаешься
звуками
стрельбы из разных видов оружия, которая раздается
у тебя под окнами.
А тут перед глазами судьба Киева и других
губерний Украины. Внутри же у нас не все благополучно. Безработица охватывает широкие слои, и
вместе с ней растет и озлобление. На последнем
собрании безработных был освистан социалистический лидер—левый меньшевик. Удельный вес этого
факта, что ни говори, весьма велик".
К рисунку буржуазного журналиста вряд ли требуются
добавления. К 15 февраля 1919 г. в Одессе уже насчитывалось
до 25 тысяч безработных. А это говорило само з а себя. Буржуазия была вновь в ужасе. Она боялась большевистского рабочего восстания. Это бессилие властей восстановить порядок,

эта немощность союзных представителей ориентироваться в
создавшейся обстановке, заставляли их итти по линии наименьшего сопротивления. Это была линия переговоров с представителями национально-кулацкого движения на Украине. Союзники усилили ход переговоров с украинской директорией.
Между тем, большевистское движение на Украине росло.
Ряды приверженцев украинской директории народной республики уменьшались с каждым днем. Территория, занимаемая
республиканскими войсками, также становилась все меньше и
меньше. Целыми полками переходили петлюровские войска на
сторону Советских войск, в Красную армию. Про украинскую
директорию в Одессе рабочими очень удачно была составлена
частушка, облетевшая потом всю Россию. В одном месте этой
частушки поется:
„ В вагоне директория,
А под вагоном территория".
В отчаянии вожди национально-кулацкого движения на
Украине идут на все уступки Антанте, просят у нее помощи
и поддержки.
Вот один из документов, рисующий положение украинской
директории и характер ее переговоров с союзниками:
„Д е к л а р а ц и я
В ответ на вашу бумагу, директория постановила:
признавая свои ошибки, просить французское командование помочь директории в борьбе с большевиками.
Директория отдает себя под покровительство
Фракции и просит французские власти руководить
директорией в отношениях: дипломатическом, военном, политическом, экономическом, финансовом и судебном, впредь до окончания борьбы с большевиками.
Директория надеется на великодушие Франции
и других держав согласия, когда по окончании войны с
большевизмом возникнут вопросы о границах и нациях.
Члены Директории: П е т л ю р а , Ш в е ц ,
Макаренко.
Председатель совета министров О с т а п е н к о " .

Таков был язык украинской директории в переговорах
с союзниками. Чем меньше становилась территория украинской директории и чем больше увеличивалось дезертирство из
ее рядов, тем беспомощнее и слабее был дух, которым жила
и разговаривала украинская интеллигенция, возглавлявшая
народную республику.
В последних числах января месяца 1919 года между
союзниками и Петлюрой было достигнуто соглашение. Был
подписан договор, позорнее которого не знает практика
международных отношений. Вот его текст на украинском
языке:
„1. Директория Украшсько! Народньо! PecnyÖAiки входить на федеративних основах в склад едино!
i нед1лимо1 Pocii, яка вщроджуеться.
2. Директор1я УНР складае коалщшний уряд,
котрому i передав Bei права.
3. Украшська Народня Республжа обов'язуеться
вс1ма силами боротись проти б1лыповиюв, що находиться в межах Республики.
4. УНР вЦдае до розпорядимости спещяльно
складеного штабу Bei вШська для наступно! акцп
проти бПьшовиюв Великоросс!.
5. Bei озброеш В1дд1ли республшанського вшська мусять бути об'еднаш i ш'длегл! загальшй
оргашзацп.
6. В оперативному вщношенш республжанське
вшсько шдлягае спещяльним штабам.
7. Оперативний штаб формуеться в сл1дуючому складБ
а) голови союзного командування — генерала
д'А н с е л ь м а;
б) одного представника добровольно! армп—
ген. Г р 1 ш 1 н а - А л м а з о в а ;
в) одного представника польських легюнер1в—
полковника Д з е в а н и ц ь к о г о .
8. Д о вищезазначеного штабу входить представник Украшських республжанських вшськ — начальник штабу ген. М а т в i ! в.

9. В мюцях, занятих республжанським вшськом,
допускаеться безборонне формування добровольно! армп.
10. Bei заложники i т1, що бились в отрядах
добровольчо'1 армп офщери, юнкери, козаки i ин.,
негайно увПьняються з правом безборонно переплати, куди вони побажають.
11. Осадний корпус отамана Яюева, що блокуе
Одесу, негайно одсувае сво!" В1ДД1ЛИ до ст. РоздЫьна
П.-З. з. д.
12. УНР вживае енергшних заход1в до недопущения трудового конгресу.
13. УНР зобов'язуеться не допустити на и териTopii coßiTiB poöiTHHHHx, салдатських и селянських
депутаив.
14. Союзне командування буде вНма засобами
шдтримувати УНР в и боротьб1 з бПыновиками
постачанням бойових приллад1в. Вищезазначений доroBip повинен бути контрасигнований Директорй'УНР.
ГНдписали: ген. д ' А н с е л ь м , ген. Б о р i у с,
кап. Л а н ж е'р о н, адм. Б а л л е , ген. Г р i ш i нА л м а з о в , контр-адм. Н е н ю к о в, полк. А н т о н о в и ч , полк. Д з е в а н и ц ь к и й , ген. Г р е к о в ,
ген. М а т в i 1 в. Секретар1: С е р к а л ь, П i л ь я".
Таков текст договора. Он говорит сам з а себя. В комментариях совсем не нуждается. Кроме того, необходимо
сказать, что этот договор предложено было подписать в 24 часа.
Если директория в 24 часа не даст ответа, то переговоры
срываются.
При предварительном подписании договора союзниками
было сказано, кроме того, словесно следующее:
— Голову директора В. Винниченка й голову
народшх MiHicTpiß В. Чеховського „вигнать, як собак",
бо вони бЫыновики. С. Петлюру усунути, бо вш
бандит. Це дословш вирази полковника Фрейденберга, яю вш тоном п'яного й лютого унтер-офщера
кинув у лице укра'шськоТ делегацй' сощял-демократу,

члену трудового конгресу Мазеш, сощялюту-революцюнеру, члену трудового конгресу Бачинському,
MiHicTpy вШськових справ Грекову, MiHicTpy торгу й
промисловости Остапенков1 (Винниченко, „ЕНдродження нацй'", частина III. Киев—Вщень).
Однако, несмотря на столь наглый тон со стороны союзников, переговоры продолжались. Представители украинской
директории выносили все. Д а ж е больше того: чем наглее
становились союзники, тем мягче вели переговоры представители украинской директории. Кроме того, тон и характер
переговоров с союзниками в сильной степени зависел от
успеха борьбы с большевиками. Что касается последнего, то
„большевизм" на Украине рос с неудержимой силой. Вместе
с ним вырастала растерянность и беспомощность украинской
директории в переговорах с союзным командованием. После
каждой победы большевиков посылалась телеграмма союзникам с выражением преданности и верности. В нашем распоряжении сохранился исторический документ—это ответ союзного командующего на одну из телеграмм Петлюры. Ответ
этот был переслан Петлюре через штаб командующего союзными силами в Одессе. Он гласит:
„Генералу д ' А н с е л ь м у
Поручаю вам передать Петлюре благодарность
з а выраженные им чувства и просить его сделать
все возможное для поддержания порядка и спокойствия в местностях, занятых его войсками, ибо установление порядка есть лучшее средство для борьбы
с большевиками и для успокоения умов.
Генерал Б е р т е л л о".
:

°'JC

;ууу,„

;

vi,

у /у

.

уУ

..

Беляевская операция. Тираспольская операция. События в Херсоне. События
в Николаеве

Село Беляевка находится к северо-западу от Одессы на
расстоянии 40 верст. Стратегическое значение этого пункта для
борющихся сторон определялось местонахождением вблизи
села станции одесского городского водопровода. Захватить

Беляевку—значило лишить город воды, а это, в свою очередь,
означало крах операций той стороны, которая занимала город.
Поэтому неудивительно, что беляевский водопровод всегда
приковывал внимание сторон, борющихся з а обладание городом. Учли это и большевики. Они вкрапили в среду беляевских рабочих городского водопровода своих агитаторов и организаторов.
С о своей стороны, союзное командование, занявшее войсками Одессу, во-время учло стратегическое значение беляевского водопровода. Туда был послан для охраны значительный
французский гарнизон.
Командированный союзниками французский отряд прибыл по назначению. В момент прихода французских солдат в
село Беляевку, как бы для встречи, собрались беляевские рабочие и крестьяне на собрание (сход). Представители схода
обратились с запросом к командованию оккупационного отряда:
— Зачем вы явились к нам? Почему наша буржуазия
подняла голову?
Командующий французским отрядом офицер через переводчика сообщил в ответ, что они, мол, не намерены вмешиваться „в их дела", а имеют своей задачей лишь поддержание
порядка—и охрану водопровода.
— Мы сами умеем делать порядок,—замечает один рабочий.
Начался импровизированный митинг беляевских рабочих
и крестьян совместно с французскими солдатами. Наиболее
активно держали себя рабочие. Они всеми средствами, мимикой лица и жестами, об'ясняли французам свои желания.
Они махали руками в направлении моря и кричали во все
горло, как-будто это могло помочь пониманию их языка:
— Вон! Вон!!
Вскоре митинг закончился. По приказанию французского
офицера, толпа разошлась и оставила в покое французских
солдат. Отряд разместился со всеми предосторожностями в
здании водопроводной станции. Рабочие притихли. Но это
только на первую минуту. Прибытие „французов" чрезвычайно
взволновало рабочих и крестьян. Было очевидно, что достаточно упасть искре, чтобы вспыхнул пожар. Так оно и случилось.

В село Беляевку приехала группа добровольческих офицеров-фуражиров, с целью реквизиции фуража. Крестьяне же
собрались в ответ — кто с топорами, кто с вилами. Было и
оружие, главным образом, австрийские „обрезы". Неожиданно
набросились на добровольцев, смяли их, стащили с коней и
прикончили топорами.
Узнав о случившемся на селе, командование французского
отряда, стоящего гарнизоном на водопроводной станции, командировало для расследования и наказания виновных небольшой отряд французских солдат. Крестьяне беспрепятственно
впустили французов в село, там их окружили, нескольких
„полонили", а офицеров зверски умертвили. Французские
солдаты охотно сдавались в плен, говоря при этом „большевик". Крестьяне их покровительственно хлопали по плечу и
приговаривали: „Ничего, брат, сойдет".
Между тем, о случившемся узнало командование французского гарнизона на водопроводе. Оно, в первую голову, немедленно потребовало выдачи трупов и пленных.
— Не мы брали, не мы будеми отдавать,—ответиликрестьяне.
Переговоры между обеими сторонами длились целых
четыре часа. З а это время командование французским отрядом снеслось по телефону с главным штабом союзного десанта.
Крестьяне же, видя пассивность и растерянность французского отряда, решили пред'явить последнему ультиматум.
Ультиматум крестьян села Беляевки был прост и короток:
— Оставить станцию и сдать оружие!
Французы на ультиматум ничего не ответили. Тогда
крестьяне перешли в наступление и атаковали водопроводную
станцию. Французский отряд без боя отступил. Крестьяне
соединились с беляевскими рабочими городского водопровода.
Составили об'единенный военно-революционный комитет.
На селе, кроме того, избрали комитет бедноты. Даже
создали и выбрали военно-революционный трибунал. Все эти
организации были построены благодаря инициативе рабочих.
Рабочие взялись з а руководство крестьянскими повстанцами.
Союзное главное командование оккупационного десанта,
узнав о событиях на городском водопроводе, чрезвычайно забеспокоилось.

В срочном порядке были сорганизованы надежные отряды
из французских, русских и польских войск. Подготовка велась
серьезная. Готовились к большой боевой операции. Отрядам
была придана артиллерия.
С молниеносной быстротой по городу стали распространяться слухи о том, что беляевский водопровод занят Советскими большевистскими войсками. На бирже и в городе паника.
Один слух чудовищнее другого. Буржуазия спешно укладывает
свои чемоданы.
Предназначенные для подавления восстания крестьян и
рабочих беляевского водопровода отряды тронулись в путь.
Не доходя нескольких верст до села Беляевки, союзнические
и добровольческие отряды остановились. Выслали разведчиков
для тщательной разведки. Одним словом, приступили к выполнению „большой" операции. С этой целью, после разведки
открыли артиллерийскую стрельбу по селу. Вели, так называемую, артиллерийскую подготовку для боя. Затем перешли
в атаку на село. Первой линией наступали добровольцы, второй—поляки, третьей—французы. Наступая, союзные и русскодобровольческие отряды открыли ураганную трескотню из
пулеметов и винтовок. Осторожно приближаются к селу.
Входят в него, и
о конфуз! — там никого из бойцов противника не оказалось.
Скрыв свое смущение, союзные и добровольческие
солдаты приступили к расправе. Избы „большевиков", руководителей восстания, сжигались. Оставшиеся на селе женщины, старики и дети расстреливались. На водопроводной
станции стал функционировать русско-добровольческий военнополевой суд. Реакция неудержно расправлялась и мстила за
восстание.
Не менее успешно и конфузно прошли для союзников
события, развернувшиеся в районе союзной зоны в городе
Тирасполе.
Гор. Тирасполь играл значительную стратегическую роль
для союзного десанта. Через город шла железнодорожная
ветка, соединяющая Одессу с Бессарабией, а значит — с
Румынией. Это был единственный сухопутный железнодорожный путь, соединяющий союзников с Европой.

30 января 1919 г., по заданию штаба военно-революционного комитета при областкоме КП(б)У, красными повстанцами
был совершен вооруженный налет на город Тирасполь.
Задачей налета было расстройство связи союзного десанта
с Румынией, с целью недопущения переброски союзных войск
из Румынии в Одессу.
Налет был совершен отрядом красных повстанцев, человек в 100 пехоты и 50 всадников-кавалеристов, при 4 пулеметах и 1-м легком 3" орудии. Повстанцы ворвались в город
совершенно неожиданно для тираспольского гарнизона. Подняли неимоверную стрельбу, внося в город панику и вселяя
в обывателя ужас. Растерявшийся от неожиданности тираспольский гарнизон, состоящий из охранной роты, в числе
150 штыков, и отряда полиции, сопротивления не оказал и
отступил к станции Раздельная. Представители союзного
десанта спешно собрались и отбыли по линии железной
дороги в г. Кишинев.
Захватив город, красные повстанцы об'явили, что власть
с этого момента принадлежит рабочим и крестьянам. Был
опубликован приказ, гласящий:
„Приказ № 1

по Тирасполю и уезду

Военно-революционный комитет извещает всех
граждан о том,что власть города и уезда находится
в руках рабочих и крестьян. Военно-революционный
комитет предлагает всем гражданам сохранять полную
тишину и спокойствие. Всякое контр-революционное
выступление, а равно саботаж и противосоветская
агитация будут преследоваться по законам военного
времени.
Военно-революционный комитет".
Отдав приведенный приказ по городу и уезду, красные
повстанцы выделили из своей среды „наркомов". Были назначены народные комиссары по всем ведомствам, начиная
с председателя совета комиссаров и кончая народным комиссаром почт и телеграфа. З а т е м были освобождены все политические заключенные. Был уничтожен, кроме того, архив

„охранки". Арестовали реакционных чиновников и оставшихся
офицеров. На буржуазию была наложена трехмиллионная
контрибуция. Таковы были административно-организационные
мероприятия повстанцев.
Кроме организационных реформ, повстанцы провели агитационную кампанию среди трудящихся в городе. На вторник,
4 февраля 1919 г., в 12 часов дня, революционной властью
повстанцев была назначена торжественная манифестация в
честь возрождения рабоче-крестьянской власти. Однако, манифестация была сорвана.
По приказанию союзного командования, на г. Тирасполь
в этот день стали наступать румынские войска со стороны
Бессарабии. Наступление румынами велось, главным образом,
у Бендерского моста, лежащего через реку Днестр. Река
Днестр в районе боя повстанцев с румынами была пригодна
для свободного перехода с одного берега на другой: она
замерзла. Однако, все внимание обеих сторон было сосредоточено у моста, соединяющего город Тирасполь с городом
Бендеры.
Наступление румын совпало с началом манифестации. При
первых же выстрелах охраны Бендерского моста, красные
манифестанты бросились к оружию. Быстро привели себя в
боевое состояние и начали со всех сторон стекаться к восточному краю Бендерского моста. На помощь повстанцам,
кроме того, подошло человек 110 вооруженных крестьян.
Вооружены были — кто чем: топорами, вилами, обрезами и,
частично, австрийскими винтовками, оставшимися после австрогерманской оккупации.
Наступление румын по Бендерскому мосту было повстанцами успешно отбито. Они встретили румынских солдат ураганным ружейным огнем. Румыны отошли и ввели в бой
артиллерию. Обстреливали артиллерийским огнем г. Тирасполь
и его окрестности.
В это же время красные повстанцы, не неся от артиллерийского огня никаких потерь, делают несколько удачных вылазок.
Бой затягивается и осложняется. Операции развивались крайне
неудачно для румын. Будучи вынуждены наступать на виду
у повстанцев, они несли большие потери. Повстанцы же,

укрываясь естественными закрытиями, стреляли наверняка,
долго и тщательно целясь в свою жертву.
К красным повстанцам продолжал стекаться крестьянский
люд. Всякому хотелось „подбить Румынию". Вскоре повстанцы
из оборонительного положения стали переходить в наступательное. Крестьяне по льду перебирались под огнем румын
на Бессарабский берег. Шли, „как черти", лезли напролом.
Вскоре передовые группы закрепились на западном берегу
Днестра. Румыны продолжали отступать. В результате боя
румын с повстанцами, румыны были разбиты. Потери их были
довольны значительны. Красными повстанцами занимаются
села: Кицканы, Слободзея, Толмазы и другие. Было, кроме
того, захвачено много пленных румынских солдат. Красные
повстанцы победителями вернулись в Тирасполь.
Что касается советской деятельности назначенных народных комиссаров и ревкома, то они развернули широкую работу.
На 10 феваля был назначен созыв уездного с'езда совета
рабочих и крестьянских депутатов, который должен был обсудить и утвердить намеченные наркомами мероприятия.
Получив сведения о поражении румын и о победах красных
повстанцев, главная квартира союзного командования в Одессе
не на шутку забеспокоились. Вновь, как и в беляевскую
операцию, стали готовиться экспедиционные карательные отряды из русских, польских и французских частей. Отрядам
была дана артиллерия и танки. После торжественных проводов
и попоек командного состава, отряды двинулись к Тирасполю.
Чем ближе подходили к городу Тирасполю, тем больше уходил
из головы пьяный угар, тем больше принималось предосторожностей. Наконец, подошли. Окружили со всех сторон, учитывая опыт беляевского конфуза. Повели наступление по
последнему слову позиционной тактики. Вперед были пущены
танки. Кроме того, велась артиллерийская подготовка. Пехота
наступала тремя „волнами". Впереди добровольцы, затем второй
волной поляки и только третьими, в тылу, шествовали французы, главные инициаторы интервенции. Цепи подходят к
городу. Первая линия с криком „ у р а " врывается в город для
штыковой атаки. Но, к всеобщему удивлению, атака не отражается. Ни одного выстрела со стороны повстанцев. В чем

дело? Очень просто, красные повстанцы, узнав о приближении
сильных карательных войск, попрятали оружие и под видом
мирных граждан, с неподражаемым ликованием и восторгом
вместе с буржуазией города встречали избавителей.
Таким образом, несмотря на беляевский конфуз, союзное
командование осталось вновь в дураках. Уже тогда оккупанты
стали понимать, что с красными повстанцами и партизанами,
с этими варварами, у которых была масса революционного
порыва и энтузиазма, воевать труднее, чем с организованной
и могучей германской армией.
Однако, потерпев неудачу, командование карательным
отрядом все же не удержалось от лжи. Эта ложь нужна была
для успокоения находящейся в Одессе буржуазии. В главный
штаб была послана телеграмма о полной победе над красными
повстанцами. В свою очередь, штаб д'Ансельма сообщает в
местные газеты следующее:
„Франко-польские войска выбили, путем блестящей штурмовой операции, большевиков из Тирасполя, нанеся им крупные потери".
Так окончилась тираспольская операция. Союзные войска
к этому времени занимали довольно широкий фронт. Он
проходил по дуге: Тирасполь — Раздельная — Вознесенск —
Херсон и Николаев. Если в первый период оккупационной
кампании союзников операции развивались на западных
участках указанной полосы, то впоследствии боевые действия и оперативное внимание стали приковывать восточные
участки и, главным образом, район Херсона и Николаева.
Таким образом, борьба из одного фланга союзной зоны
перешла на другой. В первую голову операции развернулись
вокруг г. Николаева.
С момента петлюровского восстания на Украине против
гетмана в районе Херсонщины и Николаевщины оперировали
отряды атамана Григорьева. Против них были брошены германские и австрийские части, сосредоточившиеся в Николаеве.
Когда в ноябре 1918 г. директория украинской народной республики призвала украинский народ к оружию против
гетмана, в числе военных работников, перешедших на сторону

директории, был полковник Григорьев. Несколько успешных
боевых операций против гетманских и добровольческих отрядов,—и атаман Григорьев начал слыть непобедимым вождем
партизан.
Оперативная обстановка к 1 февраля 1919 года на всех
участках союзной зоны, примерно, сводилась к следующему:
на западных секторах зоны оперировали красные повстанцы;
у Херсона и Николаева действовали отряды Григорьева. Что
касается союзников, то к 1 февраля численность союзного десанта достигла до 20.000 бойцов. Сюда входили: английские, французские греческие, польские и сербские войска.
Русских офицеров насчитывалось в зоне до 4 тысяч. Общее руководство десантом было в руках французского командования,
которое вообще в интервенции играло главную и руководящую
роль. Главный штаб союзного десанта неизменно находился
в гор. Одессе. Во главе штаба стоял полковник французской
службы Фрейденберг. Командовал же всеми вооруженными
силами зоны генерал д'Ансельм. При штабе союзного десанта
находились довольно сильные технические средства борьбы:
свыше 10 танков последнего французского образца и некоторое количество летательных аппаратов. Все это было направлено против красных повстанцев и партизан, порой впервые
ставших воинами и вооруженными—кто как: обрезами, „австриячками", берданками и прочей рухлядью.
Кроме перечисленных войск Антанты, в городе Николаеве
находилось до 15-ти тысяч немцев 15-й ландверн. дивизии
и других германских частей, застрявших, благодаря волнениям
на Украине, в городе Николаеве. Немцы были хорошо вооружены—имели легкую и тяжелую артиллерию. Они были брошены союзниками против красных повстанцев в районе города
Николаева. Командовал немцами генерал Зак. Среди немцев
большую работу вели спартаковцы, и вскоре солдатская масса
германцев стала настроена по-большевистски. Реакционно продолжали вести себя лишь кавалеры железного креста. Кроме
немцев, в Николаеве находилось до 300 добровольческих офицеров под командой полковника Евтушевского. Вблизи Николаева
на якоре, кроме того, стояли восемь французских миноносцев.
В Херсоне к 1 февраля 1919 года было до 100 французских

и греческих солдат. В херсонском порту — 1 контр-миноносец
и 2 миноносца.
Вооруженные силы атамана Григорьева вначале представляли собой небольшой отряд петлюровской ориентации.
Он был сорганизован в селе Верблюжка из 120 человек, вооруженных „австриячками", обрезами, вилами и топорами.
Первой операцией этого отряда был захват эшелона с
оружием. Вооружив с ног до головы „ребят", Григорьев об'явил поход на Николаев. Отовсюду стал стекаться к нему
крестьянский люд. Повстанцы все прибывали. Силы росли.
Подходя к Николаеву, атаман Григорьев посылает немецкому командованию и начальнику города де-Бонди следующую телеграмму:
„Иду на вас. Сдайте оружие и город, и я вас беспрепятственно пропускаю в Неметчину. Если же окажете сопротивление, то обезоружу, и наши бабы через
всю Украину палками будут гнать вас в Неметчину".
Таков был язык атамана Григорьева. Вообще же, он прикидывался большим оригиналом и самодуром. Это вполне
импонировало его положению, как вождя крестьян-повстанцев.
О б атамане рассказывали много небылиц. И чем оригинальнее была атамановская выходка, тем больше популярности
среди масс повстанцев она имела.
К атаману приходит деревенская баба и жалуется на
своего мужа, который не хочет с ней жить.
— А з ким же BiH живе?—спрашивает атаман.
— 3 суЫдкою-салдаткою.
— Що-ж ти хочеш в Ц нього?
— BiH, бачите, живе з салдаткою, а я ще молода i буду
тепер марнувати ввесь вж св1Й одна.
— Так я To6i розр^шаю жить з салдатом, як найдеш
такого,—говорит атаман.
— А xiöa-ж можна так?
— Я розр1шаю.
— Так, може-б, ви, пане отамане, написали меш це, а то
ще не поверять.у сель
Григорьев приказал написать удостоверение на право жить
гражданским браком.
Черная Книга,—10.

Этот рассказ сослужил атаману хорошую службу: он
распространился среди крестьян Николаевщины и Херсонщины,
создавая славу мудрости атамана. Атаман Григорьев был хитер
и пронырлив. Однако, его политический багаж был крайне беден.
Он всегда плыл по течению. Вначале он служил у гетмана;
потом, почуяв шаткость гетманской державы, перешел на сторону
украинской директории. Вскоре же, когда в настроениях
григорьевских партизан стал замечаться уклон в сторону большевизма, Григорьев неожиданно об'являет себя большевиком.
Это был просто-напросто мелкий авантюрист, волею судеб
долженствующий делать большие дела.
Гор. Николаев был занят атаманом Григорьевым, примерно, тогда же, когда Одесса наполовину занималась войсками
украинской директории. Тогда же Григорьев был приверженцем украинской директории. Но, вскоре после оставления
3-м украинским корпусом гор .Одессы, атаман Григорьев
принужден был также оставить город Николаев.
С момента оставления им гор. Николаева, повстанческие
массы крестьянских отрядов стали быстро леветь, перекрашиваясь из желто-блакитного цвета в красный. С ними левел
и Григорьев.')
После ухода из Николаева, атаман Григорьев пошел войной на гор. Херсон. В Херсоне в это время у власти был
рабочий комитет. Это было в середине января 1919 года.
Григорьев со своими, тогца еще петлюровскими, отрядами
подошел к городу. Рабочий комитет решил атаману Григорьеву
города не сдавать. Произошел крупный конфликт. К этому
времени Советские войскаКрасной армии уже занимали Харьков,
Лозовую, Павлоград, Синельниково, Гришино, Чаплино, ГуляйПоле и спускались форсированным маршем к югу. Настроение григорьевских партизан, по мере приближения Советских
войск, становилось все более и более революционным. Хитрый
Автор упрощенно и не совсем правильно изображает политическую
эволюцию Григорьева, который в тот момент вел переговоры не только с
украинским Советским правительством, но и с украинскими левыми с.-р'ами,
как с самостоятельной политической группировкой, боровшейся с Петлюрой.
„Советизация" Григорьева была достигнута в результате длительных переговоров. (Примеч.
ред.).

атаман Григорьев во-время улавливает обстановку. Неожиданно
об'являет себя большевиком и переходит на сторону Советской
власти. Посылает приветствие рабочему комитету, в котором
восторженно об'являет свое обновление и сообщает, что он
со всем своим отрядом отныне будет поддерживать власть
советов. Кроме того, он сообщает рабочему комитету, что
готов взять на себя руководство херсонским гарнизоном для
борьбы против белогвардейцев—контр-ревоцюционеров и союзников. Последние же, отняв гор. Одессу у республиканских
войск, начали операцию по расширению оккупационной зоны.
Ими было решено занять Херсон и Николаев. Войска союзников двинулись к Херсону:
Получив сообщение Григорьева о переходе его вместе
с „войском" на сторону Советской власти, рабочий комитет
выделяет 30 января 1919 года военно-революционный комитет
для руководства военными операциями. В день образования
военно-революционного комитета города Херсона от атамана
Григорьева была получена следующая телеграмма:
„Все находящиеся в Херсоне войска, на случай
прибытия в Херсон союзных войск, обязаны принять бой. Если кто-нибудь из этих войск, а также
боевой рабочей организации, не вступит в бой с
прибывающими союзными войсками, которые идут
по соглашению с буржуазной директорией, будут отступать без боя, то немедленно будут расстреливаться.
Атаман Г р и г о р ь е в " .
О полученной телеграмме атамана Григорьева стало
каким-то образом известно городской думе Херсона и представителям союзного командования. Немедленно было созвано
совещание городской управы, в котором приняли участие
английский вице-консул Каруана и командир английского миноносца, стоящего в херсонском порту.
Представители союзного командования на этом совещании
сообщили, что союзные войска подходят в настоящее время
к городу с двух сторон: с суши и с моря. Совещанием был
принят ряд важных решений для содействия свободному
вхождению союзных войск в Херсон.

Между тем, согласно приказа атамана Григорьева, большевистки настроенный гарнизон Херсона готовился к отпору.
Велись подготовительные к бою работы в крепости и в самом
городе. Была произведена пробная стрельба из орудий.
Однако, 1 февраля 1919 года в Херсон почти беспрепятственно вступают войска союзного десанта. Войска, вступившие в город, были греческие—из состава греческих частей,
прибывших из Салоник. Кроме греков, в город вошли и французы. Вступив в город, войска союзников разделились следующим образом: греки остались в Херсоне, а французы и
добровольцы ушли в Николаев, который и заняли без боя
2 февраля 1919 года. Сейчас же после вступления в Херсон,
союзное командование приняло ряд мер для успокоения умов
горожан и, в особенности, трудящихся. 4 февраля союзниками
опубликовывается следующая декларация к населению:
„Союзные войска прибыли в Херсон и были
встречены на вокзале английским консулом, французскими морскими офицерами и немецкой властью.
Один отряд прибыл морем, другой—по железной
дороге. На-днях ожидается прибытие нескольких
поездов с большими силами союзников.
Союзники обеспечивают порядок в Херсоне,
который они берут под свое покровительство.
Присутствие союзников позволяет всем гражданам жить спокойной и свободной жизнью.
Никто не должен опасаться з а свои политические убеждения. Никто не должен бояться насильников, бандитов и большевиков".
Итак, декларация об'являла свободу политического мышления, исключая большевиков, приравнивая последних
к
бандитам. Вслед з а этой декларацией, союзники приступили
к разоружению рабочих. Был издан приказ, в котором предлагалось в течение 24 часов сдать имеющееся на руках оружие.
Лица, у коих будет обнаружено оружие, после указанного срока,—
говорилось в приказе—будут предаваться военному суду.
Что касается „агитаторов-большевиков", грабителей и
убийц, то они, по этому приказу, должны были расстреливаться на месте.

6 февраля греческими войсками арестовывается рабочаядружина Херсона в числе 305 бойцов. Во главе дружины стоял популярный среди рабочих масс г. Херсона тов. Эйне. Перед арестом, Эйне пытается отправить атаману Григорьеву телеграмму
с указанием численности союзных войск, вступивших в Херсон.
Немедленно для расправы над рабочими-дружинниками
организуется военно-полевой суд при участии представителей
французского и греческого командования и городского самоуправления. Суд приговаривает главу рабочей дружины, т. Эйне,
к смертной казни. Однако, вследствие просьбы городского
самоуправления и рабочих организаций города Херсона, Эйне
был помилован и выслан в Одессу. Как видно из этого случая, союзники решили взять по отношению к рабочему классу
осторожную и примирительную линию поведения.
Украинские круги города волновались. Делегацией городского самоуправления и губернского и уездного земских управлений была подана союзному командованию докладная записка, в которой указывалось, что Херсон и Херсонская губерния сплошь заселены украинцами, а потому несправедливо
было бы об'явить в городе власть добровольцев.
К тому времени уже было заключено предварительное
соглашение между представителями украинской директории
и союзным главным штабом в г. Одессе. В силу этого, командование союзными силами в Херсоне заявило делегации,
что впредь до получения им дальнейших инструкций и политических директив от генерала д'Ансельма власть в гор. Херсоне должна конструироваться из приверженцев украинской
директории. Это вполне удовлетворило делегацию.
Французское командование меняет тон своей оккупационной политики. Был взят курс на „демократизм". Но это
только на словах. На деле же поведение союзников в гор. Херсоне ничем не отличалось от их поведения в гор. Одессе.
Населению г. Херсона давались полные „демократические свободы", но только отнюдь не разрешалось думать „по-большевистски". Что касается советов и большевиков, то они приравнивались к бандитам и грабителям.
Такую же линию допущения „безграничных демократических
свобод", кроме большевистских, взяло союзное командование

и в Николаеве. Разницу с Херсоном составляло лишь то,
что в гор. Николаев были введены добровольческие части.
Еще, кроме того, в Николаеве был полный хаос и неразбериха
в конструкции власти: функционировало городское самоуправление, работал совет депутатов германских войск, кроме
того, легально существовал николаевский совет рабочих депутатов. Разогнать его боялись, благодаря мощности николаевского пролетариата. Кроме этих органов и организаций,
претендующих на власть в городе, существовали еще штабы
союзнических и добровольческих частей, мнящих себя господствующей силой в городе не менее других перечисленных
организаций. Будет не полно, если не упомянуть еще национально-петлюровских организаций, обивавших пороги французского командования и умолявших дать им власть над городом.
В первых числах марта 1919 г. начинаются боевые операции на херсоно - николаевском фронте. Получивший подкрепление новыми повстанцами, атаман Григорьев перешел в
наступление 2 марта. Между 11 и 12 часами дня 2 марта, со
стороны ж.-д. станции Снегиревка, к Херсону подошел красный бронированный поезд, который начал артиллерийский
обстрел порта и центральной части города.
В 4-м часу дня к первому бронепоезду присоединился
второй." Начался обстрел всех районов, занятых франко-греческими отрядами. Союзники стали отвечать из судовой артиллерии. Артиллерийская стрельба продолжалась до 11 часов
вечера, после чего быстро стихла.
Красные партизаны ведут подготовку к штурму города.
Вскоре они врываются в город, но, встреченные штыковой
контр-атакой греческих войск, медленно отходят назад. З а держиваются на окраинах города. К ним спешно подходят
подкрепления. Точно также перебрасываются, на помощь греческим войскам, эшелоны союзных войск со станции Колосовка и из Николаева. Подкрепление, почти исключительно,
состоит из греческих войск. Союзники, пользуясь наступившим затишьем боя, лихорадочно укрепляют и возводят позиции
в районе лагерей северного форштадта и крепости.
Буржуазия гор. Херсона, с первого же артиллерийского
выстрела, в панике бросается в порт, стремясь попасть на

от'езжающий в Одессу пассажирский пароход „Михаил". Его,
буквально, атакуют. Предлагают бешеные цены з а перевозку.
Многие уезжают, бросая все свое имущество на шаландах.
В ночь на 4 марта в Херсон прибывают новые партии
греческих войск, спешно высланных из Николаева.
Общее руководство операциями со стороны союзников
берет на себя французское командование.
Между тем, красные повстанцы продолжают наседать.
Наступление на город ведется „группками", местами по крышам домов. Улицы же находятся под обстрелом пулеметного
огня. Окраины твердо держатся. Боевая инициатива все время
боя—в руках красных повстанцев.
Крепость берется штыковой атакой повстанцев сотни Довганенко. Обложив со всех сторон крепость, повстанцы бросились „на ура", причем у кого не было штыка, тот шел
вперед, заменяя штык прикладом.
Перевес явно был на стороне повстанцев. Улица за улицей переходит к красным. Не умея действовать в условиях
уличного боя порознь, греческие отряды теряют связь друг с
другом, штабы теряют управление, и, в результате, греки сбиваются в толпы, не знающие, что делать и куда бежать.
Повстанцы же наступали группами, развивая широкую
инициативу и обладая большой самодеятельностью. Революционный порыв диктовал повстанцам боевые задачи и, наступая
разрозненно, они все же стремились к одной общей цели—
к тому, чтобы сбросить греческий десант в море.
Бои из города перешли затем в район порта. Здесь идут
одна з а другой рукопашные схватки. Греческие войска несут
громадные потери. После боя, в одном городе, не считая
района порта, подобрано и предано земле около 600 трупов.
Кроме того, немалое количество трупов было выброшено жителями города в море. Много трупов и много раненых греческих солдат увезли также на судах.
В последние часы боя ожесточенность сторон достигла
своего апогея. Греки, мстя, согнали, в качестве заложников,
рабочий люд в амбары порта. Держали их там около суток
взаперти, без пищи и воды. Сильный греческий караул пресекал всякую попытку к протесту и к бегству. Вечером 9-го

марта, когда уже было ясно, что греки Херсона не удержат,
амбары были расстреляны зажигательными снарядами с судов,
Ни один человек, находящийся в амбаре, не ушел живым.
На следующее утро после оставления Херсона греческими
войсками, вокруг амбаров собрались громадные толпы народа. Родные и знакомые искали среди трупов своих. Рядом
с женским обуглившимся скелетом можно было видеть обгоревший детский; с трупом молодого рабочего—труп старика
или старухи. Образовалась целая гора костей, жареного мяса,
тряпья и прочего.
У амбаров стоял стон родных, которые тщетно пытались в куче
наваленных трупов опознать своих близких: отца, мать, детей...
Советским командованием было приказано трупов не трогать, с тем, чтобы срочно вызвать представителей международного красного креста, которые должны были зафиксировать и
подтвердить зверства, учиненные „европейской" армией „демократических" держав Антанты.
В ночь на 10 марта, когда греческие войска, погрузившись
на транспорты, отошли от берега, пять военных союзных судов
(3 крейсера, канонерка и миноноска) вплотную подошли к порту
и начали обстрел города, принося ему значительные разрушения.
Эти действия союзного флота были как бы в отместку з а
поражение греческих войск в уличном бою.
В беседе с сотрудником николаевской газеты „СоциалДемократ" ( № 162 от 14 марта 1919 г.) атаман Григорьев,
по поводу событий в гор. Херсоне, сказал следующее:
„Наступление на Херсон продолжалось, ровным
счетом, 100 часов. С моей стороны работало 3 орудия.
В первый день наступления каждым орудием выпущено 800 снарядов, в следующие—меньше. Одно
орудие от сильного огня испортилось. Противник,
превосходящий численностью людей и техникой,
бежал, оставив нам многочисленные трофеи: 6 тяжелых орудий, около 100 пулеметов, 700 с лишним
винтовок и около 300 мулов (ишаков). Убитых греков до 200, раненых — безусловно больше. Греки
так позорно бежали, что даже своих раненых оставили, тогда как мы своих убитых убираем и везем

их по домам в деревни. У меня убитых 9, раненых
37. Крепость была нами взята после восьмого штурма.
Взятые мною в плен з а период наступления греки,
немцы и французы, общим количеством 62 человека,
все называют себя большевиками. Наибольшее количество убитых греков —под крепостью. В бою
участвовало больше 3000 греков и французов. Оборону их поддерживал французский флот, обстреливавший наше расположение из 8-дюймовых орудий.
Наш левый фланг, упиравшийся в Днепр, был
оставлен на месте, на известной дистанции, а правый фланг зажимал противника в кольцо. Получилась подкова, из которой противник вынужден был
бежать, бросив свое имущество".
Только после боя стала выясняться картина происшедших
событий. Бои Советских войск с франко-греками, более широкого масштаба, начались с 7 марта. Советские войска окружили гор. Херсон с востока, запада и севера. Действительно,
была образована подкова Красного Советского фронта, как
метко это определил атаман Григорьев. Во все время боевой
операции вокруг и внутри самого Херсона шли аресты партийных и профессиональных деятелей. Всех арестованных
уводили в порт.
Поддержанные бешеным огнем артиллерии, греки 8 марта
вечером и 9 утром начали стягивать свои силы на территорию
порта, где начали погрузку на суда.
В ночь на 9 марта союзные военные суда принялись судовой артиллерией громить В. Форштадт. Обстрел продолжался всю ночь, причиняя колоссальные разрушения.
9 марта, отступая, греки принялись из своих батарей обстреливать рабочие кварталы города. Около 10 часов утра
9 марта канонада сухопутной и судовой артиллерии приняла
ожесточенный характер, который к 2—3 час. дня превратился
в ад огня и металла. Гор. Херсон почти в продолжение 20 часов подвергался беглому артиллерийскому огню.
„Нет буквально ни одного двора, где не разрывались бы снаряды".
(„Трудовая Газета" от 14 марта)

Отходя, греки творили всевозможные бесчинства. Из
организованного войска превратились в обезумевшую, грабящую толпу. Врывались в дома, обстреливали окна, насиловали
девушек,—словом, делали все то, что может делать разбитая
и бегущая безответственная толпа солдат.
В связи с событиями в Херсоне, в г. Одессе—паника. „Одесский Листок" от 11 марта 1919 г. ( № 65) помещает след. заметку:
„Как нам сообщают из высоко-авторитетных
источников, оставление союзными войсками Херсона
последовало в виду значительного численного превосходства сил противника".
Но это сообщение заведомо неверно. Красных партизан и
повстанцев было гораздо меньше, чем греческих бойцов. Кроме
того, в военно-техническом и тактическом отношениях красные
представляли из себя плохо вооруженное, плохо подготовленное и еще хуже организованное войско милиционного типа, в
то время, как греческая и французская армии были вооружены и построены по последнему слову военной техники и
тактики. Численный и технический перевес был, несомненно,
з а союзниками. Красные имели только одно преимущество:
это волю к победе, порыв вперед и революционное сознание.
Энтузиазм красных, в данном случае, был сильнее организо"
ванности и техники противника.
Ни одна буржуазная побежденная армия не признает
своего поражения. Из поражения будут всегда стараться сделать если не геройство, то вполне предвиденную и несерьезную вещь. Так оно произошло и в данном случае. Такой
наглости и смелости обмана еще не знавала военная история.
Речь идет о приказе командира греческого полка, отданном по
полку по поводу его поражения.
Вот его перевод без пропусков:
„ П р и к а з п о 34 п е х о т н о м у
полку

греческому

26 февраля—день великой скорби, но и день
славы отечества.
Первый батальон полка, сражаясь и исполняя
данное приказание, пробыл в бою в гор. Херсоне

9 дней без передышки, проявляя высшее геройство,
подобное тому, какое проявил Л е о н и д при Фермопилах с 300 спартанцами.
Командир 1-го батальона Константин Влакос,
достойный начальник и доблестный сын отечества,
после того, как не стало патронов, созвал офицеров
и об'явил им, что все до последнего должны умереть,
бросаясь в штыковую атаку, ибо этого требует честь
отечества.
Все офицеры и солдаты проявили себя, подобно
своему начальнику, достойными сынами отечества;
с неподражаемым хладнокровием они выслушали
своего командира.
Умирая в штыковой атаке против в д в а д ц а т ь
р а з п р е в о с х о д и в ш и х их о б е з у м е в ш и х л ю д е й , имевших в своем распоряжении в с е н о в ы е
технические снаряжения и артиллерию
(курсив мой. Ф . А . ) и ожидая с геройской стойкостью смерть, воины получили приказ от командующего пехотной дивизией П. Г а р г а л и д и , направившегося в Херсон на судах с 2-мя батальонами 1-го пехотного полка, отойти к судам, что и
достигнуто было при помощи этих двух батальонов,
и, таким образом, оставшиеся в живых из 1-го батальона в 5 часов утра вчера сели на пароходы и
прибыли сюда к вечеру вчерашнего дня.
Об'являю имена без вести пропавших, которые,
несомненно, будучи ранены, умерли смертью мучеников, а также имена убитых и раненых. (Следует
бесконечный список имен).
Всемирная история начертает правду
об э т о м к р у п н о м с о б ы т и и , а и с т о р и я Греции у к р а с и т с я новой страницей, продолжением описания Фермопильского
сраж е н и я (курсив мой. Ф . А.).
Отечество,
имеющее таких
сынов,
в е р н о ю п о с т у п ь ю идет к славе и велич и ю (курсив мой. Ф . А.).

Офицеры и солдаты моего полка, благодарю
вас з а храбрость.
300 с п а р т а н ц е в л е г л о , з а щ и щ а я р о д н у ю
з е м л ю , в ы ж е п о л о ж и л и с в о ю д у ш у з а чел о в е ч е с т в о (курсив мой. Ф . А.).
Приказ мой ротным командирам прочесть в ротах и отрядах. Ротному командиру Евфимиу прочесть сей мой приказ раненым в госпиталях.
Полковник Ц е л а к о п у л о - Р о б е л .
Одесса, 1 марта 1919 г. и ст.".

Таково содержание приказа, отданного по одному из полков, принявших участие в операциях под Херсоном. Этот приказ указывает на абсолютное непонимание происходящей борьбы. В глазах полковника, красные партизаны,—лишь обезумевшие люди. Что же касается самой греческой армии, то
она, якобы, вела под Херсоном борьбу за идеалы человечества.
Если первое есть непонимание революционного порыва и непреклонной воли к победе со стороны красных, то второе есть
просто обман солдатских масс греческой армии.
Трагедия греков под Херсоном превратилась, в приведенном приказе, в агитприказ, содержание которого может невольно вызвать ироническую улыбку.
Боевое настроение союзного десанта после поражения под
Херсоном значительно пало. Усилился страх перед красными.
Отовсюду ждали удара, отовсюду ползли опасность и смерть.
Что же касается красных войск атамана Григорьева, то,
заняв Херсон, они двинулись походом на Николаев. В это же
время, с немецким командованием и с советом солдатских
депутатов германских частей, застрявших в г. Николаеве, вел
переговоры от имени украинского правительства тов. Э г о .
6 марта тов. Э г о отправляет следующую телеграмму в
Харьков:
„X а р ь к о в ,

БУП1)

Николаев. Немецкие войска отказываются выступить против советских войск. Немецким высшим
') Бюро украинской печати.

командованием солдаты отправляются на греческих
транспортах во французские колонии.
На одном из таких транспортов вспыхнуло
возмущение солдат. Требовали возврата в Николаев.
Передайте эту телеграмму по радио в Германию.
(613—19 г. № 207, ст. Снегиревка)".

Уже 11 марта тов. Э г о сообщает о начале переговоров
о сдаче города.
„Вне очереди. Секретно. Наркоминдел Р а к о в с к о м у. Копия Центральный комитет коммунистической партии, Пушкинская 41, Харьков.
З а в я з а л переговоры немцами, при их посредстве завязываются французским командованием,
Пригласили меня с сотрудниками Николаев.
Возможно, вопрос идет об очищении Николаева всеми
иноземными войсками и о передаче нам города без
боя. Параллельно ведем операцию помощи немцев,
захваченных французских, греческих войсках. Шлите,
шлите, шлите греческую, французскую литературу.
1/13-19, №219".

Э г

°*

Одновременно тов. Э г о посылает телеграмму атаману
Григорьеву, поздравляя с победой под Херсоном, одержанной подчиненными ему войсками.
„Экстренно. Вне очереди. Секретно.
Атаману Г р и г о р ь е в у . Политкому Р а т и н у .
Херсон и по месту нахождения штаба, копия Дыбенко, Екатеринослав.
Переговоры в полном ходу. Ваша блестящая
победа над Херсоном оказала громадное влияние.
Дело идет о передаче нам гор. Николаева, без боя,
не только немцами, но и французами. Получил
предложение приехать для переговоров в Николаев.
Мне необходимо иметь знатоков из штаба, также
присутствие здесь Ратина. Экстренно прошу прихать Снегиревку. После свидания с вами выезжаю
с сотрудниками в Николаев. Телеграфируйте об

от'езде, гарантируйте приостановление во время
переговоров военных действш против Николаева.
Немедленно пришлите имеющихся у вас 7 человек
немцев.
g г
Однако, бойцы атамана Григорьева были настроены отнюдь не примирительно. Вечно идя з а настроением повстанческих масс,—и в этом была сила атамана,—Григорьева вел
себя тоже воинственно. Но все же, по требованию тов. Эго,
атаман Григорьев соглашается приостановить наступление на
Николаев. Было отдано следующее предписание:
„5 марта 1919 г. Срочно. Военная № 792. Командиру... В силу изменившейся обстановки приказываю вам с... сотнями немедленно отступать на
ст... и ни в коем случае не завязывать боя.
Атаман Г р и г о р ь е в .
Начальник штаба (п о д п и с ь)".
Но, одновременно с этим формальным предписанием, атаман Григорьев продолжает фактическое наступление на Николаев. „Путь Социал-Демократа" от 5 марта 1919 г. за № 153
сообщает, что николаевская городская управа получила от
атамана Григорьева следующую телеграмму:
„В Н и к о л а е в с к у ю г о р о д с к у ю

управу

Приказываю 10 марта приготовить для моих
войск 2000 пар сапог. Имейте в виду, что, вырывая
из рук противника Николаев, мы истоптали больше
двух тысяч пар сапог. Сапоги изготовлять з а счет
харьковской и киевской буржуазии, проживающей
в Николаеве.
Всем представителям капитала
рекомендую
очистить Николаев ко времени моего прихода.
Атаман Г р и г о р ь е в .
Политический комиссар Р а т и н".
Кроме того, николаевская городская управа в этот же день
получила другую телеграмму, в которой атаман Григорьев
грозил начать обстрел города. Представители городской

управы г. Николаева о содержании полученных телеграмм
сообщили в николаевский совет рабочих депутатов, продолжавший существовать легально.
Совет рабочих депутатов решает выслать к войскам атамана Григорьева делегацию с требованием приостановки наступления в период переговоров. Атаман Григорьев, опять же
на словах, принимает предложение делегации совета.
5 марта передовые григорьевские части, вопреки всем
условиям ведения переговоров, совершают попытку ворваться
в город. Их обстреляли артогнем союзные суда, стоящие у
Николаева, и партизаны отходят.
В этот же день, 5 марта, николаевским советом рабочих
депутатов выпускается воззвание с призывом к захвату власти
и к присоединению к Советским войскам Красной армии.
Союзное командование частей, находящихся в г. Николаеве,
в ответ на воззвание совета рабочих депутатов, опубликовывает обращение к населению города, в котором предупреждает, что, при малейшей попытке к активному участию в
большевистском движении, к виновным будут применяться
самые суровые репрессивные меры.
6 марта артиллерия красных возобновляет бомбардировку
г. Николаева. Очень интересна и типична для того времени
беседа корреспондентов николаевских газет с командиром 7-го
Афинского греческого полка, полковником Каменос. Эта беседа
происходила перед занятием города. Греческий полковник сказал:
— Греческие войска прибыли в Николаев не
с целью оскорбления чьего бы то ни было нацио
нального чувства. Единственная цель прибытия—
помочь восстановлению порядка. Слишком многим
обязана Греция России, памятуя о помощи, оказанной ею греческому государству. Нам не важно, какое
правительство будет в той стране, которой мы должны отдать свой долг. Е с л и в з а н и м а е м ы е
греками города войдут большевики и
б у д у т вести себя, как г о с у д а р с т в е н н о
м ы с л я щ и е люди, с у м е ю т сами с о х р а н и т ь
п о р я д о к , мы б у д е м в с т о р о н е л и ш ь р а д о в а т ь с я э т о м у (курсив мой. Ф . А.).

На вопрос корреспондентов относительно газетных сообщений о том, что мирная конференция готова признать большевиков, греческий полковник ответил:
— П о ч е м у же их не п р и з н а т ь , е с л и они
б у д у т в е с т и с е б я , к а к л ю д и (курсив мой. Ф . А.).
В заключение беседы полковник сказал:
— Мне очень обидно, ч т о н а с
здесь
н е х о т я т п о н я т ь . Когда прибыли и попросили
рабочих помочь нам выгрузиться, никто на нашу
просьбу не отозвался. И даже больше: н а л и ц а х
б ы л а з а м е т н а не т о л ь к о н е д о б р о ж е л а т е л ь н о с т ь , н о и в р а ж д е б н о с т ь . Мне, как
представителю греческих войск, очень больно это
констатировать.
О, святая невинность! Допускать власть большевиков,
„если они только будут себя хорошо вести", обижаться на
враждебные мины рабочих может только греческий полковнил, попавший в обстановку классовой борьбы, которую он
или совсем не понимал или уж очень хорошо сознавал.
К этому времени переговоры представителей Советского
украинского правительства с германским командованием срываются отказом атамана Григорьева вернуть пленных немецких солдат. 6 марта германское командование войск, расположенных в Николаеве, приступает к решительным действиям,
с целью вынудить атамана возвратить пленных. По приказанию
германского командующего было арестовано 40 членов николаевского совета рабочих депутатов, с тем, чтобы их арест
принудил совет повлиять на атамана Григорьева. Однако,
германскому командованию этот номер не прошел. Рабочие
организации сразу ощетинились и заявили, что если арестованные члены совета не будут немедленно освобождены, то
рабочие вырвут их из-под ареста силой. Арестованных членов
совета выпустили.
8 марта в газете „Южное Слово", издаваемой в Николаеве,
было напечатано заявление ад'ютанта, командующего французскими войсками в г. Николаеве, лейтенанта Рубе.
— Я заявляю, что наши войска будут здесь
придерживаться тактики нейтралитета. Мы не будем
Черная Кинга—11.

вмешиваться в работу политических партий и городского самоуправления.
В случае же наступления на Николаев мы вынуждены будем отстоять город. Это является исполнением решений наших правительств.
Еще более курьезное заявление в печати сделал греческий консул, находящийся в г. Николаеве. Он сказал:
— Что касается наступления на Николаев большевиков, то против них будут приняты меры постольку, поскольку это вызвано нападением на греческие войска.
Но вот кончаются ожесточенные бои под городом и внутри
Херсона. Греки бегут. Паника. Союзный гарнизон г. Николаева
сразу меняет свое поведение. На экстренном заседании городской николаевской думы, утром 11 марта, неожиданно для
всех, оглашается заявление союзного командования о решении сдать город Советским войскам без боя.
Совет рабочих депутатов, в свою очередь, обращается к
населению города Николаева с воззванием, в котором предлагает воздержаться от враждебных действий против союзных
войск, ибо последние добровольно сдали город Советам.
„Никакие эксцессы по отношению к союзным
войскам недопустимы, ибо они добровольно покидают Николаев",—говорилось в воззвании. Далее
воззвание призывало рабочих города Николаева к
охране революционного порядка, к выдержке, к
дисциплине. Воззвание кончалось словами:
— Ни одного шага без Совета.
— Советская власть ширится".
12 марта в гор. Николаев вступают Советские войска.
Войдя в город, атаман Григорьев отдает следующий приказ:
„П р и к а з № 1

Советским войскам Николаевской группы и гражданам
г. Николаева 15 марта 1919 года

Удар, нанесенный наймитам мировой буржуазии
под городом Херсоном доблестными красногвардейцами-партизанами, состоящими из революционных крестьян и рабочих, отразился на Николаеве.

Греко-французские наймиты, получив хороший
урок под Херсоном, позорно бежали, оставив город
в руках немцев, которые до сих пор вели с нами
торги, но, видя несокрушимую силу и мощь революционной армии, согласились на все предложенные им
условия и капитулировали после штурма ст. Водопой.
Товарищи рабочие и крестьяне! Власть с этого
момента перешла в руки революционного пролетариата и беднейшего крестьянства.
Вы —пролетарии, строители новой культуры—
доказали всему миру, что нет и не может быть той
силы, которая могла бы сокрушить силу и волю нашего трудящегося измученного люда.
Будьте же до конца верными долгу революции!
Сохраняйте порядок, преследуйте воров, мародеров,
бандитов и всех вообще, чем-либо нарушающих порядок и спокойствие мирных граждан".
Кроме того,
„всякая агитация против Советской власти, против
отдельных национальностей, а также призыв к погрому будут караться смертью..."
Д а ж е больше того:
„вторжение кого бы то ни было в чужой двор или жилище без согласия на то хозяина—карается смертью".
Затем приказ регламентирует порядок арестов и обысков
и предписывает всем учреждениям:
„впредь до своей реорганизации продолжать функционировать под наблюдением исполнительного комитета рабочих, крестьянских и красноармейских
депутатов. Саботажники будут преданы суду.
Приказ о сдаче оружия не относится к комиссару
города С. И. Юрицыну и вверенной ему милиции.
Командир 1-й бригады Заднепровской дивизии
Атаман Г р и г о р ь е в .
Помощник атамана Г о р б е н к о .
Начальник штаба Т ю т ю н и к.
По поручению реввоенсовета украинского фронта
полититический комиссар Р а т и н .
Помощник политического комиссара М у р ь и н".
и*

Итак, Херсон захвачен, захвачен и гор. Николаев. Д в а
крупных городских центра, взятых под „высокое покровительство" войск Антанты, заняты Советскими войсками.
Теперь очередь з а Одессой.
VII
На Одесском фронте. Восстание на „Мирабо". Приезд генерала Франше д'Эспрей.
Оповещение французского командования об оставлении Одессы. Меморандум
совета профсоюзов. Военный отдел С. Р. Д. Аудиенция у генерала
д'Ансельма. Поездка к атаману Григорьеву. Эвакуация десанта. Всеобщая
забастовка. Передача власти совету рабочих депутатов

Продвижение союзных войск, занявших Одессу в результате уличного боя 18 декабря 1918 г., совершалось чрезвычайно медленно. Только 22 января 1919 г. французскими
войсками, занимавшими железнодорожные станции юго-западной железной дороги, в районе одесского уезда, были заняты
станции: Дачная, Выгода, Карпово, Еремеевка, Раздельная.
На указанных станциях в эшелонах были поставлены гарнизоны французских войск. Продвижение в этом направлении
совершалось почти беспрепятственно: французские войска сменяли, согласно договора с украинской директорией, 1 ) петлюровские части, которые отходили на север.
Что касается железнодорожной ветки Одесса—Бахмач, то
последним железнодорожным пунктом, занятым союзными войсками, являлась узловая станция Колосовка, соединявшая
железной дорогой Одессу и Николаев. Таким образом, заняв
ст. Раздельную и Колосовку, союзники обеспечивали себе
железнодорожные пути как на запад—в Румынию, так и на
восток—в Николаев и Херсон.
К 26 января 1919 г. фронт союзников проходил на северозападе от Одессы по линии Тирасполь—Бирзула, на северовосточном участке Колосовка—Николаев. На фронте союзной
зоны оперировали войска всех стран Антанты, причем они,
главным образом, концентрировались в виде гарнизонов на
жел.-дор. станциях юго-западной и бахмачской веток. Общее
командование союзной зоной находилось в руках французского
') Сомнительно существование договора с директорией.

(Ред.).

штаба во главе с командующим генералом д'Ансельмом при
начальнике штаба, полковнике Фрейденберге.
В это время Советские войска (к концу января 1919 г.)
занимали: Харьковщину, Полтавщину, Черниговщину, Екатеринославщину и вступали в северные районы Херсонщины и
Одесщины.
В связи с военными успехами большевиков и инертностью
в продвижении на север союзников, в городе Одессе циркулировала масса слухов. Поговаривали о тайной связи союзного командования с большевистским правительством Украины,
о подкупах и пр. Слухи эти приняли настолько распространенный характер, что французское командование принуждено
было обратиться к жителям гор. Одессы с особым обращением:
„От ф р а н ц у з с к о г о
командования
Французское военное командование оповещает
население, что военные силы союзников водворились в России для восстановления и поддержания
порядка, причем эта линия поведения будет во всех
отношениях и всегда строго соблюдаться в областях, занятых союзными войсками. Тенденциозные
слухи, циркулирующие в некоторых городах Украины, где, якобы, французский гарнизон допустил
всевозможные злоупотребления со стороны большевистских банд без вмешательства с его стороны,
л о ж н ы . Всякие попытки к нарушению порядка со
стороны какой бы то ни было политической партии
будут немедленно строго подавляться.
Французское

командование.

Одесса, 10 февраля 1919 г.".

В Одессу, между тем, продолжали прибывать союзные
войска. 10 февраля в Одессу прибыл огромный транспорт
„ Р о д о с т о " с греческими войсками; 11 февраля по железной
дороге из Бендер прибыл пехотный полк французской армии.
В Одессу морем прибывает американский адмирал Гейч Шеркинкер с особыми полномочиями и тайными заданиями. 12 февраля на миноносце „ П р о т е а " прибывает генерал Бертелло.

Его встречают командующий союзной зоной генерал д'Ансельм,
начальник штаба полковник Фрейденберг, генерал Бориус,
французский консул, генерал Санников, генерал-майор Гришин-Алмазов и др. Под председательством ген. Бертелло был
проведен ряд важных совещаний, решения которых держали
в тайне.
Как выяснилось впоследствии, приезд ген. Бертелло был
связан с восстанием матросов на дредноуте „Мирабо". Распропагандированные работой иностранной коллегии областкома
КП(б)У матросы „Мирабо" снялись с якоря в Севастопольской бухте и, подняв красный флаг, ушли в открытое море.
На судне произошел политического характера бунт. Этот
факт чрезвычайно обеспокоил союзников. Восстание на „Мирабо" вскоре удалось подавить, но революционные настроения
среди союзного флота росли. Восстание и его подавление
держались в глубокой тайне. В одесской прессе 11 февраля
1919 г. была помещена заметка о том, что дредноут „Мирабо"
был сорван бурей с якоря на стоянке Севастопольской бухты,
наскочил на подводные камни и погиб в открытом море. Потом
эти сведения были опровержении и в газетах промелькнули
сообщения о том, что дредноут „Мирабо" с экипажем спасен.
В действительности же это было восстание, а затем подавление его.
На совещании под председательством генерала Бертелло,
кроме вопросов, связанных с восстанием на дредноуте „Мирабо",
обсуждались также и вопросы укрепления и усиления союзной зоны. Было признано, что имеющиеся силы недостаточны
не только для наступления на север, но и для обороны захваченной зоны.
Вскоре, в результате решений совещания, в Одессу прибывает огромный французский транспорт „ Л е Мэр Д е в ь е " , с
союзными войсками. К 10 марта (с запозданием) в одесский
порт, кроме того, прибывают транспорты с греческими войсками из Салоник. Усиливаются также добровольцы. Расроложенные в союзной зоне добровольческие отряды, пополнившись, об'единяются в корпус, командовать коим должен был
б. командир 21 добровольческого корпуса—генерал-лейтенант
Бредов.

В это время к фронту союзной оборонительной зоны
стали приближаться Советские войска. 13 февраля болшевистскими войсками занимается гор. Вознесенск. К 18 февраля
Советские части находятся в 80 верстах от зоны и ведут наступление на ст. Колосовка, занятую союзным гарнизоном.
На ю г о - з а п а д н о й в е т к е к 25 ф е в р а л я С о в е т с к и е
в о й с к а з а н и м а ю т с т . В а п н я р к а . Красная армия мет о д и ч н о приближается все ближе и ближе к Одессе, где
царит паника. Кадетский орган „Одесский Листок", для успокоения буржуазии, сообщает, что Советские войска
„имеют своей главной целью н е о т к р ы т и е
б о е в ы х д е й с т в и й с А н т а н т о й (курсив газеты), а сметение, уничтожение всего, что находится
между Советским фронтом и союзной зоной".
Буржуазия надеялась, что большевики пойдут по стопам
украинской директории; никто не смел предположить, что
большевики решатся начать борьбу с могущественной Антантой. Но буржуазуя ошиблась. Сметя все то, что находилось
на путях к союзной зоне, Советские войска ринулись в бой
с союзным десантом, имея целью сбросить его в море. Первый удар Красных войск был нанесен по правому сектору
союзной зоны: по Херсону и Николаеву. Удар этот закончился полным поражением союзных войск. Второй удар красных намечался на ст. Колосовка по линии железной дороги
Вознесенск—Одесса. Наступление на ст. Колосовка велось с
севера, по бахмачской ветке, и с Николаева—по николаевской ветке железной дороги. Борьба на одесском участке союзоСоветского фронта совершалась и развивалась в следующем
порядке.
Вступив в Николаев и об'явив поход на Одессу, атаман
Григорьев посылает военному губернатору гор. Одессы, генерал-лейтенанту Гришину - Алмазову, ультимативную телеграмму с требованием сдать город ему, „атаману Григорьеву",
и увести из города добровольческие отряды. Если,—говорилось в телеграмме, — Гришин-Алмазов этого не сделает, то
он, Григорьев, прикажет содрать с генерала шкуру и с д е л а е т
с е б е и з н е е б а р а б а н . З а первой телеграммой последовала вскоре и другая. Во второй телеграмме атаман Григорьев

говорил, что он не знает, что такое поражение, что идет на
Одессу с 6-ю дивизиями, что возьмет ее штурмом и т. д.
Союзникам и добровольцам при чтении этих телеграмм
было не до смеха. Положение становилось серьезным. Красные „ в а р в а р ы " грозили сбросить десант в море. Необходимо было приступить к обороне Одессы. Надежд на успех
было мало. В недоумении перед полученными поражениями,
союзное командование и щ е т путей почетного выхода из положения. В этом отношении небезынтересно будет привести,
оставшийся в наших руках, следующий исторический документ. Это—телеграмма, отправленная представителем украинского правительства в Совнарком из гор. Николаева:
„Экстренно. П р е д с е д а т е л ю
Украины.

Совнаркома

14 марта у меня состоялась встреча. Был приглашен на французский крейсер командующим,
французским адмиралом. В длинной беседе адмирал
интересовался общим настроением,
устройством
Российской федерации, нашей армией, уверял меня,
что они прибыли сюда не для войны, интересовался
нашей партией, упирая на то, что мы будто бы находимся под влиянием немцев. Нарисовал ему картину нашего устройства, подчеркнул неправильность
ориентации Франции, отправные пункты. Отметил,
что германский милитаризм имел в лице нашей
партии самого отчаянного врага. Предложил ему
убедиться в симпатиях, в настроениях масс на опыте
Херсона и Николаева.
Имею все основания предполагать, что это
свидание явилось по приказанию извне, т. к. в заключение он заявил, что сообщит содержание нашей беседы своему правительству.
Отмечаю, что французское командование, отдавшее приказ о взятии обратно Херсона и Николаева, после беседы отменило приказ, и направляющаяся сюда эскадра и десант задержались в Очакове.
Беседа была передана д'Ансельму.

При прощании отметил, что симпатии Франции
на стороне России, и они хотели бы видеть большую нерасчлененную Россию. В широких политических кругах отмечают это наше свидание и придают ему огромное значение, как первому официальному свиданию".
Эта беседа, несмотря на тенденциозность приведенной
телеграммы, все же бросает свет на дальнейшее поведение
союзного командования.
После захвата большевистскими войсками Херсона и
Николаева у французского командования во весь рост стал
вопрос: оставлять или не оставлять Одессу. Опыт Херсона
заставил без боя отдать Николаев. Но Одесса—главный опорный пункт для интервенции в Россию и Украину. Оставление
Одессы—это, значит, полный отказ от оккупационной политики, от возможности дальнейшей вооруженной борьбы против
власти Советов.
В харьковских „Известиях С . Р. Д . " от 15/III—19 г.
з а № 68 промелькнула следующая заметка:
„К и е в, 13/111—19 г. „Киевский Коммунист"
сообщает: Из Одессы передают о предстоящем
от'езде французского командования.
В связи с полным расхождением с Петлюрой,
под влиянием продолжающегося недостойного поведения добровольцев, генерал Бертелло заявил, что
французское командование разочаровалось в русских делах и находит, что, собственно, некому даже
оказывать помощь".
Эта телеграмма недалека'от истины. Настроение союзников
после боя у Херсона и оставления Николаева было чрезвычайно
подавленное. Добровольцы же обвиняли союзное командование
в пассивности и трусости, полагая, что нужно немедленно
об'явить поход на Москву. Таким образом, между союзниками
и добровольцами медленно, но верно развивался антагонизм.
Однако, правительства Антанты требовали продолжения
и развития оккупации. Командование союзного десанта в
городе Одессе получило точные и категорические указания
продолжать борьбу до последнего бойца.

Получив столь решительные директивы своего правительства, штаб генерала д'Ансельма приступил к разработке плана
обороны союзной зоны. Решено было сбросить маску демократизма и показать свои д е й с т в и т е л ь н ы е когти. Генерал д'Ансельм, столь много положивший сил, чтобы убедить всех, что он стремится восстановить власть городского
демократического управления, неожиданно отказывается от
принципов демократизма и издает следующие два приказа:
„Командование союзными армиями на юге
России.
13 марта 1919 г.

4

Главный штаб. Главная квартира.

П р ИКа 3
Принимая на себя командование

всей

зоною,

занятою союзными воискамн, генерал призывает
всех к поддержанию порядка и к добросовестному
исполнению гражданской и военной службы.
Меры, необходимые для обеспечения города
продовольствием, приняты.
Командующий союзными силами на юге России
Генерал д'А н с е л ь м.
С подлинным верно:
Начальник штаба Ф р е й д е н б е р г " .
Второй приказ гласил об осадном положении и о переходе всей власти в руки французского штаба:
„Командование
союзными армиями на юге
России.
13 марта 1919 г.

Главный штаб. Главная квартира.

Приказ
Принимая во внимание затруднения в сношениях с установленными властями, принимая во внимание необходимость немедленно об'единить все
силы для защиты области, генерал, командующий
союзными силами, об'являет осадное положевие в
зоне, занятой союзниками, начиная с о д н о г о часа
14 марта.
Предлагается всем гражданским и военным
властям неукоснительно исполнять, на основании

законов военного времени, приказы генерала, командующего союзными силами.
Командующий союзными силами на юге России
Генерал д'А н с е л ь м.
С подлинным верно:
Начальник штаба Ф р е й д е н б е р г".
Но этого мало. Дабы совсем сосредоточить бразды правления как военной, так и гражданской власти в своих руках,
французское командование назначает помощника командующего по гражданской части. На этот пост был назначен
Д . Ф . Андро де-Ланжерон. Это была фигура, хорошо известная Одессе по его кутежам и бесшабашному разгулу крупного
капиталиста-землевладельца.
Социал-демократы меньшевики ударились, было, в амбицию.
Посетили генерала д'Ансельма, которому в осторожных словах выразили протест против назначения де-Ланжерона его
помощником. Но генерал д'Ансельм представителей демократии успокоил заявлением о том, что назначение Андро
де-Ланжерона исключительно зависит от обещаний последнего доставить в Одессу 1 4 миллиарда пудов муки, что, в
свою очередь, спасет Одессу от грозящего ей полного голода,
принимающего все большие и большие размеры.
В городе царствовала безработица, развивалась дороговизна. Буржуазия неистово спекулировала на иностранной
валюте. Спекуляция валютой достигла столь широких размеров, что союзное командование принуждено было прибегнут^
к аресту наиболее крупных валютчиков. Но это было лишь
для вида: их немедленно освободили.
Новая конструкция власти вызвала много толков. Задавались вопросами об отношении новой власти к городскому
самоуправлению и к добровольческой армии.
В беседе с корреспондентом „Одесского Листка", по вопросу о взаимоотношениях между новым порядком и добровольцами, генерал д'Ансельм сказал:
„Об'являя осадное положение, французское командование действовало исключительно в целях
координации общих усилий для защиты области и
обеспечения населения продовольствием.

Если назначение моим помощником по гражданской части г. Андро было сделано, не дожидаясь
одобрения генерала Деникина, то это об'ясняется
исключительно создавшимися обстоятельствами, мешающими быстроте сношений Одессы с Екатеринодаром.
В соответствии с французской тактикой осадного положения, при мне будет образован особый
совет под названием „Комитет обороны и продовольствия". Отмежевываться от добровольческой
армии—отнюдь не входит в намерения французского командования. Напротив того—мы все время
стремимся к тесному с нею сотрудничеству для
наибольшего обеспечения нашей общей цели—защиты порядка и безопасности граждан".
(„Одесский Листок", № 17, от 17 марта).

После падения Херсона и сдачи Николаева в г. Одессе—
неимоверная паника. Для успокоения общественного мнения
генерал д'Ансельм опубликовывает следующее оповещение:
„О б ' я в л е н и е
В связи с событиями в Херсоне и Николаеве, среди
населения Одессы воцарилась паника, которая весьма
неблагоприятно отражается на всем ходе жизни города.
Считаю необходимым об'явить:
1. Принято категорическое решение не сдавать
Одессы врагам.
2. Помимо значительных военных сил, занимающих Одессу и примыкающий район, подходят новые сильные союзные отряды, как сухим, так и
морским путем".
Между тем, борьба на фронте союзной зоны разрасталась.
Главным операционным направлением наступательного порыва
Советских войск была станция Колосовка. Борьба, главным
образом, сосредоточивалась около линии железной дороги
Одесса — Бахмач. Большое значение со стороны Красных
войск играли бронепоезда; они сосредоточивались в броневую
группу, поддерживая наступательные операции своих частей.

Что касается союзников, то на Колосовском участке у них
были сосредоточены значительные силы как войсковых частей,
так и военной техники. Однако, вскоре им приходится ст. Колосовку отдать в руки красных. Завязывается борьба на следующей железнодорожной станции, Березовке, где союзники
в ход пускают танки.

Одесса.—Патрули
оккупантов
охраняют
гостиницы,
где пребывал
генерал

район
Лондонской
д Ансельм

Появление на союзном главном боевом участке танков вначале сильно смутило красных партизан. Но вскоре они освоились и приспособились. Выработали стихийно-противотанковую тактику борьбы. Эта тактика заключалась в следующем:
когда танк вел наступление, отряды красных рассеивались
во все стороны, с тем, чтобы затем вновь собраться в условленном месте. Танк же беспрепятственно рыскал в тылу и,
ничего не отыскав, ибо тыла-то, собственно говоря, и не было,
уходил обратно к своим. Бывали также случаи, когда танк
попадал в засаду—ров, откуда уже переходил в руки красных.
Таким образом, против танков красные партизаны выставили
подвижность и оголенность тыла.

Случалось, что союзный танк был взят в плен красными
почти голыми руками. Так, в районе ст. Березовки произошел
следующий, на первый взгляд, легендарный боевой эпизод:
союзный танк пробирался в район расположения красных.
Заметив наступление танка, партизаны, во главе с популярным в Вознесенском районе партизаном Урсуловым, решили
его захватить. Организовали засаду. Когда танк проходил
мимо небольшого холма, лежащего к востоку от ст. Березовки, партизаны с диким воем выскочили из-за холма, и
Урсулов прямо на коне влетел на довольно плоскую поверхность танка. От неожиданности французы-танкисты растерялись. Не успели в замешательстве открыть огня. Танк остановился. Но вот задача: партизаны, пленивши танк, не знали,
как захватить танкистов, сидящих внутри его.
— Д е тут були ворота, мы не знали,—рассказывал впоследствии Урсулов.
И только тогда, когда танкисты сами пожелали выйти из
танка, с заявлением, что они „больсевик", тайна была раскрыта. Танк медленно пополз к красным, но уже без пулеметов,—а с красными партизанами. Когда атаману Григорьеву
доложили, что взят танк и с ним трое танкистов, атаман приказал немедленно расстрелять танкистов.
— Ведь, они большевики,—недоумевали партизаны. Но эти
доводы не помогли. Григорьеву необходимо было показать
себя жестоким и беспощадным полководцем. Французы были
расстреляны.
Эта безрассудная жестокость атамана Григорьева была не
единичным случаем. Когда, однажды, григорьевцам сдался в
плен распропагандированный греческий батальон, атаман, для
потехи бойцов, приказал их раздеть, обмундирование отобрать
и голых греков погнать в близлежащее озеро. Когда греки
были согнаны в воду, атаман приказал открыть по ним огонь.
Все были расстреляны.
Что касается наступления красных, то оно продолжалось
с большим успехом. После горячего и кровопролитного боя
у ст. Березовки, последняя оставляется союзниками. Между
тем, к 20 марта 1919 г. союзным командованием одесской
зоны было получено следующее:

„Paris a decide:
1. De concentrer des moyens pour defendre la
region d' Odessa.
2. L e . . . de la ville sera assure pour un million
d'habitans.
3. Le general Franche d'Esprey prend le commendement des troupes alliees en Russie du sud. 11 viendra
demain, le 20 mars ä Odessa avec le general Berthellot".
И, действительно, 20 марта на французском военном судне
„Жан Барт" в Одессу из Константинополя прибывает командующий союзными силами на востоке, генерал Ф р а н ш е д'Эспрей.
Он прибыл в сопровождении чинов штаба во главе с начальником штаба генералом Шарпи. Вместе с генералом Франше
д'Эспрей прибыл командующий морскими силами союзников в
Дарданеллах и в Черном море генерал Амет. Их сопровождал
французский броненосец „Justice".
С приездом Франше д'Эспрей наступило некоторое успокоение в рядах союзников.
„Одесса сыграет роль вторых Салоник,—писали газеты.—Данных для такой аналогии немало.
Начинается сходство с установления особой зоны.
Эта зона была создана в Салониках при участии
полковника Деблеве. Создание зоны в Одессе, во
время занятия города петлюровцами, застает полковника Деблеве в Одессе.
В 1916 году казалось, что после разгрома
Сербии, после выступления Болгарии, после германофильских шагов короля Константина, влиянию
союзников на Балканах пришел конец. И, когда
союзники стали укреплять Салоники, было мало
надежд на то, чтобы удалось его отстоять под натиском надвигающихся германских полчищ, поддерживаемых болгарами.
Салоники были превращены в неприступный
лагерь и сыграли большую роль в истории империалистической войны. Первостепенную роль в салоникской
операции сыграл генерал
Франше
д'Эспрей. Он уже прибыл в Одессу".

Так писали местные военные авторитеты добровольческой армии.
21 марта, по приказанию командующего морскими силами
союзников, находящиеся в Одесской бухте военные суда приняли боевое положение. Французский дредноут „Эрнест Ренан", „ А м о л " и контр-миноносец „М I" стали на боевые
позиции у противоположного берега залива. Там же на боевое
положение перешел броненосец „Жан Барт" и все остальные
военные суда союзников.
В городе поговаривали, в связи с приездом Франше
д'Эспрей, о создании из союзной зоны какого-то фантастического „стального плацдарма", якобы совершенно недоступного
для штурма. Техническим выполнителем его называли генерала Шварца, известного своими фортификационными работами
по укреплению крепостей Карса, Ивангорода и др.
22 марта?для [успокоения буржуазии „Одесский Листок"
пишет ( № 76):
„Решение союзников
П а р и ж . В о е н н ы й м е ж д у с о ю з н ы й совет
постановил
не з а к л ю ч а т ь
перемирия с Советской Россией и продолж а т ь в о е н н ы е д е й с т в и я на в с е х ф р о н т а х Р о с с и и (курсив газеты)".
И, действительно, Франше д'Эспрей серьезно принялся з а
организацию обороны союзной зоны. Были усилены технические
средства обороны. Прибыли аэропланы, танки, орудия, пулеметы
и проч. Воздушная оборона обеспечивалась зенитной артиллерией и несколькими вооруженными эскадрильями. Однако, последние не имели противника. У красных не было аэропланов.
Генерал Ф р а н ш е д'Эспрей по приезде в Одессу приступает к реорганизации городской и военной власти. Его приказом был сменен военный губернатор Гришин - Алмазов.
Приказ об этом смещении гласил:
„Приказ
Приказом Франше д 'Эспрей главнокомандующего
всеми союзными войсками в состоянии осады:
1. Генерал Шварц назначен военным губернатором гор. Одессы и командующим русскими войсками в зоне союзников.

2. Генерал Тимановский принимает командование
русской добровольческой армией в одесском районе.
3. Милиция в прямом подчинении военного
губернатора гор. Одессы.
4. Вступление в должность должно быть произведено сегодня 21 марта ранее 20 часов.
Командующий союзными силами на юге России
Генерал д ' А н с е л ь м .
Начальник штаба Полковник Ф р е й д е н б е р г".
В развитие означенного приказа, генерал Гришин-Алмазов
и генерал Шварц обмениваются приказами № № 105, 106 о
сдаче и о принятии обязанностей военного губернатора.
Кроме этой реформы, генерал Ф р а н ш е д'Эспрей решил
ввести нечто в роде „совета обороны". О конструкции и образовании подобного органа в местной прессе было помещено
следующее оповещение:
„1. При командующем союзными силами на юге
России образовался чрезвычайный совещательный
орган, в состав которого входят: генерал-лейтенант
Шварц, городской голова Брайкевич, председатель
земства Бутенко.
2. Совет сгруппирован под председательством
командующего вооруженными силами на юге России.
Генерал д ' А н с е л ь м " .
С появлением Ф р а н ш е д'Эспрей в городе стали усиленно
распространяться слухи о продвижении румын из Тирасполя
в направлении Колосовской группы красных войск, с целью
удара во фланг и в тыл красным.
Генерал Ф р а н ш е д'Эспрей не мог не ознаменовать своего
присутствия в г. Одессе каким-либо обращением или воззванием к населению города. В местных газетах была опубликована декларация французского генерала, в виде открытого
письма в адрес городского головы инж. Брайкевича. В этом
письма Ф р а н ш е д'Эспрей излагал и пояснял намерения союзников по отношению к России. Вот содержание письма:
„Согласие демократических народов не имеет
желания ни произвести раздел России, ни навязать
ее населению ту или иную форму правления.
Черная Книга,—12.

Согласие желает лишь поддержать местное правительство с целью дать ему возможность восстановить порядок и затем приступить, на основе всеобщего голосования, к свободным выборам в учредительное собрание.
Только такому собранию русского народа, собранию, свободно избранному, будет принадлежать право
высказаться о судьбе страны и форме ее правления.
Вы можете довести об этих намерениях Согласия до сведения ваших граждан, с тем, чтобы положить предел разным слухам, распространенным в
вашем городе.
Генерал Ф р а н ш е д ' Э с п р е й " .
Приезд генерала отразился также и на реорганизации
добровольческих сил. Командование всеми русскими войсками
в союзной зоне 28 марта об'явило о формировании так называемой южно - русской армии для борьбы с большевиками.
В результате этой затеи, были сформированы штабы. На этом
дело и окончилось. В штабных учреждениях укрывался лишь
от службы на фронте командный состав добровольческой армии.
В последних числах марта 1919 года бои на одесском
участке союзо-Советского фронта приняли наиболее ожесточенный характер. Советские войска загибали своим левым флангом, наступая на крепость Очаков, после бесплодных попыток
достичь успеха у ст. Березовки. После ожесточенной борьбы
за Очаков, последний был захвачен. После занятия Очакова
в одесских газетах появились авторитетные заявления высшего военного командования о том, что Очаков никакой
стратегической роли не играл и „оставлен по особым соображениям союзного командования".
30 марта начальник штаба, полковник Фрейденберг смещается полковником Жерманом: высшее союзное командование
осталось недовольно управлением и организацией обороны
одесской зоны. Однако, смещение начальника штаба мало
помогло делу. События на фронте развивались неизбежным
чередом. Боевая инициатива была на стороне красных.
1 апреля на помощь союзному десанту прибывает пароход добровольного флота „Херсон", доставивший в г. Одессу

французские алжирские войска. Кроме того, к этому времени
союзным командованием в Одессе были получены сведения
о переводе из Константинополя сводных французских частей
большой численности. Союзники решили какими угодно жертвами удержать оборонительную линию одесской зоны.
Между тем, в гор. Одессе усиленно развивался голод.
Подвоза продуктов, благодаря окружению с суши Советскими
войсками, не было. В городе продолжала развиваться безработица. Из-за недостатка топлива, закрывались фабрики и заводы. Рабочие выбрасывались на улицу.
В то же самое время буржуазия утопала в изобилии и
роскоши. Кутежи, вечера и попойки сменяли друг друга.
Спекуляция валютой достигла неимоверных размеров.
„Одесский Листок" в 87 номере от 2 апреля пишет следующие недоумевающие строки:
„ Х о т я это происходит, сравнительно, не очень
далеко от Одессы, но шумные, нарядные, брызжущие жизнью, улицы города с каким-то чисто южным
легкомыслием относятся к той трагедии, которая раз'игрывается на, так называемом, „Одесском фронте".
Окрестности Одессы обильно заливаются кровью,
а жизнь города течет нормальным чередом: залиты
электрическим светом зеркальные витрины магазинов, бойко работает кинематограф и плодятся, как
грибы после дождя, подозрительного типа клубы
различных категорий и вычурных наименований".
2 апреля из Салоник в Одессу прибывают два больших
греческих транспорта „ Х и о с " и „Калимари Сапари" и пароход
„Корковадо", доставившие греческие войска. К этому времени,
как в городе, так и на фронте союзной зоны, численность
союзников достигла значительных размеров. Все рассчитывали,
что борьба примет затяжной характер.
Но вдруг, как гром среди ясного неба, обрушилось на
головы буржуазии извещение союзного командования о разгрузке Одессы, т.-е. о подготовительной эвакуации:
„О б ' я в л е н и е
Союзники сообщили, что лишены возможности
доставить в ближайшее время продовольствие в

Одессу. Поэтому, в целях уменьшения едоков, решено приступить к частичной разгрузке Одессы.
Генерал д ' А н с е л ь м".
Это об'явление союзного командования вызвало неимоверную панику. Буржуазия складывала свои чемоданы, свозила
их в порт и сидела, денно и нощно, в ожидании очереди
погрузки. З а место на судне платили золотом громадные
суммы. Творилось нечто невообразимое.
3 апреля все стало ясным. Союзные войска оставляют
Одессу. В газетах появилось следующее об'явление:
„По приказу союзного правительства, Одесса
должна быть эвакуирована. Порядок эвакуации будет
опубликован завтра, в пятницу, утром, особыми
афишами. Обращаю внимание всех жителей города,
что эвакуация всех желающих оставить город должна произойти спокойно, без пролития крови.
Заявляю, что до увода последнего солдата
союзных войск (французских, русских, греческих,
румынских, польских) власть в городе принадлежит
мне, и нарушение порядка будет подавляться силою
оружия.
На случай серьезных нарушений порядка судам
будет приказано открыть огонь по городу.
Генерал д ' А н с е л ь м".
В связи с приведенными об'явлениями союзного командования, по городу стали распространяться слухи о пролетарской
революции во Франции. Этот слух охватил широкие круги
города. Газеты были заполнены сообщениями о том, что во
Франции творятся „большие события".
Трудящиеся массы города ликовали. Братались с союзными солдатами. „Одесские Новости" печатали телеграммы
о том, что во Франции революция.
„ В Париже свергли Клемансо" — огромными буквами
кричит газета. Никто иначе не понимал неожиданного ухода
многочисленной и могущественной силы в лице армий Антанты.
Никому в голову не приходило, что союзники оставляют
Украину, благодаря поражениям на фронте.

К этому времени „Центропроф", исполнительный комитет
совета профессиональных союзов, стал уже большевистским.
Последнее переизбрание дало победу левому блоку. Новый
состав исполкома был с большевистским большинством. Произошло это следующим образом: в середине марта на пленуме
исполкома совета профсоюзов от имени коммунистов, левых
эсеров и анархистов была подана записка с предложением
переизбрать президиум. Массы к тому времени сильно подались влево и были настроены активно и революционно. Но
меньшевики момента не учли. Они продолжали быть уверенными в своем могуществе и влиянии на представителей рабочего класса. И совершенно неожиданно для меньшевиков
предложение левого блока было собранием принято. Меньшевики предлагают перерыв. Они хотели сорганизоваться, дабы
в перевыборах оказаться победителями. Это предложение
меньшевиков принимается. Когда возобновилось заседание
пленума и приступили к перевыборам, подавляющее большинство голосов принимает список нового президиума, предложенный коммунистами, левыми эсерами и анархистами.
В президиум „Центропрофа" вошли: от большевиков—
Чемеринский, Духовный и Болкун, от левых эсеров—Лидов,
от анархистов—Саша Фельдман. Таким образом, аппарат руководства профессиональным движением города перешел в
руки доподлинно пролетарских представителей, отражающих
интересы рабочего класса.
Кроме победы в профессиональном движении, коммунисты
имели также большинство и во вновь возрожденном подпольном
исполкоме совета рабочих депутатов. Во главе исполкома
стал президиум из 11 человек, в составе: 7 коммунистов,
2 левых эсеров и 2 беспартийных. Президиум, со своей стороны, выделил отделы; одним из таких отделов был отдел
военный. Он составлялся из членов президиума С. Р. Д. и
военных работников. Во главе военного командования был
поставлен начальник штаба военно-революционного комитета
областкома КП(б)У, т. Анулов, его помощником от левых с.-р.
был намечен т. Лялин. При командующем начальником штаба
состоял т. Крымов, начальником оперативного отдела—т. Черников, начальником мобилизационного отдела—Фельдман.

Задачей военного отдела С. Р. Д. было: в к р а т ч а й ш и й
срок м о б и л и з о в а т ь , о р г а н и з о в а т ь и подготовить
р е в о л ю ц и о н н ы е м а с с ы к вооруженной борьбе. Как
основное ядро, в боевые силы военного отдела С. Р. Д . входили дружины военно-революционного комитета Областкома
КП(б)У, дружины, подчиненные штабу левых эсеров, и отдельные боевые группы анархистов. Штабы отдельных партийных
военных организаций подчинялись военному отделу только в
оперативном отношении. Это был как бы оперативный центр
для борьбы з а власть.
К последним числам марта все было готово к борьбе.
Нужно было лишь создать благоприятные условия для выступления.
1 апреля 1919 года представители совета профессиональных союзов, во главе с Чемеринским, вручают генералу
д'Ансельму меморандум, в котором подробно рисуется вся
картина "убийств и расстрелов рабочих контр-разведкой. Это
должно было послужить введением к открытой борьбе. В меморандуме было выставлено требование рабочего класса
гор. Одессы оставить Одессу и Украину.
Меморандум кончался следующей угрозой:
„если наши требования не будут удовлетворены, то
мы их добьемся своими средствами".
Генерал д'Ансельм, прочитав меморандум, выразил удивление по поводу тех ужасов, которые излагались в нем, обещал
все расследовать, разузнать, наконец, наказать, кого следует,
и пр. Однако, с другой стороны, меморандум крайне встревожил союзное командование. Можно почти безошибочно сказать, что на факт оставления союзными войсками Одессы,
меморандум оказал сильное, если не решающее влияние.
2 апреля, т.-е. на следующий день после вручения меморандума, в помещении союза поваров состоялось об'единенное
заседание президиума совета проф. союзов и совета рабочих депутатов. На этом заседании решено было послать Чемеринского к союзному командованию за ответом на меморандум. Тов. Чемеринского вместо командующего принял
начальник штаба. Последний заявил представителю рабочего
класса гор. Одессы, что генерал его принять не может, ибо

он ведет подготовительную работу по эвакуации Одессы. Это
было уже не новостью. Слухи об этом распространились по
городу еще задолго до официального опубликования.
После посещения Чемеринским штаба союзных войск на
Греческой площади, маскируясь попойкой, вторично собирается об'единенное заседание президиума исполкома совета
рабочих депутатов и совета профессиональных союзов. З а слушали доклад Чемеринского. После долгого обсуждения
вопросов, связанных с захватом власти, об'единенное заседание к 12 час. ночи (заседание началось в 7 час. вечера) решило пред'явить союзному командованию ряд новых ультимативных требований. Для вручения этих требований была
избрана делегация в составе 7 чел. В делегацию вошли следующие товарищи: Чемеринский, Болкун, Левковский, Савельев, Елена Соколовская и представитель военного отдела—
Анулов. Кроме того, седьмым в делегацию входил переводчик.
Поздно ночью проходила делегация по улицам города.
Где-то вдалеке раздавались одиночные выстрелы. То здесь,
то там попадались фигуры добровольческих офицеров. Делегация нервно и быстро продвигалась вперед. Как-то невольно
жались друг к другу.
Подойдя к дворцу, в котором находился штаб д'Ансельма,
делегация остановилась невдалеке от ворот. Переводчик вышел вперед и заявил стоящему у ворот часовому, что мы—
делегация от совета рабочих депутатов и желаем видеть
командующего.
Ничего не отвечая переводчику, французский часовой вынул свисток и пронзительно свистнул. На свисток часового
из помещения дворца вышел караульный начальник. Переводчик на французском языке повторил ему наше желание.
Офицер молча выслушал и удалился.
Прошло некоторое время. Каждому из нас оно показалось
невероятно длинным и томительным. Но вскоре французский
офицер вернулся и заявил нам, что генерал нас ждет. Мы
вошли во дворец. Вначале прошли по красиво убранной и
ярко освещенной лестнице, затем—по дворцовым комнатам.
Куда ни глянешь—везде яркий свет, чистота, богатые скульптурные украшения, мозаика, картины, ковры.

Наконец, входим в большой зал—оперативный кабинет
генерала. В нем никого не было.
Вскоре в зал вошел высокий, аристократического вида,
старик лет 45—50, благородной осанки и прекрасного сложения. Доподлинный французский дворянин. Это был генерал
д'Ансельм. Он подошел к письменному столу, на котором
лежала большая десятиверстная карта и оперся на него
кончиками своих длинных, выхоленных, с прекрасным маникюром, пальцев.
Генерал внимательно и с видимой осторожностью разглядывал делегацию. Прошло несколько секунд. Окинув нас генеральским взором, д'Ансельм тихо по-французски сказал:
„Здравствуйте". Мы, кто как, поклонились.
После обмена любезностями и приветствиями, генерал
неожиданно сказал нам следующее:
— Вчера на меня готовилось покушение, но преступник
с бомбой был обнаружен около моего штаба и во-время пойман.
Вначале мы не поняли, к чему это было сказано. Но затем стало ясным, что генерал нас боится.
Однако, нас ввели к генералу, не обыскав. С нами уже
считались, как с силой.
Ничего не отвечая на заявление генерала, мы приступили
к изложению наших требований. Переговоры, по поручению
и от имени делегации, вел председатель совета профессиональных союзов—тов. Чемеринский. Он через переводчика,
прежде всего, сказал генералу следующее:
— Мы—представители совета рабочих депутатов и хотим переговорить с генералом.
Переводчик перевел. Внимательно выслушав, генерал в
ответ с вежливой улыбкой спросил:
— Чем могу служить?
Чемеринский, слека заикаясь, говорил переводчику наши
требования, тот постепенно, фразу з а фразой, передавал их генералу.
„Мы требуем передачи всей полноты власти совету рабочих депутатов гор. Одессы. Мы требуем
передачи нам всех добровольцев и всего военного имущества русской армии, как собственности Советской

Республики. Мы требуем оставления и передачи
совету рабочих депутатов всего продовольствия*
находящегося в порту. Мы требуем передачи С. Р . Д .
всего морского тоннажа и неувода русских судов,
нагруженных буржуазией".
Генерал слушал переводчика и кивал з а каждой фразой
головой, якобы в знак одобрения.
Когда Чемеринский, а з а ним переводчик, кончил, генерал
сказал:
„Я—честный французский солдат и, как таковой,
не могу допустить отдачи вам русских офицеров, находящихся под покровительством французского флага. Что же касается всего остального, то я должен
вам заявить, что Франция считает вас своими врагами, а поэтому не может быть и речи о передаче власти
большевистскому совету. Ключи от города я могу
передать только лишь городскому самоуправлению".
Генерал смолк. Собственно говоря, на этом переговоры и
закончились. Но мы все не уходили, ожидая чего-нибудь более
конкретного. Генерал продолжал нас разглядывать, переводя,
с нескрываемым удивлением, взгляд с одного на другого. Когда
генеральский взор остановился на красивой и молодой фигуре
Елены Соколовской, он не мог не спросить переводчика:
— А сколько ей л е т ?
Генерал при этом кивнул в сторону Елены. Елена, поняв
вопрос, что-то шутя по-($ранцузски ответила. После этого эпизода мы откланялись и ушли.
На другой день делегация, но уже в уменьшенном составе,
вновь направилась к д'Ансельму. Там мы застали, кроме генерала, еще и городского голову, инженера Брайкевича. Мы вновь
через переводчика потребовали передачи власти Совету. Генерал дал тот же ответ:
— Я власть могу передать только лишь городскому самоуправлению.
Мы переходим к угрозам. Неожиданно в переговоры
врывается голос Брайкевича:
— Вы не беспокойтесь, господа, городское самоуправление
власть передаст вам.

Это было сказано зло и насмешливо. Мы все невольно повернули головы в сторону стоящего позади нас
городского головы. Лицо последнего было искажено вынужденной улыбкой.
После второго посещения генерала д'Ансельма, мы направились к зданию городской думы, где уже к этому времени,
под охраной дружины имени Петра Старостина, заседал президиум исполнительного комитета совета рабочих депутатов.
В городе добровольцы, поляки, греки, французы,—словом, все
представители международной реакции, а в центре города, на
Николаевском бульваре, заседает исполком С. Р. Д. Эта смелость возможна была только при тогдашней обстановке полного разложения союзо-добровольческого режима. В реакционных кругах царствовала полная растерянность. Первоначально
эвакуация и увод десанта были рассчитаны на три недели, потом
этот срок был сокращен и, наконец, союзное командование
поняло, что десант погибнет, если эвакуация не пройдет в
ближайшие два-три дня. У союзников была потеряна почва
под ногами.
В этой обстановке у нас созрела мысль предложить генералу д'Ансельму предоставить нам, представителям совета
рабочих депутатов, возможность поехать к атаману Григорьеву,
с тем, чтобы якобы приостановить наступление красных
с целью дать возможность свободно уйти десанту. Пошли.
Генерал с радостью согласился. Даже больше, прикомандировал к нам своего ад'ютанта.
В исполкоме же С. Р. Д. мы получили инструкции сговориться с атаманом Григорьевым на предмет организации восстания в тылу зоны союзников. Нас ехало пятеро: Савельев,
Матьяш и я, четвертым был переводчик и пятым—французский
офицер.
Вначале автомобиль держал направление на Николаев,
Зная расположение частей противника, я обратился к шофферу,
у которого из-под кожаной тужурки выглядывал добровольческий погон:
— Мы едем в направлении расположения добровольческих
частей. Нельзя ли избежать встречи с добровольцами? Давайте
поедем лучше по линии железной дороги.

Шоффер удивительно поглядел на меня, но все же переменил направление на северо-запад. Поехали вдоль линии
железной дороги. От'ехав два десятка верст, мы увидели
французские части, расположенные бивуаком в поле, у линии
жел. дороги. Через некоторое время мы проехали греческое
расположение, греки находились уже в боевом порядке. Здесь
автомобиль, по приказанию французского офицера, едущего
с нами, остановился. Офицер сошел и вошел в железнодорожную сторожку.
Там, вероятно, находился штаб греческих войск. Во время
этой стоянки к нам подходили .греческие солдаты, приветливо
улыбались и некоторые из них говорили „я больсевик".
Мы, как умели, им об'ясняли, что едем к красным, с тем,
чтобы помирить обе стороны. Мы указыаали в сторону штаба,
т.-е. в сторону железнодорожной сторожки, и показывали
руками, что их нужно задушить. Греки улыбались и, поняв,
энергично стали мотать головой в знак согласия. Вскоре
вышел французский офицер, и мы поехали. Ехали медленно,
ибо приближались к боевой линии. Разговор с греческим
солдатом нас развеселил и ободрил. Мы почувствовали себя
хозяевами положения. Повели беседу с ад'ютантом д'Ансельма.
Наши вопросы ему передавал переводчик. Он же переводил
нам ответы.
— В Париже восстали рабочие,—говорит Савельев.
—- Во Франции пролетарская революция,—добавляю я.
Француз с чувством^собственного достоинства, в глубокой
уверенности замотал головой, рассмеялся и сказал: „Non, поп"...
Ад'ютант д'Ансельма был упитанный французский дворянин, веселого нрава и весьма разговорчивый. Он почему-то
удивился, когда Матьяш ему сказал, что он—рабочий. Француз
с любопытством стал его разглядывать. Мы весело продолжали разговор. Однако, мы под'ехали к боевой линии греческой войсковой цепи. Нас остановил греческий офицер. Поздоровавшись с французом, он сказал ему несколько фраз.
Мы спросили переводчика об их значении. Оказалось, что
грек предупредил, что далее союзных войск не имеется. Мы
поехали дальше. Когда от'ехали на некоторое расстояние от
греческих цепей, неожиданно вблизи автомобиля раздался

взрыв. Все вздрогнули. Нас обстреливали артиллерийским
огнем. Я заметил, что стрельба производится с юго-востока,
т.-е. из района расположения добровольческих частей. Автомобиль прибавил ходу. Нас „крыли" беглым огнем, поочередно—то гранатой, то шрапнелью. Однако, мы благополучно
выбрались из полосы огня. Стали приближаться к жел.-дор.
сторожке. З а ней расположение красных. Вдруг на нас посыпался град пуль, и мы заметили группу кавалеристов, несущихся на-утек в противоположную от нас сторону. Мы поняли,
что это—красные. Пули щелкали по автомобилю. Автомобиль
остановился. Первым пришел в себя Савельев. Он выхватил
из кармана белый носовой платок, выскочил из автомобиля
и, махая платком, неистово кричал: „Свои! С в о и ! . . " Из сторожки выскочила баба и тоже стала подавать кавалеристам
знаки, что свои. Те повернули коней. Под'ехали рысью к нам.
Впереди ехал, как видно, сотник, —- усач, типичный украинец,
толстый, крупный. Он улыбался. Савельев бросился к нему,
повис на стремени и кричал: „Товарищи! Товарищи!".
Кавалеристы слезли с коней. Стали целоваться. Мы
заявили себя делегатами от С. Р. Д. В радостном волнении
мы забыли про француза. А, между тем, казаки в первую
голову бросились к нему. Оглядывали, ощупывали, один
пытался отнять револьвер, — одним словом, настроились на
кровавую экзекуцию.
Заметив это, мы стали их уговаривать не делать этого,
говоря, что его убивать нельзя, что это—мирный парламентер
и пр. Х о т я и с трудом, но все же партизаны оставили француза в покое.
Мы сели в автомобиль с целью ехать дальше С нами
вызвался ехать и сотник. Он стал на боковую подножку
автомобиля. Видно было, что езда на автомобиле доставляла
ему удовольствие. Я спросил его:
— Что, в первый р а з ?
— А вже-ж,—был ответ.
Ехали медленно и долго. Нигде не было видно солдат.
Это казалось странным—тем более, что у союзников наблюдали целые три линии боевого расположения бойцов. Я об
этом спросил сотника. Он мне ответил по-украински:

— У нас так: тут сотня, там сотня, а ми Bei там в купе.
И он указал рукой на север. Наконец, мы заметили вышки
стоявших на пути поездов.
— Это штаб атамана,—пояснил сотник. И действительно,
мы под'езжали к груцпе поездов, стоящих в небольшой долине,
образованной двумя невысокими холмами. Один за другим
проехали семь бронепоездов. З а ними стоял штабной состав.
Вокруг района стоянки поездов находилось несколько тысяч бойцов. Это были деревенские ребята в свитках, подчас босиком,
оборванные, грязные и вооруженные то винтовкам, то„обрезами".
Автомобиль остановился. Моментально нас окружила шумная толпа „григорьевских" партизан.
— Глядь, хранцуз, — раздались голоса.
— Сики ему б а ш к а , — сказал один боец, и толпа уже
намеревалась приступить к выполнению выброшенного лозунга.
Тогда мы им заявили, что мы — делегаты от подпольного
совета рабочих депутатов и привезли француза, как мирного
парламентера, а потому его трогать нельзя.
— Он прибыл к атаману, — говорю я.
— К атаману, так к атаману, — раздались голоса, после
чего некоторые из толпы бросили по адресу француза несколько шуток.
— Ишь, какой гладкий, словно кабан.
— Видно, из завода.
Толпа гоготала. Ф р а н ц у з был спасен. Мы сошли с автомобиля, пропустили француза вперед и прошли в штабной
вагон через расступившуюся толпу. В штабном оперативном
купе мы застали, как узнали впоследствии, начальника штаба
Тютюника и его помощника Савицкого. О б а они встретили
нас весьма приветливо и заявили, что атамана сейчас нет,
что он на передовой линии.
Однако, вскоре в купе влетел один из партизан и взволнованно доложил, что „атаман идет". Мы вышли на площадку.
Н а лестничке вагона мы встретили невысокого роста, коренастого человека, одетого в коричневый френч, галифе, с большой папахой на голове.
Мы, было, бросились к нему, но атаман спокойно отстранил нас рукой и вошел в вагон. Мы последовали з а ним.

Неожиданно раздались оглушительные звуки оркестра. Играли
нечто похожее на Интернационал. Оркестр состоял из кларнета, скрипки, большой трубы, гармошки и бубна. Были
еще какие-то странные инструменты.
Вслед з а Григорьевым вошли шесть „верзил" необыкновенного роста и сложения. Они были вооружены с головы до йог.
Одеты были, как и все партизаны: в рваные свитки. У каждого
из них торчали из-под рваной одежды ручные бомбы. Войдя
в купе, атаман величественным жестом снял с головы папаху
и протянул ее крайнему партизану. Тот благоговейно взял ее
и все время держал обеими руками у груди.
После этой торжественной церемонии, атаман обратился
к нам.
— Мы представители совета рабочих депутатов,—сказал
Савельев.
— А-а...—в ответ промычал атаман.
Савельев потребовал вывода всех бойцов, дабы переговорить от имени совета по секретным вопросам. Атаман
оглянулся. Торчащие в дверях рожи исчезли.
— З д е с ь только свои, — сказал Григорьев.
— А вот эти,—и Савельев указал на шестерых бойцов
стоявших с папахой атамана вдоль стенки.
— Это мои телохранители, я от них ничего не скрываю,—
гордо заявил Григорьев.
Мы все еще стояли. Стоя и приступили к переговорам.
— Мы явились сюда, чтобы условиться на счет восстания
рабочих, которое мы думаем устроить в тылу союзников,—
сказал я.
— А ты кто?—неожиданно спросил Григорьев.
— Я—главком,—ответил я.
Григорьев сделал злое лицо.
— Как, еще один!—завопил он,—там,—ион указал пальцем
на север,—уже сидит один на моей шее, а здесь другой?
Я поспешил его успокоить тем, что я командую только
в подполье рабочими и крестьянскими повстанцами и что
с приходом Советских войск мои полномочия кончаются.
Сказанным мною атаман остался доволен.
— А, так, ну, адайте,—предложил он.

Мы сели. Григорьев продолжал стоять. Стоял и французский офицер. Будучи отвлечен разговором с нами, Григорьев
его только теперь заметил.
— А это что?—спросил он.
— Это мирный парламентер от союзников,—сказали мы.
— А - а ? Значит, мириться,—не то ехидно, не то насмешливо
сказал атаман.
Вдруг, неожиданно для всех, Григорьев становится в
наполеоновскую позу, скрестив руки на груди, и говорит:
— Скажите ему, что французы хорошо дерутся.
Переводчик перевел. Француз, стоявший до сих пор бледным, как полотно, услыхав столь лестные слова, шаркнул
шпорами, широко улыбнулся и ответил переводчику по-французски:
— Передайте генералу Григорьеву, что я в восхищении
от боеспособности его солдат.
— То-то же, мать его мать,—самодовольно сказал Григорьев, когда переводчик перевел слова французского офицера.
После этой сцены, Григорьев сел и хлопнул в ладоши.
Принесли ковш вина.
— Пейте,—сказал атаман.
— Нам нужно серьезно поговорить,—нервничал Савельев.
— Ну, тогда пей ты,—обращаясь ко мне, сердито сказал
атаман.
Чтобы не создавать инциндента, я выпил.
— Вот это я люблю,—похвалил Григорьев.
После этого приступили к разговору. Мы изложили ему
наш план восстания в тылу союзников. Он внимательно выслушал. Когда мы кончили, он неожиданно сказал:
— Мне вашей крови не нужно. Вы мне дадите только
15.000 пар сапог.
Мы были ошеломлены. 15.000 пар сапог! Мы из подполья
и вдруг 15.000 пар сапог! Савельев вступил с Григорьевым в
спор. Атаман постепенно разгорячался. Савельев не отставал. Видя, что из этого ничего хорошего не выйдет, я спросил
Григорьева, когда он возьмет Одессу.
— Через два дня. Мне только путь починить. Вот эта
сволочь,—он указал на француза,—все пути изломала.

Савельев успокоился. Перебросившись несколькими словами, мы условились уезжать.
В это время Григорьев приказал дать себе карту. Тютюник дал ему десятиверстку. Атаман ее развернул и сказал,
обращаясь ко м н е : — Г л я д и ! — он ткнул пальцем в то место
карты, где была Одесса.
— Они сюда,—я сюда, они сюда,—я отсюда, они оттуда,
я... мать их мать, и крышка!
Мы стали прощаться. На прощанье Григорьев нам сказал:
— Через два дня я—в Одессе. Встречайте и давайте
сапоги, да притом заграничные. 1 )
Мы вышли. Облегченно вздохнули.
„И это победитель могущественной Антанты?"—невольно
подумали мы.
Назад сопровождал тот же сотник. По дороге мы его расспрашивали относительно отношения атамана Григорьева к
коммунистам.
— Д о 61ЛЬШОВИК1В шчого, а к о м у т с п в вш не любе, бо
вони Bei жиди,—ответил нам сотник
Мы поняли, что возражения сейчас напрасны. Дальше
ехали молча. Когда мы под'езжали к боевой линии расположения красных войск, последние в это время вели наступление. Нас удивило громадное количество пулеметов. Каждый
отряд наступал отдельно. Это было нечто в роде теперешней
групповой тактики. Так стихийно, еще в 1919 году создавали
новые формы борьбы красные партизаны.
Проехав боевую линию наших войск, мы стали приближаться к расположению войск союзников. Нас опять обстреляли
артиллерийским огнем. Кроме того, когда мы под'ехали к первой
линии бойцов союзников, нас оттуда встретили градом пуль.
Француз, едущий с нами, что-то закричал на своем родном
языке. На его крик из-за кустов к нам вышел греческий офицер. Ад'ютант д'Ансельма, судя по выражению лица, делал
ему выговор. Тот виновато держал руку у козырька. Мы поехали
дальше. Когда под'ехали к штабной сторожке, французский офицер приказал шофферу остановиться. Автомобиль стал. Ф р а н ц у з
') Весь этот разговор совсем иначе передает Тютюник (см. его статью.

Ред.).

ушел в сторожку. Только тогда мы поняли, что сделали
большую оплошность, не завязав французу глаза. Но долго
думать об этом не пришлось. Откуда ни возьмись, нас окружили как из-под земли вышедшие добровольческие офицеры.
Раздались гневные выкрики:
— Большевики! Жиды! Сукины сыны! Мать их мать!
Некоторые добровольцы уже, было, пытались ударить нашего переводчика, сильно выдававшего своим обликом свою
национальность.
В этот критический момент появляется ад'ютант д'Ансельма.
Увидев происходящее, он что-то приказал сопровождавшему
его греческому офицеру. Тот, в свою очередь, отдал приказание столпившейся вокруг автомобиля группе греческих солдат.
Те, с видимым наслаждением, схватили шомпола и стали ими
отгонять русских офицеров. Чувствовалось, что греки в добровольцах видели виновников их бессмысленной операции
на юге Украины.
Ад'ютант д'Ансельма сел вновь в автомобиль. Мы проехали дальше. Всю дорогу мы наблюдали, как французы и
греки разрушали железную дорогу. Буквально через каждые
10 — 20 шагов взрывали полотно вместе с глубоким слоем
земли. Все железнодорожные мостики были сорваны. Наблюдая эту картину разрушения, мы все больше и больше убеждались, что атаман не сможет выполнить своего обещания—
взять через два дня Одессу. Однако, слова Григорьева, несмотря на всю свою невероятность, исполнились: через два
дня Одесса была взята. В те времена революционной борьбы
на Украине невозможного не было.
Вечерело. Вдали виднелось большое зарево пожара. Когда
мы под'ехали ближе, то увидели, что французские солдаты
сжигают целые железнодорожные поселки. Мы, через переводчика, спросили едущего с нами французского ад'ютанта о
причинах столь безрассудного уничтожения народного богатства. Тот, видимо смутившись, на вопрос ничего не ответил.
Наконец, поздно ночью мы приехали в город. На Николаевском бульваре распрощались с ад'ютантом генерала
д'Ансельма. Сами поехали к зданию городской думы, где
денно и нощно заседал под охраной рабочих президиум
Ч е р н а я Книга—13.

исполкома совета рабочих депутатов. Под'ехав к думе, мы
вышли из автомобиля.
Е щ е до в'езда в город я вошел в соглашение с шоффером, что автомобиль останется в моем распоряжении. Так оно
и случилось. Шоффер снял погоны и вместе с автомобилем
перешел на сторону совета.
В думе нас встретили заспанные и утомленные лица
„исполкомщиков". Немедленно составили летучее заседание.
Первым докладывал Савельев. К моему удивлению, Савельев
о Григорьеве отзывался восторженно. Я стал ему возражать.
Однако, всем членам исполкома больше хотелось верить Савельеву. Так ему и поверили. Григорьев был вознесен на недосягаемый революционный пьедестал.
После нашей спорной информации товарищи в ответ рассказали нам, что за наше отсутствие случилось в городе.
А случилось следующее: 4 апреля вечером в городскую
народную аудиторию, что на Старопортофранковской улице,
собрался на заседание пленум совета рабочих депутатов. З а седание охраняла дружина имени Петра Старостина. Вокруг
здания народной аудитории были выставлены пикеты, никого
не пропускающие без мандата.
Заседание открывает член президиума и председатель совета
рабочих депутатов, тов. Болкун. Он доложил собранию пленума
о том, что было сделано исполкомом в течение 3 и 4 апреля.
— В тюрьме находится 300 политических арестованных,—
говорит Болкун.—В городе хаос. Польские легионеры бесчинствуют по улицам. Исполкомом совета рабочих депутатов,
совместно с центральным советом профсоюзов, была отправлена делегация к союзному командованию.
Наши требования были: 1) передать власть совету, 2) вооружить рабочих, 3) отдать продовольствие, 4) оставить буржуазию и добровольцев вместе с их вооружением.
Генерал категорически в требованиях отказал. Он заявил,
что, в случае, если власть в городе перейдет к совету ра•бочих депутатов и рабочие вооружатся, он будет обстреливать рабочие кварталы из дальнобойных морских орудий.
Но, когда на другой день наше положение стало более
прочным, от союзников к нам явился офицер, который заявил,

что командование склоняется к мысли передать нам всю гражданскую влясть, оставив военную в своих рукак. На заседание пленума также был послан французский офицер, который и находится здесь.
Филипп указал на ложу, где действительно находился
один из ад'ютантов французского командующего. Все головы
рабочих устремились на француза. Последний сидел спокойно,
как истукан. Выдержка замечательная.
— В настоящий момент,—продолжает Филипп,—послана
еще одна делегация, и если будет отвечено отказом на наши
требования, то совет рабочих депутатов должен будет об'явить всеобщую политическую забастовку. Все матросы и кочегары должны покинуть транспорты, чтобы ни один буржуй
не мог выехать из пределов города; должна быть прекращена
подача воды, выпечка хлеба; город должен погрузиться во
мрак, не должна выйти ни одна газета, кроме советских.
Речь Филиппа все время прерывается бурными аплодисментами. Собрание держит себе крайне возбужденно. Некоторые рабочие показывают сидящему отдельно французскому
офицеру кулаки.
Затем говорил левый эсер Лидов. Он указывает на то,
что рабочие Одессы не могут допустить вывоза ценностей и
продовольствия. Кроме того,—говорит Лидов,—нельзя также
выпустить вооружение добровольцев, ибо в, противном случае,
власть хотя и перейдет к С . Р . Д . , рабочий класс все же будет
обессилен.
Тов. Мережину предоставляется слово для оглашения
приветствия французскому пролетариату.
— Французское командование, — говорит Мережин,—непременно постарается прибегнуть к излюбленному буржуазией
средству—разжиганию национальной вражды. Оно постарается
восстановить французских солдат против русских товарищей.
Далее тов. Мережин предлагает резолюцию-приветствие,"
которая покрывается громом аплодисментов. Резолюция эта
гласит, что одесский пролетариат, столь много вынесший во
время владычества в Одессе реакционных буржуазных властей,
потерявший в беспощадной борьбе своих лучших товарищей,
приветствует французский революционный пролетариат, ныне

выступающий во имя светлого будущего (тогда мы все были
уверены, что во Франции произошла пролетарская революция), во имя лучших иделов социализма.
После принятия резолюции Мережина, оглашается ряд приветствий по адресу С. Р. Д. от имени коммунистического бунда,
от об'единенной еврейской социалистической партии, от поалейцион, от партии левых эсеров, от украинских эсеров, от студентов группы „Спартак", от „Моревинта" и др. От имени коммунистической партии выступает Елена Соколовская. Она призывает
совет рабочих депутатов к деловой организационной работе.
— Партия коммунистов,—говорит в своей речи Елена,—
есть прежде всего партия не слов, а дела.
Речь Елены покрывается несмолкаемыми аплодисментами.
Рабочий класс гор. Одессы любил эту девушку-вождя. Рабочие устроили ей овацию.
Далее предлагается почтить вставанием память погибших.
Рабочие встают и поют: „Вы жертвою пали".
По истечении некоторого времени, заслушивается доклад
возвратившейся от французского командования делегации.
— Генерал попрежнему не идет ни на какие уступки и
грозит обстрелом города,—рассказывает делегация.—Когда
ему было заявлено, что если он решится на такой шаг, то
ему придется отвечать не только перед одесским пролетариатом, но и перед французским, генерал заметно смутился.
Однако, он попрежнему продолжал петь свою песню насчет
того, что он—честный французский солдат, что власть может
передать только городскому самоуправлению, что добровольцы—их союзники и что „честь" не позволяет ему дать их
разоружить. Делегации, кроме того, было заявлено:
„Вы очень хорошо разложили часть французской армии,
но имейте в виду, что у меня есть еще верные части, на которые при случае мы сумеем опереться",—на что делегация
ответила, что у одесского совета рабочих депутатов тоже
есть части, на которые он тоже сможет опереться.
— Вооружить одесский пролетариат,—заявил д'Ансельм,—
мы не можем, ибо это значит сдать свое вооружение наступающему врагу. Д а и зачем вам это? Ведь мы прекрасно знаем,
что у вас имеется 50.000 винтовок.

Затем делегацией было сообщено о том, что одесская
буржуазия изловчилась под конец обмануть и провести рабочий класс г. Одессы. В Лионском кредите оказалось свыше
50 миллионов франков, т.-е. около 20 миллионов кровных
народных денег, которые ныне об'являются достоянием французских властей.
Кроме того, д'Ансельм заявил, что будто бы „совету
обороны" отпущено было на „нужды рабочих" 15 милл. руб.
(с места выкрики: „Грабители!" „Сволочь!").
— Это заявление,—гозорит делегация,—вызвало немалое
наше удивление.
Что касается морского тоннажа, то делегацией было категорически заявлено французскому командованию, что для
перевозки буржуазии и ее ценностей русские транспорты даны
быть не могут. Те же транспорты, которые будут взяты для
вывоза французского десанта, должны быть возвращены одесскому совету рабочих депутатов после использования. На последнее предложение последовал ответ генерала, что вопрос о русских
транспортах может быть решен только на мирной конференции.
Собрание неистовствует, негодует, раздаются угрозы по
адресу союзников. Президиум предлагает об'явить всеобщую
политическую забастовку. Голосуют. Море рук. Решение
об'явить забастовку принимается единогласно.
Во 2-м номере подпольных „Известий Одесского Совета
Рабочих Депутатов" было напечатано аншлагом следующее
об'явление президиума исполкома":
„С 8 час. в е ч е р а о б ' я в л я е т с я в с е о б щая забастовка. Грозною
дисциплинированною силою должен выказать себя
одесский
пролетариат
в этот
ответственный момент. П о л н о е
подчинение
с о в е т у р а б о ч и х д е п у т а т о в и его полном о ч н о м у и с п о л н и т е л ь н о м у о р г а н у—п р езидиуму исполкома".
Однако, забастовка еще не означала вооруженного выступления рабочих.
Военный отдел совета рабочих депутатов вел в это
время лишь подготовительную к восстанию работу. Союзо-

добровольцы, учитывая это, провоцировали рабочий класс на
борьбу. Военный отдел принужден был приказом предупредить рабочих, что без его санкции не должно быть сделано
ни одного шага. Помещенный в подпольных „Известиях
Одесск. С. Р. Д . " приказ № 1 гласил:
„Приказ № 1
По нашим сведениям, контр-революционные
банды прилагают все усилия к тому, чтобы преждевременно вызвать пролетариат города Одессы на
улицы и разгромить его.
Военный отдел одесского совета
рабочих
депутатов заявляет всем рабочим города, что никакие вооруженные выступления против неприятельских сил не могут быть произведены без приказа оперативного штаба военного отдела совета
рабочих депутатов г. Одессы.
Всякий, призывающий помимо . оперативного
штаба к массовому выступлению, есть провокатор
и, как таковой, подлежит задержанию и соответствующему строжайшему наказанию.
Приказ входит в силу со дня опубликования.
Начальник штаба К р ы м о в.
З а в . оперативн. под'отделом
военного отдела Ч е р н и к о в " .
Но никакие приказы уже не могли остановить классовый
порыв к борьбе рабочего класса. Рабочие, главным образом
на окраинах, ловили отдельно идущих добровольческих офицеров и польских легионеров, завлекали их в укромные уголки
и умерщвляли всеми имеющимися в их распоряжении способами.
Главной своей задачей в то время военный отдел считал
недопущение увода нашего морского тоннажа и овладение
всеми ценностями и вооруженными средствами добровольческой армии. Приказ № 2 говорит:
„П р и к а з № 2
Оперативный штаб военного отдела совета
рабочих депутатов предписывает всем морякам,

железнодорожникам, грузчикам и другим рабочим,
обслуживающим контр-революционные, добровольческую и союзную, армии, немедленно, по опубликовании сего приказа, оставить всякую работу.
Все, не исполнившие сего приказа, будут считаться изменниками рабочему делу и подлежат наказанию наряду со всеми контр-революционерами.
Начальник штаба К р ы м о в.
З а в . оперативным под'отделом Ч е р н и к о в".
Приказ № 3 военного отдела лишь развивает сущность
приказа № 2, более детально регламентируя вопрос об оставлении рабочими работ по обслуживанию союзо-добровольческой армии:
„Приказ № 3
От оперативного отдела С. Р. Д. г. Одессы.
Всем рабочим, работающим на оборону, рабочим артиллерийских мастерских, рабочим, изготовляющим вооружение, рабочим, работающим по ремонту и изготовке железнодорожного транспорта,
рабочим авто-мастерских, рабочим, работающим по
снабжению продовольствием, фуражем и пр. неприятеля, - предписывается немедленно приостановить работу, впредь до особого извещения.
Все, не исполнившие приказа, наравне со всеми
контр-революционерами, будут преданы суду военнореволюционного трибунала.
Главком А н у л о в .
Начальник штаба К р ы м о в .
Постановление военной коллегии от 27/III—19 г.
Верно: Секретарь военной коллегии Ч е р н и к о в " .
Рабочие дружно по приказу бросают работы. Буквально
из-под земли достают оружие и становятся на охрану заводских и фабричных ценностей. Главное внимание военный отдел
обратил на сохранение имущества военных заводов и в первую очередь авио-завода Анатра. На последнем были сохранены все-аппараты в городе, как раньше там находившиеся,

так и привезенные союзниками. Вообще союзникам мало что
удалось увезти из военных ценностей.
В пятом номере „Известий Совета Рабочих Депутатов",
наконец, помещается официальное оповещение о переходе
власти в руки советов. Фактически же власть совета имела
место с момента водворения президиума в здании городской
думы.
„Совет рабочих депутатов доводит до сведения всего населения гор. Одессы, что с 12 час.
дня 5 апреля власть в Одессе и ее окрестностях
перешла к совету рабочих депутатов.
Все лица или учреждения, которые каким бы
то ни было образом будут сопротивляться или не
подчиняться власти совета рабочих депутатов,
будут наказываться по законам военного времени,
в виду об'явления города на военном положении".
Что касается военного положения, то оно было об'явлено
избранной исполкомом комиссией по охране города, в которую вошли Анулов, Левковский и N.
Этой комиссией был отдан приказ, гласящий:
„П р и к а з № 1
Комиссии по охране города при совете рабочих депутатов.
С субботы 5 апреля с 10 часов вечера настоящим город Одесса об'является на военном положении. Движение по городу после 10 час. вечера запрещается.
Все, нарушающие законы военного времени,
будут преданы суду революционного трибунала.
К о м и с с и я по о х р а н е г о р о д а " .
Между тем, союзники, добровольцы и буржуазия лихорадочно грузились на суда. Ш т а б командующего д'Ансельма из
дворца, что на Николаевском бульваре, перешел на одно из
военных судов.
Все военные суда союзников стали в боевой порядок,
направив дула своих орудий на город. С городом штаб
д'Ансельма продолжал поддерживать телефонную связь.

Но вот к городу стали подходить красные партизаны
Заднепровской бригады. Когда на Живаховой горе, что за
городом вблизи моря, показались группы красных войск, союзные суда открыли по ним беглый огонь из орудий. Город,
заполнился гулом стрельбы.

Одесса.—Эвакуация

союзного

десанта

Мы все вначале оцепенели: „Как, неужели обстрел города?"—была наша первая мысль.
Но вскоре выяснилось, что стрельба производится по
целям, лежащим з а городом. Это было ясно видно с Николаевского бульвара, откуда мы наблюдали стрельбу.

Одесса.—Союзники

уводят

наш

флот

Однако, президиум исполкома не растерялся. Быстро собралось летучее заседание. Было решено переговорить по телефону со штабом д'Ансельма. Когда центральная станция

соединила со штабом, и к телефону подошел сам генерал, то
•ему было сказано:
„Если стрельба сейчас не будет прекращена, то
совет рабочих депутатов снимает с себя ответственность з а жизнь иностранцев, оставшихся в
городе".
Эта угроза означала красный террор. Что же касается
иностранной и отечественной буржуазии, то последняя отнюдь
не вся погрузилась на суда. Большая часть ее осталась в
городе и в порту. Только уж очень видные „ т у з ы " получили
места на судах и транспортах. Кроме того, по городу продолжали проходить союзные войска, направляющиеся пешим
порядком в Румынию.
Угроза подействовала. Стрельба прекратилась.
В здании городской думы, к этому времени, поместился,
кроме президиума исполкома С . Р . Д . , и штаб военного отдела.
Прибывают и уходят гонцы, посыльные, информаторы.
Неожиданно к городской думе рысью подходит конный
отряд григорьевских партизан. Вооруженные крестьяне в свитках, в кожухах, в папапах. Кто в чем. Вооружены также
разно.
Вот старший слезает с коня, входит в зал, где заседает
президиум, и спрашивает:
•— А кто будет здесь штаб?
Ему сказали, что перед ним исполнительный комитет совета
рабочих депутатов. Партизан тогда снимает шапку и говорит:
— Мы к вам за помощью. Мы вот туточки, невдалеке,
окружили поляков, но они больно бьют артиллерией. Так вот,
не поможете ли нам?
Военный отдел моментально снаряжает одну из дружин.
Вызывается, кроме того, масса добровольцев. Во главе их
становится помглавкома тов. Лялин. Партизаны и рабочие
уходят добивать поляков.
В это время из тюрьмы прилетает взволнованный гонрц
и сообщает о нападении на тюрьму сильного отряда польских
легионеров, с целью убиения политических заключенных.
— Они обстреливают тюрьму артиллерией, — докладывает
гонец.

Спешно для помощи к тюрьме посылается самая сильная
боевая дружина имени Петра Старостина. В президиуме
исполкома все взволнованы судьбой политических заключенных. Но вскоре прибывает донесение о том, что поляки
отогнаны и „политические" спасены.

Одесса. —После бегства оккупантов.
оккупантами
при

Грузовики,
эвакуации

оставленные

Между тем, союзные. войска все продолжали проходить
пешим порядком по городу. Их никто не трогал; давали свободно эвакуироваться. Но зато многие из них, проходя мимо
думы, подходили к дружинникам и что-то говорили на непонятном языке. Из их слов можно было понять только одно
слово „больсевик". Очень часто они снимали с рабочих красные ленточки и нацепляли их себе на грудь и фуражку.
Последними проходили танки. Их было двенадцать. Мы
все встали из-за стола заседаний и подошли к окну. Предлагали их захватить. Но никто не соглашается. В особенности
протестует против этого предложения председатель исполкома
Болкун. Танки медленно проходят мимо. Некоторые танкисты
выглядывают изнутри и машут приветственно фуражками. Наконец, танки уползли. Мы сели з а стол. Председатель предлагает комиссии по охране города издать приказ, под страхом

смертной казни запрещающий трогать союзников.
этот был опубликован в следующем виде:

Приказ

„Приказ № 4
комиссии по охране города при совете рабочих
депутатов
Настоящим предписывается под страхом смертной казни не чинить препятствий эвакуации союзных войск.
Каждый, произведший выстрел в солдата союзных армий, будет считаться провокатором.
К о м и с с и я по о х р а н е г о р о д а " .

Одесса.—Население

Одессы наблюдает
оккупантами

за уводом

наших

судов

К этому же времени французское командование пересылает для напечатания в „Известиях Одесского Совета Рабочих Депутатов" следующее оповещение:
„О б ' я в л е н и е
Граждане Греции, желающие отправиться на
родину, и русские граждане, желающие уехать на
Кавказ или в Новороссийск, могут явиться до 6 ч.
вечера в воскресенье, 7 апреля, в порт, к портовой
конторе, где получат указание относительно от'езда
на английских пароходах. Согласно обязательства

совета рабочих депутатов, все могут проехать в
порт беспрепятственно до вышеуказанного времени.
Генерал д ' А н с е л ь м .
Суббота, 6 апреля, 16 часов".

Это об'явление было напечатано, но никто в порт не
явился. Ошибку исполкома С. Р. Д. исправили дружинникирабочие, которые так и шныряли по порту в поисках контрреволюционеров. И горе тому, кто попадал им в руки. Он
живым уже из порта не выходил.
На рассвете 6 апреля членами комиссии по охране города
предпринимается личный об'езд города. Поехали на автомобиле д'Ансельма тов. Левковский и я.
Стрельба утихла. Только иногда раздавались одиночные
выстрелы. Везде и повсюду нас останавливали рабочие заставы. В разных местах города жуткие картины: то посреди
улицы лежит совершенно голый труп мужчины, судя по белизне
тела и лицу—русского аристократа.
В день 6 апреля в город уже вошли значительные отряды
красных войск. Военный отдел совета отводил им помещения
и предоставлял средства.
Для учета и правильного расквартирования прибывающих войск, военный отдел отдает следующий приказ:
„П р и к а з
по г а р н и з о н у С о в е т с к и х в о й с к
Не позже 12 час. дня 6 апреля сообщить в
письменной форме о количестве вооруженных сил,
с указанием рода оружия, адреса штабов, дружин
и отрядов, с точным указанием места расположения
и фамилий начальников отрядов.
Все эти сведения необходимы для регулярного
управления, расквартирования и снабжения частей.
Главком А н у л о в .
Начальник штаба К р ы м о в".
В тот же день президиум исполнительного комитета совета рабочих депутатов избирает комиссаров по всем отраслям государственной деятельности.

Об этом
следующее:

избрании

в

„Известиях"

было

напечатано

„Президиум совета рабочих депутатов избрал
временный совет народных комиссаров в следующем составе:
т. Милан—комиссар продовольствия,
т. Савельев—председатель совета нар. комис.,
т. Анулов—военный комиссар,

Одесса. — Манифестация
рабочих
интервентов

т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.

по случаю

ухода

Яновский—комиссар печати,
Трюк—комиссар мест заключения,
Рухлин—комиссар финансов,
Малицкий—комиссар почт и телеграфов,
Зусманович—комиссар здравоохранения,
Алексеев—комиссар социальн. обеспечения,
Александров—комиссар порта и воен. трансп.,
Щепкин—комиссар просвещения,
Соколовская—комиссар юстиции,
Духовный—комиссар по национальн. делам".

Что же касается штаба атамана Григорьева, то последний
торжественно входил в город; спустя несколько дней, и сам

Григорьев прибыл в специальном составе на ст. ОдессаГлавная. К его приезду был подготовлен парад Верблюжьего
полка. Это была любимая часть атамана Григорьева. Парад.

Одесса.—Рабочие

Одесса.—Рабочий

манифестации
после ухода
и
интервентов

митинг

после

ухода

белых

интервентов

он принимал на платформе у выхода из вагона. К поезду
также прибыли представители совета рабочих депутатов и
военного отдела.
Григорьев „величественно" вышел из своего вагона и, ни
с кем не здороваясь, сел на поданного кровного коня для об'езда фронта полка. Атаман рысью проехал по фронту полка.
Партизаны молодцевато, с большой солдатской выправкой,
встречали своего атамана громкими криками „ура!".

Одесса.—Рабочие

манифестируют

по случаю

ухода

оккупантов

Верблюжий полк производил прекрасное впечатление: все
одеты в английское обмундирование, отнятое у греков, и вооружены 3" русскими винтовками. 1 )
1 ) Весть о приезде атамана Григорьева, еще задолго до прихода его поезда, распространилась по городу. По Пушкинской улице, по которой проезжал
автомобиль, шпалерами по обе стороны стояли горожане. Их было видимо-невидимо. Вся длина Пушкинской улицы была запружена народом. Григорьев
ехал, стоя на автомобиле. Мы сидели. Автомобиль с трудом двигался сквозь
толпу Последняя же неистовствовала, кричала „ура" Каждому хотелось
протиснуться как можно ближе к автомобилю. Кто-то схватил руку атамана и
поцеловал ее. После этого, атаман уже сам протягивал руку для поцелуев
толпе. Толпа жадно ловила атамановы руки и восторженно их лобызала. Давка,
крики. Атаман довольно улыбался. Он никак не ожидал подобной встречи.

После парада атаман Григорьев, в сопровождении членов
исполкома совета рабочих депутатов, Болкуна, Савельева и
меня, направился к главному выходу, где сели в автомобиль
и поехали к городской думе на пленум совета рабочих
депутатов.
Вступив в город, штаб атамана Григорьева отдает приказ,
напечатанный на русском и украинском языках. Он гласил,
примерно, следующее:
Приказ № 1
Советским войскам одесской группы
и гражданам г. Одессы
6 апреля 1919 г.

Под Сербкой мы разбили не только французов,
греков, румын и добровольцев, но и ту политику,
которую вела Франция на юге Украины; возможно,
что один из наших снарядов выбил председательское кресло из-под Клемансо
. Такова история союзной интервенции на юге Украины.
Ф.

Черная Книга.

14.

Анулов.

В БОРЬБЕ ПРОТИВ ОККУПАНТОВ
Правительство Франции освободило от консульских обязанностей своего агента Энно. Последний был уволен тогда,
когда стало ясно, что грозный тон официального представителя Франции совсем не оказывал влияния на наши миллионные массы. Там, в Париже, поняли, что неудача авантюры
Энно по сути есть моральное поражение Франции. Поэтому
и был уволен Энно, который так неумело пытался именем
французского правительства воспрепятствовать движению революционных масс на Киев, где сидели враги революционной
Украины. х )
А что, если бы в самом деле авантюра Энно имела несколько иные последствия? Если бы, скажем, массы испугались победоносной Франции? Тогда, наверное, Клемансо с
Пишоном не отказались бы от завоеваний, и на страницах,
истории увидели бы фигуру Энно, как мудрого политика (или
дипломата), которого правительство Франции не увольняло бы,
ибо... победителей не судят...
Но Энно был уволен. Авторитет Франции был поколеблен:
его надо было спасти. И в роли „почтенного стрелочника"
очутился Энно.
И вот, вместо неудачного консула, в Одессе, Херсоне,
Николаеве появляются французские танки, пушки и газы.
Конец всяким спорам! Реальные и притом усовершенствованные смертоносные средства угрожали естественному ходу событий на Украине больше, чем нахальный господин Энно с
удостоверением французского консула в кармане. Игнорировать танки и пушки, игнорировать подошедшую к берегам
Черного моря французскую эскадру было бы необдуманно
и не безопасно для революции. Надо было организовать
решительный отпор, борьбу против новой оккупации, хоть
') Речь идет о членах украинской директории.

Редакция

и в разрез желаниям и взглядам политиков, сидевших тогда
в Киеве и за его пределами. И украинские революционные
массы, те массы, которые стали носителями освобожденной
социальной и национальной идеи, бросились в бой с самым
наглым в мире империализмом.
Гордый французский национализм бросил грязью в лицо
революционному национализму украинских масс и под угрозу
поставил классовые интересы трудящихся. Наши массы навсегда отказались от вождей—членов директории, которые
именем революционного народа лизали грязный сапог французского империализма в Одессе. Мы отказались от опозоренных вождей.
И тут я должен засвидетельствовать, что наши украинские массы в борьбе против французской оккупации с честью
вышли из испытания. В этот момент они поняли, что против французского порядка, который французы задумали
водворить в целой бывшей империи царей и который они
уже водворили на юге Украины или, как они назвали черноморское побережье,—на „юге России",—против этого „порядка"
надо было бороться под флагом революции. Компромиссу не
могло быть места. Р а з под угрозу поставлены честь, жизнь
и интересы масс, — нельзя ограничиваться демонстрациями.
Тогда столкнулись две силы,—третьей же места не было дано.
*

*

*

Из Киева в Харьков, а из Харькова в херсонские степи
я двинулся искать силы, с которой можно было бы вцепиться
в горло оккупантам, перегрызть его—сбросить в море французский десант. Я представлял себе, что борьба будет тяжелой.
Кроме всего, для французов будет вопросом чести удержаться в
оккупированном районе.
Моральное состояние десантных войск должно было
быть довольно крепким, они только-что сломили грозную для
всего мира немецкую армию, были „до зубов" вооружены,
имели численный перевес, преимущества в организации, командование у них было в руках лучших специалистов, имевших
за собой огромный опыт мировой войны.

А мы что имели? Что мы могли противопоставить этой
страшной силе, кроме своей груди, в которой клокотало чувство обиды и жажда мести, сознание обязанности и желание
победы, сознание, что лучше всем до одного погибнуть, чем
позорно покориться наглому врагу?
Так я себе рисовал ситуацию. Поэтому я искал силы,
которая хотела бы того же, чего хочу я,—бороться до конца
с наглым ворвавшимся к нам врагом-оккупантом.
*

*

*

В кармане я имел небольшой серый конверт с мелко-написанными словами: „Уважаемому товарищу Н. А. Григорьеву. В собственные руки". А в том конверте (запечатанном)
письмо от М. Ил. Шинкаря к тому самому атаману Григорьеву,
с которым позже судьба соединила меня для общей борьбы.
О Григорьеве ходили разные слухи. Он был популярен.
Отличился ли он до этого времени чем-нибудь особенным,—не
знаю, но про него говорили много. На основании слухов и
информации, я представлял себе Григорьева прежде всего
оригиналом, который или хочет копировать великих людей,
или просто самодур. Но я знал также, что вокруг Григорьева
концентируются крестьянские отряды Херсонщины, а последние,
разумеется, меня интересовали больше, чем сама личность
атамана.
Прибыв в Черкассы, я сразу почувствовал, что очутился
в районе влияния атамана Григорьева. Уже тут via станции
была комендатура, подчинявшаяся Григорьеву и выполнявшая
только его приказы. В местной газете на первой странице
большими буквами было напечатано: „Сводка штаба фронта
атамана Григорьева". Руководящие статьи посвящались деятельности „красного атамана"; печатались и интервью с атаманом и корреспонденции с его „фронта". На станции Бобринской, Хировцах, Знаменка—везде распоряжались коменданты,
которые подчинялись „самому атаману Григорьеву". Обращались они с пассажирами довольно некорректно, хотя насилий не чинили. Создавалось впечатление, что влияние правительственного центра, который только организовывался,
сюда, на Херсонщину, не доходило. Тут была фронтовая

полоса стихийной революции—почва для всяких неожиданностей и курьезов.
Штаб Григорьева должен был стоять на станции Апостолово. По крайней мере, такая информация была у меня из
Харькова. Однако, на станции Апостолово штаба не оказалось.
Накануне он выехал на юг, о чем я узнал от начальника
станции. Характерно, что комендатуры на станции не оставили,
очевидно, забыли. Люди, толкавшиеся на станции, ожидавшие
случайного поезда, подозрительно осматривали меня, принимая з а „шпиона контр-революции",—они решительно были з а
революцию. Я пытался узнать, где штаб.
Наконец, начальник станции сказал:
— По линии до Херсона сейчас отправится дрезина. Помогите гнать ее по рельсам—и поедете. Там где-нибудь встретитесь с атаманом Григорьевым.
Я согласился на предложение начальника станции и минут
через пять уже качался на дрезине среди безграничной степи
в компании четырех замасленных железнодорожников. Их
любопытство было удовлетворено, когда я сказал, что ищу
Григорьева, чтобы вместе с ним бить контр-революцию. Они
как-будто и не представляли себе другой цели моего путешествия.
— Значит, нашего полку прибывает,—заметили они.
На каком-то раз'езде догнали мы паровоз, который следовал до станции Снегиревка. Машинист уверял, что там и
стоит штаб. Сажусь на паровоз и отправляюсь.
А мои товарищи железнодорожники мне вдогонку:
— Только скорее гоните „их" из Херсона. Если что—
нас позовите,—все двинем.
На станции Снегиревка—множество паровозов и вагонов.
Всюду движение, кругом войско. Вот оно, самое действительное народное, революционное войско, которое без принуждения извне, а по своей собственной воле двинулось сюда для
борьбы с врагом.
Спрашиваю одного, другого, где атаман.
— Тут,—говорят,—на станции...
Узнал я, что атаман за вокзалом в поле производит
смотр новой партии добровольцев, прибывших из какого-то

села „бити хранцюз1в". В двухстах-трехстах шагах среди поля
в два ряда выстроилось человек с полтораста. Впереди на
правом крыле отдельно стоит, повидимому, старший. А перед
ними подскакивает на коне крепкая фигура в серой шапке,
в кожухе, покрытом синим сукном. Это был атаман. Он читал
прибывшим свои Григорьевские заповеди:
— Ну, и вот. По своей охоте. Не по мобилизации. Значит, биться до конца. Кто не согласен со мной, пусть сейчас
скажет, что у него гайка не крепко завинчена. Потом поздно
будет. У нас суд товарищеский: сдрейфил в бою — капут.
Капут, говорю вам.
А к старшему:
— Веди их к Херсонскому полку, марш...
Я приблизился к атаману. Он заметил меня.
— Тебе чего нужно?
— Я к вам,—и подаю ему письмо от Шинкаря.
Григорьев, посмотрев на конверт, положил его в карман.
Цитирую атаману по памяти. З а основную мысль и форму
ручаюсь. Он глянул на меня еще раз, пришпорил коня и к
станции. Х о т ь бы тебе слово сказал.
— Скверное начало,—думаю.
Стою и раздумываю: „Что дальше делать?"
Вдруг Григорьев поворачивает и скачет ко мне.
— Т ы чего стоишь?
Григорьев, оценивающе прищурившись и всматриваясь в
мои глаза, даже наклонился ко мне, а потом:
— В штаб иди.
— Где-ж он?
— На станции, в вагонах,—и ускакал от меня.
Направляюсь к станции... Там, среди бесконечного числа
товарных вагонов, я нашел наполовину синего, наполовину
грязно-вишневого цвета вагон, на котором мелом было написано: „ Ш т а б атамана Григорьева".
Вхожу. Григорьев уже без кожуха. На нем потертый
френч защитного цвета и синие брюки в сапоги. Невысокий»
крепкий, с монгольской физиономией, с синевато-красным носом, с живыми глазами—передо мной стоял атаман. Мне казалось, что он еще не решил, куда меня девать.

— Грамотный? — спрашивает меня Григорьев.
— Учился читать... и даже писать,—отвечаю.
Посреди вагона стол, на котором разложена карта, над
картой склонились две фигуры. К ним и обратился атаман:
— А, ну, вон от стола! Дайте ему карандаш и бумагу,
тетрадь для телеграмм, пусть пишет...
А потом ко мне:
— Пиши.
Я сел к столу и спросил:
— Что писать?
— Сейчас скажу. Обожди. Пиши: „Харьков Раковскому,
копия Антонову, Подвойскому, копия Екатеринослав Дыбенко,
копия командирам моих полков: Горбенку, Ясинскому, Мосенко и всем повстанцам Херсонщины, Екатеринославщины и
Таврии, копия Александрия, Херсонская, Матильде Васильевне Григорьевой:—Если дальше следом з а мной будет организовываться такая власть, я отказываюсь воевать. Заберите
юнцов в школы, а дайте власть народу, которую он уважал бы..»
Е щ е раз напоминаю: в противном случае я отказываюсь воевать. Атаман...
Я подал ему тетрадь для подписи. Он вынул из кармана
печать, приложил ее против слова атамана, а потом ко мне:
— В телеграммах своей подписи не даю, достаточно печать.
А ты напиши: „Григорьев". И дальше пиши: начальник штаба.
Я написал и спрашиваю:
— Кому дать на подпись?
— А свою подпись боишься поставить? Пиши свою
фамилию.
Я подписался. С той минуты я фактически стал начальником шгаба, сначала „штаба атамана Григорьева", а потом
всех войск, коим пришлось ликвидировать французский десант.
Григорьев, показав мне рукой на двух молодых людей,
что стояли у стола, познакомил:
— Вот твои помощники. Этот, что помоложе,—-Сашка, мой
браг, а тот—так себе, человек. Словом, присмотрись к ним—
славные парни.
Потом, схватив карту, откинул ее к дверям, похлопал в
ладони и крикнул:

— Пора обедать. Кто там есть? Скорей давай.
В вагон вошло человек пять. Поставили два полных ведра
на стол, а одно с яйцами—в угол. Внесли сало, сырое, немного закопченное.
— Жарьте, ешьте, пейте, кто что хочет,—скомандовал
Григорьев, а потом ко мне:
— Ты, начальник штаба, садись против меня, будем пить
вместе.
Мы выпили. Потом закусили. Потом снова выпили.
Отправляясь на юг, в степь, для борьбы с оккупантами,
я не думал, что эту борьбу придется начинать так, как я начал.
Я слишком берег свое личное достоинство, чтобы в личной
жизни согласиться на издевательства Григорьева надо мной...
Но мною овладело одно лишь желание смыть кровью
грязное пятно с нашего революционного движения, которое
наложили французы вместе с директорией. Сознание и вера
в успех борьбы, который может быть и должен быть куплен
какой-угодно ценой, брали верх. Для победоносной революционной борьбы нужны были массы. Путь к ним лежал
через „штаб атамана Григорьева" с его спиртом, свининой,
„славными парнями", „Матильдой Васильевной". Надо было
пить,—пил. Надо было подписывать,—подписывал.
*

*

*

„ С л а в у " оставил я з а атаманом; себе же взял тяжелую
работу фактического руководства борьбой. Атаман то и дело
пил, мне же работать не мешал. Ему нужно было одно: чтобы
все знали, что все делается „по приказу атамана Григорьева".
В два-три дня я прибрал к рукам весь штаб. Об'ехал
части. Командиры полков—копии атамана. Полки—толпа. Но
толпа вдохновенная, горячая,—зверь, который видит врага,
знает его и жаждет разбить.
Под боком, в Херсоне и Николаеве, засела Антанта. Эту
„Антанту" надо было ликвидировать. Как ни слаба была наша
разведка, все же мы знали, что там избивают, насилуют, издеваются над мирными гражданами, несогласными с „ и х "
установленным порядком. Мы знали, что там под охраной
„Антанты" зализывают свои раны русские помещики.

В Б О Р Ь Б Е ПРОТИВ ОККУПАНТОВ

217

У Григорьева нельзя было добиться, какие имеются директивы в отношении „Антанты". Тогда как раз что-то затевалось на Принцевых островах. Григорьев говорил, что до
выяснения вопроса на Принцевых островах ему, будто бы,
запрещено раздражать и трогать „Антанту". Я не верил ему.
Мне казалось, что он боится поражения и падения своего
авторитета. Политком тоже ничего не знал. Иметь сношение
с центром, помимо него, Григорьев запретил. И даже, если бы
в самом деле было запрещено бить Антанту, я должен был бы
не обращать внимания на этот запрет.
Пришлось уговорить Григорьева согласиться на атаку
Херсона. Он ко мне:
— Пиши приказ. Командуй. Бери Херсон. А в случае
неудачи, скройся, ибо вынужден буду расстрелять тебя.
А Раковскому я сообщу: „приехал авантюрист, из центра.
Спровоцировал всех. Без моего ведома разослал приказ
о наступлении. Поражение. Сбежал, вероятно, снова в центр".
Понял?
Я его хорошо понимал. Когда все было готово к наступлению, Григорьев приказал мне—по телефону „испугать Антанту": может быть, союзники без боя оставят Херсон? Звоню
в Херсон. Слышу:
— Гальо, гальо...
— Я, начальник штаба атамана Григорьева, хочу говорить
с начальником гарнизона...
Через минуту слышу:
— Мы греческая комендатура и начальник... Слушаю.
— Скажите, пожалуйста, зачем вы пришли в Херсон и
зачем сидите там, не спрашивая нас?
— Мы к вам не идем. Мы в Херсоне. А когда вы будете
на нас наступать, то мы вас будем бить по-гречески.
— Не так страшно, говорю. Били нас по-немецки, но ничего
не вышло. Попробуем еще и по-гречески... А может быть с
вами можно переговоры начать?
— С бандитами мы не говорим и говорить не станем.
') Точнее разговор передан в статье Б. Лизова „Херсон под пятой оккупантов". Ред.

— З а в т р а в пять часов вечера я вас повешу,—закончил я
и повесил трубку.
Григорьев захохотал.
— Так он и поверит тебе, что ты его завтра вешать
будешь!..
*

„Дядьки" взяли Херсон. „Антанта", собственно, греки с
безумным упорством боролись и все почти погибли. Только
в порту осталось несколько сот их, которые хотели сдаться в
плен... Тут же пылали бараки, где греки перед своей гибелью
живыми сожгли сотни несчастных, ни в чем неповинных мирных граждан. Безоружные, они были арестованы и... сгорели
в огне... При свете зарева охваченных огнем бараков погиб на
„дядьювських" штыках остаток херсонской „Антанты". Жестокая кровавая действительность эта была моральной компенсацией „дядькам" за сожженных, замученных товарищей...
Я помню приказ Григорьева, который был им дан командиру Мосенке:
— Нагрузить трупами пароход и отправить в Одессу с
надписью: „ О т атамана Григорьева подарок главному французскому командованию..."
Не знаю, был ли этот приказ выполнен, ибо я был достаточно занят задачей: надо было ликвидировать „Антанту"
в Николаеве.
Сама атака Херсона не стоила нам дорого. Посылать в
бой партизан не надо было. Штаб давал лишь приказ. Все же
остальное решили сами херсонские дядьки.
*

*

*

Собственно, взятие Херсона решило судьбу и Николаева
Греческий гарнизон Николаева, узнав о ликвидации херсонской „Антанты", эвакуировался на ст. Колосовку. Но достаточно хлопот имели мы и в Николаеве. Тут остался еще сильный немецкий гарнизон. Главное французское командование
решило его использовать и приказало ему оборонять Николаев. Немцы должны были, хотя бы формально, согласиться,
ибо в руках французов были дороги в Германию, и немцы
боялись, что французы не отпустят их домой, если они

откажутся исполнить французское предложение. В результате
мы были поставлены перед необходимостью бороться против
немцев. А Николаев нужно было взять во что бы то ни стало
и притом немедленно, ибо французское командование рассчитывало выиграть время. Мы это понимали и решили Николаев брать.
Политический центр и наше главное командование в
Харькове верно оценили политическую и, в частности, военную
ситуацию под Николаевом. К немцам были командированы
для переговоров представители центра, которые предложили
пропустить наше войско через Николаев. Немцы как-будто и
соглашались с нашим предложением, но фактическую власть
в городе они хотели оставить в своих руках вплоть до момента оставления ими Николаева. Рассуждая об'ективно, в тех
условиях гражданской войны, где не было почти никакой гарантии, что подписанное одними не будет аннулировано
силой штыка другими, немцы были правы. Но и мы были
правы. Николаев должен был быть в наших руках. Иначе
наша дальнейшая операция против Одессы была бы просто
авантюрой.
Конкретно: немцы должны были немедленно оставить Николаев и убраться по-добру—по-здорову в Германию. Свой
план я изложил Григорьеву. Он согласился со мной.
Тем временем велись переговоры. Время шло. Мы решили
силою ликвидировать немецкое упорство, ибо даже запоздалое
соглашение с немцами могло привести нас к поражению. Нам
дорога была каждая минута.
Вечером был разослан приказ об атаке Николаева. Утром
короткий бой решил судьбу немцев, которые выбросили белый
флаг...
Я отправился в немецкий штаб, с которым было подписано соглашение о капитуляции немецкого гарнизона. Немцы
вынуждены были нам передать все свое вооружение и военное
имущество. По соглашению с ними, они обязаны были в течение пятнадцати часов погрузиться на пароходы и выехать
в Черное море. Кто не успеет выехать в течение этого времени, будет взят нами в плен. Как видите, условия для нас
были чрезвычайно выгодны, тогда как для немцев—позорны.

После подписания акта о капитуляции начальник немецкого
гарнизона (контр-адмирал) в присутствии своих офицеров,
обратившись ко мне, между прочим заявил:
— Мы на Украину пришли, как ваши друзья, а уходим
отсюда, как ваши враги. В этом вина не наша... Тяжело...
При другой ситуации мы, немцы, скорей погибли-б, но не
сдали-б нашего вооружения, не вернулись бы на родину
безоружными. Тяжело... Но одно утешение: этим оружием
вы будете бить французов... Я понимаю вас... Чтобы взять
Париж, нам всем, возможно, придется стать большевиками.
Немцы выехали, а нам оставили свою технику. По правде,
не было и после этого у нас ни танков, ни газов. Но то, что
мы добыли в Николаеве, в достаточной мере предрешало
нашу последнюю победу. В боях под Колосовкой—Березовкой
против нас выступили, кроме греков, французы со своими
танками.
Кстати о танках. Теоретически я представлял себе, что
это з а штука—танки. Большого страшилища для нас, на просторе наших степей, да еще в непролазной грязи Херсонщины
эти „черепахи" не должны были представлять. Все же были
сомнения: а что если наши „дядьки", завидев танки, „ з д р е ф я т " ?
Но и тут „дядьки" постояли з а себя. Французская пехота
не выдержала нашего натиска, а танки все опоздали. В концеконцов неприятельская пехота, удирая, оставила нам эти „черепахи". Тогда с танков повылезли люди с белыми флажками
и, показывая пальцами на рот и живот, давали нам понять,
что они хотят есть. Людей мы накормили, а танки отправили
в Харьков, как вещь чрезвычайно страшную для тех, кто надеялся добыть ими победу в условиях степной войны, безграничного моря, липкой и глубокой грязи,—в условиях гражданской войны.
Мы победили, но и потери в людях были немалы. Если
бы не пополнения, которые нам добровольно посылали села
Херсонщины, одних наших отрядов не хватило бы для победы.
Эти пополнения увеличивались ежедневно. Приходили в одиночку, группами, сотнями, а то и целыми „полками"... Так,
во время боев за Колосовку и Березовку сразу прибыло

больше двух тысяч человек, называвших себя „Вознесенским
полком". Пришли они с флагами, с оркестром и с сознанием
и верою в конечную победу. Бывали случаи, когда в какойнибудь группе начинала колебаться вера в победу. Были критические минуты. Но в общем не приходилось тратить больших сил, руководя операциями. Население тех районов, где
побывали французы и греки, при нашем приходе несло нам
муку, хлеб, мясо, сало, масло... В разговорах жаловались на
грабежи и насилия, которые чинили над ними оккупанты. Но
те жалобы как-то сами собой напрашивались. В момент грандиозного массового морального под'ема, трудящийся сын нашей
земли не любил вспоминать своих личных обид, болей. Он
как-то стыдился жаловаться. Он брал винтовку и шел в степь,
вступал в бой с врагом и мстил з а кривду, а его родня, что
осталась дома, доставляла продовольствие своему войску.
Хуже всего было под Сербкою. От Березовки до Сербки
французы разрушили в конец железную дорогу, а недалеко
от самой Сербки взорвали большой железнодорожный мост.
Пока мы, восстанавливая дорогу, достигли уничтоженного
моста, французы успели под Сербкой укрепиться. Поставили
батареи и ждали. Нам надо было построить мост, иначе нельзя
было двигаться дальше на юг.
Как только мы приступили к работам, французские батареи стали засыпать нас снарядами. Наши люди гибли. Все же
мост был построен. Вероятно, и сейчас около этого моста
сохранился овраг, вспаханный французскими гранатами, и могилы, где хоронили мы свои жертвы...
Несколько раз мы пробовали атаковать Сербку. Но не
тут-то было. Вражеский огонь превосходил наш; живая степь
усеивалась трупами наших „дядьюв". Погода была невыносимой: снег, дождь, холод. Люди раздетые, необутые. А против нас—враг, всем обеспеченный. Решили пойти на хитрость.
В одну холодную темную ночь, когда сек мелкий дождь,
перемешанный со снежной крупой, и свистел и рвал холодный
ветер, восемнадцать человек наиболее смелых двинулись на
Сербку. Они перерезали провода, молча „ликвидировали"
французскую охрану, пришли на станцию и так же молча
„ликвидировали" вражеский штаб. А тем временем „дядьки"

двинули на Сербку. „Антанта" была разгромлена. Оставили
нам аэроплан.
Тут следовало бы вспомнить некоторые эпизоды. Ясное
дело, что, когда Антанта „помазала пятки", „дядьки" по собственной инициативе бросились догонять. У нас были и
свои „бронепоезда". То были обыкновенные вагоны-платформы с установленными на них пушками и пулеметами.
К платформам были прибиты листы жести, которые больше
защищали от ветра, чем от пуль и пушечных снарядов. Все же
люди чувствовали себя з а этой жестью в настоящем бронепоезде. Всего этих „бронепоездов" мы имели тринадцать.
Командовал ими, кажется, Савельев—человек, который упорно
искал смерти в бою, пока не нашел ее. Этот Савельев и
двинул с одиннадцатью „бронепоездами" за удиравшими французами, осыпая их снарядами из своих пушек. Увлекся парень
и зашел слишком далеко. Шлет телеграмму:
„ Ш т а б атамана Григорьева.
Миновал ряд
станций,
вблизи французы. Бью и двигаюсь дальше вперед. Савельев".
Григорьев посмотрел на телеграмму, выслушал мои соображения, что мы рискуем потерять одиннадцать „бронепоездов",—даже позеленел, сел и сам написал ответ:
„По линии до Одессы—Савельеву. Глупец, остановись.
Атаман Григорьев".
Французы, действительно, снарядами пушек успели разрушить дорогу сзади Савельева и попытались взять наши
„бронепоезда". Лишь безумный отпор и натиск „дядьюв"
нашей пехоты спасли положение.
Другой случай произошел с нашей конницей. Конница
заскочила далеко во французский тыл и на станции БолыиойБуялык захватила в плен только-что высланный из Одессы
новый штаб. (Один мы ликвидировали на стации Сербка).
Во главе нового штаба стоял французский подполковник. Его-то
наш командир конницы и решил доставить к нам в штаб.
Но, возвращясь, наша конница попала в кольцо греческой кавалерии (не конницы, ибо все греки сидели верхом на ослах,
мулах и ишаках). Враг имел численный перевес в три раза.
Один из наших кавалеристов прискакал в штаб и сообщил,
что нашу конницу окружили греки. Надо было видеть

Григорьева. Он вскочил на ноги, побледнел, потом позеленел
и крикнул нечеловеческим голосом:
— З а с т р е л ю с ь ! . . Кавалерия Исуса на ослах?.. Ослиная
кавалерия возьмет в плен мою конницу? Позор!
Не за чем было Григорьеву волноваться. Наша конница не
меньше его самого сознавала свои поступки... Через полчаса
пришло сообщение, что конница прорвала кольцо греков.
Григорьев отправился к коннице, похвалил ее:
— Молодцы. Выручили своего атамана. Не то бы застрелился.
Судьбу Одессы решили бои под Колосовкой, Березовкой
и Сербкой. Мы быстро приближались к Одессе. Мы спешили,
чтобы успеть скинуть в холодные волны Черного моря наглого
врага, который под лозунгом „мира и порядка" пришел
завоевывать себе новые колонии, который игнорировал всякие
нормы международного права, расстреливал, сжигал и топил
мирных, ни в чем неповинных жителей.
Теперь уж ничто не могло остановить нас. Мы были
уверены в нашей победе. В Одессе во французском штабе
рассуждали иначе. Там решили взять нас обманом. И вот
в наш штаб является французский офицер с белым флагом.
Григорьев ко мне:
— Выслушай, чего хочет этот француз, и скажи ему, что
он мне вовсе не нужен.
Атаман повернулся и сел.
Молодой француз пояснил мне, что там в штабе, в Одессе,
пришли к заключению, что не за чем драться, и поэтому можно
было бы помириться. Переданное мне французом я сообщил
Гругорьеву, который тут же в ответ выпалил:
— Скажи ему, пусть идет к чорту в зубы.
Французу не з а чем было и передавать—он очень хорошо
слышал и понял сказанное Григорьевым. Поэтому он поднялся и, выслушав мои соображения, что ни о каких переговорах сейчас не может быть и речи, поклбнился и направился
к дверям. Уже в дверях он повернулся и обратился ко мне:
— Прошу вас передать генералу Григорьеву от меня мой
восторг перед его военными и дипломатическими талантами...

Это было сказано так громко, что сам Григорьев услыхал.
Такой комплимент пришелся по вкусу атаману, который тут же
предложил мне вернуть француза.
Через несколько минут французский лейтенант уже выпивал с Григорьевым. Последний намекнул, что можно было бы
и переговоры начинать, но для этого необходимо явиться
к нему более „высоким" представителям штаба. Лейтенанту
большего и не надо было. Он спешно выехал в Одессу.
Вообще говоря, Григорьев игнорировал и центральную
власть и главное командование. Он подчеркивал:
— Побеждает атаман Григорьев, а всякие „комы" лишь
мешают ему.
В наш штаб снова приехали с полномочиями представители французского командования. Трое из них французы,
один поляк из дивизии Желиговского. Григорьез увидел их
в окне и дает мне директиву:
— Поговори с ними. Но так говори, чтоб они помнили
штаб атамана Григорьева... Никаких условий. Пусть уберутся
из Одессы, а не то выгоню всех.
Я попросил Григорьева сидеть молча, доверив мне все
дело переговоров, согласно его директив. Он согласился и
сел у конца стола.
Делегация вошла в вагон и поздоровалась. Григорьев
только головой кивнул, даже не поднялся. Я попросил сесть.
Французы подали свои мандаты. Это были уполномочия
на переговоры и на подписание соглашения о перемирии. Начал
старший из делегации:
— Начнем с информации. Во Франции произошел политический переворот. Власть перешла к Альберту Тома... Поэтому главное французское командование решило отозвать
свои войска с юга России. Сейчас драться нецелесообразно.
Речь идет об эвакуации. С этой целью нас послали к вам...
Мы желаем получить ваш ответ.
Я не знал, что именно делается в Париже. Мы были
изолированы от Bcerd света и часто не представляли себе ясно,
что делается в Киеве или в Харькове. Ложь „высоких" делегатов была слишком очевидной. Чувство отвращения и презрения заговорило во мне. Представители гордой французской

нации, представители могущественного французского империализма и милитаризма сидели вот тут, передо мной, представителем украиской селянской стихии, и лгали... Меньше
всего меня беспокоило то, какие причины вынуждали этих
господ к такого рода действиям. А, может, они считали нас
такими уж дураками? Но и в последнем случае ложь была
слишком позорной и ничем не оправдываемой. Д о того момента
я считал, что наши враги лучше защищают и свое личное
достоинство и достоинство своей (пусть разбойничьей) идеи.
Мне просто хотелось им показать на дверь, прервав все
наши разговоры. Но это был момент. Я решил им воздать
должное. А ситуация была благоприятная.
— Господа,—начал я,—мы не знаем, что произошло в
Париже, да это, собственно, нас вовсе и не интересует. З а мечу только, что не было еще случая, кегда политические перевороты внутри страны становились бы причиной внешних
поражений на фронте; зато, наоборот, обыкновенно внутригосударственные неурядицы и перевороты совершаются, как
результат поражения на фронте. Если и правда, что Альберт
Тома взял в руки власть, то пусть благодарит нас, ибо мы,
разгромив вас, дали толчок перевороту в Париже, если последний
действительно произошел.
Старший из делегатов сорвался и заявил:
— Вы говорите тоном победителя... Мы просим с нами
так не говорить. То, что совершается в Париже, не есть тот
вопрос, за разрешением которого нас послали сюда. Речь идет
только об эвакуации юга России. Если генерал Григорьев
соглашается говорить по вопросу об эвакуации и перемирии,
то мы просили бы не уклоняться от сути этого вопроса...
— Хорошо, господа, но скажу: тут недоразумение, мы не
есть юг России. Вы обратились не по адресу. Если вас интересует эвакуация Орловской или Рязанской губерний,—обратитесь в Москву... Х о т я мне известно, что ваших войск там нет.
Среди делегации замешательство. Берет слово поляк:
— Речь идет об эвакуации юга Украины.
Я глянул в сторону Григорьева и заметил, что он весь
кипел. Зная его натуру и не желая допустить его вмешательства в наш разговор, я снова поднимаю тон:
Черная Книга.—15.

— Мы не давали вам, господа, разрешения оккупировать
юг Украины. Не даем вам и права эвакуироваться. Мы идем
на Одессу и будем там делать все, что пожелаем. Полагаю,
что для вас, господа, все ясно.
— Вновь просим не считать себя победителями,—выпалил
старший из французов.
— Вы побеждены. Я это подчеркиваю. Доказательством
этому служит приезд вашей делегации к нам...
Французы переглянулись. Видно было, что наш категорический тон произвел на них должное впечатление. Потом,
вздохнув, старший из французов начал примиряюще:
— Не будем заострять отношений,—понизил он тон.—Конкретно: нам необходимо на эвакуацию... необходимо дней
десять, минимум—неделя. Сколько времени на это дело может
дать генерал Григорьев?
Солнце закатывалось. В окно вагона я видел Одессу.
Кресты и купола церквей отсвечивали красным от закатывающегося солнца. Я показал рукой на окно в сторону Одессы
и заявил:
— Одессу мы уже видим. Времени вам, господа, на эвакуацию остается ровно столько, сколько нам необходимо, чтобы
дойти до города. З а в т р а мы будем в Одессе.
— Мы будем бороться. Мы еще в состоянии защищать
Одессу...
— Боритесь и защищайте.
— Но, — снова еще мягче заговорил фрунцуз, — зачем
проливать напрасно человеческую кровь? Во имя человечности
мы должны избегнуть пролития крови.
Григорьев снова закипел. Я встал и отрезал;
— Под Херсоном до начала борьбы, вы, господа, не думали о человечности. Мы хотели говорить, вы ответили:
„с бандитами мы разговаривать не будем". Вы не признавали
нас воюющей стороной. Вы палили, вешали и расстреливали
наших пленных и мирное население... Теперь вы вспомнили
о человечности? Поздно. Теперь мы вам говорим: с международными бандитами мы говорить не желаем и не будем!
Кого из вас поймаем в Одессе, того в живых не оставим. Мы
не приостанавливаем нашего наступления на Одессу, но и не

запрещаем вам з а щ и щ а т ь с я : на то ваше право и обязанность.
На этом я кончаю разговор.
Французы переглянулись, встали и поклонились. Один
из них перед прощаньем бросил фразу:
— Как не велик штаб атамана Григорьева.
Я ответил:
— Мы работаем вдвоем: Григорьев и я. Вы, вероятно, в
своем штабе имеете несколько десятков генералов, окончивших высшую военную школу?.. Вам легче.
Делегация села в автомобиль и уехала.
В нашей походной типографии было отпечатано за ночь
несколько тысяч экземпляров приказов по войскам,гарнизону,
населению города Одессы и ее окрестностям. Утром наши
войска двинулись в последнюю атаку. Я был назначен временным комендантом города. Я двинулся в Одессу с колонной в одиннадцать „бронепоездоз".
Наша пехота в тот день не встретилась с врагом. Зато„броне"
поезда" подошли к полосе отчаянного обстрела французской
эскадры. К городу мне удалось подвести лишь пять „бронепоездов", остальные не могли прорваться: одна часть была разбита
французскими снарядами, а другая повернула обратно.
А французы стреляли не только в бронепоезда. Тяжелые
снаряды рвались над городом и разрушали дома, дворцы,
фабрики. Обстреливали и порт.
Позднее я узнал, что в порту была сыграна позорнейшая
игра французскими актерами. На суда французы забрали
только свои французские войска и российскую аристократию—
черносотенцев. Остальных своих они погнали из порта огнем
снарядов эскадры. Греки, поляки, румыны и др. должны
были бежать пешком на Овидиополь, Аккерман и Маяки.
Снаряды ревели. Над городом клокотало. Всюду витали
призраки смерти. З а т о Одесса,—не Одесса шелка и бриллиантов, а Одесса замасленных
кожаных пиджаков, разодранных башмаков, Одесса мозолистых рук и загорелых
трудовых лиц,—эта Одесса не пряталась, она была на улицах.
Она праздновала победу. О т главного дворца мне пришлось
буквально прорваться к помещению бывшего штаба военного

228

Ю. ТЮТЮНИК

округа, чтобы как-нибудь сорганизовать комендатуру и взять
управление городом в свои руки. А работать было над чем.
„Антанта" не ожидала такого финала.
В Одессе французы собрали немалые запасы вооружения,
амуниции, военного снаряжения. Огромные склады шоколада,
какао, дорогих вин, шелков и сукон оставили они в Одессе. Все
оставили, что привезли. Даже чести, достоинства своего неспасли.
Снаряды замолкли. Е щ е несколько дней стояла в море
вражеская эскадра. А потом двинула она, и з а холодными
волнами нашего Черного моря исчез французский флаг. Этот
флаг оставил Позорный кровавый след.
От наших пуль и штыков больше всего гибли греки. З а
что они погибали? Что и кого они защищали?
Как вспомню, жаль') становится мне этих тихих молчаливых людей с смуглыми лицами и черными, как воронье крыло,
волосами. Мне казалось, что они пришли на Украину специально для того, чтобы умереть. Они не умели ни драться, ни
защищаться, как следует. Они лишь умели умирать там, где
им приказано. Все же, вместе с чувством сожаления к этим
молчаливым врагам, у меня осталось и чувство презрения к
ним: „Коль погибаешь, так знай уж, за что"...
Я хочу еще вспомнить своих земляков и знакомых, с которыми
пришлось мне встретиться в Одессе. Ко мне явилась делегация
во главе с ныне покойным Феоктистом Петровичем Сумицким,
бывшим ректором государственного университета в Киеве.
Покойный Сумицкий сказал буквально так:
— И кой чорт толкнул нас, человек шестьсот украинской
интеллигенции, бежать сюда от большевиков под охраной и защитой французов? Дураки... Как плохо мы знаем этот мир!..
Делегация просила меня пропустить их в Киев.
Я посоветовал отправиться туда и явиться к органам власти. Они получили необходимые для этого документы, но... не
все послушались моего совета...
Ю. Т ю т ю н и к .
') Редакция не согласна с характеристикой, данной автором греческим
войскам. Их поведение в Херсоне далеко не свидетельствует о „смиренности"
их характера...

ХЕРСОН ПОД ПЯТОЙ ОККУПАНТОВ
ПРИХОД ОККУПАНТОВ
(По материалам херсонских газет периода оккупации)
31-е января 1919 года—историческая дата, которая никогда
не изгладится из памяти херсонцев. В этот день впервые союзные войска вошли в город Херсон.
Об этом кратко и лаконически сообщает приказ французского командования от 2 февраля 1919 года:
„От

французского

командования

31-го января, в 5 час. вечера, союзные войска
прибыли в Херсон. Они были встречены на станции
английским вице-консулом, французскими морскими
офицерами и местными властями, которые радушно
их приветствовали.
Один отряд прибыл морем, другой с французскими и греческими войсками—по железной дороге.
На-днях ожидается прибытие больших воинских
поездов с большими силами союзников. Союзники
обеспечивают порядок и охрану в гор. Херсоне, который они берут под свое покровительство. Присут"
ствие союзников позволит всем гражданам жить
спокойно и свободно, приступить к повседневной
работе и мирным занятиям, не опасаясь за свои политические убеждения и не боясь насилий бандитов
и большевиков".
(„Родной Край", 2/11 1919 г.).

Момент вторжения оккупантов в Херсон был моментом
поднятия занавеса кровавой трагедии, разыгранной европейскими „культуртрегерами" над мирным беззащитным населением. Население еще з а несколько дней до прихода союзников с тревогой ожидало появления незваных гостей.

Тот факт, что оккупантов встретили только „ с в о и " и местные власти при полном отсутствии представителей не только
населения, но и официальной общественности в лице городской думы, подтверждает то „радушие", которое им было
оказано херсонцами.
Х о т я союзное командование и обещало в своем первом
приказе-обращении к гражданам „спокойствие и свободу", но
какова была эта „свобода" и „спокойствие"—мы увидим ниже,
а пока отметим, что население оставалось не только равнодушным к приезду „высоких" гостей, но во все время их пребывания в городе смотрело на них, как на насильников, пришедших сюда кровью и железом насаждать помещичье-капиталистические порядки.
Недаром союзное командование, предвкушая „благосклонное" к себе отношение со стороны мирного населения, в следующем приказе по Херсону предупреждало граждан:
„Приказ командующего союзными
войсками в Херсоне
Население будет обезоружено.
Все вооружение должно быть доставлено союзному командованию в каторжную тюрьму не позже4-го февраля н. ст. После этого срока люди, задержанные с оружием в руках, или оставившие таковое у себя дома, будут судимы военно-полевым
судом, приговор коего будет немедленно приведен
в исполнение.
Агитаторы-большевики будут немедленно расстреляны.
Все враждебные действия против союзников
будут очень строго караться.
Командующий союзными войсками в городе
Херсоне Л а н ш о н".
(„Родной Край", 2/11-1919 т . ) .

Текст этого приказа с достаточной убедительностью говорит о том, что „гости" были готовы к не совсем любезному
приему их населением.

Командованию, действительно, было из-за чего беспокоиться. З а исключением небольшой горсточки буржуазии,
все остальное население Херсона было охвачено большевистским настроением по отношению к оккупантам.
„ Ш у т и т ь " же с оппозиционным настроением населения
командование и не собиралось. Нижеследующий приказ с достаточной убедительностью показывает, насколько серьезны
были намерения европейских белогвардейцев „урезонить"
ультимативно-категорическими мерами большевистско-настроенное население":
„Приказ французского командования
Командующий союзными силами в Херсоне об'являет: если в пределах города будут стрелять в
войска Согласия, или кто-либо позволит себе производить враждебные по войскам действия, как, например, разрыв телеграфной и телефонной сети, или
население будет сохранять у себя оружие,—командующий распорядится бомбардировать ту часть города, в которой будут проявлены враждебные действия, и, кроме того, возьмет заложников.
В городе должно царить спокойствие. Всякий
нарушитель порядка будет расстрелян на месте.
Д о нового распоряжения всякое хождение по
городу после 8-ми часов вечера воспрещается.
Командующий союзными войсками в Херсоне
Л а н ш о н".
(„Херсонский Вестник", 3 III 1919 года.).

Как видит читатель, приказ составлен в достаточно выразительных тонах: оккупанты шутить совсем не собирались.
Изволите ли видеть: з а сокрытие, скажем, кем-либо из граждан оружия отвечает целый коллектив, целые кварталы города обещаются быть снесенными. Ибо все это вызывалось
необходимостью восстановления „порядка"...
Какого порядка—вопрос другой. Не беспокойтесь, люди
Запада—люди дела и практики. Ради одних прекрасных глаз
радушно встретивших их русских белогвардейцев они не
стали бы и носа своего показывать на Украину. Тут был

расчетец, выгоды которого мечтали получить господа Пуанкаре,
Черчиль и К-о. А реализовать этот расчетец можно было
установлением „порядка", предначертанного в буржуазно-дипломатических кабинетах Лондона, Парижа и Нью-Йорка.
И поэтому сантиментальничать оккупанты совсем не собирались. План действия их был совершенно простой: ликвидировать „анархию", восстановить „порядок", который соответствовал бы вкусам господ мировых банкиров, а затем... Мавр
сделал свое дело—Мавр может уйти!
Оплата же по счетам производилась бы сначала кровью,
а потом и мозолистой рукой наших рабочих и крестьян.
ГОРОДСКАЯ ДУМА И ОККУПАНТЫ
Оппозиционные настроения херсонцев к пришельцам так
далеко зашли, что даже буржуазная дума, этот „ г л а с народа"
и „подлинный выразитель надежд и чаяний демократии",
молчаливо выражала недовольство приходом непрошеных
гостей.
Перед нами херсонские газеты периода оккупации, в которых мы не видим ни одного обращения думы к населению
о поддержке оккупантов, ни одной сочувственной союзникам
политической резолюции. Только в момент прихода в Херсон
оккупантов городская дума ограничилась следующим заявлением в газетах:
„От Х е р с о н с к о й Городской Думы
Командование французских войск, прибывших
в г. Херсон, просит
д о в е с т и до с в е д е н и я
населения нижеследующее:
1) Французские войска прибыли в г. Херсон,
как друзья всех народностей в России, для обеспечения порядка и спокойствия в городе.
2) Французские войска не будут вмешиваться в
политическую жизнь города и ограничивают свои
задачи охраной населения от разбоев, грабежа и
убийств и организацией нормального функционирования торговли и путей сообщения.
3) Виновные в совершении разбоев, грабежей и
убийств будут судиться французским военным судом.

4) Все государственные и общественные учреждения остаются на своих местах и продолжают
исполнять свои обязанности в полной мере.
5) Лица, которые будут противодействовать
французскому командованию в охране спокойствия
и порядка в городе, будут немедленно высылаться
из города Херсона.
6) Политическим партиям, профессиональным
союзам и общественным организациям обеспечивается полная свобода и неприкосновенность.
7) На территории г. Херсона не будет допущено никаких формирований добровольческой армии.
В равной мере в г. Херсон не будут допущены никакие части добровольческой армии.
8) Цензура печати, военное положение и вообще
ограничения гражданской и политической жизни
отменяются.
9) Французское командование будет находиться
в полном контакте с городским самоуправлением.
10) Городская милиция должна остаться на местах и находиться в распоряжении городского самоуправления.
11) Всякие ограничения в приеме и обращении
существующих денежных знаков и купонов отменяются. Денежные знаки и купоны истекших сроков
допускаются к свободному обмену по номинальной
стоимости. Курс франка и драхмы устанавливается в
2 рубля. Курс кроны остается 40 коп.
12) Вывески, рекламы и прочее допускаются на
любом языке.
13) Французское командование, об'являя населению, что державы Согласия берут г. Херсон под
свое высокое покровительство, призывает граждан
к мирной жизни.
1-го февраля 1919 года, г. Херсон".
(„Родной Край", 2|Н-1919 г.).

Как видите, городская дума не сочла даже нужным чтолибо от себя прибавить: довела до сведения населения

пожелания и помыслы оккупантов в порядке, так сказать,
исполнения служебных обязанностей, не выразив своего отно• шения ни „ з а " , ни „против", и ушла в „нейтралитет"...
Правда, Дума в силу своей „демократичности" и не особенно громко протестовала против действий союзников. Но
если бы она и предпринимала какие-либо шаги,—командование
не посчиталось бы с ней. Нижеприведенный факт подтверждает
наше положение.
Военно-полевой суд союзного командования вынес смертный
приговор некоему Тимофею Стукаленко за хранение взрывчатых веществ. И вот, мать приговоренного к казни подает на
имя председателя думы и городского головы прошение:
„Военный суд французского командования в
Херсоне приговорил моего сына к смертной казни,
но приговор не приведен еще в исполнение. Я—мать,
поймите весь ужас моей души. Вы первые отцы и
избранники города и всех его граждан,—умоляю вас
спасти жизнь. Вашей просьбе комендант внемлет.
Спасите, молю вас. Ваша просьба—единственное
возможное спасение человеческой жизни".
Городской голова посещает представителя французского
командования и ходатайствует о помиловании. Вечером
городской голова докладывает думе о просьбе матери Стукаленко.
„Родной Край" от 14 февраля приводит обсуждение
этого вопроса на заседании думы:
„Гл. Каменская. Надо сейчас же принять меры.
Н. П. Сазонов. Мы не знаем, о ком мы хлопочем.
Я понимаю весь ужас и трагизм матери, но предварительно нужно собрать сведения о Стукаленко,
тогда наши хлопоты не сведутся к нулю.
Г. Л. Клименко. Во всяком случае надо просить
командование отложить исполнение приговора.
Однако, когда контактная комиссия отправилась на совещание и навела справку по телефону,
то оказалось, что Стукаленко уже казнен...
Стукаленко расстрелян на христианском кладбище. Перед расстрелом, в виду отсутствия готовых

могил, приговоренный к смерти з а я в и л : „ Н е беспокойтесь. Мать для меня все сделает". Труп выдан
матери для погребения".
Как видите, дума, не пользовалась достаточным авторитетом у союзного командования. Когда командование выступало на заседаниях думы с официальными сообщениями,
дума всегда ограничивалась следующей стереотипной резолюцией: „Доклад, или сообщение, принять к сведению".
Насколько самодовольные союзные милитаристы были
уверены в себе и в своих силах, показывает следующая заметка,
взятая нами из „Херсонского Вестника", от 5/III:
„ГОРОДСКАЯ ДУМА

(Заседание 3-го марта)
О ПОЛИТИЧЕСКОМ МОМЕНТЕ

По открытии заседания городской голова Осмоловский доложил, что, по сведениям французского командования, большевистские войска подошли к Херсону на расстояние 4-х верст и открыли орудийную
стрельбу по городу. Французское командование
заявило, что приняты все меры к тому, чтобы не
допустить большевиков в Херсон. Полковник Ланшон
отмечает, что были случаи нападений и стрельбы по
солдатам войск Согласия, и предупреждает, что с
нападающими будет поступлено очень сурово. Вообще
же французское командование чувствует себя о ч е н ь
б о д р о и у в е р е н о в том, что н и к а к о й о п а с н о с т и Херсону не угрожает.
Доклад молчаливо принят к сведению".
Последняя фраза показывает, насколько „бодро"-„уверенное", „казенно-оптимистическое", „успокоительное" заверение командования соответствовало настроениям думы...
Через несколько дней после этих „заверений" союзники
сбежали...
Х Р О Н И К А ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ
Перед нами херсонские газеты от 3-го марта, которые
рисуют положение на херсонском участке военных действий
следующим образом.

На Херсон напирали войска под командованием атамана
Григорьева.
„Херсонский Вестник" от 3/III сообщает:
„Вчера с утра возобновилась канонада, которая
длилась не более получаса.
Публика, испуганная стрельбой накануне, начала
прятаться в погреба и подвалы. Магазины почти
повсюду были закрыты, рынки пустовали.
Учреждения почти всюду были закрыты и не
возобновляли занятий.
В городской управе работа производилась не
в полном об'еме, так как многие служащие не явились. 3-го дня днем, по распоряжению французского
командования В. Ф о р ш т а д т ' ) был оцеплен греческими
войсками и никто из населения не пропускался ни
туда, ни обратно до полного успокоения.
На В. Форштадте производятся обыски, с целью
розыска оружия.
Третьего дня интенсивный огонь со стороны
Советских войск развился между 4—5 часами дня
и в 9 часов вечера. Обстреливались Херсон—Херсон-порт и прилегающий район Забалка. Около
50 снарядов попало на Кривую и Нижнюю улицы.
Сильно повреждены дома Прутченко, Питерсова и др.
Есть жертвы.
Сильному обстрелу со стороны Советских войск
подвергался вокзал, где находился греческий отряд,
и площадь между вокзалом и тропинской больницей:
на этой площади легло около 75 снарядов.
Во время бомбардировки вокзала снарядом был
зажжен вагон-микст государственного контролера
хлебных бюро г. Васильевского, сгоревший до-тла.
Французское командование, поскольку об этом
можно судить из мнений, создавшихся в муниципальных сферах, чувствует себя очень бодро и прочно.
Вчера к французам прибыло подкрепление.
В числе технических средств имеются танки.
' ) Предместье Херсона.

Вход в портовую территорию воспрещен. Третьего дня вечером, артиллерийская перестрелка между обеими сторонами продолжалась и к 9-ти часам приняла более интенсивный характер. После
9-ти часам вечера начали действовать орудия
„Плутона", стоящие на Днепре. В течение одного
часа орудиями обеих сторон было выпущено более
20 снарядов.
В 10 час. вечера усилилась пулеметная и оружейная стрельба.
По полученным нами сведениям, большевикам,
наступающим на вокзал, удалось приблизиться к
району Военного Форштадта—отдельные раз'езды их
появлялись в районе 4-го участка. Один из раз'ездов ворвался в 4-й участок и, сняв телефонный
аппарат, уехал.
Перестрелка к этому времени приняла усиленный характер. Орудийные снаряды падали в различных частях города, препятствуя свободному движению по улицам.
К 11-ти часам вечера пулеметная и оружейная стрельба прекратилась, и с большими перерывами действовала только артиллерия.
По полученным сведениям, к этому времени
защитники города получили подкрепление, и наступающие отступили.
Редкая орудийная перестрелка продолжалась
до 2-х часов ночи, а затем прекратилась.
К 10-ти часам вечера греко-французы оцепили
Военный Форштадт, и как оттуда, так и туда никто
не пропускался.
З а т и ш ь е продолжалось и вчера утром. Циркулирующие в городе упорные слухи, что с 12-ти час.
дня бой возобновится, не оправдались.
Греко-французы, заняв вокзал, укрепились по
всей линии.
Из Николаева прибыл германский бронированный
поезд с эшелоном немцев.

Около 12-ти часов дня, на ледоколе прибыл из
Одессы эшелон греков, в боевом порядке направившийся на фронт. Есть раненые с обеих сторон. Раненые
войска Согласия доставлялись в помещение каторжной тюрьмы, где им оказывалась медицинская помощь.
Среди греков имеется также несколько убитых.
Вчера с утра занятия в местных учебных заведениях не производились. Банки были закрыты".
ВОЕННЫЙ

ФОРШТАДТ

Вечер 3-го марта. Т а же газета от 5/III сообщает:
„Третьего дня к 5-ти часам вечера снова возобновилась учащенная артиллерийская стрельба. Стре- '
ляла артиллерия союзников.
В продовольственном отношении особенно тяжело
поставлены жители Военного Форштадта. Лавки, базары, пекарни—все закрыто. Близость фронта з а с т а вляет население сидеть по квартирам и не показываться на улице. Были случаи попадания снарядов
в дома. Говорят, что есть много жертв.
Жители окраин Военного Форштадта побросали
на произвол судьбы свои дома и квартиры и переселились в центр Форштадта.
Попасть в город форштадтцы не могут, так
как никто ни в город, ни из города на „Военное"
не пропускается.
Положение жителей, лишенных самых необходимых продуктов и хлеба, тяжелое. Некоторые смельчаки, несмотря на опасность, все-таки умудряются
пробраться з а хлебом в город, но и здесь их ждет
разочарование, так как в городе не всем удается
получить хлеб: у пекарен длинные хвосты.
Тяжелое положение использовывают, конечно,
спекулянты".
В дальнейшем события развиваются следующим образом.
Родной Край" от 4/III передавал:
„3 марта с утра канонада продолжалась. Действовала артиллерия союзников и германская на

вокзале, им отвечали орудия наступающих на Херсон
войск.
Около 1 часа дня греческие войска пошли в
атаку на григорьевцев, окопавшихся в 7-ми верстах
от Военного Форштадта. Атакующих греков поддерживала сильная французская артиллерия.
В течение всей предыдущей ночи и вчерашнего
дня орудийная канонада продолжалась с большими
перерывами.
С 10 час. утра стало известно, что Военный
Форштадт совершенно отрезывается от города и
всякая связь с этим районом прекращена.
Мера эта будто бы вызвана тем, что на Военном Форштадте стреляли из домов в греческих и
французских солдат.
Во время канонады Военного Форштадта были
жертвы. Разорвавшимися снарядами разрушен ряд
домов.
Наступающие части обстреливали, главным образом, районы вокзала, откуда действует германская
артиллерия.
Французское командование заявило через гор.
голову начальнику милиции, что о всяком предполагающемся аресте чинов милиции со стороны командования н-ку будет заранее сообщено.
Вчера в 10-ти часам утра в херсонский порт
прибыл трехтрубный крейсер с греческим десантом.
К вечеру ожидалось также прибытие новоготранспорта войск.
ЗА БАЛКОЙ

Греческие отряды оцепили все предместье и приступили к поголовным обыскам с целью обнаружения
оружия.
Во время производства обысков никто из З а балки в город и из города на Забалку не пропускался.

З А ХЛЕБОМ

Переживаемое местным населением тревожное
время усугублялось отсутствием достаточного количества хлеба. В течение последних двух дней очереди достигали неимоверных размеров. Третьего дня
вечером очередь в пекарне Вайштейна была настолько громадна, что дежурному милиционеру около
8-ми часов вечера пришлось несколько раз выстрелить в воздух, чтобы заставить толпу разойтись.
МЯСО

Бойни, находящиеся з а городом, в течение последних двух дней все время под обстрелом. Бойни
закрыты. В связи с этим население сидит без мяса".
ОБСТРЕЛ КРЕЙСЕРОМ
Родной Край" от 7 марта, сообщает:
„Вчера около 11 часов утра французский крейсер возобновил обстрел из тяжелых орудий по линии
расположения григорьевцев, находящихся з а Боляховкой. По словам прибывших из Музыковских
хуторов, снаряды перелетали через Музыковку.
Днем были получены частные сведения, что
Снегиревка занята союзными войсками.
ОТ ДАРЬЕВКИ ДО Х Е Р С О Н А

Возвратившийся вчера утром из Дарьевки житель
гор. Херсона, выехавший туда в среду утром, сообщает, что за Киндиками, вблизи Боляховки (в 10 верстах от Херсона), в среду стояло 2 паровоза под
парами с 30 вагонами, наполненными григорьевцами.
Вчера же на рассвете от Дарьевки до Херсона
григорьевцев уже не было.
Жители рассказывали, что григорьевцы в среду
вечером неизвестно куда скрылись.
По направлению к Киндийской балке вчера
утром следовало 5 эшелонов греков и французов
на двух поездах с тяжелыми орудиями.

ПРИБЫТИЕ ГРЕКОВ

В 3 часа ночи на четверг из Николаева в
Херсон прибыл поезд с греческими войсками и
артиллерией".
Из этого отрывочного перечня событий трудно представить действительное положение на фронте, —до того союзное командование душило местную печать, запрещая последней
помещать факты, рисующие об'ективное положение на фронте.
И только после бегства союзников газеты дают подробную картину, предшествовавшую оставлению оккупантами
Херсона.
БЕГСТВО

ОККУПАНТОВ

8 марта, вечером, в городе распространился слух, что
войска под командой ат. Григорьева уже вошли в город и
к ночи заняли территорию около гор. электрической станции.
В ночь под 9-е марта из крепости и военных судов открылась ожесточенная артиллерийская стрельба по площади
„ С в о б о д а " и району, прилегающему к губ. тюрьме. Канонада
не прекращалась до утра.
Около вокзала франко-греки оказали наступающим Советским войскам отчаянное сопротивление, но должны были
отступить с крупными потерями.
Утром 9-го марта греки и французы отступили через весь
город к порту, обстреливая по пути все улицы.
Город замер. На улицах прекратилось всякое движение.
Около полудня греки и французы, теснимые Советскими войсками, отступили з а Богородицкую улицу—и из прибрежных
улиц из-за углов, начали защищать подступы к порту.
Завязалась ожесточенная перестрелка, поддерживаемая
ураганным артиллерийским огнем. Суда обстреливали все
прибрежные улицы, разрушая здания, церкви, заборы, убивая
жителей на всей территории до Соборной улицы.
Около 6-ти час. вечера союзники зажгли д. Гозадинову
и д. Комаровы. З а р е в о пожара осветило весь район и дало
возможность воюющим ориентироваться.
Часов около 9-ти вечера перестрелка прекратилась, но
не надолго.
Черная Книга.—16.

Пользуясь некоторым затишьем, греки обходили все прибрежные кварталы и выгоняли жителей из домов, об'ясняя,
что все здания будут снесены орудийным огнем. Жителей сажали в земский амбар в порту и там около выхода поставили
часовых.
Поздно ночью возобновился ураганный огонь по городу,
который длился до рассвета.
З а щ и щ а я подступы к порту ужасным огнем, греки и французы тем временем грузили на суда орудия, оружие и все
свои припасы.
Одновременно обстреливался и В. Форштадт, где произведены ужасные разрушения.
Около 7 часов утра военные суда снялись.
Уходя, они не переставали обстреливать город и причинили большие разрушения. Снаряды попали в церкви: собор,
греческую, архиерейскую, привозную, монастырек (по Богородицкой улице); причинены большие повреждения в реальном
училище Слесаревой, в казначействе, „Европейской гостинице",
в здании гор. управы, в д. Соколова, в помещении „Просвиты"
и в целом ряде других больших зданий. Что же касается
кварталов по Алешковской и Михайловской улицах, то они
буквально разрушены.
В довершение всего крейсер выпустил 3 снаряда по амбару, в котором было заключено более 2000 мирных жителей,
женщин, детей, стариков и старух.
Разрывами снарядов зажжен амбар. .
При попытке заключенных выбежать из амбара, греки
обстреливали их из пулеметов.
Пожар продолжался до 12-ти часов дня.
В амбаре погибло около 500 человек.
Город буквально был обезображен; провода, светильные и
телефонные, на каждом шагу висели лохмотьями.
На Военном Форштадте найдены трупы, обезображенные
до неузнаваемости.
По отступлении греков от вокзала, были найдены десятки трупов. Много убитых и раненых на Военном Ф о р штадте, где Госпитальная и смежные с ней улицы совершенно разрушены.

П О С Л Е Д Н И Е Д Н И ПРЕБЫВАНИЯ С О Ю З Н И К О В
В ХЕРСОНЕ
Восемь суток длилась ужасная драма в Херсоне, и завершилась она целым рядом кошмарных, душу леденящих и
не поддающихся никакому описанию трагических моментов, которые никогда не изгладятся из памяти херсонского населения.
Советские войска и франко-греки начали боевые столкновения в более широком масштабе 7 марта.
Советские войска окружили город с востока, запада и
севера, и греки начали постепенно уступать одну позицию з а
другой. Не приняв боя в открытом месте, они, теснимые со
всех сторон, устремились в город и здесь из-за углов начали
отстреливаться от наседавших Советских войск.
Все время шли аресты. Каторжная тюрьма заполнилась
арестованными. Массовые обыски, хотя и ничего не дали,
однако не останавливали от арестов, и народ сотнями сгонялся в каторжную тюрьму.
Поддерживаемые бешеным огнем артиллерии, союзники
8-го марта вечером и 9-го утром начали стягивать свои силы
на территорию порта, где грузились на военные суда.
Батареи их из крепости, а тяжелые орудия с судов ураганным обстрелом пытались остановить наступление. Шаг з а
шагом Советские войска проникали внутрь города, и 8 марта
в городе уже начали циркулировать слухи, что их силы находятся около электрической станции.
Е щ е раньше с окраин в центр доходили слухи о расстрелах, об истязаниях арестуемых, о зверских расправах.
В В. Форштадте валяются неубранные трупы убитых жителей, но командование не позволяло убирать их.
В ночь на 9-е марта греческие батареи и судовая артиллерия принялись громить В. Форштадт. Обстрел длился почти
всю ночь, причиняя колоссальные разрушения.
9 марта, отступая к территории порта, греки производили
обстрел всей улицы и самого центра города. Улицы моментально опустели; все жители попрятались, ибо пули свистели
на каждом шагу.
Около 11-ти часов утра началась ожесточенная канонада, которая к 2-м часам дня приняла ураганный характер.

Обстреливались уже не отдельные пункты, а целые кварталы
в прибрежной полосе всего города и в центре вдоль Ришельевской улицы, против которой стоял крейсер.
Из крепости город тоже обстреливался во всех направлениях—и, таким образом, Херсон в продолжение 20-ти часов
подвергался беспощадному перекрестному огню.
Самому жестокому обстрелу подверглись кварталы внутри
Богородицкой, Греческой, Михайловской, Алешковской, Воронцовской, Ришельевской улиц, Торгового и Успенского переулка,
а также улица Говарда.
Не было буквально ни одного двора, где бы не разрывались
снаряды.
Одним из первых выстрелов сильно повреждена греческая
церковь, потом тяжелый снаряд попал в магазин на углу
Михайловской и Потемкинской. Затем один пронзил насквозь
д. Слесарева на углу Потемкинской и Богородицкой. Жестокому
обстрелу подверглась бывшая мельница Вайнштейна на углу
Михайловской и Потемкинской ул. и несколькими снарядами
оторвана верхушка трубы. Пролетев вдоль Потемкинской
улицы, один снаряд задел крыльцо фотографии т. Ходушиной.
Во время обстрела города военные суда крейсировали
вдоль берега, вследствие чего снаряды летали по всем направлениям, и попадания их в дома наблюдаются со всех сторон.
Около б'/г час. вечера со стороны Ришельевской улицы
показались серо-желтые клубы дыма. Это горел первый квартал
Ришельевской улицы между Михайловской и Богородицкой.
О тушении пожара, конечно, не думали, так как пули и снаряды густым роем летали в воздухе. К тому же центральная пожар"
ная команда пострадала во время обстрела ее из крепостил
В верхний этаж здания попало несколько снарядов, и разрывом,
одного из них было уничтожено все помещение брандмейстера,
а другим убит вахтовой пожарный.
Значительно повреждены собор, архиерейская церковь,
монастырская церковь, церковь на Привозе; разрушено здание
бывш. реального училища по фасаду, выходящему иа Михайловскую улицу, разворочен верхний этаж казначейства; большие
повреждения причинены верхнему этажу „Европейской гостиницы"; четыре снаряда залетело в Воронцовскую улицу

где повреждено здание управы и дом Соколова; одним снарядом разбита верхняя часть бывш. дома дворянского о-ва, где
помещалась „ П р о с в й а " .
Что же касается зданий вдоль Алешковской улицы, то они
представляли неописуемую картину разрушения. Чтобы судить
о размерах разгрома, достаточно отметить, что каждый дом в упор
расстреливался орудиями и пулеметами, стоявшими в 100—125
саженях от фасада зданий. Крыши сорваны, окна и двери
разбиты, а от обстановки остались одни щепки да тряпки.

Херсон.—Жертвы

интервенции

Огромный склад Мальцевских заводов и все находившееся
там имущество разрушено и уничтожено.
Почти одновременно обстрелу подверглись и некоторые
мельницы. Снарядом была зажжена мельница Корабельникова
и сгорела до-тла вместе с запасами муки.
С наступлением ночи артиллерийский огонь совсем прекратился, но пулеметный и ружейный достиг ужасных размеров. По Богородицкой улице со стороны
Говардовской
подступали Советские войска.
Обходя квартиры вдоль Алешковской, Михайловской и
др. улиц вплоть до Богородицкой, греческие патрули стреляли из револьверов и винтовок, врывались - в квартиры и
выгоняли жильцов на улицы, под угрозой расстрела. Потом
гнали жителей в порт и там загоняли их в большой сарай,
где находился склад леса и сел.-хоз. орудий херсонского
союзкредита.
Многие были расстреляны по дороге в порт.

Французское командование никак не допускало мысли, что
ему придется иметь дело с регулярными Советскими войсками,
и было уверено в том, что франко-греческие войска сражаются
только с партизанами-большевиками г. Херсона.
Когда уже загорелся ожесточенный огонь по улицам
Херсона, союзный комендант Ланшон несколько раз вызывал
к телефону гор. голову В. Ф . Бонч-Осмоловского и отдавал ему невозможные распоряжения. В первый раз он
позвонил по телефону в субботу поздно вечером и потребовал, чтобы В. Ф . Бонч-Осмоловский тотчас же распубликовал об'явление, что если повторятся случаи обстрела
греков, то, по приказанию Ланшона, будут приняты меры по
отношению к стреляющим.
— Помните мое распоряжение,—заметил Ланшон,—и знайте,
что невыполнение его повлечет тяжкие последствия,
Через полчаса снова раздался звонок.
— Предупредите рабочих, что я начну обстрел города.
— Рабочие не стреляют в вас. Вы ведете войну с регулярными Советскими войсками.
— Ничего подобного. Я знаю, что это лишь жители Херсона стреляют в греков.
Часов около 3-х ночи Ланшон снова вызывает В. Ф . БончОсмоловского.
— Напечано ли об'явление?
— Но сейчас невозможно отпечатать: ночь, обстрел, типографии закрыты.
— Я ничего не хочу знать. Об'явление должно быть
отпечатано. Если стрельба по солдатам не прекратится,—я
прикажу обстрелять зажигательными сварядами окраины и
пущу по улицам танки.
— Но я не имею возможности ничего предпринять.
— Как хотите.
В часа 4 ночи снова звонок.
— Обстрел солдат продолжается,—замечает Ланшон,—
этого я не могу больше терпеть. Нами получены новые подкрепления. Предупредите всех лиц и учреждения, что если
только они не исполнят моих приказаний, я буду беспощаден
со всеми. Об'явите всем, что я ни за что не сдам города, хоть бы

мне пришлось стереть его с лица земли. Знайте, что честь
французской армии не позволить мне отступит перед какими-то
бандами.
Отвечать Ланшону не пришлось, ибо он повесил трубку.
К утру перестрелка приняла ожесточенный характер.
Повидимому, Ланшон решил привести в исполнение свою угрозу.
В. Форштадт обстреливался, действительно, беспощадным огнем.
В 6 час. утра разговор возобновился
— Спросите их, чего они хотят!—закричал Ланшон.
— Кого же спросить?
— Х о т ь самого чорта!—послышалось в трубке.
Тотчас разговор прервался и больше не возобновлялся. Неоднократные попытки Бонч-Осмоловского вызвать Ланшона
не увенчались успехом, ибо, повидимому, провода уже были
разорваны.
НАСТУПЛЕНИЕ ГРИГОРЬЕВА
Наступление на Херсон было предпринято атаманом
Григорьевым лишь после того, как ему было отказано в намерении занять Херсон мирным путем.
Переговоры с союзным командованием от имени атамана
Григорьева вел начальник штаба Советских войск Тютюник.
Ниже мы приводим разговор Тютюника по прямому проводу с греческим комендантом.
— Атаман Григорьев спрашивает греческого коменданта,
будут ли греческие войска сопротивляться при вступлении
советских войск в Херсон?
— Мы сегодня находимся на ст. Херсон по приказанию
нашего командования и не можем уехать и сдавать занимаемое
нами место другим. Это можем сделать только по приказанию.
Будем бить, если только пойдете на нас.
— Какого черта вы, греки, пришли на Украину?
— Я думал, что имею дело с серьезным человеком, в
противном случае не подошел бы к аппарату.
— Вы имеете дело с весьма серьезными людьми, идеи
которых победили Европу. Вы же, ничтожные наймиты буржуазии, пришли в нашу землю, забрались в наш дом и еще
хотите встречать хозяина с оружием в руках. Бросьте эту

затею и немедленно уезжайте. Если же вы уехать не сможете,
то положите оружие, и мы вас отправим домой. В противном
случае мы с вами будем поступать так, как поступаем с злейшими врагами трудового народа. Согласитесь, господин офицер, с тем, что ваше пребывание на Украине есть насилие над
нашим народом. З а я в л я ю вам категорически: или уезжайте,
или положите оружие. Знайте, что ваши шаги и мероприятия
в историю революции будут занесены черными строками.
Мировая буржуазия уже потерпела крах, но вам неизвестно,
что происходит сейчас в Англии, Франции, Германии. Буржуазия ослепила в а с : откройте глаза, проснитесь и вы
увидите, что вы далеки от народа, а ваши потомки проклянут вас... Требую немедленно категорического ответа без
комментарий.
— Если вы говорите лично со мной, то я сейчас отвечу.
— Да, да отвечайте.
— Ответ на вопрос: „Какого черта, вы, греки, пришли
на Украину",—я извиняюсь... В этом виноват тот, кто нас
послал,—к тому и можете обратиться. Еще раз говорю вам,
что с вами разговаривает только солдат. Хотите ли вы, чтобы
ваш разговор я передал главному командованию?
— Вас в Херсоне так мало, что вы для нас не представляете силы, способной на большое сопротивление. Нам вас
жаль, а потому и предлагаем вам положить оружие из человеколюбия. С остальными же вашими союзниками говорить мы
не уполномочены. Атаман Григорьев просил меня предупредить лишь греков, о прочих же наших противниках мне ничего
не сказано, а потому мой разговор с вами может быть известен лишь только грекам. Прошу ответить мне, будете ли
драться или нет. (Пропуск).
— Спокойной вам ночи.
— Спать еще рано... (Пропуск). Драться умеем по-гречески, и по-французски, и по-немецки, и по-красновски, и поденикински, и по-татарски, и по-кадетски. Слава богу, выдержали экзамен перед целым светом, и не дальше, как через
два-три месяца, все вы в один голос скажете: „Мы ученики
великой России и Украины в борьбе трудового люда за правобыть человеком, а не рабом буржуа и капитала". До свидания.

Не добившись от союзного командования сдачи Херсона
боя, Григорьев предпринял наступление на оккупантов.
Войска атамана Григорьева, в большинстве партизаны,
дрались геройски под градом пуль, шрапнелей и тяжелых
снарядов с миноносцев. Греки окопались з а вокзалом, войска же атамана Григорьева шли по открытому полю. Не-смотря на это, еще в понедельник вечером вся местность от
аэродрома вдоль ветки, идущей к вокзалу, была буквально
усеяна трупами греческих солдат.
На самом вокзале греки также занимали весьма удачные
позиции, защищенные високими каменными площадками и
амбарами, но и тут было убито их множество. Местность
возле багажного амбара была вся завалена трупами убитых,
которые почти в течение целого дня в понедельник перевозились городским обозом в анатомический покой.
Еще в пятницу днем греки вынуждены были очистить
местность з а вокзалом, а также и самый вокзал. С этого времени ст. Херсон ежеминутно бомбардировалась из тяжелых
орудий, установленных на крейсере и миноноске.
В здании вокзала не было почти ни одного уцелевшего
стекла, вторая площадка и выше, на расстоянии 50 шагов
от жел.-дор. полотна, сплошь взрыты глубокими ямами от
снарядов.
Ш а г з а шагом отряды атамана Григорьева, встречая
упорное сопротивление, подвигались вперед, преследуя отступающих. Выбитые с вокзала, греческие солдаты расположились на кладбище, откуда встречали наступавшиих дождем
пуль. Однако, наступление продолжалось с прежней энергией.
Д в а дня и две ночи подряд продолжался ожесточенный бой,
начиная от Мельниц и до Сухарного. Рано утром в воскресенье по Говардовской и параллельным ей улицам греческие
солдаты без касок, некоторые без шинелей и сапог, а многие
и раненые, бежали без оглядки по направлению к крепости.
Около 10-ти часов угра завязалась перестрелка с греческими
солдатами, засевшими во дворе городского обоза. Наступавшие григорьевские отряды были встречены усиленным пулеметным и ружейным огнем. Через четверть часа греки и отсюда
•были выбиты и бежали.
без

После того, как в руках атамана Григорьева очутилась почти половина города и его войска продолжали упорно
подвигаться вперед, бомбардировка города греками не только
не прекратилась, но возобновилась с ожесточенной силой. О т
выстрелов с крейсера буквально содрогался весь город. Каждый выстрел нес с собой смерть и разрушения. Страшное
зрелище представляли Военный Форштадт и низменная часть
города, прилегающая к Днепру. Бомбардировке „набожные"
оккупанты подвергли и ряд церквей не только в районе порта
(Успенский собор), но и церковь на Привозе.
Во время мировой войны „культурные" союзники возмущались зверствами немцев. Но то, что совершали немцы, бледнеет перед зверствами оккупантов в Херсоне.
По рассказам обезумевших жителей, греческие солдаты
врывались в дома и беспощадно расстреливали невинных
жителей.
Греческие солдаты оцепляли целые кварталы, устанавливали пулеметы, обстреливали дома и улицы, а затем поджигали
зажигательными снарядами. Когда во время пожара жильцы
квартир бросались в беспамятстве бежать, греки приказывали
им бежать к амбарам, причем мужчинам отдельно, а женщинам
отдельно. По убегавшим мужчинам была открыта ружейная
стрельба, во время которой убит учитель Костенко и др.
Квартал, зажженный греками, пылал еще в понедельник днем.
Зажигательные снаряды были пущены в ход, как последнее средство. Еще в воскресенье днем городская дума получила распоряжение издать обязательное постановление о том,
что если будут проявлены враждебные действия по отношению к союзным солдатам, весь город будет сожжен зажигательными снарядами...
Как одно из средств, было избрано взятие заложников и
сожжение их, независимо от пола и возраста.
Когда в понедельник утром почти весь живой Херсон
собрался к месту, где горел амбар, где лежали обуглившиеся
тела мужчин, женщин и детей, — не хотелось верить, что
это действительность. Думалось, что это какой-то кошмарный
сон. Увы—люди, спасшиеся каким-то чудом, поседевшие от
ужаса, обезумевшие женщины, потерявшие своих мужей,

мужья, потерявшие жен и детей, рассказывали страшные факты.
Вот она голая правда, как о том повествуют спасшиеся от
нападения.
В районе Михайловской и на других улицах греки выгоняли из квартир и погребов жителей, прятавшихся от снарядов и пуль, сгоняли их в амбар, где находились сел.-хоз.
машины и орудия. Там было, по словам рассказчиков, около
2000 человек, в том числе очень много женщин и детей, а также несколько больных. Их уверяли в безопасности и даже
защите.
Но вместо спасения их подвергли мучительной смерти:
амбар был подожжен зажигательными снарядами й сотни находившихся там сгорели...
Что уж говорить о разрывавшихся всюду снарядах, о разрушенных домах, о тяжком горе, пережитом населением. Что
говорить о том, как греки с садическои жестокостью вырезали
языки, отрезывали уши, прокалывали штыками, добивали прикладами и, вообще, расстреливали мирных граждан по всякому
поводу и даже без повода.
ПОСЛЕ УХОДА ЕВРОПЕЙСКИХ

БАНДИТОВ

„Херсонский Вестник" после ухода союзников так рисует
картину произведенного ими опустошения:
„Жестокий и коварный враг с непостижимой
бессердечностью и бесчеловечностью напал на мирный город и учинил зверскую расправу с многими
сотнями несчастных частных граждан.
Там старуха мать потеряла
единственного
сына-кормильца.
Здесь малютки потеряли отца и мать и с душераздирающими воплями отыскивают кости их на
месте страшного костра.
Многие разорены и сделаны нищими опустошительным обстрелом. Иные выскочили из квартир в
одном белье, другие потеряли буквально все—и
семью и всю домашнюю утварь.
Обойдите город, посмотрите на все ужасные
разрушения и опустошения, расспросите, сколько

теперь стало несчастных, обездоленных, разоренных,
оставшихся без крова, без куска хлеба, и ужаснитесь
той картине, которую теперь представляет Херсон.
• Загляните в больницы, в дома, всюду найдете
раненых, контуженных, больных и потерявших трудоспособность за дни потрясающего разгрома города.
На каждом шагу глубокая скорбь, неописуемый
ужас и следы варварского похода на беззащитный
город Херсон".
НА МЕСТЕ УЖАСА
„Херсонский Вестник" описывает место ужаса, где заживо
были сожжены свыше 500 невинных человеческих жизней:
„Пожарная команда прибыла на место пожара
около 11 ч. утра, когда уже догорали груды досок
под обрушившейся вниз крышей сарая. Стены еще
раньше сгорели, и на месте сарая видна была только
груда угольев да железа.
Около двух часов пожарные начали извлекать
куски обгорелого мяса и костей. По словам очевидцев, сгореть могло больше 500 человек, но следов их теперь уже нельзя найти лишь потому, что
ужасное пламя внутри сарая могло уничтожить все
до-тла.
Кроме людей, в сарае погибло громадное количество леса, плугов, железа и проч. имущества.
10-го марта утром догорали еще дома Габерта„
Комарова и Газадиновой по Ришельевской улице.
Со вступлением Советских войск в Херсон и занятием всей его территории, население вышло из
своих убежищ и высыпало на улицы.
На берегу толпились десятки тысяч народа,
разрушенные улицы были запружены населением.
И всюду, на каждом шагу слышались возгласы самого крайнего негодования, возгласы проклятия.
Это какой-то непостижимый кошмар, неописуемый ужас, который леденит кровь, заставляет дрожать не только тело, но и душу.

Кто они, эти ужасные тела, на которые невозможно взглянуть без вопля, без рыданий и содрогания? Кто они?
Много народ принес жертв за свою свободу: на
кладбищах городов и в тундрах Сибири, в городах
Урала и Кавказа, на полях Австрии и Германии
разбросаны кости великих борцов з а свободу, з а
волю и правду; миллионами гибли они во имя идей,
и нет в мире такого некрополя, который вместил
бы в себе необ'ятное число костей и праха людей,
погибших в борьбе за дело любви к народу. И незаметной, или едва заметной, единицей являются те
несчастные, которые погибли в Херсоне в ужасные
мартовские дни этого года.
Никто еще не доходил до таких адских пыток
и дьявольских мучений, в которых изощрялись над
народом в Херсоне чужеземные палачи; никто, решительно никто не измышлял таких инквизиторских
приемов, к каким прибегали наши „друзья", обещавшие научить нас истинной свободе"...
Мы приведем рассказ одного из заключенных в сарай,
•откуда ему потом удалось спастись бегством:
— Мы—служащие склада Мальцевских заводов, с семьями,
человек 17, на время обстрела спрятались в полуподвальном
этаже. Во время обхода патруль остановился около окна закрытой нами комнаты и давай палить по нас...
Лишь по счастливой случайности пули никого не задели,
но выстрелы нагнали на нас панический страх.
Все мы молчали в оцепенёнии...
Лишь у одной девочки хватило смелости крикнуть:
— Не стреляйте: здесь ведь люди сидят!
Не спуская с нас винтовок, греки приказали нам выйти
наружу.
Мы вышли, готовые ко всему. Выломав дверь, греки вошли во двор и направились к нам, держа винтовки „на изготовке". Жены и дети цеплялись за нас, но их грубо оттолкнули и, отделив нас четырех, приказали бежать к сараю-складу, что находился в портовом районе.

Пули свистели вокруг, словно пчелы.
В этом сарае мы нашли уже массу народа. Здесь были
не только мужчины, но даже женщины с детьми, старики и
старухи.
Постепенно сарай наполнился до тесноты, люди были
сбиты, точно сельди в бочке.

Херсон.—Замученные

оккупантами

Пулеметы и винтовки не переставали строчить, и каждый
удар по железной крыше, либо в стену вызывал истерические
рыдания женщин, отчаянный вопль детей и проклятия мужчин.
Никто решительно не понимал и не предугадывал, для
каких целей собрали в сарай более 2000 человек. Решили,
что мы взяты в качестве заложников. На расспросы, долго ли
нас будут держать, часовой об'яснял, что два часа; однако,
когда давно уже перешло за полночь, нас все еще не выпускали.
А пулеметы и ружья не умолкали.
Д о нас доносились крики с улиц: слышались раскаты
железных кровельных листов, срываемых с домов орудийным
огнем,—это заполнило душу неописуемым ужасом.
От пуль мы нашли защиту: мы забаррикадировали деревянные стены сарая несколькими рядами досок, но давал себя
знать холод. Выхваченная налегке из квартир, публика зябко
Черная Книга.—17.

дрожала, а малютки оглашали сарай воплями и плачем. Жутко
было переживать всю эту историю.
Так досидели мы до утра.
Вдруг с судов послышались новые раскаты оглушающих
выстрелов. На берегу засуетились. Слышны были непонятные
для нас крики и какое-то движение.
Внезапно в сарай попал снаряд, за ним другой, потом
третий. Потрясающие нечеловеческие вопли запертых, крик,
плач, стон, рев орудий и треск пулеметов,—все это смешалось
в неопределенный хаос, описать который словами нельзя.
Сначала все растерялись, всех охватил невыразимый ужас,
в первый момент буквально не знали, что предпринять. Однако,
надо было что-то немедленно сделать, иначе всем угрожала
опасность заживо сгореть.
Небольшой группой мы рискнули открыть дверь, — к нашему счастью, патрулей уже не было.
Едва мы выбежали из сарая, как по нас была открыта
пулеметная стрельба с судна. Моментально мы вскочили в
канаву около ж.-д. пути, подлезли под каменный мосток и
там оставались до тех пор, пока не увидели около полотна
наших солдат.
На рейде виднелись уходящие суда, которые осыпали
город градом снарядов."
(„Херсонский Вестник" 15/I1I

Вот краткий очерк тех трагических событий, которые
смертоносной бурей потрясли Херсон 9 марта 1919 г. Дата
эта неизгладимо будет жить в памяти населения. Еще и
сейчас, через 6 лет, херсонцы без ужаса не могут говорить
о тех поистине кошмарных днях, которые им пришлось пережить и перестрадать в страшный день ухода европейских
„культуртрегеров".
А сколько столкновений, оскорблений, обысков, арестов,
грабежей и беззащитных убийств выпало на долю Херсона з а
два с половиною месяца пребывания в нем французских
оккупантов? Этого теперь не исчислить и не измерить. Последний кровавый день сорвал все лживые и притворные
маски с представителей Согласия, обнажив жестокое лицо

хищника, подлинную сущность воинствующего капитализма,
не останавливающегося на своем пути ни перед какими зверскими деяниями.
Мирный город, со всеми находящимися в нем детьми, женщинами и стариками, был подвергнут галантными европейцами
ураганному обстрелу—500 человеческих жизней предано огню
из чувства постыдной мести за свое поражение, за то, что ни
танки, ни аэропланы, ни крейсера, ни пушки не в состоянии
были справиться с гневной волной рабочих и крестьян, поднявшихся на защиту своих полей, своих фабрик и заводов,
своего права на свободную жизнь.
„Европейский" расстрел Херсона 9 марта 1919 года и
чудовищный костер, на котором союзники сожгли пятьсот ни
в чем неповинных людей, незабываемо будут стоять кровавым
факелом в сознании трудящихся этого города.
Бор.

Л и з о в.

17 5

ДИРЕКТОРИЯ И ОККУПАЦИЯ УКРАИНЫ1)
Французский десант высадился в Одессе от имени Антанты. Это было осенью 1918 года, за некоторое время перед тем, как гетманщина была сброшена, и Киев заняла
директория из украинских с.-р. и с.-д. На Украине в это
время оставалось еще много немецкого войска, особенно
на юге.
Во главе десанта стоял французский генерал Ансельм.
Десантная армия состояла, главным образом, из французских
и греческих солдат. Войска прибыли из константинопольской
базы.
С какой целью приходила французская буржуазия?
В официальной декларации генерала Ансельма говорилось (передаю по памяти), что „союзники (Антанта) прибыли
с целью оказать помощь дружественному народу—восстановить гражданский порядок".
Как известно, этот гражданский порядок был нарушен
для французской буржуазии большевиками, украинскими с.-р.
и с.-д., немцами и гетманцами. Таким образом, выходило, что
среди „дружественного" народа, на территорию которого высадились французы, „дружественными" могли быть только
одни офицеры доброволии. И, несмотря на это, з а исключением большевиков, все толпами кинулись в Одессу к французскому генералу. Среди этих толп была и директория УНР
со своим трудовым конгрессом.
Если память мне не изменяет, дело началось в начале или
средине декабря. Председатель директории В. Винниченко,
) Настоящие воспоминания были уже мною однажды изложены перед
Верховным Трибуналом в Киеве, в 1921 году, в качестве подсудимого. Но,
так как в опубликованную стенограмму судебного отчета попали лишь отдельные отрывки, по которым нельзя составить всей полноты картины, считаю необходимым еще раз подробно вспомнить все обстоятельства, характеризующие директорию УНР и французскую оккупацию Украины.
1

посылая автора этих строк и галичанина Назарука, дословно
поручил следующее:
„Добейтесь, чего они хотят", т.-е. чего хотят французы,
высадившиеся в Одессе.
Первый же эпизод очень интересен, чтобы его тут не
пересказать.
До того, как появился генерал Ансельм, „генералом" в
Одессе был французский консул, знаменитый Энно. От времен
Энно в Одессе оставался его секретарь и военный шпион,
фамилии которого сейчас не припомню. Кроме всего прочего,
этот представитель французской власти перевозил крупную
буржуазию из Киева в Одессу. Как и почему именно так
произошло, не знаю, но этот француз несколько раз путешествовал из Киева в Одессу в специальном поезде, переполненном крупной буржуазией — крупной потому, что только
для нее были доступны тарифы Энно.
В состав одного из этих поездов был вставлен и вагон,
в котором отправлялся я с Назаруком, как представители
директорианской власти, к французской буржуазии в Одессе.
Перед тем, как должен был тронуться поезд, в наш вагон зашел этот француз и заявил ни больше ни меньше, как следующее:
— Господа, вы едете в моем поезде. Д о Раздельной, наверное, не случится никаких препятствий. Но пропустят ли
вас дальше, в Одессу,—не ручаюсь.
В Раздельной стоял пост из добровольцев и французов.
Вагон наш был отцеплен и через несколько часов специальным паровозом отправлен в Одессу. На вокзале в Одессе
его вмиг оцепила стража из добровольцев. Прошло несколько
часов, пока французы развели добровольческую стражу и нам
было позволено ехать в город к представителям французской
власти, а представителем этой власти на этот раз был полковник французского генштаба Фрейденберг, посланцем же
его к нам и „доверенным лицом"—доброволец Матвеев (как
потом выяснилось, тоже жулик с широкой дороги).
В сопровождении Матвеева мы явились во дворец Фрейденберга. Было это поздним вечером. Во дворце было безлюдно. После 15—20 минут нашего безмолвного сидения

перед кабинетным столом, явился низенький, с конвульсивными
подергиваниями лица, полковник Фрейденберг,—и все дело
началось, и на этот раз кончилось, следующим образом (разговор помню твердо—-его нельзя забыть):
— Мы люди военные и говорим кратко. Цель нашего
прихода сюда—борьба с большевиками. Вы тоже большевики,
второго сорта. Вы заключили договор с немцами и расстреливали добровольцев. В составе вашего правительства находится большевик Винниченко. Но все-таки и с вами мы можем иметь соглашение. Для этого—следующие пункты:
1. Винниченко—фить. Список членов директории составляется с нашего согласия.
2. Заключить соглашение с добровольцами и поляками.
3. Формируете армию в 300.000 человек. Аммуницию для
этой армии даем мы. Армия будет под нашим контролем и
принимает участие в борьбе против большевиков вместе с
другими армиями, которые для того будут сформированы,
а именно: вместе с добровольческой, польской и нашей.
Излишние офицеры добровольческой армии вступают в вашу
армию.
4. Ваша армия будет продвигаться в средней полосе между
добровольцами и поляками.
На той территории, где пройдет ваша армия, вы устанавливаете вашу гражданскую власть.
5. На время войны ваши железные дороги и финансы
также находятся под нашим контролем.
6. С момента подписания настоящего соглашения вы получаете мандат на двух представителей в Лигу Наций, где
будет разрешаться вопрос о вашем признании. О б е щ а ю поддерживать вас там.
Так одним залпом изложил полковник Фрейденберг.
По окончании этой его речи Назарук кинулся, было, в горячую ламентацию о границах с поляками, о предварительном
признании и пр. Фрейденберг насмешливо успокаивал его и
твердил, что лучшего „признания, как подписание этого соглашения, которое здесь предложено, и быть не может; что же
касается границ с поляками, то с ними мы вас помирим, а с
добровольцами вы, наверное, сами придете к соглашению по

вопросу о вашей автономии,—вы слишком маленькое государство, чтобы существовать самостоятельно".
Дальнейший разговор был совсем напрасен,—уж никак нельзя
было яснее сказать на вопрос Винниченко: чего они хотят?
Я заметил Фрейденбергу, что на обсуждение поднятых
им,Фрейденбергом, вопросов мы не имеем полномочий со стороны нашего правительства; поэтому должны на этом покончить дело и о происшедшем разговоре уведомить свое
правительство.
Фрейденберг согласился, и через полчаса после этого мы
снова очутились в нашем вагоне, а утром выехали в Киев.
Прямо с вокзала я отправился к Винниченко и дословно
изложил ему, как тут написано, не давая никаких комментариев. И тут произошел маленький эпизод, который характеризует другую сторону всего этого дела, а именно: Винниченко, выслушав, покраснел и крикнул мне:
— Как же вы могли молчать, когда вашу власть ругают?
Как-будто
бы дело шло лишь о том, что „власть
ругают"...
Через несколько дней о результатах нашей поездки состоялось совещание членов директории и представителей ЦК
партий, входивших в состав директории. Кончилось оно решением продолжать переговоры с французами в Одессе на следующей основе: предварительное признание, невмешательство
во внутренние дела, в частности,—оставление теперешнего состава директории у власти и борьба с большевиками только
до государственных этнографических границ.
Такое решение было принято как раз в то время, когда
все, выслушивая доклад делегатов и обсуждая дело, признавали за у н и ж е н и е связываться с одесскими французами.
Каждая из тогдашних директорианских политических партий в
отдельности признавала у н и з и т е л ь н о й французскую ориентацию и призывала к о р и е н т а ц и и н а в н у т р е н н и е с ил ы, а вместе все решили добиваться соглашения с французами.
Каждый может в данном случае спросить: как можно
одновременно быть з а и п р о т и в в каком-либо вопросе?
Между тем, указанный факт является несомненным и легко
об'ясняется.

Антанта, в ореоле победы над немцами, и по идеологии
была ближе к этим партиям, чем большевики. Но и перед большевиками, мол, будет скверно, если они победят. Директорианские партии нигде не имеют сочувствующих, а крестьяне,
что представляли „внутренние силы", начали уже расходиться
по домам. Таким образом, этим политическим партиям не оставалось ничего иного, как выбрать положение мелкой буржуазии,
а именно: создать видимость, будто они против обоих своих
врагов и „ориентируются на собственные силы". А фактически
они, прямо, дрожали з а то, чтобы кто-нибудь и как угодно нашел альянс с одесской Антантой.
Итак, состоялось решение, приведенное выше,—продолжать
переговоры с французами в Одессе (около того же времени
велись какие-то переговоры также с большевиками в Москве),
и представители директорианской власти снова двинулись
в Одессу.
Фрейденберг выслушал „основу" украинской директории,
усмехнулся и заметил:
— С р а з у видно, что вы люди не военные. Нельзя воевать
только до своих государственных границ. Вы должны итти
туда, где ваш враг, и так долго, пока не покончите с ним. Что
же касается невмешательства во внутренние дела, то бояться
вам нечего,—это же, ведь, только на время войны с большевиками. И порукой вам в этом должно быть б л а г о р о д с т в о Франции. Что касается изменения состава директории, то к прежним нашим требованиям необходимо еще прибавить, чтобы из директории вышел также и Петлюра, ибо он
имеет очень нехорошую славу в Европе,—его считают там бандитом, и нам непристойно подписывать соглашение с бандитами.
Член директории Андриевский также не совсем подходящий
человек: он является большим поклонником Бахуса (любит
выпить). А , сверх того, еще такое требование—немедленное
освобождение из тюрьмы и от суда бывших гетманских министров и епископа Антония и немедленное приостановление
войны с поляками.
И на этот раз ничего не оставалось, как сказать, что на
все эти вопросы у нас нет соответствующих полномочий и
что разговор должен на том окончиться.

Теперь уже приходилось делать доклад о том, что французы требуют выхода из состава директории трех членов:
Винниченко—потому, что он большевик, Петлюры—потому, что
его считают в Европе бандитом, и Андриевского—потому, что
он поклонник Бахуса.
Этот доклад о второй поездке в Одессу был сделан за несколько дней до эвакуации Киева перед большевиками, которых генштаб директории тогда насчитывал в количестве нескольких десятков дивизий.
Заслушавши доклад, директория в полном составе выехала
в направлении к Одессе и по дороге выбрала столицей г. Винницу, а решение было снова—продолжать переговоры с французами на той же основе, содержание которой приведено вышеНеобходимо здесь же попутно вспомнить еще об одном
„требовании французов". Перед моим от'ездом из Одессы ко
мне в вагон зашел господин, который назвался „доверенным
лицом директории" и попросил позволить ему, а также французскому офицеру и госпоже проехать в Киев. На эту просьбу
„доверенного лица директории" (кажется, фамилия его Певный) я согласился, а по дороге выяснилось вот что.
Раньше всего выяснилось, что упомянутая госпожа является
женой добровольца Матвеева, о котором говорилось выше.
Сама о себе она сказала, что она „очень близка к французскому генштабу и сочувствует украинскому освободительному
движению". Офицер же оказался младшим чином генштаба и
бывшим директором или собственником угольных шахт в Донбассе перед войной. Он заявил, что целью его поездки в
Киев является желание ознакомиться, как там идут дела; что
же касается Матвеевой—то ей „необходимо видеть председателя директории Винниченко по весьма неотложному делу", а.
„неотложность" состояла вот в чем:
— Вы не понимаете французов, и потому ваши переговоры идут так медленно. Имейте в виду, что вам сильно
вредят добровольцы и поляки. Все дело целиком зависит от
Фрейденберга. Он ненавидит добровольцев, не возлагает на
них никаких надежд и стоит на вашей стороне, но... (госпожа
сильно задумалась)... вы знаете, что для вас значит признание
со стороны французов. Доклад Фрейденберга в Париж сделает

все, но... их необходимо наперед отблагодарить... купить...
Мы с Певным это дело уже совсем подготовили.
И она, как-будто стыдливо, замолчала.
Я не читал романов Пинкертона, но знал их по пересказам
других и сразу почувствовал, что, помимо всего прочего, на мою
долю выпало быть в роли героев из романов Пинкертона. Был ли
это шантаж узкого круга обыкновенных мошенников, или действительно это было „требование" представителей французской
оккупации в Одессе и могут ли „социалисты" подкупать или
давать взятки,—не знаю. Но передаю следующие несомненные
факты. Госпожа Матвеева имела свидание с Винниченко. Член
директории Швец говорил, что 5.000.000 рублей через „доверенное лицо" и госпожу Матвееву были переданы. Винниченко
на совещании, которое состоялось после его свидания с Матвеевой, между прочим, по адресу французов сказал следующее:
— Чорт с ними. Они хотят, чтобы мы их купили. Ну,
что же, купим.
А Фрейденберг, когда я снова явился к нему с миссией от
директории, сменил грубые формы разговора на более вежливые, завел официальную переписку с директорией по вопросам переговоров, т.-е. официально послал директории
проект возможных условий соглашения, устроил официальное
совещание из представителей директории и генерала Ансельма
во дворце последнего; предложил официальное свидание
генерала Ансельма с Петлюрой в Одессе на французском
броненосце; как сапожник, стал ругать добровольцев; согласился поехать и, действительно, поехал из Одессы на станцию Бирзула на общую конференцию, состоявшую из членов
трудового конгресса и представителей французов; смягчил
требования относительно состава директории и выдачи гетманских министров и арестованных попов.
В условиях, которые были присланы французами директории, официально значилось (передаю по памяти):
1. Вооруженная борьба с большевиками.
2. Украина формирует армию в 300.000 человек, которая
входит в общую союзническую армию и подлежит контролю
со стороны союзников.
3. Железные дороги и финансы контролируются французами.

4. Украинская директория получает два мандата в Лигу
Наций, где будет разрешаться вопрос о признании Украины.
5. Украинская директория вводит свою гражданскую
власть там, где пройдет ее армия.
Что же касается вопроса об изменениях в составе директории, то поскольку сейчас припоминаю, он был замаскирован приблизительно в такую форму, что, мол, список украинской директории доводится до сведения верховного командования союзников.
Между прочим, на этот раз Фрайденберг открыто заявил,
что ф р а н ц у з с к и е с о л д а т ы в б о р ь б е п р о т и в б о л ь шевиков
никакого
участия, кроме
службы
в
т ы л у , п р и н и м а т ь н е б у д у т , ибо „сохранивши свою
голову под Верденом и на полях Марны, ни один из них не
согласится положить голову на полях России после того, как
эта голова осталась целой после таких страданий. Что же
касается греков, то они, наверное, будут воевать охотно, ибо
условия для них более подходящие—большевики затрагивают
их религиозное чувство: они, ведь, исповедывают ту же веру,
что и русские".
Таким образом, из этого заявления твердо следует, что
генштаб оккупантов знал, что собственной армии у него нет
и что эту армию он должен формировать из контр-революционных антибольшевистских сил Украины, Польши и доброволии и гнать составленные армии „полосами" до Москвы,
или туда, „где будут большевики", причем лишь тыл будет
удерживаться собственной оккупационной армией.
Как известно, переговоры продолжались вплоть до начала апреля 1919 года и ни к каким соглашениям между
директорией и антантовскими оккупантами, не взирая на
„предварительную благодарность" директории и предельное
домогание французов сформировать руками директории антибольшевистскую армию,—не привели.
А вот еще маленький эпизод, которым ярко характеризуется взаимное „согласие" между союзниками по вопросу
об оккупации.
В Одессе в это время был американский консул,—полковник американской армии, принимавший участие в войне.

„Доверенные лица" директории „украинизировали" этого
консула, — он решил оставить оккупированную французами
Одессу и открыть американский консулат в Киеве. Он спустил
флаг, упаковался, сел в мой поезд и поехал в Киев. И доехал
только до Раздельной,—здесь французский комендант арестовал его и высадил из поезда. Американский ковсул бесился,
угрожал американским могуществом, но должен был вернуться
назад в Одессу. Как известно, этот инцидент имел свой отклик во французском парламенте.
А после того французы среди прочих „условий" поставили еще следующее условие—не иметь никаких дел с американцами, „ибо (послушайте только) у них здесь нет никакой
зоны политического влияния".
Между прочим, одну мысль, высказанную этим американским консулом, стоит здесь также вспомнить. Вот она:
„Мы (т.-е. американская буржуазия) нарочно пустили сюда
французов. Они здесь обанкротятся, а тогда мы (т.-е. американская буржуазия) придем сюда".
Вспомните к тому же англо-американский эпизод по поводу моссульской нефти и отстройки Турции, и вы согласитесь, что толъко-что приведенная мысль американского консула
классически характеризует состояние мирового империализма
после Версаля.
После Версаля мир был разделен на новые антантовские
„зоны". Среди них нет „ з о н " американской буржуазии, и она
„ожидает", пока кто-либо из Антанты обанкротится,—т.-е. после
Версаля американский империализм еще только нарождается.
Итак, соглашение между директорией и оккупантами не
состоялось. Почему?
На мою оценку, вот почему.
Крупная буржуазия не имела армии для гражданской
классовой войны. Мелкая же буржуазия в данном конкретном
случае, в форме украинской директории и трудового конгресса, как класс, не могла поднять своей организации до
такой ступени, как диктатура, и завершить свою политиче'скую
силу определенной формой государственной власти. Подобных
случаев не было в истории, а приведенные здесь моменты
из переговоров этих двух групп буржуазии—антантовских

оккупантов и украинской директории—являются наилучшим
тому доказательством. Будь у Антанты в момент одесских переговоров такая же армия, как у немцев в момент брестских
переговоров, нет никакого сомнения, что одесские переговоры
кончились бы „соглашением", но только для того, чтобы организовать местную крупную буржуазию и в самый короткий
момент погнать к чорту мелкую буржуазию, вместо же нее
поставить крупную,—т.-е. вместо директории и трудового
конгресса поставить царя, гетмана или президента, как это и
сделали немцы, которые вместо центральной рады, с которой
они вошли в „соглашение", поставили гетмана и завели „порядок". В эпоху империализма мелкая буржуазия может быть
только вспомогательным временным средством для крупной
буржуазии.
Почему же именно не состоялось соглашения, к которому
обе стороны стремились?
С.-р. и с.-д., входившие в состав директории, приписывали это своей „социалистичности", чистоте и беспорочности
своих социалистических принципов. Думаю, что н е п о с р е д с т в е н н о й п р и ч и н о й я в л я е т с я т о л ь к о о д н а : эти
украинские партии не знали или забыли историю и были уверены, что классовое развитие мелкой буржуазии может, вразрез
с природой, дойти вплоть до диктатуры и государственного завершения, и что социальная революция непременно произойдет,
неизвестно когда, но произойдет, и потому, держась за фалды
Антанты, ориентировались „на собственные силы", т.-е. на
силы мелкой буржуазии, т.-е. на диктатуру мелкой буржуазии.
Насколько именно эта самая „ориентация" господствовала над
всем прочим, можно видеть из той коми-трагедии, какую раз'играл лидер с.-д. и председатель директории Винниченко.
Вот она в его собственных словах:
— В целях облегчения вопроса соглашения между директорией и Антантой, я (Винниченко) отказываюсь от председательствования в директории и еду за-границу.
Общим правилом является, что капитан оставляет корабль
последним. У мелкой буржуазии и тут шиворот навыворот:
как раз капитан оставляет корабль первым в надежде, что
тогда корабль счастливо минует беду.

Между прочим, от'езжая за-границу (в Европу), Винниченко с большим пафосом грозил Антанте следующим образом:
— Я их выведу на чистую в о д у ! . .
Винниченко эту самую Антанту перед украинскими рабочими и крестьянами мог бы не только в один день „вывести
на чистую воду", но и сбросить в воды Черного моря. А, вместо
того, он едет в Вену, чтобы оттуда выводить Антанту „на
чистую воду".
И здесь диалектика идеологии мелкой буржуазии какбудто имеет свое классическое выражение.
После коми-трагедии Винниченко—председателем директории стал Петлюра — член директории и главный атаман
войск УНР.
Петлюра—это Марс мелкой буржуазии. Не знаю, есть ли
это его врожденная особенность, или он специально приобрел
ее для своей временной опереточной роли, но з а все время,
в течение которого мне с ним приходилось сталкиваться, он,
очевидно, для того, чтобы больше быть похожим на „героев",
в с е г д а м о л ч а л , присоединяясь лишь к готовым решениям,
никогда этих решений не исполнял и в с е г д а е з д и л по
делам своего атаманства. Он столько ездил, что, наверное,
целых 90°/ 0 заседаний директории не могли состояться по
причине отсутствия Петлюры. To-есть, куда ни кинься
Петлюра—как - будто в самом деле Суворов—всегда занят.
Даже тогда, когда самая армия состояла из нескольких казаков,
для которых достаточно было одного вагона, который стоял
тут же около вагона атамана,—и тогда ему „было некогда".
С целью лишить его возможности „петушиться" (выражение,
Винниченко) было составлено специальное „положение для
главного атамана", но в ту минуту, когда надо было подписать протокол директории, в котором говорилось об этом
„положении", Петлюра, схватившись за свой кортик, заявил
что ему „некогда", и поехал.
Я не имел ни одного случая слышать выражение, его
идеологии, выражение его мыслей, но из того, что мне собственно пришлось видеть, из того, что он делал и как делал,
не может быть никакого сомнения в том, что этот мелкий
мещанин мечтал о собственном гетманстве.

Узнав, что французы называют его бандитом, он молча и
з а спиной всех заводит свою клиентуру за-границей, оплачивает соответствующих писак и появляется в европейской
прессе в ореоле „национального героя".
Очевидно также, совсем не случайно он очутился в составе
французской „ложи массонов", не случайно связывается с римским папой и из „врага поляков и Пилсудского" становится
наибольшим приятелем Пилсудского, признает, что от Карпат
и до Днепра украинцев нигде нет.
Проф. С е р г е й О с т а п е н к о .
Харьков, 12-го января 1925 г.

У. С.-Д. Р. П. И СОЮЗНАЯ ОККУПАЦИЯ
(Перевод с украинского)
Мы еще не имеем достаточного материала для полного
освещения роли У. С.-Д. Р. П. и тех зигзагов и интриг, которые плелись отдельными влиятельными украинскими соц.демократами, иногда втайне от своего же Ц. К.
Это было в эпоху центральной рады. Влияние французского представителя на события было, несомненно, значительным, а еще значительнее были его старания—всякими темными
путями вести свою линию через посредство влиятельных деятелей центральной рады и прессы.
Таким образом, еще до эпохи „знаменитого" Энно, французского чиновника в г. Одессе, уже некоторые тайные связи
были французами налажены. Но только г. Энно открыто, ярко
и резко разоблачил до того скрытые задачи французской дипломатии в своей телеграмме на имя В. Винниченко от 10/XII—
18 года:
„Председателю директории — Винница и Киев. Антанта
поставила своей задачей борьбу с большевиками. Исходя из
этого, во-первых, отряды добровольческой армии, находящиеся
в Киеве, считаются военными отрядами под командой своих
начальников и имеют право носить принадлежащие им военные
знаки отличия. Во-вторых, отряды добрармии должны сохранить при себе оружие; если же эти отряды были разоружены,
то оружие должно быть им немедленно возращено. В-третьих,
при соблюдении указанных условий добрармия сохраняет по
отношению к директории полный нейтралитет. В-четвертых, я
прибуду в Киев после того, как налажу связь с командованием
союзных войск, находящимся в пути. В-пятых, по моем приезде отряды добровольческой армии примут участие в борьбе
против большевиков и будут направлены в г. Одессу, чтобы
присоединиться к армии генерала Деникина. Обращаю ваше

внимание на то, что армия генерала Деникина пользуется моральной и материальной поддержкой держав Согласия (Антанты). Прошу потвердить получение этой телеграммы и сообщить
о принятых мерах. Энно".
Все дальнейшие переговоры с французами отличались
столь же резким содержанием и грубой формой. Однако, украинская мелкая буржуазия, с Петлюрой и прочими атаманами
во главе, прекрасно знала, чего она хочет. Она требовала от
правительства У. Н. Р. „ р а з навсегда заявить, что мы не большевики", и таким путем очистить почву для соглашения с Антантой. Испугавшись приближения большевистского фронта, мещанство и, в том числе, укр. с.-д-ты (особенно те, что слетелись
на с'езд из Харькова), также требовали от директории немедленного
безоговорочного
соглашения с „всесильной"
Антантой. Сам председатель директории Винниченко растерялся, и его „большевистское" настроение погасло. Он не
знает, как поступить. Под влиянием левых фракций он посылает делегацию (Семена Мазуренко и Ю. Ярослава) в Москву,
а под давлением атаманщины он же поручает генералам Грекову, Матвееву, Галину, потом О. Назаруку et tutti frutti
просить „технической" помощи у Антанты.
Французы, в общем, принимали эти делегации так, как это
описывает О. Назарук, поехавший по приказу Винниченко,
вместе с Остапенко, для получения „технической" помощи
„любой ценой".
„...Прибыли. Приезжаем ровно в 9 часов к французскому
командованию. Ждем... Около половины одиннадцатого ночи
пришел, наконец, начальник штаба французской армии г. полковник Фрейденберг. Мы представляемся. Движением руки он
приглашает итти з а ним... Прошли две-три комнаты и очутились в его кабинете. Фрейденберг начал дословно так: „Винниченко и Чеховский... ффють!" — Тут следует соответствующее движение рукой и... ногой.
Уже первые слова представителя Франции,—особенно же
манеры и жесты, с какими он говорил о крупных государственных деятелях моего народа,—в такой степени меня огорчили, что лишили всякой возможности что-либо воспринимать"... И так далее в духе телеграммы Энно, вплоть до того,
Черная Книга —18.

что—„в свои армии вы должны принять русских офицеров из
добровольческой армии".
З а с л у ш а в об этом доклад делегации, Винниченко вместо
того, чтобы ускорить переговоры с Россией,—снова посылает
в г. Одессу генерала Грекова „для переговоров о военных
делах". „Курс на Антанту был взят решительно и бесповоротно",—пишет в своих „ З а м е т к а х " П. Христюк. „Французы
беспрепятственно занимали железные дороги в районе Одессы.
Добровольцы закрепляли свои позиции на юге Украины.
Крестьяне напрасно просили директорию спасти их от добровольцев и Антанты".
Лидер укр. с.-д. В. Винниченко совсем запутался и, в действительности, вел реакционную, противокрестьянскую линию.
Обивая пороги у одесских антантовцев, он все более и более
удалялся от революционных масс. Было очевидно, что Антанта,
добровольцы, помещики и „единая-неделимая" — это общий
фронт, до которого докатились правые официальные укр.
с.-д-ты. Другим фронтом был союз с Р . С . Ф . С . Р . , Советская
рабоче-крестьянская власть и компартия. В этом направлении
и произошел раскол как среди укр. с.-д-тов, так и в рядах повстанческой армии. Первый шаг был связан со вторым, второй
был логическим следствием первого. Каждый, кто имел уши,
чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, убедился в этом
во время жестокой гетманско - немецкой реакции. Третьего
выхода не было. Те, кто говорил о „нейтралитете" в борьбе
между Р. С. Ф . С . Р. и Антантой, лицемерно хитрили. Революционные рабочие и крестьяне, так дружно сражавшиеся против
гетманско-добровольческих истязателей, разбирались в ориентации скорее, нежели „достославные лидеры", официальные
укр. с.-д-ты, и покидали повстанческие полки. О факте захвата
Киева изнутри повстанцами-рабочими нарочно умалчивали, а
на первый план выдвигались „геройства" сечевиков с разными
атаманами, в роде Коновальца. Когда однажды в Ц.К. У.С.-Д.,
большинство которого в то время составляли „независимцы",
с негодованием рассказывали о зверских издевательствах сечевиков над рабочими (под впечатлениям того обстоятельства,
что накануне арестовали около десяти рабочих, завели их на
темную улицу, приказали лечь на землю и всех перекололи

штыками), то все же нашлись единичные с.-дэки, близкие к
сечевикам, которые защищали их поведение и иронизировали
над нами, как над сентиментальными интеллигентами.
При таких обстоятельствах открылся Шестой конгресс
У. С.-Д. Р. П., закончившийся известным расколом партии. После
этого раскола официальные укр. с.-д-ты уже и формально
порвали связь с пролетариатом. Мазепа со своими екатеринославцами продолжает хитрить и морочить голову таким
пунктом резолюции, принятой большинством: „Шестой конгресс
У . С . - Д . Р.П. заявляет, что организованный украинский рабочий класс будет всеми силами бороться с враждебными
реакционными выступлениями как со стороны держав Антанты,
так и со стороны Российской Советской республики".
Винниченко—тот просто с плеча рубит. Это была незабываемая „художественная" речь, когда он рассказывал о том,
что Антанта, будто бы, дает ему танки и какие-то особенные
смертоносные лучи. Тут он так увлекся собственным красноречием, что для наглядности начал водить рукой по аудитории
и принял такую титаническую позу, словно он уже стоит на
границе P . C . Ф . С . Р . с чудодейственным лучем в руке и испепеляет красные полки. З а высказанное мною затем предложение
бороться с Антантой и красновским Доном в союзе с Р . С . Ф . С . Р .
(см. „Роб^тничу Г а з е т у " и „Зам1тки" П. Христюка) — Винниченко тут же, на конгрессе, пригрозил мне арестом. Правда,
во всем этом он, как известно, потом раскаялся, но в данном
случае нас интересуют настроения у. с.-д.-тов в то время.
Мне казалось тогда невероятным, чтобы директория пошла на дружеские отношения даже с Красновым (очевидно, по указанию Антанты), но теперь я припоминаю, что
мою статью против донского правительства Петлюра под
различными предлогами задерживал, и в результате она совсем
не была напечатана. (Еще до этого времени т. Раковский советовал мне напечатать ее в Москве, но я считал более целесообразным сделать это в г. Киеве).
Е щ е ярче выявляется на конгрессе позиция официальных
у. с.-д.—антантовцев-,,демократов"—после выступлений независимой группы, которая фактически одна и выступила против
В. Винниченко и Н. Порша. Тут лучше всего дать слово

незаинтересованному человеку—Павлу Христюку, который писал свои „заметки" на основании документов (стр. 50):
„Центральным, так сказать, боевым вопросом на конгрессе
был вопрос об отношении партии к современному моменту
(главным образом, об отношении партии к директории и советской форме правления). Докладчик (член Ц.К.—независимей Песоцкий) предложил вполне ясную резолюцию: признать
необходимой организацию классовой рабоче-крестьянской власти на Украине; директорию и будущий трудовой конгресс
рассматривать, как временные, переходные этапы по пути к
этой организации. Докладчика поддерживали Василий Мазуренко, х ) М. Авдиенко, М. Ткаченко и др. члены фракции
независимых, которые, указывая на начало мировой социалистической революции, считали, в связи с этим, необходимым добиваться не только организации власти на Украине
в форме советов, но в теснейшей связи Украины с германской
и русской революциями и, само собой разумеется, немедленного мира с Сов. Россией и общей вооруженной борьбы с
контр-революционным (красновским) Доном и Антантой, силы
которой расположились в Одессе. Однако, правая часть
партии решительно выступила против такой оценки момента
и указанных предложений".
После выступления прежних „большевиков", Н. Порша
и В. Винниченко, нашу резолюцию отклонили, и вместе
с этим и фактически и формально украинские социал-демократы вырыли себе глубокую позорную могилу—могилу
изменников, общую с явными контр-революционерами и монархистами.
') В то же время, несмотря на убеждения премьера Чеховского, я категорически отказался от должности министра финансов и председателя малого
совета министров, в который я ни разу не ходил и ни разу не созывал (см.
„Робггн. Газ."). Уже после отправки миссии в Р С. Ф . С. Р я выехал
21-го января 1919 г. с миссией в Италию и дальнейшие сведения сообщаю на
основании документов, которые мне стали известны значительно позднее.
Благодаря этим сведениям, я имел возможность в Риме ориентироваться и* сделать практические выводы: пошел к итальянскому премьеру Джиолитти, информировал его о событиях на Украине, заявил о признании мною Советской власти и об изменическом характере петлюровско-польского соглашения,
а затем выехал в г. Вену.

Эта могила оказалась той плотиной, которая задержала
революционную волну и не дала ей слиться с другими—под
стенами Будапешта и дальше. Тогда иными были бы границы
советских республик вообще и, в частности, Советской УкраиныПосле всех указанных событий, после того направления,
которое взяла атаманщина с Петлюрой во главе, увлекшая
з а собой Винниченко и др. укр. с.-д-тов, наконец, после резолюции большинства конгресса стало ясно, что взаимоотношения с Р . С . Ф . С . Р . должны были „осложниться". Так и оказалось. Еще по инерции послали в Москву миссию. В Москве
даже было составлено и подписано соглашение, но атаманщина его не опубликовала, и даже Винниченко, по его словам,
узнал об этом только за-границей. В прессе же и в выступлениях раздувалось враждебное отношение к России, хотя
еще до восстания против гетманщины на совещаниях относительно восстания заранее был решен вопрос о благожелательных взаимоотношениях между Российской и Украинской
республиками.
Эти совещания происходили у меня. С о стороны Р С Ф С Р
в нем принимали участие тт. Раковский и Мануильский, от
Ц.К. У . С . - Д . Р . П . — я и В. Винниченко; кроме того, присутствовали Д. Антонович и мои братья—Семен и Юрий. Совещания имели целью подготовить восстание и выяснить
взаимоотношения между Украиной и Россией в случае восстания. Тт. Раковский и Мануильский относились, конечно,
вполне сочувственно к восстанию, однако предупредили, что
военной помощи повстанцам Россия дать не сможет, но Россия
не имеет каких-либо аггрессивных намерений по отношению к
Украине и будет жить в полном согласии с восстановленной
Украинской республикой. Украина, как-будто, должна была бы
стать изолирующим слоем между Р. С. Ф . С. Р. и Антантой.
Приблизительно такого типа устное соглашение мы заключили
с Р.С.Ф.С.Р.
Тогда В. Винниченко еще считался „большевиком". Тем
более странной являлась его измена и прыжок в сторону реакции, да еще в самый ответственный момент, когда рабочекрестьянское восстание подняло его на гребень революционной волны. Измена укр. с.-д.-тов, с Винниченко во главе,

советской рабоче-крестьянской форме правления все больше
и больше толкала их в об'ятия помещичьей банды, поддерживаемой французскими генералами.
„ Ф р а н ц и я и союзники не забыли тех испытаний, 1 ) которые Россия пережила в начале войны, и ныне они пришли в
Россию, чтобы предоставить возможность всем благонадежным
элементам и патриотам восстановить в стране порядок, который давно уже уничтожен ужасами гражданской войны". Подписали этот опубликованный приказ генер. д'Ансельм, командующий войсками союзников в южной России, и полковник
Фрейденберг, начальник генерального штаба. Печать „Западной Армии"—1-я группа дивизии,—ген. штаб, № 6867/3.
Ставка, 7 февраля 1919 г.
В это время директория оставила Киев и вернулась снова
в Винницу под натиском большевиков и бывших воинских частей директории, которые покидали изменников и переходили
к большевикам. Это была уже не та Винница, не Винница начала восстания, когда революционное крестьянство с надеждой
и энтузиазмом стекалось под ее знамена. Это была уже кучка
авантюристов-обманщиков, разбитая и изгнанная из Киева
от которой отвернулись и украинские действительные революционеры. И вот, даже в это время, в согласии с укр. с.-д. и с их
участием, продолжается обивание порогов у одесских представителей Антанты.
Одновременно (6 февраля 1919 г.) с упомянутым приказом
делегация привезла в Винницу из Бирзулы такой ответ (надо,
добавить, что в состав делегации входил укр. с.-д., член трудового конгресса—Мазепа).
В числе ультимативных французских условий было:
1. Реорганизация директории и правительства с выходом
из ее состава В. Винниченко, как „большевика", С. Петлюры,
как „бандита", П. Андреевского, как „самостийника", и с пополнением директории новыми членами по указанию французов (этими новыми членами директории должны были быть
Этот официальный документ интересно пред'явить теперь, во время
переговоров и подсчета долгов с Францией, и напомнить, чтобы Франция и
теперь не забыла тех испытаний во время мировой войны и тех жизней, которые принесли тогда рабочие и крестьяне в жертву мировым империалистам.

кандидаты тех гетманско-буржуазных кругов, которые вращались в то время вокруг союзников в Одессе); отставка главы
правительства, „большевика" Чеховского и, вообще, реорганизация правительства на тех же основаниях, что и директории.
2. Аннулирование земельного закона и вообще отказ от
„большевистского" курса в социально-экономической политике
с отклонением в сторону такой политики, „которая не нарушала бы экономических и социальных интересов остальных
групп общества" и не вызывала бы общественных движений.
3. Подчинение армии директории союзному командованию
наравне с добровольческой армией и борьба, сообща с последней, против большевиков з а восстановление великой
России.
4. Установление полного контроля французской буржуазии
и ее правительства над финансово-экономической жизнью
страны.
З а все это союзники обещали „техническую" и даже военную помощь. Украинские дела они обещали также упорядочить, но в пределах будущей великой России. Возрождение
великой России, как всякий раз явственно подчеркивали французы,—и тут, и в Европе в переговорах с дипломатами директории, было целью и задачей высадки десанта в г. Одессе.
Дипломаты директории просили в Бирзуле от „союзников"
только одного: декларирования того принципа, что „великая и
могучая" Антанта признает за Украиной право на самоопределение и не будет враждебна „украинской народной республике", как форме этого самоопределения. Но и этого принципа „союзники" не хотели признать, а тем более декларировать. Эти переговоры еще были бы к лицу ген. Грекову и им
подобным, но и укр. с.-д. вели эти переговоры, получая отказ за оказом и больше всего заботясь о том, чтобы их не
смешали с „большевиками".
Но и тут укр. с.-д. не поняли всего позора и всей безнадежности своего положения. Ярким признаком лицемерия и
измены укр. с.-д. было уже то обстоятельство, что они бегали
к Антанте; та их гнала буквально коленом, а они снова и
снова льстили ей; о своей же миссии в Москве они совсем
не хотели и вспоминать. Но последняя сама о себе напомнила.

И в этот безнадежный для директории момент, одновременно с вышеприведенным ультиматумом заведомо жестокой контрреволюции,—словно нарочно для того, чтобы еще раз попытаться пробудить социалистическое сознание, словно нарочно
для того, чтобы дать честный и благородный выход изменникам,
укр. с.-д. и др., которые все же мнили себя „социалистами",—
в это время, в начале февраля 1919 г. (после нескольких неудачных попыток передать решение Сов. Нар. Ком. Р С Ф С Р
непосредственно директории), глава рабоче-крестьянского правительства Украины, т. Раковский, по телеграфу передал директории в Винницу через командующего украинским фронтом
Антонова следующее предложение:
„Директории—место нахождения. Украинское РабочеКрестьянское Правительство приняло братское посредничество
Российского Советского Правительства в деле соглашения с
директорией с признанием следующих условий: 1. Признание
директорией Советской власти на Украине. 2. Строгий нейтралитет Украины в активной борьбе против войск Антанты,
Деникина, Краснова и поляков. 3. Активная борьба с контрреволюцией. Эти положения были приняты вашей чрезвычайной миссией, с т. Мазуренко во главе, и переданы по радио
Российским Советским Правительством как нам, так и директории. Мы уже из'явили согласие на принятие этой платформы
и на перенесение переговоров в Харьков..." и т. д.
Словно сама история еще раз с доверием посмотрела на
глупость этих закоренелых путаников и политических проституток, которые жили уже исключительно по милости атаманщины, с Коновальцем и Петлюрой во главе. Словно нарочно, история просто и чрезвычайно ясно показывала слепцам, которые называли себя „социалистами", каким путем надо
итти: по пути ли, предлагаемому гетмано-французами, или же
к рабоче-крестьянской власти. Атаманщина знала, чего хотела, и ей не было нужды колебаться. Из социалистов же
только главн. комитет евр. соц.-дем. раб. партии „поалейцион" предложил директории „вступить в переговоры с большевиками, приняв посредничество Сов. Нар. Ком., отмечая,
что в пределах советского строя можно отстоять самостоятельность Украины". Кончалась эта резолюция заявлением,

что если директория вступит в союз с Антантой, партия откажет директории в дальнейшей поддержке. Конечно, партия
„поалей-цион" не могла повлиять на политику директории.
Какой же путь избрали укр. с.-д.?
Винниченко не возмущался тогда, когда буржуазные дипломаты старались выгнать его из директории, как „chien". Тут же
получив предложение т. Раковского, он возмутился и обиделся.
В Москву С. Мазуренко был дан по радио наказ прервать
какие бы то ни было переговоры, хотя еще собственно не
установили точного текста соглашения с Р. С. Ф . С. Р., подписанного С. Мазуренко и Ю. Ярославом.
Что же фактически сделали „социалисть? 11 ?
Укр. с.-д. решили, что с буржуазной Антантой могут достигнуть соглашения только атаманщина и мелкая буржуазия,
а поэтому „социалистам" следует... отозвать своих представителей из правительства и передать портфели более подходящим кандидатам. Это было характерно для укр. с.-д. и в
особенности для Винниченко—-устроить блестящий революционный фейерверк, получить революционный мандат доверчивых
масс, потом перескочить на правую ногу, увязнуть в болоте
и, умывши руки, отойти в сторону, передав дела в руки заведомых врагов рабочих и крестьян. Потом—запоздалое раскаяние. Это была единственная яркая и характерная фигура.
Другие укр. с.-д. делали то же, но по-слюнтяйски и не так
явно. Хоть и с разными оговорками, но укр. с.-д. все же настаивали на дальнейших переговорах с Антантой; относительно же советской ноты они писали в „Роб1тн. Г а з . "
(12 февраля 1919 г.), что „капитуляция перед большевиками,
соглашение с ними является изменой украинскому народу".
В той же статье укр. с.-д. пытаются оправдать свою позицию: самим выступить из правительства и всю власть передать исключительно в руки мелкой буржуазии. Укр. с.-д.
тут же клевещут на большевиков, будто последние хотят
Антанте „продавать нас (Украину) оптом и в розницу, торговать нами для своей выгоды". „Что же касается Франции,—
пишет дальше „POÖÜTH. Газ.",—то откупиться от нее будет
легче потому, что другие страны Антанты (Сев.-Ам. Соед.
Штаты, Англия, Италия) далеко не являются безоговорочными

сторонниками планов Франции относительно Украины"... Однако, добиться их лойяльности к Украине и заставить Францию
сойти с избранного ею пути (который ведет к единой-неделимой) можно будет, лишь заговорив с ними их языком,
т.-е. языком, по меньшей мере, буржуазной демократии.
„ И з сказанного ясно, что мы, социалисты ( ? ! В. М.), не
только не в состоянии, но и не в праве противиться этому, так
как иначе с ними (Антантой) заговорит не буржуазная демократия, а „Протофис" и т. п."...
И в остальном такой же „классовый" подход у украинских с.-д-тов:
„Итак, создание у нас власти из элементов, социально
близких нын'ешним правящим кругам государств Антанты,
является при данных условиях торжества империализма и
слабости революционной демократии у нас, на Украине, единственным путем к тому, чтобы побудить государства Антанты
к признанию нашей самостоятельности, поскольку они приемлют формы буржуазной республики. То, что не можем сделать в бессилии мы, социально враждебные Антанте (разве
на самом деле враждебные? В. М.), — то сможет сделать
украинская буржуазия".
Так цинично писали укр. соц.-д-ты свою декларацию.
В действительности же выходило так, что, отзывая своих представителей из правительства з а их несответствием настоящему
моменту, укр. с.-д-ты рекомендуют и, значит, фактически поддерживают исключительно контр-революционное правительство.
Глава директории Винниченко воспользовался благоприятным случаем, чтобы выскочить из той грязной каши, которую
сам заварил, а расхлебать не имел ни силы, ни охоты. 11-го
февраля он вышел из состава директории, передавши всю полноту власти в руки атамана С. Петлюры, и „совсем спокойно"
уехал з а границу, благословив „на бранный подвиг" С. Петлюру.
Так укр. с.-д-ты спокойно передали „власть" в руки
верных холопов Антанты и, благословив Петлюру на самый
подлый и позорный шаг в истории Украины, толкнули его в
об'ятия Антанты, а сами умыли руки и лебезили уже перед
буржуазией, которая вскоре показала и им свой кулак.
Василий

Мазуренко.

ВОСПОМИНАНИЯ

"'."Л!".';'

.

4

ж ••; &i -

•

-

-

СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ НА
СТРАЖЕ ИНТЕРЕСОВ ТРУДЯЩИХСЯ МАСС
О Ф И Ц И А Л Ь Н Ы Е ДОКУМЕНТЫ
Печатаемая ниже сводка официальных документов, относящихся к периоду борьбы Украинского Советского Правительства против антантовской оккупации южной части Украины,
показывает, как Рабоче-Крестьянское Правительство защищало
интересы трудящихся масс Украины от посягательства международного капитала.
В первых двух дипломатических нотах от 6 и 25 февраля
1919 года, адресованных французскому министру иностранных
дел, и в следующей ноте от 26 февраля греческому министерству иностранных дел, тов. Раковский, как председатель временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народный Комиссар по иностранным делам, самым решительным
образом протестует от имени Украинского Социалистического
Правительства против высадки войск Антанты на территорию
Украины, а также против тех зверств, которые чинили эти
войска над мирным населением Украины.
Нота Украинского Советского Правительства французскому
министру иностранных дел Пишону о выводе войск Согласия
из Украины
Г-ну Пишону, министру иностранных дел Французской Республики. Париж. Правительствам Великобритании, Италии,
Японии, Северо-Американских Штатов
Освобождение Киева Украинскими Советскими Войсками
и присоединение к последним республиканских отрядов директории, под командованием атамана Григорьева, перешедших под
Украинское Советское командование, поставили наши красные
войска в непосредственное прикосновение с союзническими

войсками, занимающими Одессу, Николаев с прилежащими железнодорожными узлами и Черноморское украинское побережье.
Обращая ваше внимание на это обстоятельство, Украинское Временное Рабоче-Крестьянское правительство энергично
протестует как против фактов присутствия войск Согласия в
вышеупомянутых местностях, так и против образа действия
союзного командования.
Т о обстоятельство, что войска держав Согласия находятся
там против воли всего рабочего и крестьянского населения,
против воли всех революционных партий, об'единившихся в
борьбе против всякого вмешательства во внутренние дела
создавшихся на территории бывшей Российской империи республик, и что войска держав Согласия поддерживаются там
только кучкой капиталистов, помещиков, царских генералов и
черносотенного офицерства,—неминуемо повлечет з а собой
выступление населения против войск держав Согласия, а также
вооруженные столкновения последних с Украинскими Советскими войсками.
Это крайне ненормальное положение усугубляется еще
политикой насилия и грабежа, которая проводится командным
составом войск держав Согласия.
Командный состав не только преследует всех сторонников
Советской власти, об'являя их вне закона, но под его покровительством там процветает военная диктатура, напоминающая
самые мрачные времена царизма.
Союзный командный состав для того, чтобы держать в
подчинении местных рабочих и крестьян власти АлмазоваГришина и других импровизированных диктаторов, прибегает
к помощи немецких офицеров и солдат, не эвакуировавшихся
из района, занятого державами Согласия.
Так, например, в Николаеве двадцать тысяч немецкого
войска под руководством союзных генералов исполняют роль
палачей рабочих и крестьян.
Одновременно с этой политикой насилий союзное командование проводит политику ограбления Украинской Социалистической Советской Республики.
Оно взяло не только весь военный флот как Советской
Украины, так и Советской России, но также и весь транспортный

флот и собирается захватить все строящиеся на Николаевских верфях суда, проводя, таким образом, полную блокаду
по отношению к Украине и России.
В то же самое время хлеб, сахар и другие с'естные продукты, необходимые украинским рабочим и крестьянам и голодающей Советской России, нагружаются на пароходы и
увозятся из страны.
З а я в л я я энергичный протест против неслыханного злоупотребления грубой силой, стоящего в противоречии с неоднократными заявлениями держав Согласия и с принятой ими
программой президента Вильсона о предоставлении народам
бывшей России решать самим свою судьбу,—Украинское Рабоче-Крестьянское Правительство считает своим долгом требовать вывода войск Согласия с территории Украины.
Учитывая, что предложения держав Согласия, адресованные всем правительствам, образовавшимся в пределах бывшей
Российской империи, отправить своих делегатов для переговоров с представителями держав Согласия на Принцевы острова
нужно понимать в том смысле, что сами державы Согласия
намерены отозвать свои войска с территории Украины, Рабоче-Крестьянское Правительство Украины готово войти в
переговоры, отправив своих делегатов.
Считая, что сопротивление так называемых добровольческих частей возможно только при поддержке держав Согласия
и происходящая, благодаря этой поддержке, гражданская война
на Украине может быть фактически, таким образом, ликвидирована в переговорах с державами Согласия, Временное Рабоче-Крестьянское Правительство Украины готово заключить
договор, обеспечивающий экономические интересы держав
Согласия, которые совместимы с интересами рабочего и крестьянского населения Украины, с основными принципами и с
достоинством социалистической власти, при условии обязательства со стороны держав Согласия не вмешиваться в наши
внутренние дела.
Временное Рабоче-Крестьянское Правительство Украины,
идя навстречу выраженному желанию держав Согласия прекратить гражданскую войну на Украине, приняло посредничество Российской Советской Республики на предмет заключения

соглашения с правительством директории, под властью которой фактически находится незначительная часть Украинской
территории.
Украинское Советское Правительство, считая, что срок
пятнадцатого февраля, предложенный державами Согласия для
конференции на Принцевых островах, который стал нам известен лишь на-днях, когда мы узнали о созыве самой конференции, недостаточен, предлагает его продолжить.
Что касается места созыва конференции, то, принимая в
соображение, что плодотворность ее деятельности зависит от
возможности нашей делегации войти в контакт с руководителями политики держав Согласия, мы считаем самим подходящим местом для конференции—Париж.
Украинское Социалистическое Правительство будет считать себя обязанным, если получит своевременный ответ на
настоящую его ноту.
Председатель Временного Рабоче-Крестьянского Правительства, Народный Комиссар по Иностранным Делам
X.

Раковский.

Харьков, 6 февраля 1919 г.

Нота Председателя Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народного Комиссара по Иностранным Делам Раковского французскому министерству иностранных дел, от 25 февраля 1919 года
Временное Рабочее Правительство Украины вынуждено
снова обратить самым серьезным образом внимание Французского Правительства на действия военного командования союзных войск на юге России и в Бессарабии. Оно протестует
против обстрела французским миноносцем города Евпатории,
когда восставшие рабочие восстановили там Советскую власть.
Французским миноносцем выброшено было по городу Евпатории сто снарядов.
Оно протестует также энергично против отправки из Бендер смешанного румынско-французского отряда в четыреста
человек против отряда южной Советской армии, занявшей
Тирасполь. В результате этого возмутительного нападения,
которое представители Советской власти тщетно старались

предупредить, отправляя делегацию французскому офицеру,
командующему румынско-французским отрядом, было убито
около ста человек со стороны последних. Захваченные тридцать
два пленных после того, как им была дана возможность присутствовать на митинге и убедиться, что русские рабочие и
крестьяне не питают никаких аггрессивных намерений против
французских солдат и считают их своими братьями, были
отпущены на свободу.
Временное Рабочее Правительство Украины протестует
против занятия города Херсона смешанным французско-греческим отрядом, выгнавшим силою оружия установившуюся там
Советскую власть. Оно протестует против наступления греческих отрядов на Алешки и Бреслав по южному течению
Днепра.
Социалистическое Советское Правительство Украины обращает внимание французского правительства на приказ от
2-го февраля командующего союзными войсками в городе Херсоне французского офицера Ланшона, в котором он заявляет
(пункт IV приказа), что „агитаторы-большевики будут немедленно расстреливаться". По сведениям правительства, во всех
черноморских городах, занятых союзниками, и в частности—в Севастополе и Одессе, томятся в тюрьмах наши товарищи,
коммунисты. В Одессе, между другими арестованными, находится румынский с.-д. Бужор, задержанный з а его причастность к Советской власти в Одессе в прошлом году.
Сообщая об этих всех фактах насилия, Украинское Социалистическое Советское Правительство считает нужным довести
до вашего сведения следующее: на территории Советской
Украины находится множество подданных государств Антанты.
В одном Харькове таковых имеются двести шестьдесят три
человека. Из них французских подданных—девяносто один, бельгийских—восемьдесят два, итальянских подданных—шестьдесят
один, великобританских подданных—двадцать пять, американских подданных—четыре. В это число не входят ни греческие,
ни румынские, ни сербские подданные, проживающие до сих
пор спокойно на украинской территории. Кроме того, в Киеве,
никем не тревожимые, пользующиеся выданными охранными
грамотами, проживают бельгийский и итальянский консулы.
Черная Книга,—19.

В Кременчуге находится румынский вице-консул. Желая дать
доказательства своей миролюбивой политики, Украинское Социалистическое Советское Правительство до сих пор не предприняло никаких репрессивных мер против подданных воюющих
с нами государств Согласия. Оно выражает даже готовность
войти в переговоры с французскими и другими союзными правительствами на предмет обмена находящихся здесь их подданных на граждан Советской Украинской Республики, арестованных при содействии французского правительства или же
находящихся в различных союзных странах,—между прочим в
Румынии,—и желающих приехать обратно на Украину. Это соглашение должно предусмотреть и возвращение украинцеввоеннопленных. Однако, если в самый кратчайший срок французское правительство и французское командование в Одессе,
от которого прежде всего зависит прекращение репрессий
против граждан Советской Украины, не сочтет нужным войти
с нами в переговоры относительно вышеупомянутого обмена,
Украинское Советское Социалистическое Правительство снимет
с себя всякую ответственность, если для охраны интересов,
Украинской Революции будет вынуждено принять самые строгие меры против подданных союзных государств. Считая, что
обеспечение свободы и жизни подданных этих государств входит в задачи французского правительства и его союзников, мы
ожидаем скорейшего и определенного ответа.
Председатель Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народный Комиссар по Иностранным
Делам X. Раковский.
Харьков. 25 февраля, 1919 года

Нота Председателя Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народного Комиссара по Иностранным Делам Раковского греческому министерству иностранных дел от 26-го февраля 1919 года
Оперирующие вместе с французскими войсками части
греческой регулярной армии продолжают занимать местности
Черноморского побережья Украинской Советской Республики.
З а последнее время ими были заняты Алешки и Бреслав. Это
вторжение на чужую территорию без всякого законного

повода и без формального об'явления войны считается всеми
международными законами актом разбоя. Если греческое правительство предполагает, что его союз с Францией избавляет
его от ответственности з а политику грубого насилия над
украинскими рабочими и крестьянами и ограждает его от
всякой заслуженной кары,—оно самообольщается. Пройдет
немного времени, когда оно должно будет стать перед судом
греческих рабочих и крестьян.и отвечать з а насилия, совершаемые не только против них, но и против рабочих и крестьян
других стран, где греческая армия, играющая роль средневековых мерсенеров, проливает свою кровь для защиты интересов
международного капитала. Украинскому Советскому Правительству известны приемы агитации, к которым прибегает греческое правительство для того, чтобы поднять дух греческих
солдат, не желавших сражаться против рабочих и крестьян
Украины. Ему известна националистическая и религиозная
травля, которую оно ведет, клевеща на Советскую власть, как
на власть, преследующую, якобы, религию и греческие элементы на юге Украины. Если речь идет о греческих биржевых спекулянтах, захвативших в сети своей эксплоатации
Черноморское побережье Украины и России, меры борьбы
против них одинаковы с мерами борьбы против всех эксплоататоров Украины, без различия их национальности, происхождения и составляют главную задачу каждого социалистического правительства. Что касается того бедного греческого
населения, греческих рыбаков побережья Украины и Крыма,
а также и тех полутораста тысяч греческих бедных крестьян,
живущих в Закавказье, в Цалки,—их симпатии определенно
на стороне Советской власти, и все попытки панэллинской пропаганды греческой буржуазии—отклонить греческих бедных
рыбаков и безземельных крестьян от их классовой борьбы—
оставались и остаются тщетными.
Однако, греческое правительство недостаточно учитывало
естественный акт и продолжает вмешиваться не только в дела
греческих рабочих и крестьян Черноморского побережья, но
еще имеет дерзость снаряжать для отправки на Украину и на
юг России особые миссии с целью разжигания национальной
травли и гражданской войны. Так, его стараниями телеграфные

агентства огласили по всей Европе следующие телеграммы
из Константинополя: „По благословению святого синода,
греческое правительство решило послать в Россию одновременно со своими войсками, которые уже совершенно готовы
для посадки на транспорты, и трех епископов, четырех архимандритов и до сорока священников, с клиром избранных
людей, хорошо знающих русский язык и обладающих даром красноречия. Цель командировки—духовное воздействие
на русских".—В задачи Украинского Социалистического Советского Правительства не входит указывать на блаженное
неведение, в котором пребывает еще греческое правительство
и греческий синод относительно умственного развития русских
и украинских мужиков, которых веками греческие монахи,
прибывавшие из Афона, или константинопольские патриархи
обманывали и грабили во имя Христа. Во избежание всяких
недоразумений Украинское Временное Рабочее Правительство
считает своим долгом уведомить греческое правительство, что
оно считает красноречивых епископов, архимандритов и священников, вместе со всем их клиром, агентами-провокаторами
и шпионами, которые будут арестовываться и предаваться
немедленно суду военно-революционного трибунала. Оно доводит в то же время до сведения, что политика военного
вмешательства Афинского правительства в дела Украины не
может не отразиться на судьбе греческой буржуазии, населяющей Украинскую территорию.
Председатель Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народный Комиссар по Иностранным
Делам X. Раковский.
В то время, когда Рабоче-Крестьянское Правительство
самым решительным образом ведет борьбу против наступления международного капитала, когда оно всеми силами защищает молодую Советскую республику от набега войсковых
частей Антанты,—и то самое время именующая себя правительством Украины — директория, в которой участвует большинство прославившихся вождей украинской контр-революции,
как Винниченко, Петлюра и пр., позвавших в свое время на Украину германскую оккупационную армию, вступает в переговоры

с французским правительством. Цель этих Переговоров—
военный союз для борьбы с Советской властью, цена за
союз—полное закабаление Украины французскому капиталу.
Помещаемая ниже нота Советского Правительства Украины
французскому министру иностранных дел вскрывает подлинную сущность намерений директории и империалистских стремлений Франции и выражает непреклонную волю рабочих и
крестьян защищать полную независимость Украинской Советской Республики.
Нота председателя Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народного Комиссара по Иностранным
Делам Раковского французскому министру иностранных дел
г. Пишону от 26 февраля 1919 г.
Копии: Мирной Конференции и депутату Александру Блану
По имеющимся у нас точным сведениям французское правительство предложило директории, как условие военного соглашения, следующие пять требований: 1) Франция получает
концессию на 50 лет на все украинские железные дороги;
2) Украина берет на себя обязательство уплатить Франции
причитающиеся ей долги старого царского и временного правительств; 3) уплата процентов гарантируется той частью
доходов с железных дорог, которые причисляются Украинскому правительству; 4) директория должна в годичный срок
организовать трехсот-тысячную армию;5)вся финансовая, торговая, промышленная и военная политика Украины в течение
пяти лет, со дня подписания договора, ведется под непосредственным контролем представителей французского правительства. По дальнейшим сведениям, которые имеются, соглашение
уже состоялось. Полковник Вилен отправился уже в штаб
директории для согласования военной политики директории
с политикой французского командования на юге России. Петлюра подписал уже с генералом Бертелло военное соглашение, в силу которого армия директории переходит под руководство французского командования.
В связи с этим, Советское Социалистическое правительство Украины доводит до вашего сведения следующее:
директория является фиктивной властью. Все стремления
французского правительства гальванизировать ее труп, заменяя

директорию военной диктатурой, являются тщетными. Директория лишена не только территории, перешедшей почти
целиком под власть Советов, не только поддержки крестьян
и рабочих, об'явивших себя з а Временное Рабочее правительство Украины, даже и в тех нескольких уездах, которые еще
остаются за директорией, но она лишена и политической поддержки национальных украинских партий. З д е с ь идет речь
не только о Коммунистической партии Украины, из среды которой вышло Временное правительство, но и о партии украинских социалистов-революционеров, которые заключили соглашение с Коммунистической партией Украины. Директория не
имеет также поддержки большей части украинских социалдемократов, отказывавшихся от нее еще до ее бегства из Киева.
Вожди этих партий, поддерживавших директорию в борьбе с
гетманской властью, вошли в состав местных Советских властей. На Советскую власть ориентируются и другие политические группировки на Украине. Большинство еврейской
организации бунда решило преобразоваться в еврейскую коммунистическую партию. Имеющиеся на Украине русские партии
социалистов-революционеров и меньшевиков также не являются
сторонниками директории. Поэтому всякие переговоры и соглашение с директорией не имеют ни юридического, ни политического значения. Что касается сущности заключенного соглашения между Францией и директорией, то Украинское
Советское Социалистическое правительство доводит до вашего
сведения, что, оставаясь на почве своей последней ноты, оно
выражает и теперь готовность, несмотря на политику французского правительства, явно преследовавшего цель помешать
всяким переговорам между государствами Согласия и Советскими правительствами, образовавшимися на территории бывшей
Российской империи,—-заключить мир со всеми государствами,
но при предварительном условии, что французское правительство перестанет смотреть на Украину, как на будущую колонию
французского капитала, как на новый Мадагаскар, Марокко и
Индокитай. Всякие соглашения, которые не будут считаться
с полной экономической независимостью Украинской Социалистической Советской Республики, осуждены заранее на
неудачу. Неслыханные условия, принятые директорией, а также

и политика грубого насилия, проводимая Францией на юге
Украины, увеличат только возмущения
рабочих и крестьян
против французского правительства. Считая, что это не входит
в виды французских рабочих и крестьян, которые ничего не
имеют общего с французскими капиталистами, Украинское
Советское Социалистическое Правительство взывает к рабочим Франции с протестом против империалистической захватной политики французского правительства по отношению
к Украинской Советской Республике.
Председатель Временного Рабоче-Крестьянского Правительства Украины и Народный Комиссар по Иностранным
Делам X. Раковский.
Одновременно с этим Рабоче-Крестьянское правительство
обращается 27 февраля с воззванием к солдатам директории
и галицким сечевикам, которые оставались еще на стороне
директории. Это воззвание имело целью раскрыть глаза обманутым директорией украинским и галицким солдатам на
предательскую политику директории, которая намеревалась
продать украинских рабочих и крестьян в кабалу французским
капиталистам. Воззвание, излагающее во вступлении условия
договора директории с французским правительством, указанные в предыдущей ноте и дающее подробный разбор этих
условий, заканчивается следующими словами:
„На этом, однако, не остановилось предательство Петлюры:
он заключил военное соглашение с французским генералом
Бертелло, которое предает вас, товарищи солдаты, в руки
французских инструкторов и офицеров. Уже намечено число
их, а именно: по восьми инструкторов на роту и по два офицера. Фактически директории уже нет; вместо нее образована военная диктатура во главе с Петлюрой и при близком
участии Грекова и Коновальца. Вот до чего докатилась директория. Те, которые клеветали на Временное Рабоче-Крестьянское правительство, что оно желает подчинить Украину
России, подчинили вас, товарищи солдаты, французским генералам и офицерам, ничуть не отличающимся по своей жестокости и тупости от царских генералов и офицеров. Вы боролись против гетманской власти, а теперь оказалось, что на

ваших штыках подымается новый гетман в лице изменника
Петлюры, протянувшего руку не только французским капиталистам, но и добровольческой армии, заклятому врагу всякой
самостоятельной национальности Украины.
Вот, товарищи солдаты, как Петлюра продает интересы
Украины и продает вас самих. К счастью, украинский народ
больше не находится под его властью. Советская социалистическая власть Украины, которая распространяется теперь
от Донской области вплоть до Подольской губернии и от
Черниговщины до Николаева, никогда не допустит, никому не
позволит превращать украинских рабочих и крестьян в африканских негров. Теперь очередь за вами показать Петлюре
и его приспешникам, что вы поняли, что проводимая им политика ничуть не лучше политики Скоропадского, и что, если
Скоропадского прогнал трудовой народ потому, что он был
лакеем германских генералов, вы должны прогнать Петлюру потому, что он стал лакеем французских генералов и капиталистов.
О т имени украинских рабочих и крестьян, от имени Украинской Красной армии обращаюсь к вам с призывом последовать примеру ваших товарищей, сражавшихся раньше в рядах
армии директории и вошедших теперь в ряды армии РабочеКрестьянского правительства Украины. С Петлюрой вместе
вас ожидает позорная смерть и вечное проклятие украинских
рабочих и крестьян.
Товарищи, присоединяйтесь скорее к нам. Присоединяйтесь к нам и вы, сечевики из Галиции. Присоединяйтесь,
чтобы можно было бороться об'единенными силами не только
з а утверждение Советской власти на Украине, но и з а освобождение галицийских крестьян от польских помещиков, з а
освобождение бессарабских и румынских крестьян от румынских злодеев-чиновников и бояр.
Об'единяйтесь с нами, чтобы прогнать их с Черноморского побережья —французских генералов и русских черносотенных офицеров.
Д а здравствует Всеукраинская Советская власть!
Д а здравствует единение рабочих и крестьян Украины,
Бессарабии, Галиции и Буковины!
Д а здравствует Всеукраинская Коммунистич. Революция!"

Помещаемая ниже нота представляет собою перевод ответа французского министра иностранных дел Пишона на ноты
тов. Раковского от 6 и 25 февраля, причем Пишон пытается
под грубой формой своего ответа скрыть беспокойство з а
судьбу французских и прочих капиталистов, находящихся на
территории Советской Украины.
ПЕРЕВОД.

Нота французского министра иностранных дел С. Пишона
Народному Комиссару по Иностранным делам Р. С. Ф . С. Р.
от 24 марта 1919 года
По поводу обмена украинских подданных, приверженцев
Советов, французское правительство получило радио из Москвы,
исходящее от имеющего притязание на временное правительство рабочих и крестьян Украины. Это радио жалуется на
определенное количество действий чисто военного характера
и угрожает применить репрессии против подданных союзных
держав, если в самом скором времени не будут приняты переговоры относительно обмена подданных Украины, приверженцев Советов, находящихся в странах союзников, на подданных
союзных стран. Соглашение должно предусматривать также
возвращение военнопленных украинцев.
Французское правительство не применяло никогда и не
будет применять никакого насилия против украинцев, даже и
сочувствующих Советам, которые не будут нарушать общественный порядок в местностях, где находятся войска под
французским командованием. Оно замечает, что угрозы, направленные на подданных союзных стран на Украине, нисколько не могут быть мотивированы действиями, которые ему
приписывают, но делаются с исключительной целью оказать
на французское правительство давление, которое последнее
нисколько не намерено переносить. Французское правительство не имеет украинских пленных и не может их выдать. Тем
не менее, оно в состоянии наложить руку, если это будет
нужно, на известное количество приверженцев Советов юга
России в случае, если это же будет произведено против подданных союзников. Французское правительство готово вернуть
на родину, в Россию, русских, находящихся во Франции, как

только лишь оно сможет располагать достаточными транспортными средствами. По этому вопросу начались переговоры
между правительством Франции и Народным Комиссаром
Москвы. С. Пишон.
Ответ тов. Раковского на ноту Пишона, подчеркивая
миролюбивые стремления Рабоче-Крестьянского правительства,
в то же самое время решительно настаивает на строжайшем
сохранении Францией суверенитета Советской Украины, на
прекращении актов насилия, чинимых войсками, находящимися
на Украине под французским командованием, на выводе этих
войск из пределов Украины.
Нота Председателя Совета Народных Комиссаров Украины
и Народного Комиссара по Иностранным Делам X. Раковского
французскому министерству иностранных дел от 4 марта
1919 года
Копия президенту республики Соединенных Штатов Северной Америки Вильсону. Нью-Йорк.
Копия министру иностранных дел Ллойд-Джоржу. Лондон.
Копия Мирной Конференции. Париж.
Народным Комиссаром по Иностранным Делам Р С Ф С Р
тов. Чичериным нам переслана ответная телеграмма министра
иностранных дел Франции г. Пишона на ноту протеста Советского Правительства Украины. Ответ начинается выражением сомнения существования Украинского Рабоче-Крестьянского Правительства, после чего, переходя к существу
ноты украинского правительства, руководитель иностранной
политики Франции отрицает приведенные в нашей ноте факты
насилия, совершонные французским командованием на юге
России против сторонников Советской власти, которые, якобы,
свободны исповедывать свои убеждения. Французская нота
также отрицает тот факт, что Франция задерживает украинцев
военно-пленных далеко от их родины, и заканчивает сделанным и выразившимся уже в соглашении с Российским Советским правительством предложением об отправке в Россию,
как только позволит наличность транспортных средств, русских солдат и граждан, находящихся во Франции. Украинскому
правительству господин Пишон не дает никакого прямого

ответа и не делает никаких предложений. Если это преднамеренное игнорирование Украинского Советского Правительства, то это нужно толковать, как признание за Российским
Советским Правительством права на представительство всех
Советских Республик—без различия национальностей. РабочеКрестьянское Правительство Украины ничего не имеет возвразить против этого приема игнорирования Украинского
Советского Правительства. Если же преднамеренное игнорирование Украинской Советской власти означает, что Франция
признает на Украине только власть директории, оставшейся
почти без территории и спасшейся бегством, то оно, отнюдь
не уменьшая авторитета Украинской Советской власти, может
помешать только установлению мирных взаимоотношений
между Украиной и Францией.
Что касается существа французского ответа, Рабоче-Крестьянское Правительство Украины должно отметить, что оно
обходит молчанием конкретные факты, положенные в основу
нашей ноты протеста. Нами было сообщено извлечение из
приказа французского коменданта города Херсона, капитана
Ланшона, от 2-го февраля, где в 4-м пункте сказано: „агитаторы-большевики будут немедленно расстреляны". Та же самая
угроза повторяется абсолютно в тех же выражениях и в 6-м
пункте приказа, изданного в городе Бориславе начальником
милиции Марченко, назначенным на этот пост французским
командованием.
Как выполняются властями приказы французского командования, явствует из следующих фактов:
27-го февраля в Одессе расстреляны на улице четверо
рабочих, члены профессионального союза строителей. Расстрел
произведен конвоем, который их вел, и был совершон среди
бела дня на виду у прохожих. Расстреляны: Скибко, Хоторенко, Гейне и Перелман. Двое из этих принадлежали к
партии правых социалистов-революционеров. По поводу расстрела этих, как оказалось, ни в чем не виновных людей, был
внесен запрос в одесскую городскую думу. Но не был еще он
рассмотрен, как в Одессе уже произошел новый кошмарный
массовый расстрел. В ночь с субботы на воскресенье 2-го марта
в дом № 24, квартира 13, по Пушкинской ул. вооруженным

отрядом, прибывшим на грузовике, было забрано 11 человек
(шесть женщин и пять мужчин), откуда они были увезены ко
второму еврейскому кладбищу и двумя приемами расстреляны.
В числе расстрелянных находится целая семья Лейфман, а
именно: старуха-мать и две ее дочери Вера и Геся. Среди
расстрелянных находится и одна французская гражданка Лабурб. Большинство расстрелянных женщин принадлежало к
профессиональному союзу работниц иглы. Их трупы были привезены в морг, но на другой день, во избежание грандиозной
демонстрации, имевшей место по случаю похорон 4-х убитых
раньше строительных рабочих, военные власти тайком их
похоронили.
Эти случаи расстрелов без суда, без постановления какого
бы то ни было ответственного учреждения—не случайность.
Как одесские, так и частные сведения подтверждают, что на
улицах Одессы постоянно происходят подобные дикие расправы. Возмущение населения настолько велико, что и буржуазные партии, в роде русских кадетов, приглашавшие союзников для кровавой расправы с русскими рабочими и крестьянами, вынуждены протестовать против действий военных
властей Одессы.
Сообщая эти факты, Украинское Рабоче-Крестьянское
Правительство желает знать отношение к ним французского
правительства, не намерено ли французское правительство
привлечь к суду своих ответственных агентов в Одессе.
На заседании французской палаты 29-го декабря, министр
иностранных дел Франции, пользуясь непроверенным материалом, совершенно игнорируя те тяжелые условия, в которых находилась прошлое лето Российская Советская Республика, ведшая борьбу с мощными армиями созников и
внутренней контр-революцией, обвинял ее в том, что она для
своей революционной обороны прибегала к красному террору.
Но что может сказать для своего оправдания Французская
республика, когда под покровительством ее мощного флота и
десанта алжирских войск, не будучи принуждаемой никакими
чрезвычайными обстоятельствами, она набрасывается на беззащитных рабочих, на старух, женщин и детей, на случайных
прохожих или арестованных по ложным доносам? Каким

образом может оправдать господин Пишон белый террор его
генералов, на которых никто не нападает, на независимость
отечества которых никто не покушается и которые сами явились на чужую территорию?
Одновременно с вышеприведенными зверскими расправами
в мирных городах, занятых французским командованием, в
зоне военных действий союзных войск совершаются ужасы,
напоминающие самую мрачную эпоху завоевания Алжира и
хунхузские приемы Балканской войны.
Вот что сегодня было нам сообщено официальным представителем Комиссариата Иностранных Дел Украины тов. Эго
и нашим командующим, атаманом Григорьевым, из освобожденного города Херсона.
Делегат Комиссариата
Иностранных Дел
сообщает:
„Предлагаю опубликовать официальный протест против зверского акта, совершонного в Херсоне французским командованием, по приказанию которого собрана беднота из окраины
города, старики, дети, женщины, и заперта в амбаре на пристани; большинство из них было сожжено и расстреляно в
упор зажигательными снарядами".
Командующий Григорьев сообщает: „В последние дни
греки и французы под командой французских офицеров учинили невероятные зверства. В общем расстреляно до трехсот
человек, заподозренных в большевизме. Они были загнаны
на пристань в амбары, которые были впоследствии облиты
горючими материалами и сожжены вместе с людьми. Кроме
того, я лично видел шесть трупов рабочих, замученных греками. У одного из них вырезаны губы, язык и глаза, у трех
рабочих вырезаны глаза и язык. Вообще зверства, учиненные французами и греками, по дикости своей напоминают
средневековые азиатские истязания".
Украинским Советским Правительством сделано распоряжение о сфотографировании трупов и о полном расследовании совершонных зверств. О результатах следствия будет
сообщено.
Для полного освещения роли французского командования
на юге Украины, нужно упомянуть и о действиях союзных ему
петлюровских отрядов, устраивавших на пути своего отступления

еврейские погромы, из которых самый грандиозный был
организован в Проскурове 19 февраля. О характере этого
погрома можно судить по напечатанным в одесских газетах
письмах о судьбе, постигшей семью Шварцера, где зарезаны
жена Шварцера и трое детей: 8-ми, 6-ти лет и 4 месяцев. Д в е
сестры Шварцера и мать их тяжело ранены. Отец с дочерью
отсутствовали, благодаря чему спаслись от гибели. Убиты:
общественный деятель Шильман, учитель Тененбаум, Киврик
с сыном, Искман, женщина-юрист Траутенберг и много других.
Убит также Базилейский, раввин, и его два малолетних внука.
В течение только 18 февраля было похоронено несколько сот
трупов. После прекращения убийств начались грабежи. Аналогичные погромы в меньших размерах происходили: в Ананьеве,
Голте, Житомире, Кременчуге, Полтаве, Овруче (убито 80 чел.)
и других местностях во время их занятия войсками директории. Погром подготовляется и в Одессе, организованный, под
покровительством союзников, монархической дружиной истиннорусских людей.
Что же касается насилий и погромов, которые ведет в
Бессарабии пользующаяся также исключительным покровительством Франции румынская олигархия, то они уже достаточно известны из ноты, посланной Украинским Советским
Правительством в начале февраля. Все они подтверждаются
меморандумом, отправленным Парижской мирной конференции
союзом освобождения Бессарабии, буржуазной организацией,
враждебно относящейся к Советской власти.
В задачу Советского Правительства Украины не входит
давать историческую оценку роли французского правительства, ставшего руководителем и покровителем самых реакционных классов и правительств. Но правительство Украины
опровергает самым энергичным образом утверждение господина
Пишона, что политика Франции не основана на насилии. Оно
не может промолчать тот факт, что пребывание французских
войск на Украине и действие их командования являются актом величайшего насилия. Также не точно утверждение Французского
правительства, что оно не имеет отношения к украинским военнопленным за-границей. 1) Часть украинцев, вместе с русскими
солдатами, участвующими на французском фронте, находится

во Франции и в Алжире. 2) Волею союзников и французского
правительства украинские военно-пленные, находившиеся в
Германии, не отпускаются на родину. 3) В Австрии и Венгрии
находится сто пятьдесят тысяч больных украинских солдат,
которых мы не можем взять под нашу заботу, благодаря противодействию союзников и в особенности Франции, оказывающей давление на все эти правительства в смысле недопущения представителей Советских республик.
Поэтому, возвращаясь к своим конкретным предложениям,
отмеченным в последней своей ноте Франции, Советское правительство Украины предлагает повторно французскому правительству распорядиться о прекращении репрессий над лицами,
заподозреваемыми сторонниками Советской власти; о прекращении расстрелов и привлечении к ответственности виновных
в них; о предоставлении возможности Советскому правительству заботиться об украинцах, оставшихся на территории
Франции, и об освобождении тех украинцев-военнопленных,
выезд из Германии которым воспрещен,—предоставив возможность Украинскому Советскому правительству отправлять свою
красно-крестскую миссию во все страны, где это будет необходимо, включая и Францию.
Украинское Советское Правительство предлагает французскому правительству взять на себя через своих представителей в Одессе посредничество для обмена подданных союзных
держав, прибывающих на украинскую территорию и желающих
выехать на свою родину, как французских, бельгийских, греческих, румынских и др., взамен граждан Украинской Советской Республики, арестованных з а принадлежность к коммунистической партии, или проживающих в союзных государствах. Обмен части этих граждан может производиться через
фронт.
Украинское правительство готово предоставить все гарантии
неприкосновенности делегатам французского командования в
Одессе или отправить своего делегата в Одессу, если такие
гарантии будут предоставлены со стороны французского правительства. Оно готово принять для этой миссии посредничество представителей нейтральных государств на Украине, а
также и датского Красного Креста.

В случае, если не будет положен конец белому террору
в Одессе и не будут сняты препятствия к возвращению
украинских военнопленных и других граждан на их родину,
Советское правительство Украины вынуждено будет прибегнуть к тем репрессивным мерам, о которых оно сообщало в
своей последней ноте.
Председатель Совета Народных Комиссаров Украины и
Народный Комиссар по Иностранным Делам X. Раковский.
Харьков, 13 марта 1919 г.

В дальнейшем ходе событий французское командование
под напором украинской Красной армии, с одной стороны, и
в связи с возрастающим недовольством и даже открытым
бунтом вступивших в соприкосновение с революционным пролетариатом Украины французских солдат и матросов, с другой
стороны,—принуждено было отозвать свои войска из Советской
Украины. При своем отступлении союзные войска, помимо
возмутительнейших зверств и насилий над мирным населением
юга Украины, передали в руки врагов Советской власти очень
ценное имущество, захваченное ими в черноморских портах.
Украинское Советское правительство в ряде печатаемых ниже
нот самым энергичным образом протестует против этих поступков французского командования, требует немедленного возвращения награбленного имущества и возлагает всю ответственность на французского командующего, генерала д'Ансельма.
Нота Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного Комиссара по Иностранным Делам У.С.С.Р. Раковского
министру иностранных дел Французской республики Пишону
от 2 апреля 1919 г. Копия Мирной Конференции
Украинское Социалистическое Правительство обращает
внимание правительства Франции и Мирной Конференции в Париже на зверства, учиненные французскими и греческими
солдатами на юге Украины при отступления их из Херсона.
Правительством Украины для расследования этих зверств была
назначена особая комиссия, в которую, кроме представителей
Советской власти, вошли по одному представителю от прежней
прокуратуры и от бывшей местной городской управы. Результаты этих расследований вполне подтвердили первоначальные

305,О Ф И Ц И А Л Ь Н Ы Е ДОКУМЕНТЫ

данные о зверских избиениях жителей з а все время пребывания греческих войск под французским командованием на
юге Украины. 2-го марта три греческих солдата взяли из
Монастырской слободки города Херсона следующих лиц:
Иосифа Чумака, 60-ти лет, Дмитрия Остапенко, 60-ти лет,
Ивана Приводу, 75-ти лет, Григория Ткача, 56-ти лет, и Кузьму
Белого, 35-ти лет. Означенные лица обвинялись в большевизме и на другой день были арестованы греческими солдатами. Свидетели показывают, что они ни в чем не были повинны. Массовые расстрелы и зверства происходили в ночь
перед отступлением греков и французов из Херсона. Жители,
проживающие по Михайловской и соседним улицам, близко
прилегающим к гавани, были взяты без различия пола, возраста и социального положения и отправлены в деревянный
амбар, находящийся у самой пристани, причем дома этих
жителей были ограблены греческим патрулем. При малейшем
сопротивлении и протесте со стороны их, греческие солдаты
избивали их прикладами винтовок и револьверами. В деревянном амбаре было собрано около тысячи человек жителей.
В течение ночи, как внутри, так и снаружи, их сторожил греческий караул. К шести часам вечера десятого марта греческий караул изнутри ушел. Несколько времени спустя на амбар
начали падать снаряды с близ находящегося французского
миноносца. Таких снарядов упало два. Деревянное здание
зажглось, и часть публики, находившейся внутри, погибла в
пламени, а части удалось бежать через развалившиеся стены.
Д о сих пор удалось идентифицировать 95 трупов граждан,
погибших в грозном пожарище, устроенном французским командованием в Херсоне. Варварские приемы, к которым прибегали греческие солдаты, можно установить путем показаний
свидетелей этого преступления. Цезарь Иванович Жатон, старик, показывает, что он вместе с остальными жильцами был
взят греческими солдатами, которые обращались с ним
чрезвычайно грубо и даже наносили побои.
Сам Жатон по своему социальному положению принадлежит к буржуазии и, чтобы избавиться от греческих солдат,
ссылался на свое знакомство с французским командованием,
но вместе с другими был отправлен в вышеупомянутый амбар.
Черная Книга,—20.

Вслед з а этим раздались пушечные выстрелы. Один из снарядов попал в восточную часть амбара: посыпались балки и
железо, горящая крыша упала на арестованных, и часть из
них бросилась к воротам, выходящим к реке, но тут она подверглась расстрелу из пулеметов и ружей с близ стоящего
крейсера. В числе убитых свидетели опознают следующих
жителей города Берислава: Андрея Колужного и гражданку
Зборовскую. Свидетели Черемченко, Вейде и Гранк показывают, как был взят и расстрелян милиционер Гольденберг только
з а то, что он был в солдатской шинели. Ефросиния Музыка
показывает, как ее муж, Пантелей Феодоров Музыка, вместе
с двумя квартирантами был взят греческими солдатами и расстрелян. Свидетель Калун, начальник херсонского мореходного училища дальнего плавания, был отвезен в вышеупомянутый амбар вместе со своими сыновьями Владимиром и Цезарем. Его показания соответствуют показаниям Жатона. Сын
Калуна был убит в сарае. Во время обыска дом Калуна был
ограблен греками. А\ександр Сальников, преподаватель того
же училища, подтверждает, что стрельба была произведена
с французского миноносца, находившегося не далее одной
версты от города. Свидетель Петр Габер показывает, что при
их аресте его сестра Яновская, которая еще не выходила
после родов из комнаты, умоляла греческих солдат оставить
ее с ребенком, но те были неумолимы и забрали ее вместе со
всеми. По дороге мать Сальникова, старуха 73-х лет, упала,
но офицер не разрешил ее поднять, и Петр Габер нашел ее
на другой день утром на тротуаре с простреленной ногой. Жена
и ребенок Петра Габера убиты. Его показания подтверждает
Александр Пантелеев. Свидетели Александр Гутман, Борис
Безпалов с женой, Израиль Захаров показывают, что 9 марта
греческие солдаты под угрозой расстрела вытащили из погреба
дома Серебрякова скрывавшихся там во время обстрела города
Бориса Яковлевича Безпалова, его жену и ребенка 2 лет, прислугу Анюту 15 лет, брата Безпалова — Давыда, другую прислугу — Х а ю 18 лет, мать Безпалова, 62-летнюю старуху, и
третью прислугу Фруму. Вместе с Безпаловыми был вытащен
скрывавшийся учитель Пинскер из Минской губ., гражданин
Захаров и соседи Безпаловых—Мендель с женой и 2 детьми

к, наконец, братья Безпалова—Залман и Яков Шнейерсон. Их
отправили под конвоем в амбар на набережную, куда вскоре
явился греческий офицер, который при помощи переводчика
заявил: „Вас всех следовало бы расстрелять, как русских пленных, но я делаю одолжение и оставляю вас здесь до прихода
большевиков, после чего все будете выпущены". Затем союзники начали обстреливать амбар, причем были ранены очень
тажело Борис Безпалов, его жена, прислуга, Захаров и Яков
Шнейерсон. Совсем бесследно пропали, вероятно сгорели, мать
Безпалова, как и девушка Батман, учитель Пинскер и все семейство Менделя. О т ран умер в еврейской больнице Залман
Шнейерсон. Кроме того, Борис Безпалов показывает, что при
обыске греческие солдаты отняли у него кошелек, более чем
с тысячью рублями. Перед обстрелом амбара во внутрь его
вошли несколько человек греческих патрулей и французских
матросов, осветили помещение двумя свечами. Свидетели полагают, что это было сделано с целью удостовериться в наличности всей забранной ими публики. Во главе вошедших
был начальник, который по приметам, указанным Израилем
Захаровым, походит на начальника греческой береговой
стражи. Медицинское вскрытие трупов устанавливает, что многие еще при жизни были избиты и исколоты штыками.
Все вышеупомянутые факты показывают в достаточной
степени, каковы военные приемы французского командования
на юге Украины в той борьбе, которую оно ведет с украинскими рабочими и крестьянами для восстановления прежней
помещичьей, капиталистической
и старой
чиновнической
власти.
Выражая свое глубокое возмущение и протестуя против
зверских действий французского командования и греческих
солдат перед всем цивилизованным миром, а в первую очередь
перед французским рабочим классом, Украинское Социалистическое Советское Правительство считает необходимым заявить,
что ответственность з а все произведенные действия падает на
главнокомандующего французскими войсками на юге генерала д'Ансельма, который об'является сим вне закона.
Председатель Совета Народных Комиссаров и Народный
Комиссар по Иностранным Делам У. С . С . P. X. Раковский.

Нота Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного Комиссара по Иностранным Делам УССР Раковского
французскому министерству иностранных дел
от 5-го апреля 1919 года
Французское командование перед оставлением г. Одессы
захватило украинские и русские военные суда и многие транспорты, груженые продовольствием и всяким другим имуществом. Украинское Социалистическое Советское Правительство протестует самым энергичным образом против подобного
ограбления, тем паче, что оно не сомневается, что с ним вместе
будет протестовать, когда это станет ему известно,весь французский народ, который в 1900 году заставил французское
правительство возвратить Китаю награбленное генералом
Амадом в Пекине имущество. Украинское Правительство
обращается с самым настоятельным предложением к французскому правительству, чтобы оно немедленно предписало французскому командованию возвратить Украинской Социалистической Советской Республике и украинским рабочим и крестьянам захваченные транспорты, военные суда со всем их
грузом.
Предсовнарком и Наркоминодел Раковский.
Нота Председателя Совета Народных Комиссаров и Народного
Комиссара по Иностранным Делам У.С.С.Р. Раковского французскому министру иностранных дел г. Пишону от 29 мая
1919 года
Французский флот продолжает обстреливать Крымское
побережье дальнобойными орудиями, разрушая села и убивая
мирных жителей. 23 мая французская морская пехота пыталась
высадить на берег близ местности Судак десант, который
был ликвидирован подоспёвшим из Феодосии красноармейским отрядом. Хотя вышеупомянутые военные действия
вполне соответствуют реакционной политике правительства
господина Клемансо, игравшего по отношению к Советским
Республикам ту роль, которую играли по отношению Великой
Французской Революции Питт и Брауншвейгский герцог,
Рабоче-Крестьянское Правительство Украины не может не
отметить вместе с Рабоче - Крестьянским Правительством

Крыма, что действия французского командования являются
дерзким нарушением многократно повторенных заверений
французского морского командования при переговорах в
Севастополе, что оно не будет помогать белогвардейцам, а
также и заверений французского правительства, сделанных в
палате депутатов, что оно не будет прибегать к военному
вмешательству во внутренние дела русского и украинского
народа. 29 мая 1919 г.
Председатель Совета Народных Комиссаров Украины и
Народный Комиссар по Иностранным Делам X. Раковский.
Перевод радиотелеграммы Председателя Совета Народных
Комиссаров и Народного Комиссара по Иностранным Делам
У.С.С.Р. Раковского французскому министру иностранных
дел Пишону от 22 июля 1919 года.
Копия

Всем

Всем

Всем

Блокируя черноморский берег Украины, французский
флот, после того, как ограбил черноморские гавани и передал
находившиеся в Одессе и Севастополе военные и торговые
транспорты злейшим врагам украинских и русских рабочих—
русским белогвардейцам, теперь начал заниматься более мелкими, но также контр-революционными подвигами.
Французские адмиралы и контр-адмиралы занимаются
теперь охотой на бедных рыбаков и пассажиров, которых они
забирают заложниками, после чего топят своей артиллерией
парусники, шкуны и рыбачьи лодки. Но что придает особый
характер этим незаконным действиям французского морского
командования — это мелкая хитрость и обман, к которому
оно прибегает. Оно заключает периодически с Одесским
Исполнительным Комитетом Советов рабочих, красноармейских
и крестьянских депутатов соглашения о допущении каботажного плавания между Одессой, Херсоном и Николаевом и
разрешении рыбной ловли на побережье. Но как только, полагаясь на честное слово французских офицеров, наши рыбаки
показываются на море, французские миноносцы их обстреливают, останавливают, забирают их заложниками, а потом предлагают их в обмен на ту или иную группу иностранцев. Этот

шантаж повторяется периодически. На прошлой неделе к нему
прибавился и обстрел мирного города Очакова после того,
как таким обманным образом были взяты некоторые из членов местного Исполнительного Комитета, приглашенные, якобы,
для переговоров.
Наивысшая кара для недостойных и недопустимых приемов французского морского командования—это возмущение
самих французских матросов, вынужденных под страхом расстрела подчиняться африканским способам войны своих начальников, но поднимавших потом при первом случае красный
флаг на флагманских мачтах. Возвратившись во Францию и
рассказав своим братьям рабочим и крестьянам о действиях
англо-французских союзников против Советских Республик,
они увеличат число наших сторонников и усилят дух восстания
против капитализма.
Что же касается дальнейшего поведения наших побережных властей, то им даны строгие инструкции не полагаться
больше на честное слово представителей официальной Франции,
о чем имею довести и до вашего сведения.
22 июля 1919 года,

Председатель Совета Народных Комиссаров Украины и
Народный Комиссар по Иностранным Делам X. Раковский.
Приведенная выше сводка дипломатических документов
показывает, что Рабоче-Крестьянское Правительство Украины
с первого же момента своего образования очень бдительно
стояло на страже интересов трудящихся масс Украины, охраняя их от посягательств врагов Советской власти, откуда бы
эти враги ни приходили.
В недалеком будущем, в связи с признанием буржуазной
Францией правительства С С С Р де-юре, должны начаться переговоры представителей С о ю з а Советских Республик с Французским правительством. Нет никакого сомнения в том, что
французская буржуазия пред'явит нам через свое правительство счет своих претензий. Несомненно также, что в этом счете
Франция постарается пред'явить такие требования, которые бы
с лихвой покрывали довоенные займы французских капиталистов царскому правительству на борьбу с революционным

пролетариатом, и, несомненно, попытается пристегнуть к этому
счету также и сумму, израсходованную на оккупационную авантюру на юге Украины.
Задача нашей красной дипломатии в предстоящих переговорах с французским правительством должна заключаться в
том, чтобы с такой же стойкостью и решительностью отстаивать интересы рабочих и крестьян Советских Республик,
как это было во время набега француских и союзных войск
на юг Украины. И если тогда успех отражения посягательств
иностранных империалистов зависел исключительно от тесной
спайки широких масс пролетариата и крестьянства со своим
рабоче-крестьянским правительством, так и теперь успех наших
переговоров будет зависеть от самого широкого участия трудящихся масс в работе Советского правительства. Счету претензий французской буржуазии должен быть противопоставлен
счет убытков, понесенных рабочими и крестьянами Советского
Союза от иностранной интервенции и действий белых армий,
получавших всяческую поддержку со стороны Франции, игравшей тогда первую скрипку в концерте международной контрреволюции. В составлении этого счета должны принять
участие все трудящиеся.
Г. Б р.

В ПОДПОЛЬЕ ИНТЕРВЕНЦИИ1)
Воспоминания
I
В момент перехода города Одессы в руки республиканских войск украинской народной республики в городе было неспокойно. Рабочие, не чувствуя над собой господствующей
силы полицейского аппарата власти, волновались и стремились
воспользоваться создавшейся обстановкой для захвата власти.
В этот переходный момент, когда совершенно отсутствовала реальная вооруженная сила в руках городских властей,
когда чиновники и полицейские разбежались, по настоянию
рабочих масс, меньшевики решили собрать рабочих на общегородской митинг. Для митинга было избрано самое большое
крытое помещение в городе — цирк, вмещающий несколько
тысяч человек.
Большевики о митинге узнали в самый последний момент.
Решили выступить на нем активно от имени коммунистической
партии. С этой целью в 11 часов Сергей Клименко созывает
заседание областкома КП(б)У. Заседание решает выбросить
на митинге боевой лозунг—захвата власти советами. Немедленно был напечатан Сергею мандат на право выступления
от имени коммунистической партии.
К 12 часам дня 12 декабря из рабочих районов, с фабрик
и мастерских потянулись рабочие по направлению к цирку.
Народу пришло видимо-невидимо. Заполнили все помещение
цирка. Набились, как сельди в бочку, но все же для всех
мест не хватало. Не попавших на митинг были десятки сотен.
Они заполнили двор цирка и запрудили прилегающие к цирковому зданию улицы. Во дворе цирка создалось несколько
и м п р о в и з и р о в а н н ы х митингов. Грозней силой веяло от
') Из „Летописи Революции" № № 5 и 1 (6)

собравшейся трудовой массы. Настроение их было крайне повышенное. Т о здесь, то там раздавались угрожающие и
злобные, по адресу буржуазии, возгласы и выкрики. Слышались
советские лозунги.
Когда Сергей под'ехал к цирку, во внутрь последнего уже
нельзя было войти. Все было запружено народом. Вначале
Сергей пытался, было, протолкаться. Но его усилия оказались
тщетными. Толпа рабочих стояла сплошной массой, через
которую не было никакой возможности протиснуться. Группа
партийцев, коммунистов, помогла Сергею. Вскоре Сергей увидел, что ему внутрь цирка не пройти. Тогда он показывает
свой мандат окружающим рабочим. Рабочие его восторженно
приветствуют. Предлагают пройти на эстраду по головам.
Сергей становится на плечи одного рабочего и пытается эту
операцию проделать, но вскоре видит, что это невыполнимо.
Тогда решили, что Сергею нужно итти на галерку, куда вел
отдельный ход, не столь запруженный рабочей массой. Н а
галерку Сергей попадает только уже к концу митинга.
Ровйо в 12 часов дня появляется в толпе с.-р. КулябкоКорецкий, в сопровождении меньшевика - интернационалиста
Градова-Матвеева. Им еле удается протискаться внутрь цирка.
Перед открытием митинга, Кулябко-Корецкий приглашает
на эстраду цирка всех официальных представителей политических партий для обсуждения регламента и порядка дня
митинга. Являются все, кроме представителей коммунистической
партии, ибо Сергей в этот момент, обливаясь потом, все еще
пытался пробиться в цирк. Затем Кулябко-Корецкий предлагает собранию избрать председателем митинга ГрадоваМатвеева, который был популярен в рабочей массе, в особенности среди железнодорожников. Сам Градов-Матвеев был
рабочий - железнодорожник. Собрание избирает его председателем.
Градов-Матвеев занимает председательское место и произносит вступительную речь:
„Товарищи! Пала гетманская власть, и сегодня
явилась возможность собрать все трудовое население Одессы на гражданское собрание. Много сил,
труда и энергии потратили рабочие в борьбе з а

свое право. Не надо забывать, что в деле борьбы
было много жертв, которых мы не можем забыть.
Предлагаю почтить вставанием память борцов, погибших з а свободу".
Собрание встает и поет „Вы жертвою пали". Неожиданно
кто-то предлагает спеть Интернационал. Собрание заколыхалось. Но председатель не теряется и предложение отклоняет.
„ В виду того, что мало времени,—говорит председатель,—прошу воздержаться от многословия. На
очереди ряд серьезных и важных вопросов".
Председателя внезапно прерывает истерический и нервный
выкрик рабочего:
— „Товарищи! Не торопитесь на все соглашаться,
не торопитесь, потому что умереть мы все успеем!"
Градов-Матвеев передает председательство Кулябко - Корецкому. Сам берет себе первое слово. Он говорит:
„Мы признали в настоящее время возможным
обратиться ко всем рабочим заводов, фабрик и мастерских города Одессы, чтобы они переизбрали
совет рабочих и солдатских депутатов, которому
сдаст свои полномочия совет рабочих депутатов
последнего созыва. На очереди у нас ряд вопросов,
как-то: немедленное освобождение политических
заключенных (бурные крики—„сегодня же!", „освободить!").
Нужно немедленно потребовать их освобождения,— говорит Градов-Матвеев, и продолжает: —
Немедленное уничтожение осведомительного бюро,
возвращение рабочим отнятых у них знамен, документов, бумаг и проч. (аплодисменты, крики: „правильно!", „браво!").
Требовать ареста тех лиц, которые незаконно
лишили рабочих свободы".
Речь Градова-Матвеева покрывается неистовыми криками:
— „Арестовать, расстрелять!.."
Вторым говорит с.-р. Кулябко-Корецкий:
„ В те дни, когда были аресты, когда по ночам
врывались в квартиры, хватали людей и уводили

их в тюрьму, в это время исполнительный комитет
совета рабочих депутатов не дремал, а работал
и только ожидал момента, когда можно будет выступить (бурные крики: „ б р а в о " , „ура!").
Неожиданно раздается крик:
— „ Д а в а й большевика!"
Выступает левый с.-р. Шиффер. В первую голову он шлет
привет республиканским войскам украинской народной республики.
— „Они—рабочие и крестьяне в мундирах,—
говорит он. („Да здравствует Красная армия",—
несется ему вслед крик рабочих)".
— „ Д а здравствует вооруженный народ", —
в ответ орет Шиффер.
Затем говорит Мережин от имени „бунда".
Когда
оратор кончает свою речь, провозглашением лозунга единения революционного крестьянства с рабочими, собрание
кричит:
— „ Д а здравствует Советская власть!"
Президиум митинга теряется. Никто не ожидал столь
резкого поворота в настроениях митинга. „Ведь это самые
настоящие большевики", думали про рабочих меньшевики и
правые с.-р. Рабочие действительно были настроены по-большевистски. Атмосфера митинга была чрезвычайно накалена.
Рабочие держали себя крайне возбужденно. Кто-то замечает
германского матроса. Вначале робко, а затем все сильнее,
рабочие кричат по его адресу несколько приветствий. Вся
масса рабочих эту инициативу подхватывает и вскоре все собрание бешено выражает свой восторг растерявшемуся германскому матросу.
— „ Д а здравствует Советская Германия!"
— „ Д а здравствует Советская власть!"
Цирк буквально дрожит от рукоплесканий и топота ног.
Долго рабочие не могут успокоиться.
Когда волна восторга и приветствий прошла, президиум
предлагает резолюцию. Она гласит:
„Об'единенное собрание рабочих постановило:
1) немедленно созвать Совет рабочих депутатов,

2) освободить рабочих, арестованных по обвинению
в политических преступлениях,
3) уничтожить осведомительное бюро,
4) возвратить рабочим организациям их знамена,
бумаги и помещения,
5) требовать предания суду всех лиц высшей администрации, способствовавших арестам рабочих".
После прочтения резолюции раздаются бурные крики:
— „ Д а здравствует Совет рабочих депутатов!"
— „Освободить арестованных!"
— „Сегодня ж е ! "
— „Арестовать, расстрелять!"
Голоса и выкрики перегоняют друг друга. Когда председатель предлагает голосовать резолюцию поднятием рук,—
поднимается море рук. Никого против, ни одного воздержавшегося.
После принятия резолюции, собрание, по предложению
президиума, поет „Марсельезу". Вдруг кто-то затянул „Интернационал". Небольшая группа рабочих подхватила. Затем
число голосов возросло. Вскоре мощное пение „Интернационала" всем собранием рабочего митинга далеко отдавалось
з а стены цирка. Пели стоя. Картина была чрезвычайно величественная. Каждый чувствовал это величие и сознавал себя
героем, способным на революционные подвиги.
Но этим митинг не кончается.
От имени республиканских войск, собравшихся приветствует Рощаховский. Он говорит:
— „ Т а пора, которая была до сих пор, уже
миновала. Мне уже известно о сдаче Киева республиканским войскам без боя". ( „ Д а здравствует
Красная армия",—раздается дружный крик рабочих).
Оратор слегка смущается. Он никак не ожидал такого
оборота. В заключение своей речи Рощаховский призывает к
порядку, благоразумию, организованности и дисциплинированности.
К этому времени Сергей проник уже на галерку. Быстро
написал на клочке бумаги: „Прошу слова от имени коммунистической партии" и подписался фамилией Петров. Эту

бумажку Сергей бросил вниз на эстраду. Она, из рук в руки
переходя, наконец, попала в президиум.
Неожиданно председатель об'являет:
„ С л о в о предоставляется представителю коммунистической партии, тов. Петрову".
Огромное море голов встало со своих мест. Цирк замер.
Стало до жуткости тихо. Все ищут глазами оратора. Но его
на эстраде нет. Клименко машет шапкой с тем, чтобы обратить
на себя внимание. С галерки раздается его зычный голос.
— „Он на галерке",—шумит толпа.
Головы со всех сторон потянулись к куполу цирка. Опять
стало тихо. Все хотели видеть „живого" коммуниста. Между
тем, Сергей продолжал. Деловито и спокойно говорил он программную речь.
Словно по чьей-то команде, в углу галерки выбрасывается красное знамя. Коммунисты приступили к разбрасыванию в разных местах прокламаций, листовок и воззваний.
Жадно хватают рабочие большевистские печатные листки.
Жадно слушают, подчас непонятные, слова оратора, ежеминутно прерывая его восторженными аплодисментами.
Чеканно говорит Сергей. Он говорит о 9-месячной реакции на Украине, о господстве виселицы и расстрелов, о
военно-полевых судах, о крестьянских восстаниях и проч...
„ Н а Советскую Россию, этот оазис социализма,
надвигаются шакалы международного империализма.
Международные империалисты собираются оккупировать социалистическую Германию. Между тем,
большая часть Европы покрыта Советами. Вместо
мировой войны начинается война классовая. И на
нас, живущих на Украине, лежит задача стать на
позицию, на которую нас выдвинула история. Здесь
мы должны принять бой с империализмом. А для
этого необходимо создание боевых лозунгов—Совета Рабочих Депутатов. Лозунг сегодняшнего
дня—сплотиться с пулеметами, винтовками вокруг
Советов!..
Председатель прерывает оратора. Прошло 5 минут—срок
речи по регламенту. В ответ на это бешеные крики толпы:

— „Не затыкайте нам рот!"
— „Дайте высказаться!"
— „Довольно молчали!.."
Кулябко-Корецкий несколько раз пытается что-то сказать,
но собрание не дает ему этого сделать. Обидевшись, КулябкоКорецкий одевается и уходит.
Между тем, Сергей кончает речь и оглашает свою резолюцию, несмотря на уже принятую ранее собранием митинга.
Однако, к резолюции внимательно
прислушиваются.
Клименко кончает. Сам голосует. Собрание резолюцию принимает. В заключение Сергей призывает освободить политических заключенных. В ответ на его призыв раздаются крики:
— „ В тюрьму!"
— „Довольно слов!"
— „Нужно освободить арестованных!..."
Поднимается невообразимый хаос, крики и шум. Кто-то
пронзительно свистит, заткнув пальцы в рот. На эстраду цирка
выскакивает юркий представитель „поалей-циона" и предлагает в тюрьму не ходить, а выбрать комиссию.
— „Соглаша-атель!"—стонет толпа.
Последним выступает представитель политических заключенных, недавно освобожденный из тюрьмы. Он говорит:
„Политические заключенные поручили мне благодарить весь одесский пролетариат, который своим
выступлением содействует их освобождению. Томящиеся до сих пор в тюрьме просят вас оказать свое
содействие для немедленного их освобождения".
Эти слова вконец разожгли толпу. С криками „в тюрьму!"
толпа выходит на улицу. Там к ним присоединяются новые группы
рабочих, не попавших на митинг и стоящих дос их пор во дворе.
Рабочие, выйдя из здания цирка, построились колонной по
Коблевской улице. Откуда-то появились красные знамена.
Замелькали на поясах и в карманах револьверы, бомбы и проч.
оружие. Толпа имела грозный вид. С революционными песнями
она направилась в близлежащий бульварный полицейский
участок. З д е с ь обыкновенно помещались политические арестованные, перед их отправлением в тюрьму.

Толпа подошла вплотную к участку. Потребовала открыть
ворота. Полицейский участок охраняли гетманские вартовые и
стражники и боевая студенческая дружина по охране города.
Как те, так и другие, стали исполнять приказы толпы. О т
испуга некоторые из них лишились языка, а некоторые лепетали: „так точно-с, прошу-с"...
Ворота были открыты, толпа хлынула во двор, а оттуда
по камерам. Вскоре все политические арестованные были освобождены. В разных местах полицейского участка можно было
наблюдать трогательные картины. Освобожденные от радости
не знали, что делать. Они то бросались со слезами на шею,
то с места в карьер произносили митинговые речи. На улицу
их выносили на руках. Появление каждого освобожденного
политического арестанта на улице и у ворот сопровождалось
бурной встречей толпы. Раскатисто гремело каждый раз „ у р а " .
Освобожденного качали и носили на руках. Толпа была наэлектризована до максимального предела.
После освобождения всех арестованных, рабочие приступили к разоружению охраны участка. Скоро в толпе появились винтовки и револьверы, отобранные у вартовых, стражников и студентов-дружинников. Последние были готовы
отдать все, мощь и сила толпы их совершенно терроризовала.
То здесь, то там рабочие с презрением ударяли по лицу студентов-дружинников. Те все сносили.
Когда были освобождены все заключенные полицейского
участка, кроме не могущих двигаться больных, толпа вышла
на улицу. Заколыхалась. У всех вырвался крик: „В тюрьму!
В тюрьму!".
К этому времени растерявшиеся вначале власти города
пришли в себя. К тюрьме был выслан броневой автомобиль
и пулемет с вооруженной командой. Кроме того, был отправлен
вооруженный отряд по трамвайной линии специально вызванным для этого вагоном электрического трамвая. Задача всех
этих боевых сил была—поспеть к тюрьме раньше взбунтовавшихся рабочих. Однако, целиком этой задачи выполнить не удалось. Тюрьма была разгромлена и арестованные освобождены.
Произошло это следующим образом: около 4-х часов дня,
12 декабря, вооруженная толпа, человек в 400, подошла к

тюрьме. Это была банда одесских налетчиков, решивших воспользоваться случаем и освободить иа тюрьмы своих товарищей—уголовных преступников. Во главе этой толпы стоял
легендарный и неуловимый бандит—Мишка-Японец. Вооружены были бандиты с ног до головы.
После освобождения политических арестованных из бульварного полицейского участка, Сергей Клименко вскочил на
проезжающий мимо „штейгер" и стрелой полетел к тюрьме.
Когда извозчик стал приближаться к зданию тюрьмы, толпа
бандитов была уже там. Двое верзил из толпы вскочили на
подножки экипажа и, узнав Сергея, заявили ему: „Ты будешь
нашим делегатом". Однако, Сергею удалось этого почета избегнуть. Он затерялся в толпе и следил з а происходящим.
Между тем, толпа потребовала открыть тюремные ворота.
Охрана тюрьмы это приказание исполнить отказалась. Тогда
толпа обезоружила внешний тюремный караул и избила часового прикладами. Кто-то подал мысль взорвать ворота бомбой.
Раздались крики: „назад! назад!" Толпа подалась. Бомбометчик вышел вперед и бросил в ворота гранату Новицкого.
Другие последовали его примеру. Ворота рухнули. Толпа
хлынула во двор тюрьмы.
В это время стали к тюрьме подходить рабочие с митинга.
Их встретил Клименко и пояснил происходящие вокруг
тюрьмы события. Решили ограничиться освобождением политических заключенных, для чего была выделена небольшая
группа рабочих. Остальные же разошлись.
Между тем, бандиты совершали кровавые „экзекуции". Первым делом они бросились искать начальство, главным образом
начальника тюрьмы. Уж очень многие знали его по опыту. Но
поиски оказались напрасными. Его в тюрьме не было. И вдруг
каким-то образом стало известно, что начальник тюрьмы заперт
во дворе, в тюремном сарае. Толпа хлынула во двор. Обложила сарай соломой, облила некоторые места керосином и
подожгла. Начальник тюрьмы был сожжен живьем. В жестокости толпа искала удовлетворения ненависти к своим палачам
и тюремщикам.
Вскоре где-то отыскали помощника начальника тюрьмы и
нескольких надзирателей. С тупой злобой и жгучей жестокостью

толпа разделалась с ними. Каждый стремился физически участвовать в умерщвлении ненавистных им людей. Толпа озверела. От тюремного начальства остались одни мертвые туши.
Между тем, группа рабочих освобождала политических
арестованных. С о своей стороны Мишка-Японец освобождал
уголовных. Вскоре тюрьма опустела. Остались лишь больные
и некоторые политические, не желающие оставить тюрьму по
мотивам принципиального характера. Это были, главным образом, правые с-ры, считающие что их освобождение „незаконно".
Арестованные выскочили из тюрьмы в своих арестантских
халатах. Однако, вскоре они быстро нашлись. Был остановлен
проходящий мимо переполненный трамвай, публика раздета и
арестованные поменялись с ней своими одеждами.
К этому времени стало известно о приближении карательных отрядов. Толпа стала торопиться. Группами быстро
расходилась. Однако, перед самым уходом, группа смельчаков
не могла не разрушить самой тюрьмы. З а этой работой их
застали дружины, высланные градоначальником. Последние
открыли огонь. После небольшой перестрелки тюрьма была
очищена.
Через несколько дней город почувствовал на себе результаты разгрома тюрьмы. Грабежи и налеты приняли чудовищные размеры. Освобожденные уголовные „работали" после
тюремного отдыха. Интересно отметить, что в своей работе
они большей частью выдавали себя з а экспроприаторов-анархистов. Это сильно смущало одесскую федерацию анархистов.
Последняя принуждена была публично отмежеваться от грабежей и разбоев, творящихся в городе от их имени. Они опубликовали следующий призыв к ворам и налетчикам:
„К ВОРАМ И НАЛЕТЧИКАМ!

Совет федерации анархистов Одессы обращается к вам с просьбой и предупреждением. В а с
мы считаем продуктом тех проклятых условий строя
эксплоатации и насилия, которые созданы буржуазией
и охраняются сейчас только продажной бандой наемного белогвардейского офицерства да чужеземными штыками.
Черная Книга,—21

Если буржуазия страдает от вашей деятельности, тем хуже для нее,—она пожинает сейчас
то, что сама посеяла, и уже не наше дело ее
защищать.
В новом коммунистическом обществе, на борьбу
з а создание которого мы зовем пролетариат России
и всего мира, все будет принадлежать всем, не
будет частной собственности, не будет богатых и
бедных, не будет тогда места налетам и грабежам.
В этой нашей борьбе с капиталом и властью,
продолжающейся уже много лет, лучшие, достойнейшие сыны нашего класса обездоленных и угнетенных сложили свои головы, раньше в петле и на
плахе, а сейчас-—у стенки.
Во имя святого дела освобождения трудящихся,
за которое гибли и гибнут наши товарищи от рук
палачей в расцвете силы и здоровья, совет федерации анархистов предлагает вам немедленно п р е к р а т и т ь те возмутительные безобразия, которые
з а последнее время имели место в вашей среде,
п р е к р а т и т ь злоупотребления памятью героевреволюционеров, п р е к р а т и т ь требования денег
от имени а н а р х и с т о в .
В то же время совет федерации анархистов
предупреждает тех из вашей среды, у которых ничего
святого уже не осталось, на которых никакие призывы рабочих и революционеров не действуют более,—всех тех, которые будут продолжать денежные
вымогательства производить дорогим нам именем
анархизма,—они для нас те же паразиты, буржуи,
заботящиеся только об одном, как бы поплотнее
набить свои карманы,—тех мы в последний раз
предупреждаем, что, уличенные в злоупотреблении
нашим именем, они будут тут же, на месте, расстреливаться нами.
Одесская федерация

анархистов.

(„Воля Труда", № 1, январь 1916 года. Орган
федерации анархистов)".

одесской

Однако, никакие воззвания не помогли. Грабежи и налеты продолжались. Продолжалось и применение имени анархистов. Кроме того, к налетам и грабежам профессиональных
воров присоединились еще, так называемые, „офицерские"
налеты, производимые добровольческими офицерами.
В этой атмосфере грабежей, налетов и полного отсутствия
власти, рабочий класс города Одессы стихийно стремился к
воссозданию своего боевого органа—Совета рабочих депутатов. Рабочие чувствовали, что только Совет сумеет вывести
их из создавшегося тупика политических событий. Учитывая
настроение рабочих масс, областком КП(б)У решает как можно
скорее произвести выборы в Совет.
После митинга в цирке, 12-го декабря, областком собирается на заседание совместно с горкомом. Обсуждается вопроо выборах в Совет рабочих депутатов. В результате короткого обсуждения решено было произвести выборы в два дня.
Кроме того, постановляется повести борьбу против интернационалистов-меньшевиков, которые агитировали не за перевыборы, а только за возрождение Совета рабочих депутатов в старом составе, ибо последний имел правое большинство.
15-го декабря представители заводов, фабрик и мастерских
внесли в президиум Совета рабочих депутатов заявление, в
котором от имени рабочих излагали требование созыва пленума Совета рабочих депутатов. В случае недопущения
пленума городскими властями,—заявили рабочие,—необходимо
об'явить всеобщую политическую забастовку. Кроме того, создавшаяся обстановка не исключала возможности вооруженного
выступления рабочих. Это их также не пугало.
Президиум исполнительного комитета Совета рабочих
депутатов старого созыва устроил совещание с участием
представителей социалистических партий. В совещании приняли участие следующие социалистические партии: коммунистическая, независимые социал-демократы, социалисты-революционеры, левые социалисты-революционеры, „бунд", „поалейцион" и об'единенная еврейская рабочая партия. Не явились: меньшевики, народные социалисты и польские социалисты. Совещание прошло крайне оживленно. После очень

продолжительных прений и обмена мнений была принята
следующая резолюция:
„Революция выдвинула Совет рабочих депутатов города Одессы, как представительный орган,
стоящий на страже интересов пролетариата. Рабочий класс города Одессы горячо откликнулся на
призыв, и по фабрикам, заводам и мастерским произведены перевыборы в Совет рабочих депутатов
при повышенном интересе к ним.
Принимая во внимание исключительную важность настоящего момента и необходимость услышать подлинный голос пролетариата, президиум
исполнительного комитета Совета рабочих депутатов назначает на четверг, 19-го декабря, ровно в
3 часа дня, в помещении фабрики Попова (Пушкинская, угол Суворовской), открытие пленума Совета
рабочих депутатов.
Президиум исполнительного комитета Совета
рабочих депутатов призывает весь пролетариат
города Одессы, в случае, если власть не допустит
или разгонит заседание Совета рабочих депутатов,
немедленно ответить на это всеобщей забастовкой.
Узнав о разгоне или недопущении заседания
пленума Совета рабочих депутатов, все предприятия
с 8-ми часов утра, пятницы 20-го декабря, бросают
работу, впредь до соответствующего призыва Совета
рабочих депутатов к прекращению забастовки".
Однако, пленум в назначенный срок не состоялся. Точно
также не была об'явлена и забастовка. Союзники, узнав о
решении рабочих, в свою очередь решили ускорить события,
и по истечении нескольких дней политическая обстановка
настолько изменилась, что созыв пленума оказался невозможным. Условия классовой борьбы в тот период менялись с
быстротой молнии. Что возможно было сегодня, недосягаемо
было завтра. Необходимо было пленум Совета рабочих депутатов созывать сейчас, после митинга в цирке, пользуясь
периодом безвластия. Этого не учли во-время руководители
рабочего движения. В результате пленум не состоялся.

Однако, к 16-му декабря уже развилась интенсивная подготовка к выборам в Совет рабочих депутатов. В мандатную
комиссию явилось и зарегистрировалось несколько сот человек, главным образом представители фабрик, заводов и мастерских города Одессы. Предвыборная борьба политических
партий сопровождалась массовым выпуском листовок, воззваний и брошюр. Они усиленно распространялись агитаторами
среди рабочих.
Что касается меньшевиков, то их комитет выборы бойкотировал. Это мало смущало рабочих. Даже больше, очень
часто рабочий-меньшевик, не взирая на постановление своего
комитета, втягивался в общее настроение рабочих и принимал
участие в выборах. Настроение выборщиков было явно большевистское. Рабочие стихийно тяготели к активной борьбе.
Все понимали, что несет рабочим интервенция войсками
Антанты.
К 17-му декабря в мандатной комиссии зарегистрировалось 284 депутата, из коих было 50% левых с.-ров, 40% коммунистов, остальные места принадлежали меньшевикам-рабочим, не согласным с постановлением комитета своей партии
о бойкоте выборов.
Что касается меньшевиков, бойкотирующих выборы, то
последние всеми способами и средствами вели борьбу против
воссоздания Совета рабочих депутатов. Для иллюстрации
этой борьбы меньшевистской интеллигенции против рабочих,
приведем следующий исторический документ:
„ВОЗЗВАНИЕ МЕНЬШЕВИКОВ

Путь воссоздания Совета рабочих депутатов—
путь гибели и разложения. Мы уже не говорим о
том, что это вряд ли осуществимая и явно недолговечная идея. Но и по существу воссоздание сейчас
Совета является вредным и прямо г и б е л ь н ы м
д л я и н т е р е с о в р а б о ч е г о к л а с с а (курсив
воззвания Ф. А.)
Мы, социал-демократы меньшевики, первые выдвинули идею Советов рабочих депутатов в 1905 году
и осуществили ее при яростном противодействии

большевиков. Мы же стояли во главе Советов в
первый восходящий период революции 1917 года.
И если сейчас мы против Советов, то потому, что
революция сейчас не в гору идет, а под гору. Советы стали ненужны, когда выросли постоянные
организации рабочего класса—политические партии,
профессиональные союзы и рабочие кооперативы.
Сейчас Советы не только не нужны, но и прямо
вредны. Из органов революционного сплочения пролетариата большевики превратили их сначала в
органы захвата власти, а потом, после переворота
25-го октября, в органы власти.
День захвата власти Советами был днем гибели
революции, днем раскола и крушения демократии.
Кто стоит з а народовластие, з а всеобщее избирательное право, з а учредительное собрание, з а демократическую республику,—тот не может сейчас быть
з а Советы. Кто говорит: „Советы"—тот против народовластия, тот против учредительного собрания,
тот против всеобщего избирательного права, тот
против демократической республики.
После переворота 25-го октября Советы в
России могут быть только органами захвата власти,
хотят ли того или нет те, кто агитирует з а воссоздание Советов.
Диктатура
меньшинства, комиссародержавие,
попрание демократии, режим пыток и виселиц,
„чрезвычаек" и массового террора, удушение печати
и упразднение всех свобод — вот неизбежные последствия Советской власти.
Если это не было ясно многим рабочим до
25-го октября, то сейчас, когда за ними больше
года Советская власть, это ясно всякому. Где обещания большевиков, суливших после захвата власти
Советами „мир, хлеб и свободу"? Вместо мира—
Брест, вместо хлеба—голод, вместо свободы—дыба
и виселица. Расчленение России, торжество реакции
в отторгнутых или отделившихся от нее частях,—

разрушение сельского хозяйства и промышленности,
безработица в городе и поножевщина в деревне,
гражданская война внутри и новая война с прежними союзниками на границах—вот страшный итог
Советской власти, вот тот мнимый „социализм",
который штыком красноармейца и удавкой китайца
насаждают большевики".
Далее в воззвании говорится об опыте Советской власти
в Одессе год тому назад. Вспоминается все уродливое. Кроме
того, со своей стороны, меньшевики выливают море лжи как
на отдельных деятелей коммунистической партии, так и на
Советы в целом. В заключение в воззвании говорится:
„Ужели все позабыли и ничему не научились
одесские рабочие, как все позабыли и ничему не
научились все эти большевики, левые с.-ры, анархисты при неожиданном содействии правых с.-ров и
национально-социалистических партий, агитирующих
сейчас з а воскрешение С о в е т а ?
Не может этого быть! Рабочие Одессы не пойдут
путем гибели. Восторжествовавшая на Украине буржуазно-помещичья реакция, при содействии немецких оккупантов, правда, делала все, чтобы вновь
разжечь костер недовольства в рабочих массах и
снова толкнуть их в об'ятия большевиков.
Но неужели рабочие не сообразят, что на пути
большевизма они попадут из огня да в полымя, из
одной неволи в другую?
Неужели не вспомнят, что большевики справа
и большевики слева—родные братья, что они одинаково отрицают народовластие, политическую свободу, гражданское равенство, которые так нужны
рабочему классу для борьбы з а подлинный соцализм?
Товарищи рабочие! Вас зовут выбирать Советы.
Отвергните этот путь. В ответ на этот безответственный зов теснее прежнего сплачивайтесь вокруг
своих классовых организаций,—вокруг социал-демократической партии, профессиональных союзов, рабочих кооперативов; поддерживайте всеми силами

орган всеобщего избирательного права—демократическую городскую думу; боритесь з а всероссийское
учредительное собрание, за единую федеративную
республику российскую.
Только на этом пути рабочий авангард будет
поддержан всей демократией возрожденной России;
только на этом пути пролетариат России вместе с
международным пролетариатом придет к светлым
вратам социализма".
Таково воззвание меньшевиков. Сейчас, через семь лет
революционной борьбы, это воззвание в комментариях не
нуждается. Оно говорит само з а себя. Интересно отметить
лишь, что в воззвании ни одного слова не говорится о союзном десанте и оккупации. Как-будто бы этого совершенно и
не существует. Все помыслы и силы направлены лишь против
большевиков.
Что касается других рабочих организаций, то они, будучи
в руках меньшевиков, так или иначе стояли против воссоздания Совета рабочих депутатов. Так, например, центральный
совет профессиональных союзов в местной прессе поместил
заметку, в которой он заявлял, что:
„Воздерживается от оценки момента и факта
возрождения Совета рабочих депутатов („Одесский
Листок", № 27)".
Е щ е в период безвластья, т.-е. в период подхода в декабре
1918 года к Одессе петлюровцев, из ЦКП(б)У в Одессу прибыли: Клименко („Сергей"), Елена Соколовская и Ник. Смирнов („Ласточкин"). С их приездом был образован новый
партийный и военно-революционный комитет. Председателем
ревкома первоначально был Болкун, а затем Ласточкин.
Вновь организованный комитет поставил перед собою на
ближайший период работы следующие задачи: 1) укрепить
партийную организацию и подготовить организационно рабочих
к борьбе, 2) агитацией и пропагандой разложить неприятельские войска и 3) военно-повстанческими действиями препятствовать правильному ходу военных операций вражеских войск.
Была произведена перерегистрация всех членов партийной
городской организации. Наладили учет и распределение

активных работников, завязались связи с окрестными деревнями
и революционными крестьянскими организациями. Были установлены многочисленные „явки".
Открылись различные молочные и трактиры, в которых
хозяевами были партийцы. Эти молочные, чайные и пр. общественные места были в одно и то же время агитпунктами и
местами различных заседаний.
Кроме того, были проведены общие собрания по районам.
Н а общегородской нелегальной делегатской конференции был
переизбран городской комитет. З а т е м была организована
областная конференция и избран на ней областком КП(б)У.
Председателем областкома был намечен Ласточкин, секретарем—Елена Соколовская. Точно также была произведена
реорганизация штаба военно-революционного комитета. Вместо
арестованного добровольцами т. Саджая („Калиниченко")
начальником штаба был назначен Анулов. Секретарем штаба
была поставлена „ А с я " . Начальником разведки и контрразведки, вместо провалившегося тов. Северного, был назначен т. Южный; начальником боевого снабжения—N (ни
фамилии, ни клички не помню. Прим. автора), казначеем—
Александр.
Для издания печатной литературы агитационно-пропагандистского характера была создана подпольная типография.
Она находилась в 8-ми верстах от города, в трущобах городских каменоломен. Туда не смела ступить нога охранника,
ибо все знали, что выхода из катакомб „чужому" не будет.
Эти катакомбы давали приют не только подпольным работникам типографии,—это было также и место бандитов, с которыми сложились „добрососедские отношения". Подпольная
типография выпускала два раза в неделю рабочую газету
„Коммунист". Кроме того, раз в неделю печаталась газета на
французском языке того же названия для союзного десанта.
Газеты эти редактировали две редакционные комиссии. Русская газета редактировалась комиссией, выделенной из областкома. Секретарем этой комиссии была Соня. Французскую же
газету издавала иностранная коллегия, образованная при
областкоме КП(б)У. Но не только газеты выпускались
подпольной типографией. Ею также выбрасывались сотнями

и тысячами листовки, воззвания, прокламации и пр. Эта агитационная литература печаталась на французском, польском,
румынском, греческом и английском языках тех народов, войска
которых находились на одесском берегу.
„Город буквально заполнен большевистскими прокламациями", писали буржуазные газеты. И это была правда. Доходило до того, что некоторые смельчаки из комсомольцев продавали „Коммунист" на главных улицах города. Кроме того,
почти ежедневно по утрам городовые приходили и срывали
воззвания и прокламации, наклеенные за ночь большевиками.
Эта печатная агитация, которая сыграла громадное значение в деле разложения союзного десанта, возможна была
только благодаря находчивости и мужеству „типографщиков".
Глубоко под землей, в трущобах каменоломни, без воздуха и
дневного света работали печатники-коммунары. Среди них были
и беспартийные рабочие, глубоко преданные революционному
делу. Заведывал подпольной типографией товарищ Грыженовский („Гриша").
Напечатанная в подпольной типографии литература распространялась среди рабочих и солдат союзного десанта следующим образом. В центре одного из городских базаров была
открыта табачная лавочка, которая содержалась на средства
партийной организации. Периодически к этой лавочке под'езжала подвода с „товаром" и, под видом тюков с папиросами,
вываливала подпольную литературу. Как только „хозяин"
лавки получал „товар", он отправлялся на явки, где сообщал
разносчикам и разносчицам, что „товар" прибыл. Разносчики
в одиночку заходили в табачную лавочку с целью покупки
папирос. Купив папирос и захватив заодно партийную литературу, они расходились по заранее намеченным районам.
Дальше, разносчики складывали литературу на районных
„явках". Туда же являлись приемщики из фабрик, заводов и
войсковых частей, принимали литературу и расходились по
своим местам, куда они были прикреплены. Так печаталось и
так распространялось печатное партийное слово. Очень часто
разносчики или приемщики попадались в руки полиции, но вся
система оставалась невредимой, ибо разносчики и приемщики
не знали других „явок", кроме своих. Кроме того, никакие

увещевания и пытки не могли заставить подпольных партийных работников выдать своих товарищей.
Полиция была бессильна. Несмотря иа все усилия
„охранки", типография оставалась цела. Д о конца осталась
цела и организация распространения подпольной литературы.
Все „шпики" были поставлены на ноги, но напрасно: типографии не накрыли. Полиции приходилось лишь ограничиваться
пассивным сопротивлением и поручать городовым срывать по
утрам „чудесно" наклеенную на столбах литературу.
На центральной радио-станции, кроме того, был устроен
„ с в о й " радио-телеграфист. Он списывал все необходимое и
важное для партийной организации. И надо себе представить
удивление и бешенство реакционеров, когда они прочитывали
коммунистические издания с последними московскими новостями.
Что касается деятельности штаба военно-революционного
комитета, то его задачами были: 1) препятствовать вражеским
операциям и 2) вести разведку его сил.
Первая задача выполнялась посредством организации
взрывов огнескладов, железнодорожных путей и мостов, поджогов и руководства крестьянскими повстанцами. Вторая же
задача выполнялась разведывательным отделом штаба, причем
результаты разведки пересылались в штаб главкома АнтоноваОвсеенко.
В распоряжении штаба военно-революционного комитета
имелись боевые дружины как на случай восстания, так и для
очередных операций боевого характера. Самой сильной дружиной была дружина имени Петра Старостина, во главе которой находился рабочий-партиец „Макар". Затем довольно
организованной дружиной была так называемая „1-я коммунистическая боевая дружина", находившаяся под руководством
пекаря-эмигранта Нусима и Зайки. Кроме того, была дружина
союза рабочей молодежи и несколько мелких боевых организаций, организованных районами.
Дружины военно-революционного комитета были организованы таким образом, что вся дружина разбивалась на десятки, а иногда на пятерки и тройки, во главе которых стояли
выборные или назначенные штабом ВРК начальники. Эти

начальники были ответственны з а подбор и подготовку своих
дружинников. Инструктирование и взаимная
информация
дружинников происходили на собраниях тройки, пятерки, редко
десятки, причем, в целях конспирации, дружинники одного десятка не знали дружинников и „явок" другого десятка. Этим
достигалось то, что если проваливалась „ я в к а " одного десятка
и дружинников этого десятка арестовывали, то другой десяток
оставался невредим, несмотря на возможное присутствие в
нем провокатора.
Что касается организации разведки, то в распоряжении
разведота штаба ВРК имелся специальный кадр разведчиков,
достигающий иногда нескольких десятков. Эти разведчики получали задания у тов. Южного, затем совершали свою работу
и приносили на „явку" нужные штабу сведения. Опять же в
целях конспирации, один разведчик очень редко знал другого.
Этим еще, кроме того, предоставлялась возможность проверять
работу одного разведчика другим. Для пересылки через полосу фронта в штаб Антонова-Овсеенко, в распоряжении
штаба ВРК были наиболее преданные и энергичные партийцы
(большей частью, девушки), которые, маскируясь всевозможными
способами, переправлялись по ту сторону фронта и доставляли
в штаб главкома Украины зашитые в костюм сведения о противнике. Писались эти разведывательные сводки на тонком
полотне чернильным, карандашей, причем полотно слегка смачивалось.
Боевые средства, т.-е. оружие, добывались начальником
боевого снабжения посредством покупки и другими всевозможными средствами. Главным образом, в ходу были: бомбы, револьверы, подрывные средства.
Большие услуги штабу ВРК в доставке оружия оказывал
Мишка-Японец, который, з а сравнительно небольшую плату,
продавал штабу, главным образом, „лимонки" и револьверы.
Подрывные средства часто приготовлялись рабочими, а иногда
также покупались в виде пироксилиновых шашек.
Средства штаб ВРК получал от областного комитета
через казначея „Александра". Оттуда же штаб получал основные директивы для своей работы. Председатель областкома
Ласточкин был в одно и то же время председателем военно-

революционного комитета. Такова была организация штаба
военно-революционного комитета. Областком К. П. (б) У.,
кроме того, имел в своем составе несколько отделов, как-то:
иностранную коллегию, редакционную коллегию, „Красный
Крест" и пр. „Красный Крест" ведал помощью арестованным
коммунарам и рабочим. Ведала им „ Р о з а " . Кроме помощи в
виде пищи и носильных вещей, очень часто „Красный Крест"
устраивал выкуп арестованных товарищей, нужных для дальнейшей работы. Выкупить же за деньги, в особенности у
добровольцев, можно было бы и „самого Ленина", если бы
он попался в их руки. Столь продажных тварей не знает и
не знала история классовой борьбы в России.
Однако, выкупить можно было лишь того коммунара, который попал „благополучно" в тюрьму, т.-е. не был расстрелян
при „попытке к бегству". Расстрелы и убийства рабочих-революционеров в весь период подполья не прекращались.
Арестовывали по малейшему доносу, пытали, допрашивали
и, большей частью ничего не добившись, расстреливали „при
попытке к бегству". В этих условиях работа-в подполье была
чрезвычайно трудна. Однако, подпольная агитация была широко развита и имела большой успех. Иностранная коллегия
находила в среде союзных войск все больше и больше сторонников и приверженцев. Не менее успешно протекала агитация среди местных рабочих. Обстановка и условия агитационной работы со стороны внимания масс были чрезвычайно
благоприятны. Этим окупались понесенные в борьбе потери.
В одной из буржуазных газет города Одессы по поводу
убийств и расстрелов, чинимых добровольцами и союзниками,
писали:
„Нельзя жить! Изнемогает сознание при мысли
о том, что убийства, бессудная казнь становятся обычным средством варварского истребления противника.
Какими законами управляется наше общежитие?
Какие-то темные силы сводят счеты и по ночам
щелкают затворами и выводят кровавый баланс...
Бездушный морг ведет неофициальную статистику".
Расстрелы сменяли друг друга. Царствовал кровавый
белый террор. Однако, коммунистические подпольные орга-

низации держались крепко. „Явки" и отдельные ответственные работники были неуловимы. Но так долго продолжаться
не могло. Это понимали все. Так оно и случилось. Первый
удар по подполью коммунистов был нанесен арестом и расстрелом иностранной коллегии.
Иностранная коллегия была сорганизована еще в декабре
1918 г., когда из Москвы, для работы среди союзного десанта,
прибыл присланный центральным комитетом российской коммунистической партии Жак Елин. Вслед з а Жаком Елиным, из
Москвы прибыла в феврале 1919 г. французская коммунистка
Жанна Лабур. Кроме того, к работе в иностранной коллегии
были привлечены: Мишель Штиликвер, Исаак Дубинский,
Александр Виницкий и Александр Вапельник. Все это были
коммунистические эмигранты, находившиеся долгие годы во
Франции. Главным же составом союзного десанта были
французские войска.
Задачей иностранной коллегии было: печатной и устной
агитацией вести подготовку восстания в среде оккупационных
войск и, главным образом, во флоте. Иностранная коллегия
эту задачу с успехом выполняла. Только, вот, обстановка для
работы была чрезвычайно тяжелая. Все же в среде союзных
войск велась большая агитационная работа. Были налажены
и организованы связи, ячейки сочувствующих, а главное—в
среде союзного десанта были найдены верные люди. Вначале
правда, работа подвигалась чрезвычайно медленно. На союзного солдата была одета броня лжи и обмана. Газеты, издаваемые командованием для союзных солдат, с начала до конца,
были заполнены провокационными сообщениями о большевиках, об их связи с немцами, о том, что большевики—немецкие
шпионы, и прочее. В этих газетах говорилось, что русская
революция создана немецкими штыками, что на Украине немцы
создали анархию и развили большевизм,—словом, что большевики—это немцы и немецкие агенты. Союзный солдат был в
полной уверенности, что идет спасать Украину и Россию от
немцев и от немецкого влияния и засилья. Так думали вначале даже лионские рабочие, находившиеся во французском
флоте. Они все еще были заражены патриотическим духом,
под влиянием своих социалистических вождей. Издаваемые

в среде союзных солдат социалистические газеты мало чем
отличались от выпускаемых командованием. Только в них ложь
и обман были более искусны и более сложны.
Официальные газеты говорили прямо: „Бей большевиков, ибо они немецкие шпионы"; социалистические же издания
хотя этого не говорили, но, читая их, можно было самому
прийти к таким выводам.
Однако, этот обман не мог долго продолжаться. Сама
жизнь толкала сознание союзного солдата на противоположное
тому, что ему говорили. Наблюдая добровольческие и офицерские нравы своего командного состава, на фоне классовой
борьбы в Одессе, чувствуя ненависть рабочего класса к оккупантам и познакомившись с содержанием нескольких большевистских листовок, союзный солдат из героя-избавителя в
своих собственных глазах превращался в оккупанта-угнетателя. Нужно было лишь незначительное усилие, чтобы сбросить с союзного солдата пелену лжи и обмана. Два месяца
пребывания союзных солдат в казармах города Одессы оказались вполне достаточными, чтобы из оккупационно настроенных солдат сделать большевистски настроенную массу. Настроение их и политическое понимание событий с молниеносной
быстротой бросило союзных солдат в об'ятия большевизма.
Очень скоро после прибытия флота и десанта, среди союзных войск начались массовые аресты з а принадлежность
„к большевизму" или же только з а выражение симпатий
большевикам.
В солдатских сумках и сундучках все больше и больше
стали находить большевистские листовки и прокламации. В кофейнях и трактирах завязывали союзные солдаты знакомство с рабочим людом. Каждое слово,—правда, сказанное на
незнакомом языке,—давало им понять о той роли, какую они
играют по отношению к русскому рабочему классу.
Работа иностранной коллегии была распределена следующим образом: Елин вел агитацию среди матросов французского флота; Штиликвер, Дубинский и Виницкий работали в
сухопутных частях союзного оккупационного десанта. Работа
во флоте для Елина была наиболее привлекательной: он вырос у моря, много лет жил среди эмигрантских кругов во

Франции и страшно увлекался морским военным флотом. Работа во флоте была больше всего ему по душе. Что касается
других членов иностранной коллегии, то Вапельник, в свое
время, служил волонтером во французской армии, в начале
империалистической войны. Ему хорошо были известны условия работы среди солдат. Он и взял эти функции на себя.
Его недостатком являлось лишь то, что он, будучи на войне, был
ранен и хромал на одну ногу. Это его делало заметным для
„охранки". Штиликвер, Дубинский и Виницкий также долгое
время жили в эмиграции во Франции, хорошо знали французский язык и его наречия и быстро могли приспособиться к
условиям работы среди союзного десанта.
Работа иностранной коллегии протекала весьма успешно.
Были сорганизованы подпольные судовые и ротные комитеты,
намечены и оборудованы „явки", назначены приемщики и разносчики агитационной нелегальной литературы. Был образован
и общеруководящий орган для войск союзного десанта: это
исполнительный комитет, куда вошли представители частей
армии и флота.
В исполнительный комитет войск союзного десанта от
иностранной коллегии областкома КП(б)У входили следующие
товарищи: Жак Елин, Штиликвер и Виницкий.
Техника работы, в особенности в союзном морском флоте,
носила крайне романтичный и легендарный характер. Вот
рассказ одного из участников, помещенный в изданных воспоминаниях брата Елина:
„Согласно распоряжения одесского областкома,
я вместе с товарищем в обусловленный час ждал
в заготовленной и спрятанной на берегу лодке
тов. Елина. Обыкновенно выбиралась темная ночь и
поздний час. Тов. Жак Елин приходил переодетый
в форму французского матроса, так что его трудно
было узнать. Он садился в лодку, и мы, тихо двигаясь, чтобы не быть замеченными, отвозили его к
французскому дредноуту, где его уже ждали; оттуда
ему бросали канат, и он взбирался на судно. Мы
приезжали за ним через несколько часов и отвозили
на берег".

Таков был характер работы в союзном военном флоте.
В середине февраля 1919 г. на одном из заседаний президиума областкома КП(б)У тов. Мишель сообщил, что работа
среди французских солдат достигла больших результатоз и
подготовка к открытому восстанию является уже вопросом
сегодняшнего дня. В своем докладе тов. Мишель отметил, что
большую роль в подготовке восстания сыграла газета „Le communiste", которая на союзных матросов и солдат оказывала
громадное влияние. Кроме того, тов. Мишель доложил об
успехе агитационной работы среди младшего офицерства, о
связях с ними членов иностранной коллегии, об их повышенном революционном настроении.
Заслушав доклад, президиум областкома нашел необходимым созвать делегатское собрание из представителей от
армейских и флотских частей. О т областкома на это делегатское собрание были избраны: Мишель, Николай Ласточкин,
Елин и Болкун. Тов. Карпу поручили найти и приготовить
надежную квартиру („явку"), маскируя собрание попойкой.
Было у словлено, что Мишель будет с французскими делегатами ждать в винном погребе, что на Греческой улице, в воскресенье в 12 час. дня. Оттуда они должны были направиться на заранее намеченную „явку". Что касается охраны
делегатского собрания от неожиданного нападения добровольцев и охранки, то она была возложена на штаб военно-революционного комитета.
Штаб военно-революционного комитета охрану делегатского собрания организовал следующим образом: были выставлены две линии замаскированных дозорных, причем, на
случай опасности и нападения, первая линия должна была быть
линией предупреждения, а вторая—линией отражения. Работа же
обеих линий должна была протекать так: заметив противника
в виде автомобиля с офицерами-охранниками или пешего наряда
полиции или сыщиков („шпиков"), первая линия пикетов должна
всеми имеющимися в её распоряжении средствами предупредить об опасности вторую линию дружинников. Средствами же
предупреждения у первой линии дружинников служили условные знаки, а в крайнем случае бросание одной ручной бомбы.
Получив извещение о грозящей опасности, вторая линия
Черная Книга.—22.

бойцов поднимает стрельбу из револьверов и начинает метать
для большего шума ручные бомбы.
Целью этой стрельбы было отвлечь внимание от главного, т.-е. делегатского собрания, которое, под прикрытием
второй линии, незаметно рассеивается во все стороны.
Итак, революционные настроения среди оккупационных
войск росли. В особенности широко развилась агитационная
работа в союзном флоте. Необходимо было от слов переходить
к делу, от агитации к открытому восстанию. Областком совместно с штабом военно-революционного комитета приступили
к выработке точного плана восстания на суше и на море.
Сущность этого плана заключалась в следующем: союзный
военный флот и сухопутные военные части в заранее установленный час выбрасывают красные флаги и присоединяются
к рабочим города Одессы, которые в это же время поднимают в городе восстание.
Днем восстания наметили 7 марта 1919 г. В субботу,
1 марта, было назначено свидание представителей иностранной
коллегии с представителями союзных сухопутных и флотских
частей. Свидание это должно было состояться в кафе „Скведер" на Гаванной улице. Цель свидания—обсуждение деталей
и установление часа и времени совместного восстания. Кроме
того, в воскресенье, 2 марта, на Думской площади должны
были сойтись представители крупных морских единиц с целью
информации о плане восстания и для выработки мелочей и
деталей этого плана. Но этим свиданиям не суждено было
сбыться. Иностранная коллегия в ночь на 2 марта была
схвачена и расстреляна. Случилось это совершенно неожиданно.
На рассвете 2 марта в одну из „явок" ворвался т. Радко,серб, работник иностранной коллегии, грохнулся о пол и от
волнения не мог в течение некоторого времени выговорить
слова. Вид его был ужасен. Он был без пальто и шапки.
Волосы его были всклокочены, мужественное лицо было искажено выражением страха и ужаса, глаза расширены, рот полуоткрыт. Когда он, наконец, пришел в себя, он начал прерывисто
рассказывать, что случилось. Из его уст мы услыхали ужасный рассказ.

Часов в 7 вечера, 1 марта, к дому, где жили он (Радко) и
Жанна Лабур, под'ехал крытый грузовой автомобиль, на котором было свыше Ю добровольческих офицеров. Сойдя с автомобиля, офицеры окружили дом, вошли в квартиру и об'явили
.всех арестованными. Затем приступили к обыску. Найдя агитационную литературу, издаваемую иностранной коллегией
областкома, офицеры, охранники поочередно стали выводить
арестованных наружу и грузить в автомобиль. Кроме него,
Радко, и Лабур, в квартире были арестованы: 65-летняя
старуха—хозяйка квартиры Лейфман, ее три дочери и случайно
находившийся у них в гостях Л. Швец.
Погрузив их всех в автомобиль, офицеры, нервничая и
спеша, двинулись по направлению к Екатерининской площади,
т.-е. к зданию французской контр-разведки. Арестованные
коммунары поняли, что их участь предрешена. Кто попадал в
руки союзных „охранников", тот знал, что его ждет одна расправа—бессудный расстрел.
У здания (д. № 7 по Екатерининской площади) французской контр-разведки автомобиль остановился. Арестованных
вывели. „Значит, пытать", мелькнуло в уме арестованных коммунаров. Их ввели внутрь. Там они с удивлением и с ужасом
увидали уже ранее арестованных тт. Жака Елина, его невесту, Штиликвера и Виницкого. Как потом выяснилось, последних арестовали при следующих обстоятельствах: они
вместе с группой французских матросов сидели з а столиком в
кафе Скведера. Неожиданно, часам к 7 вечера, в помещение
кафе ворвалась группа добровольческих офицеров и направилась прямо к столику, где сидели вышеозначенные товарищи.
Подойдя к столику, офицеры выхватили револьверы и об'явили
всех арестованными. З а т е м арестованным было приказано
выйти из кафе и сесть в автомобиль, поджидавший их у под'езда. Автомобиль отвез их во французскую контр-разведку,
где они и встретили потом прибывших Лабур и Радко. Что
касается французских матросов, то их спешно отделили от
общей группы арестованных работников иностранной коллегии
и отправили на суда. Их участь осталась неизвестна, но нетрудно догадаться, что с ними расправились не лучше, чем
со всеми.

В контр-разведке первого допрашивали Жака Елина. Допрашивал аристократического вида пожилой французский офицер. Допрос велся на французском языке. Судя по описанию
Радко, допросчиком был сам генерал д'Ансельм, командующий
союзными силами в Одессе; о чем велся допрос и что отве-.
чал Елин, серб рассказать не мог. Он не знал французского
языка. Но он видел, как какая-то неизвестная белокурая женщина, невысокого роста, ударила Жака по лицу, когда он отказывался отвечать на ее вопросы. И только тогда, когда
Жак Елин от волнения и ударов грохнулся в глубоком обмороке на пол, его оставили в покое и вынесли в соседнюю
комнату. Затем допрашивали Штиликвера и Виницкого. Та же
картина. Что же касается дочерей гр. Лейфман и невесты
Жака Елина, то группа добровольческих офицеров отвела их
в смежные комнаты и, судя по их крикам, их там насиловали
(медицинское освидетельствование и вскрытие трупов после
расстрела факт насилования подтвердили). Старушка Лейфман
от испуга и потрясения лишилась языка. Офицеры ограничились тем, что и ее избили. Не избежал избиения ни в чем
неповинный гость квартирной хозяйки гр. Швец.
После допроса и пыток, арестованных опять погрузили
на грузовик и повезли в неизвестном направлении. Сначала
летели на полном ходу по улицам города. Было уже поздно,
прохожих не было. То здесь, то там раздавались выстрелы.
Все великолепно понимали, с какой целью их везут. Но все же
надежда в их сознании жила. Надеялись на товарищей, могущих налетом вырвать их из рук палачей. О б щ е е состояние и
общее настроение было ужасное. Арестованные сидели и
стояли, прижимаясь друг к другу, как бы оглушенные. Ни
о чем не думали, ничего не понимали, а только надеялись,
а на что-—сами смутно сознавали.
Автомобиль вылетел з а город. Стали держать путь по направлению к тюрьме. Все облегченно вздохнули. „Значит, в
тюрьму, а не на расстрел", мелькнуло у каждого. „ А там товарищи выручат за деньги, ведь за деньги у добровольцев все
возможно",—неслись надеждой мысли в горячей голове.
Но вскоре все разочаровались. Не доезжая тюрьмы, автомобиль остановился. Раздалась команда тушить огни. Все

поняли, что это значит. Радко в этот момент неожиданно ударяет
кулаком по лицу стоящего на подножках автомобиля добровольческого офицера и прыжком выскакивает вон из автомобиля. Благополучно упав на землю, серб быстро поднялся и
бросился бежать. Залп. Вслед ему раздалось два десятка револьверных и ружейных выстрелов. Но не по цели. Серб Радко
благополучно ушел из-под огня. К рассвету он прибежал на
„явку".
Товарищи, выслушав рассказ серба, начали совещаться.
Они полагали, что здесь кроется предательство и измена, и раз
Радко остался жив, то он провокатор. Радко арестовали, приставив к нему одного дружинника. Но вскоре все выяснилось.
Стало ясно, что серб спасся случайно, только благодаря своей
чудовищной силе.
Что касается остальных работников иностранной коллегии
областкома, то Вапельника арестовали в ту же ночь, т.-е. в
ночь на 2 марта. Арестовали Вапельника на французском балу,
куда он пришел по делу, переодетым. С ним произошло все
то, что и с остальными. Сначала контр-разведка, избиение,
пытки, допросы, а потом загородное поле и расстрел. Дубинского же арестовали через два дня после описанных событий
и тоже расстреляли. Так была расстреляна иностранная коллегия областкома КП(б)У.
На другой день после ареста иностранной коллегии,
т.-е. 2 марта, в буржуазных газетах города под заголовком
„расстрел 11-ти" было сообщено, что недалеко от тюрьмы проходившими утром рабочими было обнаружено 11 трупов расстрелянных мужчин и женщин. Это сообщение взволновало все
„общественное мнение" города. Социал-предатели становились
в позу, возмущались и даже угрожали словесно по адресу
добровольческой клики охранников. Все понимали, что расстрелянные—коммунары. „Но нельзя же сразу одиннадцать", думали горожане-буржуа.
6 марта собирается на заседание городская дума. На повестке дня—вопрос о расстреле без суда. От фракции социалистов-революционеров делает запрос гласный Соловейчик.
Он рассказывает о том, что дела политических заключенных
не доводятся до суда, а чго они расстреливаются по произволу

добровольческой и французской контр-разведки, причем формально этот расстрел обозначается: „убит при попытке к
бегству".
В действительности же техника расстрела такова: арестованному, по дороге к тюрьме или в полицейский участок,
неожиданно заявляют, что он свободен. О т радости арестованный бросается бежать. Вслед ему залп, и арестованный
падает „при попытке в бегству", пронзенный пулями. Гласный
Соловейчик приводит живые примеры.
— Вот случай на Манежной улице,—говорит
он,—среди бела дня был расстрелян арестованный
по подозрению к принадлежности к большевикам
рабочий, который, по словам очевидцев, и не думал
бежать.
Один с.-р. был расстрелян, когда его вели к
освобождению, другой социалист был расстрелян
из-за личных счетов.
Другой гласный думы, Кижников, говорит о боевой дружине „союза русского народа", которая самочинно производила
обыски и аресты. Так, на-днях ими был произведен налет на
правление Белорусской рады. Дружина заняла помещение,
разгромила беженский комитет и сожгла богатую национальнобелорусскую библиотеку.
Гласный Коробков отмечает недопустимые формы белого
террора над революционерами. Затем выступает старик КулябкоКорецкий, картинно и образно рисует убийство добровольцами
с.-р'а Гейне и рабочего Скибко. О расстрелах коммунаров—
почти ни слова. Все выступающие гласные говорят лишь о
расстрелах революционеров, случайно попавших под расправу
союзо-добровольческой охранки, которая плохо разбиралась
в партийных течениях и оттенках. Что же касается расстрелов
коммунаров, хотя о них никто не говорил, но все думали:
„пусть не лезут", „пусть не борются з а власть".
И, как-будто в ответ на последний вопрос, дает об'яснения городской голова, инженер Брайкевич. Он отвечает на
запросы гласных. Голос его звучит спокойно и уверенно. Эта
твердость и непоколебимость в голосе сразу успокаивает разгоряченные умы протестующих с.-р'ов.

— То, что творится в Одессе,—говорит городской голова,—происходит всюду. Общее ожесточение:
на севере—чрезвычайка, на Украине—погромы, в
О д е с с е тоже сплошная борьба не на живот, а
на смерть.
Эти сильные слова и „железная логика" потомственного
русского реакционера подействовали на негодующих гласных,
как ушат холодной воды. Приняв затем предложенную с.-р'ами
резолюцию не то протеста, не то одобрения, дума разошлась.
Не успело успокоиться „общественное мнение" по поводу
расстрела 11, как добровольцами была произведена новая кровавая экзекуция. Возвращающиеся рабочие из авто-парка,
проходя мимо тюрьмы, заметили двух женщин, плачущих у двух
ног и одной головы, торчащих из-под земли. Рабочие достали
лопаты и стали рыть в этом месте землю. Извлекали один
труп за другим. Так было вырыто 18 трупов расстрелянных
рабочих. С молниеносной быстротой разнесся слух о кровавой
находке по рабочим- районам. Начал стекаться рабочий люд.
Около вырытых трупов образовалась громадная волнующаяся толпа. Некоторые что-то горячо говорили толпе. Возле
трупов образовался митинг-тризна. И только тогда, когда прибыл отряд добровольческих офицеров, толпа разошлась.
По поводу учиненных союзо-добровольческой контр-разведкой расстрелов без суда, представители совета профессиональных союзов посетили командующего союзными силами
в Одессе, ген. д'Ансельма.
Последний гордо заявил, что французы в расстрелах
участия не принимают, что он расследует и, если нужно будет, то даже накажет виновных. Делегация ушла
успокоенной.
Провал и гибель иностранной коллегии областкома отразились сильным ударом на подпольной коммунистической организации. Работа в союзном флоте и в союзном десанте была
пресечена. Областком КП(б)У стоял перед трудной и почти
невыполнимой задачей—продолжать работу иностранной коллегии. В бессилии, негодуя, коммунары решают отомстить.
Это было общее настроение партийцев. Областком и ревком
приступают к обсуждению вопросов, связанных с местью.

Решено было на белый террор ответить красным террором.
Штабу военно-революционного комитета было дано задание
выработать план красного террора на добровольческих офицеров. Было созвано, кроме того, совещание из представителей всех подпольных революционных организаций, как-то:
левых эсеров, анархистов и организации рабочей молодежи
„Моревинт'а". От штаба военно-революционного комитета с
планом красного террора был командирован начальник штаба
Анулов. О т левых с.-р'ов на совещании присутствовал Алексеев. О т анархистов—Саша Фельдман.
Когда собрались все члены совещания, после всех мер
предосторожности на случай провала, начальник штаба военнореволюционного комитета предложил выработанный план красного террора. Этот план состоял в следующем: центр города—
район красного террора. Этот район разбивается на участки
и пункты атаки и отступления. На каждый участок намечается
группа дружинников-террористов. В 6 часов вечера, т.-е. в
период наибольшего оживления на улицах города, ракетой,
пущенной на Соборной площади, подается общий сигнал.
К моменту подачи сигнала, каждый дружинник-террорист должен наметить себе жертву—добровольческого офицера, и по
сигналу выстрелом в спину его сразить. З а т е м отступление
вести по заранее намеченному маршруту, прикрываясь бросанием бомб для создания паники и общего смятения. План
был одобрен.
Конечно, такая затея могла родиться лишь в минуты
наивысшей злобы и ненависти к добровольцам. Все чувствовали физическую потребность отомстить з а расстрелянных
товарищей.
О плане сообщили по районам и по дружинникам. Отобрали террористов. Но нашей террористической романтике не
суждено было получить реальных форм. Д а и во что бы она
вылилась, даже на случай успеха, тоже неизвестно. В нашей
среде оказался провокатор. Союзо-добровольческой охранке
о плане красного террора было во-время известно. В назначенный для террора день все было приготовлено, чтобы захватить или уничтожить террористов. В подворотнях, под'ездах парадных домов были упрятаны пулеметы и охранники.

В момент подачи сигнала красный террор мог превратиться в
белый. В действительности же не случилось ни того, ни другого. Вначале по каким-то техническим причинам от проведения красного террора отказались левые с.-р'ы, затем анархисты. Так естественной смертью умерла террористическая
идея мести. Первое впечатление расстрела иностранной коллегии прошло, гнев улегся, нервы утихомирились, и наступило
здоровое успокоение. Были учтены все условия задуманной
операции, и от нее во-время отказались.
Вслед за гибелью иностранной коллегии, областком получает еще один удар—он лишается своего председателя, Николая Ласточкина.
Ваня Смирнов, или Ваня Маленький, как называли его в
отличие от Вани Большого (Ивана Клименко), работал в одесском подполье по документу гильдейского купца Николая
Ласточкина. Николай Ласточкин приехал в Одессу осенью
1918 года вместе с Еленой Соколовской, работавшей под
фамилией Светлова, и с Иваном Клименко, носящим кличку
„Сергей".
Николай Смирнов—старый большевик, по профессии портной. Был в ссылке, вернулся из ссылки только в февральскую
революцию. В промежутке между февралем и ноябрем 1917 г.
Николай работал в Киеве в союзе „Игла", состоя руководителем союза. В период власти украинской рады Смирнов,
руководя союзом, провел ряд очень удачных забастовок. Его
революционной энергии не видно было конца. Вечно живой,
вечно снующий и во все вмешивающийся, Николай всегда и
везде был головой работы.
В период оккупации Украины австро-германскими частями
Николай Смирнов, по поручению партии, выехал в Великороссию, в г. Москву, откуда и был командирован в Одессу
для руководства подпольной работой в зоне союзнической
оккупации. Приехав в Одессу, Николай энергично принялся
за работу. Все прибрал к рукам. Руководство всей работой
подполья взял в свои руки. Вначале одесские работники
поглядывали на диктаторские наклонности Николая косо,
но затем, по мере ознакомления с ним, его полюбили и
оценили.

Характер Николая был действительно диктаторский. Всюду
и везде он вмешивался, все стремился сделать сам. Работоспособность и энергия у него были колоссальные: он всюду
успевал, всегда спешил, брался з а все дела, как большие, так
и малые, мало кому доверял.
Николай в одно и то же время исполнял следующие обязанности: председатель областного комитета партии, председатель военно-революционного комитета, руководитель работой
иностранной редакционной коллегии. Кроме того, он вникал
в оперативную работу штаба ревкома, вмешивался в работу
разведота штаба, порою давая задания разведчикам, наконец,
очень часто сам исполнял роль разведчика-шпиона. Эта черта
его характера—вмешиваться во все дела и все делать самому—его и погубила.
Николай, в целях разведки и получения разведывательных данных, связался с группой добровольческих офицеров,
которая з а деньги готова была продать все. Николай лично
вел с ними переговоры, встречался, давал им деньги,
получал сведения и пр. Мы все довольно ясно чувствовали
назревающую опасность, благодаря связи Николая с добровольческими офицерами. Упрашивали его, уговаривали, наконец требовали порвать связь с офицерами, ибо все чувствовали приближение провала. Но Николай был тверд и
непоколебим. Он ни з а что не хотел рвать связи с добровольческими офицерами. Однако, и Николай чувствовал приближение неизбежного для него провала.
В своих воспоминаниях тов. Болкун в сборнике Истпарта
Р К П „Пролетарская революция" пишет:
„В средине марта после заседания комитета на
Троицкой улице у тов. Сметаны я вышел вместе с
Николаем. Он обратился ко мне:
— Филипп! Я чувствую, что мы скоро сядем и
нам нужно приготовить себе заместителей. Если
меня заберут раньше, то ты пойдешь в ревком на
мое место, а свою работу передай тов. Семену;
если же мы сядем оба, тогда придется вызвать Сергея обратно. (В этот период Клименко выехал с докладом в ЦК. Прим. автора).

Я ответил, что если это случится, — а это
наверное случится, — то виной в этом будет твой
„ б а р и н " („барин"—это Ройтман 1 )".
Что касается переживаемого периода союзной оккупации,
то Ройтман теперь служил в добровольческой контр-разведке
и за деньги доставлял большевикам подчас ценные сведения.
Ройтман сумел завоевать себе доверие Николая.
В особенности стал ценить его Николай после того, как
Ройтман передал областкому текст договора, заключенного
между представителями украинской директории и союзным
командованием (договор приведен выше). Эта передача пакета
договора сыграла большое значение в политической борьбе
партий на Украине. Через несколько часов после подписания
договора представителями украинской директории, с одной
стороны, и союзо-добровольцами—с другой, договор был
спешно гонцом отправлен в Киев. Там его передали представителям коммунистической фракции происходящего в тот
период трудового конгресса. Выступление коммунистов на
пленуме конгресса с текстом договора имело громадный успех.
Договор разоблачил всю предательскую политику украинской
директории.
После этой серьезной и важной услуги со стороны Ройтмана, Николай его стал ценить, т.-е. увеличил ему ссуды з а
получаемые сведения. Кроме того, Николай условился с
Ройтманом, чго последний завербует ему группу добровольческих офицеров, с целью разведки. Вскоре эта задача приняла реальные формы. Ройтман доложил Николаю, что такое
разведывательное ядро из добровольческих офицеров создано
и готово к услугам областкома.
Во главе группы добровольческих офицеров, согласившихся быть полезными областкому, были: полковник Пронин,
штабс-ротмистр Сачовец-Федорович, поручик Афанасенко
и др. Первой жертвой этой организации добровольческих
провокаторов был Саджай („Калэ"). Он был арестован во
') Ройтман—это был с.-р'ствующий авантюрист самой низкой марки. Он
считал себя с.-р'ом, якобы был на каторге из-за политических убеждений
и т . п. Во времена временного правительства Ройтман состоял ад'ютантом
одесского градоначальника.

время свидания в кафэ с двумя офицерами, в присутствии
подходившего к их столику Ласточкина. Саджаю удалось
спастись от расстрела лишь благодаря чрезвычайно удачному
маневру: он выбросился во время допроса в контр-разведке
из окна 3-го этажа и сломал себе обе ноги. Собралась толпа,
вызвали карету скорой помощи и под конвоем отправили в
тюремную больницу. Там Саджай попал под покровительство партийного Красного Креста и пролежал до прихода
Советских войск.
Однако, арест Саджая не убедил Ласточкина. Он не
порвал связи с Ройтманом и с группой добровольческих офицеров. Даже тогда, когда вопрос о Ройтмане был поставлен
на заседании областного комитета, то и тогда Николай не
захотел рвать связи с добровольческими
офицерами и
Ройтманом.
Что касается разведывательных материалов, предоставляемых офицерами Николаю, то им была грош цена. Николай
их передавал в штаб военно-революционного комитета, причем
они совершенно не сходились с сведениями разведота штаба.
Но, несмотря на это, Николай продолжал тратить на них
деньги. Он в них верил почти больше, чем в сведения, добываемые партийными разведчиками. Последние состояли из
рабочей молодежи, мало искушенной в военном деле. Их
донесения подчас состояли из бумажки с многочисленными
палочками, долженствующими
означать союзных
солдат,
выгрузившихся в порту. В то же время разведывательные и
оперативные сводки, передаваемые добровольческими офицерами, были составлены по обще-армейской форме, были напечатаны на пишущей машинке и были подчас для Николая
непонятны. Эта форма и это изложение оперативных сводок
добровольческой армии в некоторой степени гипнотизировали
Николая.
Такое ненормальное положение вещей, понятно, не могло
долго длиться. Неожиданно для всех
Николай исчезает.
Запросили Ройтмана. Последний сообщил следующее: он,
Ройтман, с Ласточкиным и полковником Прониным завтракали в кафэ на Екатерининской улице." Позавтракав, они
вышли из кафэ, и он, Ройтман, ушел домой. Ласточкин же

с полковником Прониным повернули на улицу Кондратенко и
направились к Ришельевской улице. Вдруг, посреди квартала их
остановили два офицера, об'явили Ласточкина арестованным,
а полковника Пронина отпустили на свободу. С своей стороны,
Ройтман провокационно выражал партийной организации свое
соболезнование и обещал, опять же з а деньги, помочь освободить Николая.
Об участи Николая после его ареста областком узнал
лишь через несколько дней. Все старания в эти несколько
дней узнать о судьбе Николая через правительственные организации ни к чему ни привели. Мы все уже думали, что
Николай расстрелян и зарыт в землю. Искали в море —
не нашли. Мы все были в отчаянии. Тягостная неизвестность
разрядилась лишь тогда, когда была получена от Николая
записка, из которой явствовало, что его содержат в гавани на
барже, изолированно от всех. Охрана—союзная, из французских матросов.
Встал вопрос об освобождении Николая. Выкупить з а
деньги было чрезвычайно трудно. Если бы охрана была добровольческая, тогда бы дело было пустячное. У добровольцев
можно было выкупить всех. Не то у французов. Здесь было
гораздо сложней. Решили обратиться з а помощью к Ройтману,
хотя знали, что виновником провала Николая был он сам.
Но, если з а деньги он мог арестовать Ласточкина, так почему же он, опять з а деньги же, не поможет его освободить,—думали мы.
Предложили ему 200.000 рублей; эта сумма, по тому
времени, была очень большая. Ройтман сначала согласился,
а потом, неизвестно почему, наотрез отказался. Тогда коммунары решают Ройтмана убить. Убийство это было поручено
двум дружинникам.
Однажды вечером, часов в 6, по Градоначальнической
улице неожиданно раздается выстрел,—это был убит Ройтман.
Убийство было совершено двумя террористами, одетыми в
офицерскую форму и имевшими при себе винтовки. Перед
убийством один из этих офицеров подошел к идущему по
улице Ройтману и спросил его, согласен ли он освободить Ласточкина. Ройтман ответил отказом. Тогда первый

дружинник подал знак. По этому знаку второй дружинник
выстрелил Ройтману в спину и убил его наповал. Затем
убийцы скрылись.
На другой день в „Южном Слове" (коммерческая газета)
писалось:
„Убит Ройтман. Портмоне и золотые часы, которые остались при нем, показывают, что убийство
совершено не с целью ограбления. Повидимому,
убийство является местью з а арест важного большевика Николая Ласточкина".
Газета оказалась великолепно осведомленной о делах
контр-развездки. Что же касается вышеприведенной заметки,
то после ее прочтения мы поняли, что совершили ошибку.
Убийство Ройтмана не помогло освобождению Николая, а,
наоборот, это освобождение осложнило. Но мы поняли это
лишь впоследствии.
Ласточкин содержался в трюме баржи, которая стояла
на якоре з а волнорезом. Мы, было, решили попытаться освободить его, организовав тайный побег. Но связи с Николаем
не было. Однако, все же приступили к выполнению плана
побега. Была добыта лодка. Два раза под'езжали к барже, но
оба раза безрезультатно. Лодку и коммунаров в ней обстреляли и отогнали огнем из винтовок.
Во время второй попытки, коммунары увидали Николая в
окошечке тюрьмы. Николай также узнал своих товарищей.
Его глаза на мгновение зажглись радостью и надеждой. Этих
глаз не забыть тем товарищам, которые находились в лодке.
Видели же они эти глаза в последний раз.
Перед самым оставлением Одессы союзо-добровольцами
и занятием города красными партизанами, Николай, после
долгих и жестоких попыток, был брошен в море, с привязанным камнем на шее. Когда город стал наполовину Советским,
бросились к барже, но там Николая уже не было.
Труп Николая Смирнова был обнаружен лишь на следующий день на дне моря. На шее у него был подвешен большой
камень. Судебно-медицинским освидетельствованием и вскрытием было засвидетельствовано, что Николай был брошен на
дно моря живым, после жестоких пыток.

Допрошенный, кроме того, доктор Тумин, сидевший арестантом на барже вместе с Николаем, сообщил, что французская контр-разведка применяла по отношению к Ласточкину
различного рода пытки: срывали ногти, избивали, кололи
глаза и прочее. О т него требовали выдачи областкома и штаба
военно-революционного комитета. Николай никого не выдал,
несмотря на всю жестокость и, кроме того, обещание свободы,
денег и выезда заграницу.
Так погибла иностранная коллегия.
Так погиб Н. Смирнов—Николай Ласточкин.
Анулов.

ОДЕССА В ЭПОХУ ОККУПАЦИИ
Общее положение в Одессе
Мое ознакомление с положением в Одессе начинается с
средних чисел февраля 1919 г. Первое, что меня поразило по
приезде, это—общая подавленность. Казалось, что какое-то
холодное дыхание смерти повеяло над городом и заставило
всех напречься в ожидании чего-то страшного.
На следующий день после приезда я зашел к КулябкоКорецкому (эсэр) за получением информации о положении
дел в Одессе. Когда-то старик держал твердую ориентацию
на союзников, и теперь следовало ожидать, что с приходом
их он больше осведомлен о происходящем, чем кто-нибудь
другой. Ожидания не подтвердились. Союзники приехали и
взяли курс на белогвардейцев, а ноющие интеллигенты получили заслуженный, урок полного пренебрежения. КулябкоКорецкий, хотя и знал несколько больше, чем наши партийцы,
но не на много. Он рассказал мне о том глубоком разочаровании в союзниках, которое охватило не только интеллигенцию и мелкую буржуазию, но и представителей крупного
капитала. По душе союзники пришлись только матерой контрреволюции.
Именно с этой кучкой людей и блокировалась союзническая клика. Все остальные группы населения беззастенчиво
скидывались с политических счетов и отбрасывались в сторону.
Только страх перед надвигавшейся пролетарской революцией
сдерживал интеллигенцию и мелкую буржуазию от активных
выступлений против союзников. Очутившись между двумя
жерновами, она отвела себе скромную роль мещанского брюзжанья, чем и удовлетворялась.
Кулябко-Корецкий передал эти настроения в живых и образных тонах. И сам он был подавлен и удручен происходящим.
Перед моим уходом старик вдруг неожиданно шопотом спросил:
— А когда вы прогоните от нас всех этих „спасителей"?..
Черная Книга.—23.

Между тем, „спасители" торопились делать свое дело.
Одесса была перегружена сборными войсками. Там были
сенегальцы, французы, греки, грузины, поляки, зуавы, добровольцы и другие: белые и черные, всех мастей.
Такое многообразие воинских частей отражалось и на
построении гражданской власти. Каждая часть пыталась иметь
какое-нибудь свое ответвление в гражданском аппарате управления. И, конечно, прежде всего каждая имела собственную
контр-разведку. В городе царил хаос многовластия; одних контрразведок было 18. Регулятором движения всех этих пружин, главным очагом политиканства было французское командование. Оно
назначало и увольняло в отставку представителей гражданской
власти, оно „заботилось" о благополучии граждан, оно принимало меры к подавлению восстаний и оно же руководило обороной города Одессы и тяготеющих к городу уездов.
Для характеристики роли французского командования я
приведу один из многих приказов, опубликованных в „Одесском Листке" № 70. Вот он текстуально:
„ О д е с с а не б у д е т с д а н а
Об'явление
„В связи с событиями в Херсоне и Николаеве,
среди населения Одессы воцарилась паника, которая весьма неблагоприятно отражается на всем ходе
жизни города. Считаем необходимым об'явить:
1) Принято категорическое решение не сдавать
Одессы врагам; 2) Помимо значительных военных
сил, занимающих Одессу и примыкающий район,
подходят новые сильные союзные отряды, как сухим,
так и морским путем; 3) Все меры к обеспечению
города продовольствием принимаются. К этому считаю необходимым добавить, что панику стараются
распространить среди населения лица, которые, пользуясь этим настроением масс, спекулируют иностранной и русской валютой в целях личной наживы.
По уполномочию генерала д ' А н с е л ь м а , командующего союзными войсками юга России д'Андро.
15 марта 1919 г."

Не имея под руками достаточного материала, я лишен
возможности воспроизвести наиболее типичные приказы. Но
полагаю, что и этот достаточно наглядно рисует всеоб'емлющую роль французского командования, заботящегося даже о
продовольствии для населения.
Характерной чертой этого периода являлось почти полное отсутствие гражданской власти. Вся полнота ее, кроме
французского командования, сосредоточивалась в руках военщины, как-то: Модель-Маркова, военного генерал-губернатора Гришина-Алмазова и командующего войсками югозападного края генерала Санникова. Позднее была организована тройка, в состав которой вошли: городской голова
Брайкевич, Рутенберг и, если не изменяет память, Шварц. Но
так как функции этой тройки и пределы ее полномочий не
были определены, нам оставалось предположить, что целью ее
организации явилось желание опереться на буржуазную общественность.
Все это время в городе царили произвол и насилие. Несмотря на обилие властей, анархия разрослась до необычайных
размеров. С 5-ти часов вечера обыватели прятались по квартирам и сидели там до позднего утра. Если же находились такие
смельчаки, которые, игнорируя необходимость осторожности,
рисковали выходить на улицу, то их раздевали тут же, почти
у дверей квартир. Никогда еще не торжествовала так одесская „малина", как в эти месяцы. Грабила „малина", грабили
чины государственной охраны, грабили 18 контр-разведок.
Как только начинало вечереть, в разных частях города возобновлялась умолкнувшая утром перестрелка. Утром газетные
столбцы в отделе происшествий рассказывали привычным языком жуткую историю истекшей ночи.
Второй особенностью этого периода были расстрелы „при
попытке к бегству".
Расстрелов по суду почти не было ни одного. Сотни
коммунистов, революционеров-рабочих расстреливались при
„попытке к бегству". Начались эти расстрелы, конечно, с коммунистов, а позднее, когда любители вошли во вкус, стали
расстреливать и грабить просто обывателей из-за каких-либо
личных счетов с контр-разведчиками.

Список расстрелянных „при попытке к бегству" значительно превосходил список убитых и расстрелянных по происшествиям. В конце концов не выдержала даже и буржуазная
печать. Я приведу некоторые отрывки из маленьких „Одесских
Новостей", которые по конкретному убийству двух мальчиков
писали:
„Подумайте, что творится в нашем городе. Вы стоите в
сахарной очереди. Рядом с вами стоят многие другие. Тут же
недалеко расхаживает с винтовкой вартовой. Уже день. Белый
день. Жизнь уже начинает бить ключей. И все же вас хватают,
ведут в Александровский парк и расстреливают, как собаку".
И дальше:
„Нельзя молчать, когда убийцы-негодяи уже перешли всякий предел. Или пусть нам скажут, что против них нет никакой карающей силы, что мы, граждане, предоставлены собственным силам, что каждый из нас должен спасать свою
жизнь з а свой собственный риск и страх,—и тогда мы будем
знать, что делать. Так или иначе мы должны сбросить с себя
кровавый кошмар. Так дальше жить нельзя".
„Скажите,—вопрошает эта же газета,—есть у нас право
или его нет?"
Расстреливали з а малейший пустяк. Ловили на улицах и
вытаскивали из квартир. Делали все, что хотели. При аресте
требовали выкуп. Но не спасало обыкновенно и это. Всякий
арест превращался в неминуемый пролог к расстрелу. Оставшиеся в живых на следующий день в свежем номере газеты
читали об арестованном, что он „пытался бежать" и убит.
Т о здесь, то там случайные прохожие обнаруживали трупы.
Обыватель, подавленный событиями, сжался. Никто не знал,
что его ждет в ближайшие дни. Каждого где-то з а углом подстерегала смерть,
И все эти кошмары совершались на глазах и при явном
сочувствии союзного командования.
В Одессе давно и долго ждали появления союзников.
Рассказывали, что путь „избавителей" при их в'езде в город
буржуазия усыпала цветами. И вот они приехали и сейчас же
показали свое неприкрашенное хищническое лицо. Разочарование охватило не только мещанские круги, не только

маниловски- мечтательную, беспочвенную интеллигенцию, но и
столпов буржуазии—-представителей крупной промышленности
и капитала. Союзническая интервенция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Все поняли, что она предпринята в
собственных французских интересах и ничего, кроме новых
грабежей и насилий, никому не принесет.
Одна з а другой рабочие организации стали выносить
протесты. Назревала политическая забастовка. Требования
забастовки исходили от рабочих. Но меньшевистски-эсэровский
исполком профсоюзов воспротивился идее забастовки протеста и сорвал ее.
Обсуждался вопрос о бессудных казнях и в городской
думе. Запрос сделал гласный—меньшевик Коробков. Ф о р м а
этого запроса настолько цинична, что ее следует запротоколировать так, как она воспроизведена маленькими „Одесскими
Новостями", а именно:
„Среди арестованных очень много таких, которых отделяет от большевиков дистанция огромного размера".
Короче, гласные думы—меньшевики и эс-эры—-не возражали против этих арестов и расстрелов, если они относились
к большевикам. Они протестовали только тогда, когда эта же
мера распространялась и на них. В унисон Коробову выступал и Соловейчик (эс-эр). По обсуждении вопроса, дума вынесла постановление, заканчивающееся словами:
— „ А р е с т большевиков, изобличенных в определенных
преступных действиях, оправдывается требованиями момента".
Конечно, при такой „хорошей" поддержке думской общественности военное командование могло не беспокоиться и
продолжать свою „работу" в том же духе.
Так и было.
Во всяком случае, общее враждебное отношение к союзникам наростало с такой ошеломляющей быстротой, что трудно
было даже произвести учет этим, не имеющим постоянства
настроениям.
Для характеристики общего положения того периода следует отметить еще острый продовольственный и топливный
кризис. Население целиком находилось во власти спекулянтов.
Небывалая дороговизна продуктов, массовая безработица и

общее безденежье обрекали город на нищету, голод, холод
и постепенное вымирание.
Вот тот фон, на котором развертывались и все дальнейшие события.
Погромные настроения
Поставленная в политический тупик, обманутая и запуганная Одесса очень скоро стала насыщаться погромными настроениями, которыми старались отвлечь мысль населения от
истинных виновников нужды и бедствий. Практически же
вопрос о погромах стал в повестке дня после убийства председателя „союза русских людей" Н. Н. Родзевича.
Прежде всего—о самом этом убийстве. Оно было произведено днем на Новосельской улице, около здания „союза
русских людей". По сообщениям газет, в нападении на Родзевича принимали участие четыре человека. Убийство приписывалось коммунистам.
На следующий же день по городу разнеслись тревожные
слухи о погроме. По улицам расклеивались и разбрасывались
погромные прокламации. Около собора неистовствующая толпа
забрасывала камнями проходивших мимо евреев. Все ожидали
что вот-вот разыграются новые события и в своих кровавых
потоках затопят улицы Одессы.
Погромный психоз висел над городом недели полторы.
В течение этого времени количество убитых „при попытке к
бегству" увеличилось. На окраинах города находили трупы
убитых еврейских обывателей, далеких от всякой политической работы. Газеты пестрели заметками, указывавшими
на погромные симптомы. По Новосельской улице, где помещалась гимназия „союза русских людей", евреям нельзя было
пройти. Их избивали и забрасывали камнями. Все это творилось совершенно безнаказанно и при прямом содействии
правящей белогвардейской клики.
Погромные прокламации вызвали ответ рабочих. Рабочиепечатники вынесли резолюцию протеста. В этой резолюции,
между прочим говорилось:
„Делегатское собрание клеймит позором тех рабочихпечатников, которые являются слепым орудием в руках

врагов рабочего класса, печатая подпольные воззвания и
статьи в газете „Родная Страна".
Правление союза портовых заводов и грузчиков железнодорожного узла заявило, что:
„Всякий рабочий, член союза, с омерзением отвернется
от этих гнусных прокламаций, и погромный агитатор встретит
со стороны рабочих достойный прием".
Количество протестов увеличивалось с каждым днем. Тон
их становился более и более решительным. „Истинно русские"
вынуждены были дать отбой. Но если организованный погром
был предотвращен, то погромные убийства сохранились до
последнего дня ухода оккупантов.
Подготовка к восстанию
Значительная часть наших сил и средств уходила на работу среди союзных войск. Мы приобретали с этой целью
специальные шрифты и выпускали соответствующие листовки
и обращения к солдатам французской армии. В особенности
широко эту работу поставили коммунисты. По сообщению
Николая Ласточкина, 5 0 % сил было брошено на обслуживание союзной армии. Работа эта стоила не малых жертв. Коммунисты несли одну потерю за другой. В силу большого размаха работы, а также благодаря внутренней провокации, произошло несколько провалов. Во-первых, погибла целиком вся
иностранная коллегия, а вскоре, вслед за нею, был арестован
и Николай Ласточкин.
Французская армия революционизировалась. Барометром,
определяющим степень развития среди союзных солдат наших
идей, был фронт, на котором падала их боеспособность.
Херсон и Николаев были в руках Советских войск. Белые
союзные войска на фронте терпели поражения. Григорьев,
хотя медленно, но подступал к Одессе. В Беляевке произошло
восстание.
Мы вели усиленную работу по подготовке восстания.
Политически рабочие к нему были готовы. Оставалось провести техническую организационную работу. Приобретались
винтовки, бомбы, пулеметы, револьверы. Оружейным складом
были катакомбы.

Преградой на пути вооруженного выступления стоял меньшевистский исполнительный комитет совета профсоюзов, все
еще раболепно ждавший от союзников каких-то чудес. Первый удар об'единенными силами был направлен в его сторону.
На пленуме Центропрофа по отчету исполнительного комитета
выступил блок коммунистов, левых эс-эров и анархистов.
Меньшевики, повидимому уверенные в своих силах, поражения
не ожидали. Тем не менее, они были представлены наиболее
крупными работниками. Долго и упорно защищался Астров.
Но последующие выступления тт. Чемеринского, Духовного
и Фельдмана разоблачили соглашательскую сущность Центропрофа. Вопрос о составе исполкома профсоюзов после их выступлений был решен. Цитадель меньшевистского засилья
пала. Революционный блок одержал первую крупную победу.
После того, как профсоюзы оказались целиком под коммунистическим влиянием, вопрос о вооруженном восстании
стал в практическую плоскость. Необходимо было только
укрепить организационно созданный Совет. Лозунг Советской
власти стал настолько популярен, что организовать вооруженное восстание без общего руководства им со стороны Совета
было невозможно.
Е щ е в конце февраля или в первых числах марта была
возобновлена деятельность Совета. Прошлое этого Совета
было невелико. Как-то осенью в город на один день ворвались петлюровские части. Рабочие в этот день собрали пленум Совета. После этого он распался. Теперь, не беспокоясь
вопросами конституционного порядка, было решено реставрировать исполком Совета. Первое заседание по этому вопросу
состоялось в помещении одного из профсоюзов (если не изменяет память,—на улице Жуковского). Присутствовали на заседании: Елена Соколовская, Болкун, Онищенко, Александров,
Фельдман, Лидов и Алексеев.
На заседании были разрешены вопросы практического
порядка, как-то: о дне и месте созыва исполкома, о представительстве от партий в президиуме и в исполкоме и другие.
Заседание исполкома происходило на Молдаванке. Технически его удалось обставить хорошо. Присутствовало 25 чел.
Исполком постановил выпустить „Известия". Был избран

президиум в составе Соколовской, Болкуна, Онищенко, Лидова.
Фельдмана и пишущего эти строки.
Позднее пленум собрался еще раз, но уже перед восстанием, для утверждения положения об отделах.
Президиум выделил два отдела: военный и политический.
В военный вошли: Алексеев, Фельдман и Александров, в
политический—Савельев, Лидов и Грановский. Кроме того,
произвели необходимые для подготовки восстания назначения:
главкомом—т. Анулова, помощником его—т. Лялина и начальником штаба—т. Онищенко.
Таким образом, мы полным ходом готовились к организации своих сил. Вскоре после сконструирования президиума
нам удалось выпустить и широко распространить первый номер „Известий Совета Рабочих Депутатов". Ф а к т появления
„Известий" в рабочих районах произвел большое впечатление.
Авторитет президиума Совета поднялся высоко.
На фронте обстановка складывалась в нашу пользу. Французы несли поражение за поражением. В 20-х числах марта
мы получили через свою связь приказ Григорьева. Этот приказ, несмотря на всю его курьезность, был размножен в нашей типографии и с нашим предисловием распространен по
городу. Вот он текстуально:
„Приказ № 1
Товарищи офицеры добровольческой армии!
На основании личного приказа председателя
Совета Народных Комиссаров Украины, т. Раковского, ставлю вас в известность, что все те из вас,
которые своевременно оставят ряды добровольческой армии и перейдут на сторону трудящегося
люда, могут рассчитывать на неприкосновенность
личности и даже о предоставлении службы. От себя
приказываю немедленно прекратить боевые операции против рабоче-крестьянской армии, сложить оружие и либо перейти на сторону трудящихся, либо
оставаться нейтральными. Подумайте и забудьте про
сказки, рассказываемые вам бездарными генералами,
капиталистами, маменькиными сынками и всеми теми

слепцами, которые думают, что люди рождаются—
одни—божками, а другие—батраками.
Почти весь мир проснулся. Народ понял, что
все люди есть люди, что дальше быть рабом ни
один человек не может, что з а свободу свою он
готов на всякие жертвы.
Обращаюсь к вам, обманутые интеллигентные
пролетарии! Что ты спишь, „мужичек"! Ведь весна
на дворе! Просыпайся скорее. Ибо может быть
поздно, и все вы погибнете „ни за что", как говорят
донские казаки.
С м е р т ь всем, кто с о р у ж и е м в руках
п р о т и в н а с ! Я, атаман Григорьев, честно, побратски, но твердо предупреждаю вас, что дело
поддерживаемой вами буржуазии проиграно раз на
всегда.
Взгляните на карту, и вы увидите, что море—
ваш путь спасения. Вы, может быть, думаете удалиться
в Крым? Ошибаетесь! Я тоже наступаю на Крым.
29 м а р т а п о н о в о м у с т и л ю , в 9 ч а с о в
у т р а я ш т у р м о м в о з ь м у О д е с с у , а вслед з а
Одессой будет взят и Крым. Вы, может быть, думаете удрать на Кубань? Не успеете! Д а и билеты
будут стоить дорого. Для справки сообщаю, что
ваши единомышленники платили з а билет по две
тысячи рублей.
Е д и н с т в е н н ы й д л я в а с в ы х о д—б р осить в море ваших генералов,
поднять
красное знамя, опустить оружие и вместо
„боже, ц а р я х р а н и " , м и р н о ш а г а я к нам,
петь „вставай, подымайся, рабочий народ!
Атаман Григорьев.
г. Николаев. 25 марта 1919 г."

Этот самодур в то время пользовался несомненной популярностью, так как он светил отраженным светом революции.
Это были первые месяцы его отхода от Петлюры и признания им Советской власти. Как ни наивен был его приказ,
он все-таки, сыграл некоторую агитирующую роль.

Григорьев, конечно, 29-го марта в Одессу не вошел. Не
вошел бы он в нее и 3-го апреля, если бы не события, раз'игравшиеся в городе.
Существующая версия о том, что Одесса была занята
григорьевцами, не точна и требует больших поправок. Но об
этом мы узнаем позже.
Во всяком случае положение для французского командования создавалось весьма неблагоприятное. Первоклассная
европейская армия несла одно поражение з а другим от ударов невооруженных партизанов. В будущем предстоял ей европейский скандал — быть побитой плохо организованной и недисциплинированной толпой. Так впоследствии она этого скандала и не избежала.
Президиум Совета напрягал все усилия к подготовке вооруженного восстания. Через несколько дней настойчивой
работы нам удалось выпустить и широко распространить второй номер подпольных „Известий".
Во втором номере уже были помещены два приказа пре^
зидиума Совета. Один из них предлагал железнодорожникам
препятствовать всеми способами подвозке войск на линию
фронта, а второй обращался к рабочим, призывая их готовиться к вооруженному восстанию.
Попутно с этим были выделены районные военные организаторы, которые, в свою очередь, наметили организаторов
по каждому заводу в отдельности.
К 25-му марта боевое настроение определилось уже настолько, что вопрос о вооруженном восстании стал вопросом
времени. Военный штаб Совета разработал план мобилизации
партийных сил. Вся работа с этого времени проходила под
определенным уклоном технической организации мобилизации
всех наших сил и средств.
Выпуск „Известий", поражение французов на фронте,
перевыборы Центропрофа, усиление революционной работы,
выразившееся в выпуске прокламации,—все это вместе взятое явилось для города предвестником ожидания боев. Жители
запасались хлебом и продовольствием, более догадливые из
буржуазии готовили свои чемоданы; среди белогвардейцев появились первые признаки растерянности. Город ждал событий.

Французское командование об'явило Одессу на военном
положении.
З а х в а т власти
События развивались и наростали с прогрессирующей
быстротой. В городе попрежнему царил разгул реакции. Так
же, как и раньше, каждый день расстреливались „при попытке
к бегству". Недовольство союзниками со стороны населения
дошло до своего кульминационного развития. Был канун развязки.
Первым пробным камнем на пути к восстанию был меморандум, поданный французскому командованию т. Чемеринским от совета профессиональных союзов. Меморандум требовал оставления Одессы союзническими войсками и прекращения расстрелов. Ответа на этот меморандум мы не получили.
Революционное настроение среди рабочих поднялось настолько, что их было достаточно вызвать на улицу, и этим
разрешился бы вопрос о вооруженном восстании. Тем не менее день восстания президиумом откладывался, так как многие
находили, что мы организационно подготовлены к нему недостаточно. Развязку приблизил слух о падении кабинета
Клемансо.
2 апреля, к 12 часам дня, по городу распространились
слухи о французской революции. Вначале об этом говорили
осторожно, а к трем часам дня революция принимала все
более и более грандиозные размеры. К вечеру она уже сопровождалась уличными беспорядками, падением кабинета Клемансо и установлением Советской власти. Передавали не
только о революции, но даже о тех подробностях, в которых
она протекала.
Едва ли какой другой город может оспаривать у Одессы
первенство на передачу и искажение всяких слухов.
Как бы то ни было, но во французскую революцию уверовали многие, в том числе и мы.
Вечером на квартире Саши Фельдмана мы собрались в
количестве двадцати семи человек. В этот вечер мы игнорировали самые элементарные условия конспирации.
Обсудив создавшееся положение, мы постановили созвать
на завтра явочным порядком пленум совета, а на сегодня

послали к д'Ансельму делегацию с требованием приостановить всякие расстрелы политических.
В состав делегации вошли: Елена Соколовская, Чемеринский, Левковский, командующий т. Анулов и председатель
Совета, Болкун.
Город находился на военном положении, ходить по улицам
поздно воспрещалось. Делегация вышла в 11 ч. По дороге ее
останавливали патрули, опрашивали и, получая в ответ: мы—
делегаты от Совета, посланные на переговоры с д'Ансельмом,
терялись и, не зная, что надо делать, пропускали.
Д'Ансельм вначале отказывался делегацию принять, но
потом, по ее настойчивому требованию, принял.
Нужно ли говорить о том, как был он поражен. По той
информации, которую ему давали, известно было, что никаких
революционеров нет, их всех расстреливают, тем более нет
какого-то Совета. А тут вдруг пред ним официальные представители от Совета для переговоров.
Делегации удалось добиться от него распоряжения не
расстреливать никого из политических. Кроме того, делегация
сообщила, что на завтра явочным порядком созывается пленум Совета и если, мол, французское командование желает
избежать вооруженных конфликтов с рабочими на улицах
Одессы, то оно не должно прибегать ни к каким репрессивным
мерам по отношению к Совету. На этом пункте д'Ансельм
долго упирался и, между прочим, заявил, что, „хотя вы и добросовестно поработали над разложением моей армии, но тем не
менее у меня осталась достаточно верных мне солдат, для того
чтобы я в полчаса мог снести Одессу". Делегация ответила на
это: „Если бы вы снесли революционную Одессу, то революционный пролетариат Франции утопил бы вас у своих берегов".
Д'Ансельм и здесь сдал свои позиции. Он только говорил, что „до
тех пор, пока я нахожусь в Одессе, власть должна оставаться такою же, как она была, но Совет может собираться и готовить
себя к приятию власти после от'езда интервентской армии".
В заключение делегация предложила выехать на григорьевский фронт вместе с французами для переговоров о
временной приостановке военных действий. Д'Ансельм на это
предложение согласился.

Таковы были результаты переговоров с французским
командованием.
Заслушав этот доклад от возвратившейся делегации, мы
приняли постановление о вызове всех наличных сил и боевиков на защиту пленума Совета. Для поездки к Григорьеву
наметили товарищей Савельева, Анулова и Матьяша. На этом
заседание закончилось.
После заседания ни у кого из нас не оставалось и капли
сомнения в том, что все идет к концу. Если, по мнению французского командования, открытие пленума Совета означало
только мирное вступление к организации Советской власти,
то для нас этот факт был прологом к вооруженному восстанию.
На следующий день с утра кипела лихорадочная работа.
Все активные работники раз'ехались по заводам и фабрикам
с тем, чтобы подготовить рабочих к выступлению.
Пленум назначили на четыре часа дня. А уже в час дня
партийные отряды получили распоряжение в одиночку переправиться на Молдаванку и концентрироваться у здания городской аудитории, где должен был заседать пленум.
Когда в три часа я пришел на Молдаванку, то з а два
квартала до городской аудитории меня остановили патрули.
По красным ленточкам, навязанным на хомутики штыков, и по
платью я узнал в патрульных свои рабочие отряды, назвался
и был пропущен.
У самой аудитории наблюдалось необычайное скопление
рабочих. На крыльце был поставлен пулемет. Оживленные
разговоры и повышенное настроение создавали полную уверенность в победе.
З а полчаса до открытия пленума все делегаты были
в сборе.
Рабочие отряды окружили сплошной цепью подступы к
аудитории и оберегали пленум от возможного набега белогвардейцев. Начинала напрашиваться мысль о том, что никто
не попытается принять против Совета каких-либо аггрессивных
мер. Но скоро, перед открытием пленума, началась редкая
Стрельба. Это поляки пробовали счастье и вели наступление
на пленум. Немедленно в подкрепление передовых цепей отправились новые отряды, составленные здесь же из рабочих и

делегатов. Но в этом уже не было необходимости: наша
передовая часть самостоятельно отбила первую атаку и продвигалась дальше в город.
Пленум открылся при полной аудитории делегатов и представителей фабрик и заводов. Сохранить деловую обстановку
было трудно. Все спешили высказать свои обиды. Говорили
больше рабочие—это был их праздник.
По докладу президиума Совета пленум вынес следующее
постановление:
„Совет рабочих депутатов об'являет себя властью и призывает всех рабочих исполнять законные распоряжения его
исполнительных органов.
Короче—пленум санкционировал вооруженное восстание.
Кто-то внес предложение вызвать на пленум д'Ансельма.
Другие это предложение подхватили. Фельдман и Александров
поехали з а д'Ансельмом и через час прибыли с представителями штаба д'Ансельма на автомобиле.
Приезд представителей штаба на пленум, о чем стало
известно всему городу, как бы свидетельствовал о той силе
советских настроений, которая заставила этого буржуа уступить требованиям Совета.
Французам на пленуме не поздоровилось. Позорная роль
французского командования была здесь вскрыта полностью.
Одна з а другой лились бичующие речи. Переводчик передавал их ад'ютанту д'Ансельма. И такой смешной и жалкой
выглядела эта ад'ютантская фигура первоклассной европейской
армии, которую мы достаточно разложили.
К концу пленума нас ожидал другой сюрприз. О т городской думы пришли представители и заявили, что они обсуждали у себя вопрос о власти, и считают, что в данное
время, после ухода французов, единственным источником ее
по реальной силе считают Совет.
Пленум закончил заседание под мощные звуки Интернационала, подхваченного сотнями голосов. С пением революционных песен расходились рабочие по улицам города, где
еще господствовала черная реакция.
Этот отвоеванный клочек земли с 5—6 улицами решено
было не сдавать. На ночь здесь были выставлены рабочие

отряды для несения охраны. Мы же вышли з а зону нашего
влияния с тем, чтобы в городе обсудить дальнейший план
действий.
Первое заседание президиума после пленума мы устроили
в помещении союза строительных рабочих. Здесь решено
было призвать рабочих к вооруженному восстанию.
По предложению, кажется, т. Левковского, заседание
президиума постановили перенести в помещение городской
управы. При этом исходили из того, что искать нас будут
скорее на окраине, чем в центре города, где зона белогвардейского влияния ничем еще не поколеблена. Военный штаб
коммунистов был перенесен на Молдаванку, штаб левых
эсэров—на Пересыпь.
Город замер. На его неосвещенных улицах не было ни
одного живого человека. Жуткую тишину изредка пронизывали выстрелы. Это белогвардейцы производили свои последние опыты, расстреливая „при попытке к бегству". Никаких
признаков эвакуации белогвардейцев не было. По переулкам
еще крались, как голодные шакалы, контр-разведчики. Эти
дни они были перегружены работой. Обыватели, подавленные
страхом, сидели на квартирах.
Для каждого из нас было ясно, что мы не должны проигрывать в темпе начатого движения. Откладывать дальше
вооруженное восстание было нельзя, так как развитием событий мы в него уже втянулись.
Когда мы подошли к думе, там были все в сборе. Ни о
какой конспирации не могло быть и речи. Необходимо было
подумать об обороне. К нам и от нас беспрерывно приходили
и уходили представители от районов и организаций. Весть о
том, что президиум Совета переместился в помещение городской управы через два часа облетела весь город. Срочно было
дано распоряжение партийным боевикам о концентрации сил
для охраны президиума Совета, и те так же одиночным порядком переправили свои отряды к помещению управы. Сюда же
приехал начальник коммунистических отрядов Макар, а с Пересыпи—Лялин и Орленок. Несмотря на то, что мы через
несколько часов имели надежную охрану, опасность налета
белых не устранялась.

Ночь прошла в лихорадочной и напряженной работе.
Президиум разрабатывал план захватагорода. К утру решено
было раз'ехаться всем по районам и призвать рабочих к восстанию. Все силы коммунистов перебрасывались на Молдаванку, которая должна была стать центром развития восстания.
Лялин выехал с отрядом к тюрьме для освобождения арестованных, Лидов направлен был к арсеналу с целью захватить
его и вооружить рабочих. Я поехал на Пересыпь. В помещении
думы остались для общего руководства работой и восстанием
Елена Соколовская, Саша Фельдман и председатель Совета
Филипп Болкун.
На Пересыпи ко времени моего прихода уже некоторых
товарищей не доставало. В частности были арестованы и, как
мы узнали уже позже, расстреляны тт. Грейсер, Гринберг и
Арутьянц; двое последних—рабочие фабрики Попова.
Отряд находился в „Доме Трудолюбия". Выше к городу
шли окопы, а в них маячили фигуры греческих солдат. Построившись и уклоняясь от греков, мы пошли к району полиции, или, как он назывался тогда, району „государственной
охраны". Шагов за восемьсот до здания района мы рассыпались в цепь и повели наступление. Бой с полицейскими нами
был намечен первым. Но долго возиться с районом не пришлось: после нашего первого залпа оттуда выбросили белый
флаг. Посланная делегация доложила, что они сдаются. Построившись в шеренгу, вартовые заявили, что они признают
Советскую власть и готовы ей служить. Мы забрали их оружие и раздали примыкающим к нам рабочим. Над районом же
водрузили красный флаг—символ нашей победы. Для Пересыпи захват района имел решающее значение. Воинских
частей там не было, и мы становились полными хозяевами
положения.
В „Доме Трудолюбия" непрерывно работал телефон: это
различные учреждения и организации заявляли о своей солидарности с Советской властью.
В одиннадцать часов утра из помещения городской управы
меня вызвал к телефону С. Фельдман. Он сообщил, что все
окраины в наших руках, а из городского района началась эвакуация белых. Железнодорожники наперерез их отступлению
Черная Книга.—24.

выслали свои отряды. Между ними и белыми в конце
Французского бульвара завязался бой. Фельдман от имени
президиума предложил мне не вступать в конфликт с французскими войсками, так как президиуму удалось договориться
с д'Ансельмом, который обязался в четырехдневный срок
вывести из Одессы все свои войска. В заключение он предложил мне прибыть на заседание губисполкома. С этого момента власть в городе можно было считать окончательно
захваченной. Мы освободили Московскую улицу, через которую
с фронта проходили французские и греческие войска. Я уехал
в исполком.
Дальнейшие взаимоотношения с французами
На заседании губисполкома основным вопросом встал
вопрос о портовом имуществе. Одесский порт был перегружен
различными товарами. Здесь сосредоточилось все, что было
награблено белогвардейцами в Одессе, Херсоне и Николаеве.
Здесь же были различные товарные запасы, привезенные из
Крыма и Новороссийска, с Кавказа и из других мест, посланные Деникиным на укрепление белогвардейцев одесского
округа. Короче, порт представлял собою огромнейшие залежи
наших богатств, собранных из разных городов, занятых белыми. Значительная часть этих богатств была уже погружена
на французскую эскадру. Другая, меньшая часть, находилась
еще в порту, но вместе с посадкой французских войск также
грузилась на суда. Французское командование производило
открытый грабеж, и требовалось срочное вмешательство Совета, чтобы остановить наглое расхищение народного достояния.
Исполком постановил послать к д'Ансельму новую делегацию и через нее потребовать возврата всего захваченного
французами имущества. В состав этой делегации были выделены: Александров, Фельдман и Алексеев.
Сговорившись с береговым французским комендантом, мы
получили извещение, что д'Ансельм примет нас у себя на
крейсере в четыре часа на следующий день. К этому времени
нам подали шлюпку, и мы отправились на разговоры. Поднявшись на палубу, мы вытащили из карманов свои револьверы
и передали их дежурному офицеру, который, повидимому, имел

задание организовать нам официальную встречу. Офицер был
смущен таким неожиданным для него поступком со стороны
большевиков и как-то неловко взял револьверы и стал совать
нам для пожатия руку. На палубе нас обступили любопытствующие матросы и офицеры. С а ш а Фельдман бросал им на
французском языке отрывочные фразы о неотвратимости победоносного развития всемирной пролетарской революции.
Офицер, только что поразившийся нашим тактом, теперь разочаровался и дал распоряжение матросам разойтись. Через
пять минут мы спускались в каюту д'Ансельма и были проведены в его кабинет. Встретил нас д'Ансельм с вылощенной
любезностью и наговорил целую кучу комплиментов. Главное,
что его поразило, это—наша дисциплинированность и тот порядок, который уже установился в захваченных нами окраинах.
Он заявил, что никак не ожидал, чтобы при перевороте мы
могли проявить так много внутренней дисциплины и организационного таланта.
Обменявшись несколькими полушутливыми репликами о
том, что истинный порядок и во Франции может установить
только пролетариат, мы приступили к деловой части наших
разговоров. При этом наша делегация говорила языком, не
допускающим никаких возражений. Доказывая д'Ансельму,
что он производит грабеж русских богатств, Саша Фельдман
категорически добавил, что воля одесских рабочих—защищать
эти богатства—может заставить их прибегнуть к вооруженному
столкновению с французами. Генерал пытался доказать свое
право на увозимые богатства, говорил о расходах французского
правительства, но потом махнул рукой. И в этом безнадежном
взмахе руки чувствовалось признание своего бессилия перед
несокрушимым натиском революционных событий.
Наша аудиенция продолжалась целый час. Мы добились
распоряжения д'Ансельма о приостановке дальнейшей погрузки товаров. Второй темой нашего разговора было требование выдать нам белогвардейцев, которые погрузились на
французские суда. Для нас являлось несомненным, что их
силы будут представлять собою постоянную угрозу городу.
Но здесь д'Ансельм проявил такое упорство, сломить которое
ни требованиями, ни угрозами мы оказались не в состоянии.

Единственно, чего мы добивались, это обещания уехать с войсками во Францию и увезти с собою белых.
При выходе из кабинета д'Ансельма офицер, встретивший
нас на палубе, любезно передал нам наши револьверы и проводил на шлюпке до берега. Это был последний разговор
представителей Совета с д'Ансельмом,
Заключение
Город ожил. Всюду на углах стояли патрули, составленные из рабочих. Прекратились грабежи. Улицы по вечерам
были полны народа.
Сотни красных знамен, куда-то глубоко запрятанных при
союзниках, были вытащены вновь и пламенно развевались по
городу. Мы были утомлены и изнурены, как тени. Трое суток
прошло без сна в непрерывном напряжении. Уже длинной
вереницей тянулись к Совету различные просители. Необходимо было срочно формировать отделы.
Будущее таило в себе еще много неизвестного. Французская эскадра, несмотря на обещания д'Ансельма, не ушла.
Она остановилась на рейде и об'явила блокаду. Тогда мы
еще не знали, что через несколько месяцев белогвардейцы
под ее прикрытием высадят десант, но тревожные мысли об
этом уже возникали.
С неменьшей тревогой мы ожидали и прихода Григорьевских отрядов: в истинную преданность' наполеонствующего
атамана и его сил Советской власти трудно было верить.
Но, что бы ни произошло в смысле перемены боевой и
политической обстановки, мы готовы были все принять с прежней
силой уверенности в конечную победу Рабоче-Крестьянской
Революции.
Началась практическая работа Революции — е е суровые
будни.
И. А л е к с е е в .

НИКОЛАЕВ В ПЕРИОД ИНТЕРВЕНЦИИ1)
После девяти месяцев реакции, после долгих скитаний
вдоль и поперек Украины, я опять вернулся на старое поле
борьбы.
Тяжелое здесь было время, и трудны были задачи. Николаев был в редком и оригинальном политическом положении
самостоятельного города. В то время, когда кругом было
столько претендентов на власть, он зависел только от себя
самого. Гетманская власть, в декабре месяце 1918 года, во
главе с градоначальником де-Бонди, со всеми прежними полицейскими, жандармерией и военными поспешно на транспортах направилась в Севастополь и Одессу. Город был занят повстанческим атаманом Григорьевым, который, однако, не
поладил с германским гарнизоном и принужден был оставить
город. Реставрированная гетманом цензовая городская дума
была распущена. У власти в городе стала вновь демократическая городская дума во главе с городским головой Костенко. Городская дума об'явила в городе власть городского
самоуправления и избрала правительственным комиссаром
с.-р. Сергея Юрицына. Он должен был представлять центральное правительство, которого, однако, здесь и духу не было.
В это же самое время в городе находились немецкий генералгубернатор, комендант и германский гарнизон, численностью
около 13.000 человек. Таким образом, в городе числилось
три власти: власть городской думы, украинского правительственного комиссара и немецкого генерала-губернатора, и
над всем этим—опека Антанты. Все эти власти держались по
отношению друг к другу нейтрально.
Немецкий гарнизон не имел возможности выбраться из
Николаева и эвакуироваться на родину, в виду того, что пути
из Николаева через Киев были заняты атаманом Григорьевым
') Из статьи „Револ. борьба в Николаеве", „Лет. Рев.", № 4 (9) 1924 г.

и другими петлюровскими частями. Германскому гарнизону
предстояло выдержать осадное положение, и оставался единственный путь: возвращение на родину морем, с согласия
Антанты. Другой путь, через Советскую Россию, был для
немцев сомнительным. В виду такого положения вещей, в Николаевском немецком гарнизоне началось некоторое разложение, приведшее вначале к выборам совета солдатских депутатов, а затем к выделению группы спартаковцев и групп,
нейтральных по отношению к Советской власти. Немецкому
командованию, обеспокоенному этими фактами, пришлось
вступить в переговоры с англо-французским командованием,
пребывавшим в городе- Одессе, относительно
отправки
германских солдат морем на родину. Командование Антанты, будучи враждебно настроено по отношению к немцам,
не сразу согласилось на эту операцию: оно направило на
николаевский рейд английские военные суда для блокады
Николаева.
Одновременно с восстановлением городской думы николаевскими рабочими (союзом металлистов), под руководством
коммунистов, был организован Р а б о ч и й К о м и т е т , который быстро установил связи с немецким советом солдатских
депутатов и с группой спартаковцев. По мере усиления связей,
настроение германских солдат по отношению к Советской
власти становилось все более и более благоприятным. Что касается германского командования и офицерства, то им еще
живо мерещилось кровавое восстание николаевских рабочих
весною 1918 года. Стали поговаривать о возможности повторения восстания. Эти разговоры поддерживались близостью
осаждавшего город атамана Григорьева.
В общем и целом, в городе Николаеве и его окрестностях образовался запутанный конгломерат враждующих между
собою сил:, городская дума, правительственный комиссар,
немецкий генерал-губернатор, германский гарнизон, николаевские рабочие и Рабочий Комитет, военные суда Антанты
на реке, силы атамана Григорьева на железнодорожных путях
и деникинцы в Одессе,—все это находилось в выжидательном
положении; никто не мог точно угадать и определить перспективы завтрашнего дня.

Мое пребывание в подполье в Николаеве продолжалось
только два дня. Вследствие полученных телеграфных сведений об убийстве в Берлине вождей немецкого рабочего класса,
Карла Либкнехта и Розы Люксембург, было решено в предстоящее воскресенье провести всеобщую манифестацию по
городу Николаеву. Пролетариат Николаева принял участие в
этой внушительной манифестации. Я выступил на Думской
площади с обширной речью, призывая рабочий класс против
буржуазных убийц. Выступление вызвало под'ем среди манифестантов, привлекло к участию в манифестации и часть германского гарнизона. Оно было отмечено передовицами желтой
прессы и сочтено черносотенцами и буржуазией, а также командованием Антанты в Одессе, сигналом к революционному
выступлению. Николаевская буржуазия требовала самого
быстрого вмешательства со стороны генерала Деникина и
англо-французского командования, предупреждая, что, в противном случае, в Николаеве повторится восстание 1918 года.
В николаевской прессе меня сравнивали с „кровожадным Робеспьером", а николаевскую думу причисляли к авангарду
Советской власти и перечисляли все ее „прошлогодние „грехи".
Газетная травля приняла широкие размеры. Английский капитан послал запрос в городскую думу по поводу манифестации и настроения в городе. Городская дума делегировала
для ответа ему своего „дипломатического представителя", комиссара Юрицына, который растолковал капитану смысл
манифестации, а также преувеличенные страхи буржуазии.
Несмотря на это, на одном собрании местного немецкого
офицерства и присутствовавшего на нем представителя Антанты был решен мой арест. Однако, германское командование этого решения не привело в исполнение, боясь обострения отнешений между немецким гарнизоном, с одной стороны,
и рабочими гор. Николаева—с другой. Мне пришлось опять
перейти на некоторое время в подполье.
Какова была политика городской думы? Она стремилась
укрепить деловой работой и связью с немецким гарнизоном и
английским капитаном свое положение, не допустить на территорию города Николаева деникинских сил и изжить блокаду
Григорьева.

Номинально городская дума признавала власть директории.
Что касается Рабочего Комитета и коммунистической
организации, то их задача была провести организационную
работу по подготовке к захвату власти. Рабочий Комитет решено было, путем перевыборов, превратить в Совет рабочих
депутатов. Назначены были перевыборы и началась предвыборная кампания. Организация коммунистов, во главе с тт. Гордоном, Белявской и другими, повела работу по укреплению
связей с немецким советом солдатских депутатов и с группой спартаковцев. Предвидя в ближайшем будущем все же
вооруженную борьбу, коммунисты решили учредить подпольный штаб, который должен был организовать боевые дружины
из рабочих в различных частях города. Начальником подпольного штаба был избран я. Организация штаба и боевых
дружин наметилась в весьма скромных размерах и насчитывала вначале лишь несколько сот человек; первое время эта
организация была совершенно неизвестна немецкому командованию.
В то время, как в Николаеве образовался сложный узел
самых разнообразных вооруженных и невооруженных сил,
Одесса, вся Одесская губерния и Херсон были заняты силами генерала Деникина и Антанты. Деникинцы решили охватить Николаев кольцом, заняв железнодорожную линию от
Одессы до Колосовки, с одной стороны, и от Херсона—с
другой стороны. Станция Николаев прерывала эту коммуникационную линию, и это заставило командование Антанты
подумать о занятии Николаева. С этой целью ими было предпринято наступление по одесской дороге со стороны деревни
Варваровки. Деревня Варваровка, расположенная на противоположном берегу реки Буга, в полутора верстах от Николаева,
была занята эскадроном деникинских офицеров. О занятии
деревни нам сообщили бежавшие оттуда крестьяне, которые
говорили, что в деревне идет пьяный разгул, грабеж и экзекуция. Подпольный штаб решил напасть на этот эскадрон. Во
избежание недоразумений с немецким гарнизоном, начальник
Фон-Кесслер был предупрежден о наших намерениях. Так как
деревня Варваровка находится за чертой города, то фон-Кесслер

дал нам иезуитский ответ: что он не возражает, так как
офицерский эскадрон не находится в пределах подчиненной
ему территории. После этих переговоров, была организована
группа, к которой присоединилась конная городская милиция.
Она должна была ночью пробраться через варваровский мост
и врасплох напасть на деникинцев. Эта операция была выполнена удачно: деникинский офицерский эскадрон был частью
разгромлен, частью обращен в бегство по одесской дороге.
Бегство деникинского эскадрона навело панику на следующий
отряд, расположенный в селе Нечаянном в 32-х верстах от Николаева. Он также отступил к селу Красному. Таким образом,
эта попытка Деникина занять Николаев была ликвидирована.
Другой эпизод разыгрался в самом городе. Как-то в городе появилась группа деникинских офицеров в погонах и при
полном вооружении. Выяснилось, что эта группа была выслана
сюда для приобретения фуража. Она вызвала в городе крайнее возбуждение. Начальник милиции, тов. Рожанский, бывший
член Совета, обратился немедленно к фон-Кесслеру с требованием разоружения и высылки деникинцев з а пределы города.
Фон-Кесслер предоставил начальнику милиции взвод германских солдат, при помощи которых деникинские офицеры были
высланы.
Все эти незначительные эпизоды подняли, с одной стороны, настроение у нас, а, с другой стороны, подливали
масла в огонь в Одессе деникинскому командованию. Главным
виновником такого „попустительства" считали английского капитана на николаевском рейде. Английский капитан с военным
крейсером был отозван, а на его место прислан французский
крейсер, во главе с адмиралом, который должен был повести
более решительную тактику. В местной желтой прессе пошло
ликование, что через неделю город займут греки и деникинцы,
а немцы будут эвакуированы. В виду такого оборота дел, городская дума заявила французскому адмиралу протест против
вмешательства во внутренние дела города, а подпольный штаб
решил усилить организацию боевых сил. Добровольцы пока
не являлись, французы вели себя лойяльно...
5 марта на николаевский вокзал, вдруг, прибыл эшелон
деникинской жандармерии с предписанием занять станцию.

Наглое появление жандармов подняло на ноги нашу организацию. Городская дума послала ноту протеста. адмиралу,
требуя немедленного удаления жандармерии со станции; одновременно городской милицией были заняты ближайшие улицы
и выходы из вокзала в город. Николаев решил блокировать
жандармерию на станции. После того, как городской думой
было заявлено, что появление жандармов вызовет восстание
в городе, по приказу французского адмирала они были эвакуированы.
Эти факты, очевидно, заставили командование в Одессе
начать эвакуацию немецкого гарнизона, чтобы вместо него
занять город греками. По слухам, для занятия Николаева
назначено было до 3.000 греков. Действительно, после эвакуации первого транспорта немцев, из Одессы прибыл транспорт
греков—около полуторы тысячи человек. Появление греков
вызвало всеобщее возмущение. Экстренно было составлено
заявление о том, что Николаев протестует против занятия
территории города враждебными силами, что греки об'являются врагами, население города Николаева призывается не
оказывать им никакого приюта, а учреждения призываются
бойкотировать их.
В это же самое время городская дума и Рабочий Комитет получили от атамана Григорьева „ноту", в которой тот
заявлял, что 7-го марта утром атакует город. Эта нота поставила нас в неопределенное положение: если атаман Григорьев выступит против немцев, которых в городе целая
дивизия, то, несомненно, потерпит полное поражение, а мы,
примкнувши к этому выступлению Григорьева, будем еще раз
разгромлены, как год тому назад; если же действия Григорьева
будут направлены против французов, то это вызовет из Одессы
лишние боевые суда и части, и город будет, несомненно, занят деникинским командованием. Было решено спешно делегировать в стан атамана Григорьева, на станцию Снегиревку,
делегацию во главе со мной, чтобы отклонить его от нецелесообразной затеи.
Я с тов. Рыбаком выехал ночью. Проехали немецкие
позиции и направились в сторону станции Заселье. На рассвете мы вышли из зоны немецких войск и прибыли в сферу

григорьевских передовых постов, которые начали стрельбу.
Все же нам удалось подойти к григорьевскому сторожевому
посту. По выяснении обстоятельств дела, начальник поста
Киковка направил нас от станции З а с е л ь е в лагерь Григорьева,
на станцию Снегиревку. На этой станции стояло несколько
эшелонов григорьевского Верблюжского полка. Григорьев занимал в одном из эшелонов два вагона первого класса, переделанные под помещение штаба. Немедленно было назначено
заседание штаба. Явился Григорьев, в сопровождении своего
помощника и начальника штаба, полковника Тютюника, и
советского комиссара т. Ратина. В их компании я встретил
также нескольких левых с.-эров, из бывших членов николаевского Совета. Григорьев,—человек маленького роста, явный
дегенерат,—был по своему обыкновению пьян. Он сразу заявил, что завтра к обеду будет в Николаеве. Его помощник,
Тютюник,—несомненно умнее и хитрее Григорьева,—стал излагать план наступления. Из переговоров выяснилось, что силы
Григорьева состоят только из 1.600 штыков, около 2-х десятков сабель и 3-х пушек. Григорьев надеялся, главным
образом на восстание николаевского пролетариата. По выяснению этих данных, я постарался об'яснить Григорьеву, что
он положит костьми все свои силы под Водопойскими позициями, а для николаевского пролетариата вызовет кровавую
баню, так как в городе Николаеве находится не менее 10.000
немцев и полторы тысячи греков, что против его трех пушек
будет выставлено не меньше полсотни орудий и до 100 пулеметов. Наконец, план напасть на Николаев прямо со стороны
Водопоя является нелепостью,—легче взять город, при более
крупных силах, либо с севера, со стороны Ингула, либо со
стороны села Богоявленского. Я категорически заявил, что
николаевский пролетариат для такой авантюры не выступит.
Несмотря на наши уговоры, пьяный Григорьев оставался при
намеченном плане. Наши разговоры с Григорьевым убедили
нас в том, что мы имеем долг с неисправимым авантюристом.
Возвратившись в Николаев, мы ночью еще созвали Рабочий Комитет и коммунистическую организацию для обсуждения всех обстоятельств. Было решено предупредить боевые
дружины и рабочих Николаева, чтобы они воздержались от

выступления при наступлении Григорьева и предостеречь их
от провокации. Благодаря этой поездке, мы убедились в ничтожности григорьевских сил и охладили пыл товарищей, готовых вывести рабочие дружины на уличный бой с немцами
и греками. Последующие события показали, что наши расчеты были верны. Григорьев разделил свои незначительные
силы на две группы: первая выступила со стороны села
Богоявленского, другая—с севера, со стороны реки Ингула.
Наступление началось орудийной перестрелкой. Немцы, занимавшие линию станции Водопой и фронт Ингула, отбили наступление, а французский крейсер, стоявший на Буге, открыл
огонь из судовых орудий по наступавшей цепи Григорьева со
стороны Богоявленска. Было совершенно очевидно, что такое
наступление не достигнет цели. Мы оповестили об этом рабочих и направили делегацию к германскому командованию с
предложением прекратить борьбу. Делегаты вначале были
арестованы, но вскоре германское командование согласилось
послать своего парламентера, совместно с нашими представителями, на фронт, с тем, чтобы удержать Григорьева от дальнейшего бесполезного кровопролития.
Наши представители выехали на автомобиле через ингульский мост по вознесенской дороге, где им удалось передать
передовым отрядам Григорьева категорическое требование приостановки боя. Наступление Григорьева на г. Николаев закончилось; Григорьев вернулся снова на станцию Снегиревка.
Во время этих событий около 4000 германских солдат об'явили
себя „нейтральными" в борьбе с Григорьевым. Вообще, немцы
драться не желали, но атаман Григорьев вел убийственную
политику: он грозил перерубить всех немцев, „как капусту".
Вот почему немцы и заявили: „пока мы здесь, Григорьеву тут
не быть". По отношению к французам, англичанам, грекам
немцы были настроены также враждебно.
В связи с этими событиями, настроение в городе стало
чрезвычайно напряженным. Греки, только что высадившиеся
в порту, были об'явлены врагами; вечером разыгрался между
греческими солдатами и безработными кулачный бой. Одновременно же был пущен по городу слух, что ночью выступят
боевые дружины для уничтожения греков. Греческие войска,

охваченные паникой, решили этой же ночью оставить город.
Они отправились в сторону Херсона; часть перегрузилась
снова на транспорты. И Николаев вновь был избавлен от
посторонних гостей.
В эти же дни шла деятельная подготовка к эвакуации
немцев. Настроение немецких солдат, после нашего выступления против Григорьева, определенно изменилось в нашу
пользу. Многие солдаты стали открыто высказывать свое намерение оказать содействие нашему подпольному штабу.
Однажды вечером в подпольный штаб явился фон-Кесслер
с секретным заявлением о том, что германское командование
не имеет намерений не только вмешиваться во внутренние
дела николаевского городского самоуправления, но также
оказывать поддержку Антанте; более того, командующий германскими войсками считает нежелательным передачу англофранцузам германских орудий, вооружения, имущества и считал бы выгоднее, если бы Советская власть получила эти
орудия для борьбы с Антантой. Эти разговоры и намеки
убедили нас окончательно в том, что мы должны смотреть на
германский гарнизон, как на тайных союзников, и принять
меры к овладению его военным имуществом.
В эти, чреватые для города Николаева последствиями, дни
к нам пробрался представитель Советского правительства—
тов. Эго, который должен был официально вступить в переговоры с немецким командованием на предмет эвакуации
немцев железнодорожным путем на родину. Эта миссия т. Эго,
однако, запоздала, ибо эвакуация немцев морем уже началась
и, кроме того, германское командование все равно не доверило
бы судеб своей армии случайностям эвакуации через Советскую Россию. Выяснив истинное положение вещей в Николаеве,
тов. Эго ускорил соглашение с немцами относительно сдачи
оружия. Был составлен официальный договор, по которому
германское командование сдает Советской власти все оружие:
винтовки, пулеметы, броневики, авто-машины и военные склады.
В то время, как в Николаеве шли переговоры с немцами
и их эвакуация, атаман Григорьев, отбитый немцами из-под
Николаева, решил попытать счастья по взятию г. Херсона.
Херсон охранялся незначительным отрядом Антанты, в том

числе бежавшими из Николаева греками и командой германского бронепоезда. Было решено облегчить атаману Григорьеву
взятие гор. Херсона. Германский бронеотряд получил секретное предписание отступить из-под Херсона или держаться
строгого нейтралитета. Это облегчило Григорьеву возможность
вторжения в город. В Херсоне поднялась паника: греки отступили и во время отступления сжигали здания и совершали
зверства над населением, в то время, как англо-французское
командование обстреливало город с военных судов. Город
был Григорьевым взят штурмом, но, в виду незначительности
сил, не был удержан. Главное внимание Григорьева опять
было направлено на Николаев. До его сведения дошло, что
коммунисты и подпольный штаб заключают договор с немецким командованием о приемке военного имущества. Действительно, договор с германским командованием о сдаче
города был тов. Эго и мной подписан, насколько я помню,
14 марта. По этому договору немцы, при нашем содействии
в течение 4-х суток должны были эвакуироваться и передать,
военному штабу всю тяжелую и легкую артиллерию, винтовки,
пулеметы, снаряды, патроны, автомобили и броневики, грузовики, военные повозки, 1200 лошадей и склады. С собой германцы имели право брать только ручное оружие, продукты и
обмундирование. Образованы были приемные комиссии, которые на следующий же день приступили К работе.
Узнав об этом, Григорьев послал городской думе угрожающую депешу о том, что начальник подпольного штаба
тов. Ряппо делит шкуру убитого Григорьевым медведя, что
он немедленно с николаевцами расправится, заградив тыл на
случай отступления николаевцев перед Деникиным. Очевидно.
Григорьев полагал, что после эвакуации немцев, г. Николаев
будет немедленно занят деникинским командованием. С другой
стороны, в виду сложившихся в Херсоне обстоятельств, французское командование, не настаивая уже на вывозе оружия,
т р е б о в а л о от н е м ц е в его п о р ч и и п о т о п л е н и я .
Французским командованием было отдано также распоряжение
отряду морской пехоты — п р о и з в е с т и
разрушение
р а д и о - с т а н ц и и . Об этом своевременно узнало немецкое
командование, и немецкий отряд, занимавший радио-станцию,

предупредил наш подпольный штаб. Было отдано распоряжение боевым дружинам занять радио-станцию совместно с
немцами. Отряд морской пехоты, прибывший к радио-станции
для выполнения своего дерзкого задания, встретил сторожевые
посты и должен был удалиться. Спустя несколько часов, поступило заявление французского адмирала, угрожавшее подвергнуть бомбардировке город со всех военных судов. В последний раз на французское военное судно был отправлен наш
„дипломатический представитель" Юрицын с предупреждением,
что открытие бомбардировки со стороны французов приведет
к ответной бомбардировке военных судов тяжелыми орудиями,
которые к этому времени находились в руках спартаковцев,
перешедших в составе 400 человек на нашу сторону. В нашем
распоряжении оказались тяжелые гаубицы. Одновременно
были предприняты меры к сосредоточению наших отрядов.
Угроза подействовала: союзное командование сообщило городской думе о решении сдать город. На рассвете французский крейсер поднял сигнал к отступлению и оставил
николаевский порт.
Я. Р я п п о.

„МИРНЫЙ ПОРЯДОК" ПОД БЕЛО-АНТАНТОВСКОЙ ПЯТОЙ ')
Приводим доклад заведывающего моргом одесского анатомического
театра тов. Жмайловича. Об'ективные статистические цифры, приведенные
докладчиком, с достаточной яркостью рисуют те „мирные" лавры, на которых
покоились белобандиты и оккупанты в Одессе. Доклад был прочитан 29 февраля 1920 г. в присутствии представителей паркомоз и профсоюзов, рабочих
организаций, консульств, православного, римско-католического, караимского и
еврейского духовенства и представителей Чехо-Словацкой республики, представителей юротдела, нарообраза, военных частей, судебной экспертизы,
художественного мира и др.
УБИЙСТВА ДО ПРИХОДА БЕЛОБАНДИТОВ И ОККУПАНТОВ

То, что мне поручено комиссией по раскопкам довести
до вашего сведения, отнюдь не представляет собой доклада, посвященного каким-нибудь изысканиям или открытиям.
Скорее это простое и сжатое свидетельское показание, даваемое мною на основании того, что мне пришлось видеть в
одесском морге. Материал, которым я пользуюсь, представляет из себя беспристрастную и справедливую выписку из
скорбных книг одесского морга, в которых ничто не преувеличивается и не уменьшается, а все фиксируется только
действительными фактами. Но для того, чтобы мертвые цифры
для вас ожили и преобразили всю значительность своей сущности,—буду дополнять статистические данные пояснениями.
Вот немного статистики одесского морга з а последние десять
лет. Число убийств на почве грабежа и личной мести, колебалось, в среднем, от 3 до 4 в месяц. Число самоубийств доходило до 21 в месяц. Число жертв от так называемых профессиональных и несчастных случаев—до 32 в месяц.
') Доклад касается лишь тех жертв, которые доставлялись в одесский
морг. Поэтому цифры докладчика, хотя и иллюстрируют „мирную" деятельность оккупантов и их союзников белогвардейцев, но они далеко не полны,
ибо не все жертвы белого террора доставлялись в одесский морг.
Редакция.

С наступлением февральской революции 1917 г. цифра
жертв на почве грабежа и умерших насильственной смертью значительно упала. Понизилась также цифра самоубийств, дойдя от
21 до 3 в месяц. Так продолжалось до конца 1917 г. Потом, в
момент поднятия революционной волны, число самоубийств опять
пало. Цифры вновь подскочили вверх с момента воцарения
немцев, а затем и гетманщины, и самоубийства дошли до 12 в
месяц. Что касается насильственных смертей, на почве грабежа
и личной мести, то их число бешено подпрыгнуло с 1918 г.,
дойдя вновь вместо 3—4 до 15 в месяц. Дальше эти цифровые данные удерживаются в течение всего периода немецкогетманского владычества на Украине и не изменяются в течение следующей политической смены—пребывания добровольческих войск и морских сил Антанты. В период пребывания
в Одессе этой новой власти, цифры еще больше возрастают,
а ко времени приближения к Одессе большевиков, как только
слухи о наступлении красных на Одессу начинают сильно
циркулировать в городе, жертвы бессудных расстрелов еще
больше увеличиваются. И наоборот, с оставлением города
добровольческими и союзными войсками и со вступлением
в город красных и утверждением Советской власти количество
этих жертв значительно падает.
УБИЙСТВА В ПЕРИОД ВЛАСТИ ДОБРОВОЛЬЦЕВ И АНТАНТЫ
с 18 X11 1918 г. по 4/IV 1919 г.

З а 3*/ 2 месяца пребывания власти добровольческого командования и различных представителей союзного командования, число убийств достигло ста четырнадцати, что дает
приблизительно среднюю цифру 33 убийства в месяц против
3—4, составляющих обычно для Одессы норму мирного времени. Убийства эти совершались на самых людных улицах
среди бела дня, причем бандиты до того обнаглели, что, не
стесняясь, вступали в торг с заранее намеченными жертвами
налетов. В особенности часты были убийства в районе Александровской части, в районе Привозной, Старо-Базарной площади, Александровской, Большой и Малой Арнаутской улиц.
Купцы, владельцы магазинов в этих районах обкладывались данью, и те из них, которые отказывались платить дань
Черная Книга,—25.

или же вносили ее несвоевременно, немедленно подвергались
смерти. Существовавшая в то время власть, несмотря на постоянные уверения населения в своей твердости, ничего не
могла поделать с этими бедствиями. Мне достоверно известно,
что купцам района Александровской и Суворовской улиц
пристав Александровской части советовал вступить в полюбовное соглашение с бандитами. Одесская полиция не в состоянии гарантировать жизнь и безопасность более или менее
состоятельных граждан.
Наряду с таким развитием бандитизма, в этот же период
власти развилась целая вакханалия бессудных казней и расстрелов. В заведуемый мною морг в этот промежуток времени
было доставлено 209 трупов лиц, расстрелянных конвоирами
во время так называемых „попыток к бегству". Таким образом, в месяц погибало 60 человек.
Во всех этих случаях особенно известным является то обстоятельство, что судебно-прокурорская и следственная власть
совершенно не вмешивалась в эти дела. Сплошь и рядом труп
лица, расстрелянного при „попытке к бетству", препровождался
в морг с лаконическими препроводительными бумажками: „Препровождается труп расстрелянного конвоем при попытке к
бегству; преданию трупа земле препятствия нет".
Из 209 трупов, расстрелянных таким образом, лишь только
13 трупов подверглись судебно-медицинскому исследованию,
тогда как, по точному смыслу закона, такому исследованию
должны были подвергнуться все без исключения трупы.
Однако, хотя официального судебно-медицинского исследования трупов не производилось, тем не менее я производил
осмотр, а в нужных случаях и вскрытия таких трупов, отмечая
обнаруженные на них ранения. И вот изучение расположения
и характера ран показало с несомненностью, что в громадном
большинстве случаев ни о какой попытке к бегству не могло
быть и речи, расстрел же являлся, несомненно, предумышленным убийством, представляя собой не что иное, как полицейский самосуд.
В виде иллюстрации приведу несколько наиболее ярких
примеров. В первых числах февраля 1919 г. ночью на Куликовом поле у братских могил был убит некий Левин,.

препровождавшийся из здания Александровского участка на
станцию трамвая в военно-полевой суд. Левин умер и после
предварительного ограбления платья был доставлен совершенно
раздетым в ближайший военный госпиталь, где умер, промучившись около полутора часа. Вскрытие трупа было произведено мною в присутствии группы студентов-медиков 5-го
курса, причем на трупе была найдена лишь одна сквозная
огнестрельная рана головы, входное отверстие которой находилось на переносье, а выходное—в затылочной области, на
границе ее с шеей. Выстрел был произведен в упор из револьвера системы „браунинг" малого карманного калибра.
Направление выстрела, следовательно, — спереди назад и
сверху вниз. Как направление выстрела, так и то обстоятельство, что он был произведен в упор, делают совершенно
невозможным предположение об убийстве во время бегства.
Обстоятельства дела с несомненностью указывают, что в
данном случае имело место убийство с целью грабежа. Судебного следствия по атому делу произведено не было.
Второй случай. В последних числах января того же 1919 г.
был убит—расстрелян неизвестного звания еврей, пытавшийся
бежать от сопровождавшего его конвоя уголовного розыскного
отделения. Судебно-медицинское вскрытие было произведено
в присутствии судебного следователя. На трупе была найдена
лишь одна огнестрельная рана плеча и, кроме того, колотоштыковая рана передней стенки живота, сопровождавшаяся
раз'единением лонного сочленения с перерезкой мочевого пузыря и толстой кишки. Дальше колотая рана передней грудной стенки с правой стороны, проникающая и в грудную полость и сопровождающаяся повреждением легкого. Место
расположения и характер ран указывают на то, что в данном
случае никакой попытки к бегству не было, а имело место
преднамеренное убийство—самосуд.
Третий, особенно кошмарный случай. 4-го марта 1919 г.
неизвестно кем был подстрелен на Преображенской улице некий
Шая Докторе. Пострадавший был прохожими внесен в аптеку,
куда была вызвана карета скорой помощи. Прибывший врач
взял раненого в карету для доставления его в больницу. На углу
Херсонской и Преображенской недалеко от комендантского

управления карету догнали какие-то вооруженные лица, сидевшие в штейгерах. Лица эти остановили карету и потребовали выдачи Докторса. Врач категорически отказал и, пользуясь близостью комендантского управления, обратился туда
за помощью. Вышел дежурный офицер, освободил карету
и приказал нападавшим прекратить преследование.
Карета благополучно достигла старой больницы, куда и
был сдан раненый Докторе. Едва дежурный хирург успел положить Докторса на стол для исследования раны, как в операционную с шумом, с криком ворвалась банда, одетая в военную форму и, грубо отстранив врача, тут же на операционом
столе залпом расстреляла Докторса, наведя смертельный ужас
на лежавших в соседней палате больных и раненых. Следствие по этому делу было произведено, но виновных раз искать не удалось. Эти три случая приведены, как иллюстрация,
характерная и для всех других. Если не на всех 209 трупах
этой категории, то, во всяком случае, в громадном, подавляющем большинстве, кроме огнестрельных ран, найдены еще
колото-штыковые, рубленые шашечные и ушибленные раны.
Вот наличность именно таких ран и указывает с несомненностью на то, что они нанесены вовсе не во время преследования убегающего арестанта, а причинены с целью преднамеренного убийства.
Весь этот ужас, эта вакханалия полицейских самосудов
не могла не взволновать широких слоев общества, и, после
того, как в городской думе раздались горячие протесты социалистических фракций, прокурорский надзор, наконец, обратил внимание на творящиеся безобразия и следственносудебный аппарат заработал более энергично.
К этому времени подоспело как раз убийство с.-р. С к и б к о.
Этот несчастный был арестован полицейским надзирателем и
городовым для препровождения его в участок. Согласно рапорта надзирателя и данным предварительного полицейского
дознания, С к и б к о, по дороге в участок, бросился бежать.
Конвой произвел вслед бежавшему выстрел, каким Скибко
был убит наповал. По делу было произведено следствие.
Судебно-медицинское вскрытие было произведено мною в присутствии судебного следователя, судебного врача Милевского

Одесса.—Жертвы
европейского
растрелянных

террора.—Французы
железнодорожников

повесили

и врача, делегированного партией с.-р. На вскрытии трупа
обнаружены следующие данные: 1) револьверная огнестрельная рана головы произведена выстрелом из револьвера в
лобную область в упор; 2) огнестрельные раны груди произведены выстрелами из винтовки на близком расстоянии;
3) тяжелые ушибы груди, сопровождающиеся множеством переломов ребер, несомненно прижизненного происхождения.
Резаные раны правого предплечья и правой ягодицы. Ушибы
груди с переломами ребер и резаные раны были нанесены
до причинения раны груди; нанесенная последней огнестрельная рана головы повлекла за собой смерть.
Таким образом, судебно-медицинское исследование указывает несомненно, что в данном случае имело место убийство после предварительного длительного и тяжелого истязания.
Следовательно, рапорт надзирателя и данные предварительного
дознания являются совершенно ложными. Поэтому надзиратель был предан военному суду. Эта мера несколько охладила
полицейское усердие по истреблению крамолы, и арестованные сразу же прекратили „совершать попытки к побегу".
Трупы расстрелянных по приговору военно-полевых судов
з а этот период в морг не доставлялись; они погребались на
месте расстрелов, на Стрельбищном поле, почему я и не
располагаю относящимися сюда цифровыми данными. В этот
период доставлено было в морг только 13 трупов казненных: 2 жел.-дорожников со ст. Одесса-товарная, повешенных французами, и трупы 11 лиц, захваченных какой-то добровольческой организацией по Пушкинской ул. и расстрелянных
у здания. По поводу 11 расстрелянных было произведено
следствие, не давшее никаких результатов.
Администрация
Одессы, однако, проявляла в отношении к этому расстрелу
некоторую нервность. Так, во время медицинско-судебного
осмотра трупов в морг явился какой-то суб'ект, который от
имени бывшего градоначальника Маркова потребовал у меня
разрешения присутствовать при осмотре трупов. Так как, однако,
при осмотре всех трупов присутствовали родственники и друзья
убитых, то я отказал ему в этом разрешении, имея все основания подозревать, что он явился в морг, учреждение университетское, за этими родственниками и знакомыми. Несмотря

на его повторное требование, он был изгнан мною и судебным следователем, как лицо, к судебной следственной власти
не принадлежащее.
Явились в морг члены полиции Бульварного участка с
требованием градоначальника Маркова ни в коем случае трупов родственникам для погребения не выдавать, похоронные
билеты сдать чинам полиции, так как все 11 расстрелянных
будут преданы земле мерами полиции.
В ответ на это требование я заявил в категорической
форме, что требование градоначальника является противозаконным и мною исполнено не будет, что морг принадлежит
автономному учреждению—университету и никаким градоначальникам не подчинено и что трупы и похоронные квитанции
будут сейчас же выданы родственникам.
После этого трупы были омыты и уложены в гробы,
мною лично были выданы похоронные билеты присутствующим
родственникам, а трупы ими же вынесены из пределов морга в
еврейскую часовню анатомического института, где они должны
были храниться до следующего дня, когда были назначены
похороны.
Однако, ночью к часовне прибыл сильный вооруженный
отряд полиции, который силой заставил часовенного служителя выдать все 11 гробов и увез их, кажется, на еврейское
кладбище. Из этих фактов уже можно вывести заключение,
что администрация знала, кто эти расстрелянные, как и з а что
они были расстреляны, и всеми доступными ей мерами старалась придать этому делу возможно меньше огласки. Все же
судебное следствие производилось лишь для соблюдения
приличий.
К концу этого периода по мере приближения большевистских войск и циркулирования слухов о том, что Одесса будет
им сдана, количество казненных увеличилось и достигло 47 в
день. Особенно интересными в этом отношении являются
случаи, наблюдавшиеся нами в те последние дни, когда были
доставлены трупы неизвестных, на которых обнаружены были
колотые глубокие раны в области головы и плеч, а также
переломы костей, причем, благодаря полному отсутствию
крови на мягких тканях, было установлено, что смерти

предшествовали длительные и мучительные истязания. Бандитизм же вновь расцвел махровым цветком. Количество убийств
сравнялось с цифрой убийств первого периода пребывания
добровольческой власти в 1918 г. и достигло 173 трупов,
т.-е. 33 в месяц.
Жмойлович-

МОИ ВСТРЕЧИ С Д'АНСЕЛЬМОМ
Известно, что французское правительство, чтобы сгладить
неудачи интервенции в Одессе, отдало под суд генерала
д'Ансельма и об'явило его виновным з а позорное бегство.
Я утверждаю, что д'Ансельм — самый бравый генерал и
энергично защищал интересы своих хозяев. Он совершенно
не виновен. Виновны в этом только „большевики", тем, что
разложили его армию.
На фронте и в городе было около 50 тысяч войск, вооруженных до зубов, всевозможных рас. Кроме французов,
были поляки, греки, румыны, бенгальцы, индокитайцы, грузины и, наконец, белодобровольческие части.
И все они не могли устоять перед григорьевскими двумя
тысячами партизан. Почему? — Очень просто. Французские
солдаты отказались воевать с нашими рабочими и крестьянами
и этим они дезорганизовали весь фронт. Вот пример,—письмо
одного белого офицера, попавшее к нам в руки:
„ Н а фронте полный хаос... Нежные французы
посылают впереди себя греков, а греки, если даже
идут, а, ведь, это не всегда случается, то они только
могут умереть, как ослы; поляки посылают румын,
а румыны посылают грузин, и вообще мы все друг
друга ненавидим, и все ваши предположения почти уже
совершившийся факт. Город с позором будет сдан,
ибо стоит только крикнуть: „вот большевики", как
все позорно разбегутся".
Далее события пошли своим чередом. Меньшевик Гольденберг, работавший в редакции „Одесских Новостей", мне
сообщил: в редакции получено известие, что Григорьев прорвал на березовском участке фронт и взял станцию Сербка,
!) Из статьи т. Болкуна
люции" 1923 года.

помещенной в №

67 „Пролетарской Рево-

а утром 2-го апреля видели, как из порта к вокзалу тянется
бесконечная вереница вооруженных до зубов индокитайцев.
Я подумал, что это свежее подкрепление.
Между тем, в городе распространился слух о падении
Клемансо и образовании социалистического министерства. В час
дня в помещении союза поваров происходило об'единенное
заседание обоих президиумов: профсовета и С. Р. Д . ; решено было сейчас послать тов. Чемеринского к д'Ансельму
з а ответом о меморандуме и таким образом нащупать почву.
Скоро т. Чемеринский вернулся и доложил, что его принял ближайший сотрудник д'Ансельма — полковник Фрейденберг. Весь ответ состоял в том, что полковник показал ему
телеграмму из Константинополя от высшего командования с
предложением эвакуировать Одессу.
— Вот и все,—сказал полковник.
В 8 часов вечера я был в президиуме профсовета и там
узнал, что заседание состоится на Греческой ул., Колодезный
пер., на втором этаже, в конторе знакомых С. Фельдмана.
Надо было спешить. В воздухе запахло порохом. Говорили,
что поляки и офицеры начали громить магазины и убивать, а
тут окружают меня представители печати и просят „новостей".
Я убежал, говоря, что ничего не знаю, а они з а мной. Один
из них по дороге, пользуясь светом от фонарей, на ходу записал, что я ему наговорил. Кончив „летучее интервью", я
переменил направление и пришел, куда нужно было. Молодая
женщина с серьезным лицом открыла дверь и спросила, что
мне нужно. Я сказал пароль, она меня впустила и заперла
вновь дверь.
На этом заседании были налицо все. Лица у всех сияющие, но серьезные. К 12 часам ночи выработали условия, с
которыми наша делегация в составе: Савельева, Елены Соколовской, Чемеринского, Левковского и меня от имени С. Р. Д.
должна пойти немедленно к д'Ансельму. Мы отправились.
Остальные товарищи должны были обсудить план и в случае
необходимости поднять рабочих.
В городской думе было светло; там не спали, все очень
волновались. На Греческой улице рождалась Советская власть,
а в думе испускала последний вздох эсэровско-кадетская

генеральская диктатура, в лице кадета Брайкевича, эсэра
П. Рутенберга (организатора убийства Гапона) и генерала
Шварца—так называемый „совет обороны города".
Тов. Левковский был гласным думы, мы послали его к
Рутенбергу доложить, что нам нужно видеть сейчас д'Ансельма.
Рутенберг зашел к генералу узнать, желает ли он нас видеть,
а мы пока ждали на бульваре немного дальше от дома, где
жил генерал.
Пришел городской голова Брайкевич и с ним еще какой-то
господин (как
потом оказалось, это был генерал Шварц).
Они остановились возле нас.
Было 2 часа ночи. Тьма стояла непроглядная. Под ногами
мокро. На море сверкали многочисленные огоньки. В гостинице „Лондон" кипела „работа"; здание было залито светом,
и в вестибюле бегали, суетились, таскали чемоданы, звали друг
друга и т. д. Цвет контр-революция готовился к бегству. Мы стояли, смотрели и все молчали. Я нарушил молчание первым:
— Так недавно здесь на бульваре висела доска с надписью
на немецком языке „Ехать шагом"...
Брайкевич подхватил мою мысль и ответил:
— А теперь будет написано „Вся власть Советам"...
Я добавил:
— И „смерть кадетам"...
Появился Рутенберг и сообщил, что генерал не хочет нас
принимать. Мы его послали обратно сказать, что мы требуем
сегодня же нас принять. Через пять минут он пришел и проводил
нас через караулы (исключительно из бенгальцев) к генералу.
На лестницах и при внутреннем входе опять бенгальские
часовые. Кто-то из товарищей спросил громко, не без ехидства:
— Что же это они, французским солдатам не доверяют?
Войдя в первую комнату, мы увидели, что на большом
шикарно убранном столе стояло несколько бутылок с ликером
и много рюмочек. Начали острить, что это приготовлено для
нас и что первая рюмка принадлежит тов. Левковскому, так
как у него длинная черная красивая борода.
Мы вошли в кабинет генерала. Генерала не было. Были
только два офицера. На длинном столе лежала географическая
карта. Я подошел поближе к столу и увидал, что это план

Одессы и ее окрестностей. Рутенберг нам об'яснил, что один
из офицеров невысокого роста—полковник Фрейденберг—повидимому, эльзасец.
— А этот господин кто?—спросил я, указывая на тогосамого, который пришел с Брайкевичем.
— Это генерал Шварц.
— Генерал? Первый раз вижу генерала в мягкой черной
шляпе и пальто модного покроя,—ответил я.
Вошел д'Ансельм, пожилой, лет около 60, в мягкой складной военной бельгийской шапочке и английском костюме.
Войдя, он произнес:—„Здравствуйте, друзья"—и, подойдя к
тов. Елене, спросил, сколько ей лет. Она рассмеялась и ответила по-французски, сколько. Генерал заметил: „Прекрасно"
и подошел к письменному столу. Он стал с одной стороны,
мы—с другой. Опираясь обеими руками о стол, он спросил:
— С кем имею честь говорить?
Тов. Чемеринский ответил:
— С представителями Совета рабочих депутатов.
— Позвольте, как с властью, я с вами говорить не могу,
потому что законной властью я считаю вот их,—указывая на
Брайкевича, сказал генерал:—а вы от профиссиональной рабочей организации...
Чемеринский ответил:
— Одесский пролетариат власти думы не признает.
Брайкевич, как городской голова, не выдержал и выпалил:
•— Не беспокойтесь, господа, через 15 минут после ухода
французов мы вам передаем власть.
— У вас нет и не будет чего передавать,—ответил я.
Д'Ансельм заинтересовался, о чем я переговариваюсь с
Брайкевичем. Я обратился к Брайкевичу по-французски и
велел ему об'яснить генералу, что мы говорили; он вынужден
был исполнить это.
Генерал ответил на это:
— Что будет после моего ухода, мне безразлично. Впрочем, чего вы желаете, как представители от С. Р. Д . ?
Полк. Фрейденберг стоял спокойно, другой же офицер в.
бешенстве скрежетал зубами. Не знаю, на кого он злился,—
на нас, или на генерала, почему тот еще не расстрелял нас..

Чемеринский развернул лист бумаги и приготовился к
чтению. Генерал взял карандаш в руки и, подвинув к себе
блок-нот, с к а з а л :
— Я вас слушаю.
Тов. Чемеринский начал читать:
— С о в е т Р. Д. требует:
„1) Немедленно обезоружить польских легионеров, остатки
петлюровских банд, грузинских отрядов и добровольческих
офицеров—и оружие передать нам, как собственность Р . С . Ф . С . Р .
„2) Весь русский морской тоннаж должен остаться неприкосновенным и переданным нам.
„3) Все продовольствие, находящееся в порту, передать
нам.
„4) З а в т р а об'являем, что власть перешла к Совету".
Генерал все записывал. Когда Чемеринский кончил, он
спросил:
— Все?
— Все,—ответил Чемеринский.
— Теперь слушайте,—продолжал генерал,—все, что вы
мне предлагаете,—позор для меня. Как же я могу обезоружить моих союзников, которые сражались за интересы Франции? Я солдат, и сделать то, что вы мне предлагаете, не могу.
И дальше—оставить вам наш флот также не могу. Мне и
так не хватает средств для перевозки войск, и большая часть
армии вынуждена итти через Румынию. Продовольствия вам
останется много и, наконец, через 3 дня мы оставим город,
и тогда вы об'явите себя властью.
Тут тов. Чемеринский заявил, что в таком случае мы не
ручаемся з а то, что они сумеют спокойно эвакуироваться.
Генерал понял, что это угроза, и с некоторым раздражением
ответил тов. Чемеринскому:
— Я знаю, что вы разложили половину моей армии, а
именно французскую часть, и я также знаю, что у вас есть
50.000 чел. вооруженных рабочих (генерал немного переборщил насчет 50.000 чел. вооруженных), но у меня есть
флот здесь, на рейде,—и вдобавок сюда идет один американский крейсер. Если вы не дадите мне спокойно эвакуироваться, я не оставлю в городе камня на камне.

— Генерал, вам придется отвечать перед вашими французскими рабочими.
— Эго вас не касается,—сказал он и добавил:—во избежание эксцессов, я завтра же высылаю из города все части,
среди которых уже нет дисциплины. З а в т р а к вечеру не будет в городе ни одного добровольца или польского легионера.
Я оставлю только французов, а французских солдат вам нечего
опасаться,—закончил с усмешкой генерал, давая нам этим понять,
что он знает, что мы с французскими солдатами живем в ладу.
Мы на минуту посовещались и заявили, что останемся
при наших требованиях и что завтра созываем пленум Совета
для обсуждения создавшегося положения.
— Я пошлю к вам двух моих офицеров присутствовать
на пленуме.
— Можете посылать,—ответили мы и ушли продолжать
заседание на Греческой, где ждали нас наши товарищи.
3-го апреля в 12 часов дня на всех заводах и фабриках
было известно, что в 2 часа того же дня состоится пленум
С. Р. Д. В 2 часа дня, когда я с товарищами явился на Пленум, в городской аудитории, по Старой Розничной улице, у
дверей стоял один вооруженный товарищ и пропускал членов
Совета и гостей по мандатам. З а л заседания быстро заполнился.
Через некоторое время явились два французских офицера.
Сейчас же стало известно, что польские легионеры и добровольческие офицеры начали погром и не очень-то далеко от
места заседания пленума (на Преображенской улице). К этому
моменту явились „представители" городской думы и предложили нам (Совету) организовать временный совместный орган
власти, „для поддержания порядка". Делегация была из эсэров и меньшевиков.
Мы этим господам задали вопрос: для чего они нам
нужны? Они дали нам довольно-таки ребяческий ответ: „мы,
городская дума—это авторитет". Признаюсь, мы были довольно-таки „невежливы" с этими рыцарями городской думы
и велели им убраться и не отнимать у нас драгоценного времени.
Е щ е до открытия заседания пулеметная и ружейная
стрельба стала все слышнее и слышнее,—повидимому, разнузданная банда искала нашу аудиторию. Немедленно мы

решили послать кого-нибудь к д'Ансельму с требованием остановить погром, если он не желает вступить в бой с рабочими.
Для того, чтобы можно было скорее добраться к почтенному
генералу, предлагали Саше Фельдману захватить с собой
одного из французских офицеров. Но когда тов. Фельдман
предложил одному из них поехать с ним, то и другой тоже
захотел поехать. Видно было, что офицеры боялись быть
жертвой своих же наймитов—польских легионеров или алмазовских офицеров, но мы считали не лишним одного из офицеров оставить у себя и вежливо предложили одному остаться
слушать, что будем говорить, для чего он и приехал. С а ш а
с одним офицером уехал. Наш начальник штаба вооруженных
сил тов. Павел получил приказание охранять Совет. Через
полчаса после получения приказания, на крыльце стоял пулемет и все прилегающие к аудитории улицы были заняты вооруженными рабочими. Когда я вышел посмотреть, какие силы
и как охраняется Совет, то со мной вышел также и фрацузский офицер.
Выйдя на улицу, мы увидели совершенно другую картину,
чем было час тому назад. Вооруженные рабочие с серьезными
лицами чутко прислушивались, откуда и с какой стороны
слышится стрельба, а другие товарищи доносили, где находится неприятель. Офицер был очень удивлен, как быстро
переменилась картина и какой образцовый порядок.
Вот при такой повышенной атмосфере мы открыли заседание пленума, и я сделал доклад о ходе событий. Было
принято постановление вооружать рабочих и поддерживать свой
Совет. На 8 часов вечера мы назначили заседание президиума
в союзе строительных рабочих. Я опоздал и пришел немного
позже 8 часов. Войдя в союз строительных рабочих, я был
удивлен, как быстро наши товарищи умеют перейти на военное
положение: повсюду при входах часовые, внутри много народа,
многие с винтовками, бомбами, на столах лежало много патронов и хлеба. Члены правления на боевом посту.
— Где президиум?—спрашиваю.
— Ушли в городскую управу.
Стрельба, правда, прекратилась; повидимому, д'Ансельм
принял энергичные меры, чтобы все разнузданные части, кроме

французов, в тот же вечер ушли из города. И они ушли,
иначе неминуемо было бы сражение на улицах города между
поляками и алмазовскими бандами, с одной стороны, рабочими
и французскими солдатами—с другой, ибо не подлежит сомнению, что французские солдаты стали бы на сторону рабочих. Это знал д'Ансельм, и этого он боялся.
В городской управе мы заняли кабинет городского головы.
Тут телефоны, пишущие машинки,—стало удобнее управлять
восстанием рабочих. По телефону мы сообщили начальнику
тюрьмы, что арестованный и находящийся в тюрьме т. Курс
от имени С. Р. Д. назначается комиссаром тюрьмы, и все его
приказания подлежат исполнению Это было немедленно исполнено. На другой день утром союз пекарей послал вооруженный отряд, состоящий из членов союза пекарей, в тюрьму в
распоряжение т. Курса.
В 10 часов утра т. Курс вызвал меня к телефону и сообщил, что белогвардейцы, проходя мимо тюрьмы, обстреливают последнюю, и если не прибудет помощь, то он не ручается, что уголовные арестанты останутся в тюрьме. Тут же
т. Лидов, находившийся на Пересыпи, спрашивал по телефону президиум, что делать с арсеналом, который находится
на Пересыпи и охраняется румынскими солдатами.
В президиуме были налицо Елена Соколовская, Фельдман
и я. Посоветоваться с ними было невозможно: им нужно было
отвечать другим, и я от имени президиума дал директивы
т. Лидову: арсенал взять по возможности без кровопролития.
Но не забудем, что т. Курс в тюрьме и нуждается в помощи,
а послать туда еще вооруженных рабочих бесполезно, ибо
т. Курс говорил, что тюрьма обстреливается артиллерийским
огнем, и это грозило опасностью всем политическим арестованным, которые в данное время охраняли тюрьму. Я с Фельдманом
решил пойти к д'Ансельму и требовать от него принять меры.
С самого утра начали уходить последние французские
части, которые должны были уйти через Румынию. Вся думская площадь, весь бульвар и часть Пушкинской улицы были
заняты военными частями; солдаты грузились; снимали с огромных грузовиков шины, моторы, оставляя нам одни доски.
Площадь стала похожа на кладбище.

Вот в это время мы с Фельдманом вышли из управы, направляясь к д'Ансельму, но т. Фельдман был уже до того утомлен, что ему стало дурно, и присел на камень. Немного
отдохнув, мы продолжали путь. Вдруг невероятная суматоха:
французские солдаты (их было несколько тысяч на бульваре),
бросая винтовки и амуницию и передавая друг другу слово
„большевики", буквально удирают в порт; мы слышали только
громкий хохот и слово „большевики".
Мы остановились, не зная, в чем тут дело. Французские
товарищи постепенно остановились и вернулись обратно, успокоившись. Выяснилось, что к управе подошел наш первый
рабочий вооруженный отряд. Впереди отряда на лошадях
ехали начальник отряда т. Макар и еще некоторые товарищи,
вероятно, партийные-металлисты, „комсостав" с пулеметами
и красным знаменем. Вот это и послужило поводом к суматохе. Отряд, подойдя к думе, быстро поднял на крыше флаг,
установил пулеметы и т. д.,—словом, вооруженные рабочие
охраняли свой Совет.
Придя к д'Ансельму, мы были немедленно приняты. Генерал выслушал все, что мы от него требовали. Он подошел к
плану г. Одессы, посмотрел, где и откуда белогвардейцы бомбардируют тюрьму, и тут же велел поторопиться частям, находящимся на бульваре, чтобы они двинулись в тыл к белогвардейцам. Мы стали упрекать генерала в невыполнении
взятых на себя заданий охранить город в течение 3-дневной
эвакуации; в городе совершается грабеж, а бороться с ним
приходится одним рабочим и т. д. Генерал, по его словам,
не представлял себе, что мы (т.-е. Совет) имели такой авторитет, и что мы можем проявить такой порядок и дисциплину.
Когда мы вышли на бульвар, то последние ряды французских солдат находились уже на Пушкинской улице и двинулись
быстрее в тыл белогвардейцам. На рейде виднелось много кораблей, но для чего они там остановились, мы еще не знали.
Придя обратно в управу, т.-е. в президиум Совета, мы
узнали новость: Лидов сообщил с Пересыпи, что/; арсенал
взят без кровопролития и что весь район в руках рабочих.
Из другого рабочего района, из Молдаванки, сообщили, что
борьба с налетчиками идет успешно.
Черная Книга.—26.

Президиум был похож на кипящий котел. Уйма народа,
все активные работники были заняты по районам, а в президиуме несколько товарищей просто разрывались. В кабинете
президиума стучали машинки, и был такой шум, что невозможно было говорить. Я узнал, что есть еще один кабинет, но
там еще находится „дума". Мы с Фельдманом взяли наши бумаги и пошли туда. Войдя, мы глазам не верили: „думцы"
„занимались" з а своими письменными столами. Правда, активный эсэр и „думец" Фридман стоял, одетый в пальто, и видно
было по нему, что ему было не до „думы". Он на нас ехидно
посмотрел.
Я и Фельдман обратились к „думцам" со следующими
словами-'
— Народ больше не нуждается в ваших услугах. Вы
свободны.
Некоторые из них горько улыбались, а Фридман кривил
лицо от злости.
— Помилуйте, ведь это же неслыханно! Нескольким безусым мальчишкам из портных и переплетчиков весь город
верит и подчиняется, а нас, старых эсэров и меньшевиков,
выгоняет.
Так, наверно, думали господа эсэры и меньшевики, когда
мы их выгнали из кабинета.
Я вышел в коридор позвать нескольких товарищей для
совещания. В коридоре ко мне подошел необыкновенно высокого роста мужчина и спросил:—Вы председатель Совета?—
и, получив утвердительный ответ, продолжал:—Я Самойлов,
бывший одесский генерал-губернатор до революции. Сейчас я
ведаю при управе продовольственным отделом. В городе нет
хлеба и его нужно достать. У вас аппарата еще нет, и мне
необходимо для этой цели проработать еще несколько дней.
Но я бывший генерал, меня могут арестовать,—дайте мне бумажку, которая освободила бы меня от ареста, а я позабочусь
насчет хлеба.—Достанете ли вы хлеба—я не знаю, но бумажку я вам дам.—Конечно, хлеба „ т о в . " Самойлов не достал.
Составили несколько отрядов из вооруженных рабочих и
послали их занять телеграф, почту, казначейство и госбанк,
но мы знали, что они охраняются французами. Мы не хотели

лишнего кровопролития, а потому я один отправился к генералу д'Ансельму предупредить его, чтобы он снял свои караулы
из всех учреждений. Генерал без всяких разговоров немедленно исполнил наше требование. Больше я уже д'Ансельма
не видел.
В ночь с 3-го на 4-е апреля была взята контр-разведка;
кроме всяких интересных бумаг, было найдено на чердаке
несколько опознанных трупов, повидимому замученных в
последнюю ночь.
В 6 часов на рассвете мы получили донесение от коменданта города тов; Левковского, что он лично об'ехал весь
город, повсюду спокойно, рабочие пикеты везде в достаточном
количестве.
В самой управе, в зале, где так недавно расхаживали
эсэры, кадеты, меньшевики, теперь на мягких креслах, держа
винтовки возле себя, сидят рабочие, которые пришли охранять свой Совет. Никто не спал, шумели всю ночь, и когда
я зашел в зал, товарищи меня угостили первыми реквизированными консервами.
— Вот это все, что у нас есть,—говорили товарищи, и так
как я почти не ел уже целых 20 часов, то угощением остался
очень доволен.
В 8 часов утра, когда я поехал в свой союз швейников,
в городе было полное спокойствие, население ликовало. Днем,
после обеда, в город вступил Григорьев. Его партизаны не
внушали нам доверия к себе, и мы с нетерпением ожидали
Красную армию.
Возле Совета уже собрались целые вереницы просителей,
надо было организовать отделы; началась новая кропотливая
работа „всерьез и надолго".
Ф . Б о л к у н.

КАК МЫ РАБОТАЛИ В ОККУПАЦИОННЫХ
ВОЙСКАХ
(Воспоминания)
Империалисты
Победа пролетариата в России вызвала бев Одессе
шеную ненависть и желание сокрушить во что
бы то ни стало первую в мире республику Советов. Разгромив немцев, торжествующая Антанта бросила свои полки на
нашу страну. На севере—Мурман, на юге—Кавказ и Украина
сделались плацдармом для наступления Антанты. Украина
являлась особенно лакомым куском, благодаря своим естественным богатствам и прекрасным природным условиям.
Изгнание из Украины немцев или, попросту говоря, оккупацию ее взяла на себя Франция, пославшая сюда десятки
военных судов и десятки тысяч солдат, вооруженных по последнему слову военной техники.
Одесса сделалась военной базой французской армии и
флота. Начиная с ноября 1919 г., в Одессу чуть ли не
еженедельно приходили транспорты с французскими войсками,
сначала белыми, а позже и цветными. Кроме того, в Одессу
прибыли военные суда различной величины и мощности,
среди которых были и такие гиганты, как броненосец „Мирабо", „Эрнест Ренан", „Жюль Мишле", „Жюстис" и друг.,
кроме нескольких миноносцев и канонерских лодок. Французские войска были расквартированы в городе, главным образом
белые части, крупные же части продвигались вглубь страны,
где образовался фронт против григорьевских войск.
Французы хоВо главе оккупационного отряда стоял ген.
зяиничают
д'Ансельм, бывший раньше на Салоникском
фронте. Его штаб находился в „Лондонской гостинице", и часть
города, прилегавшая к бульвару, была об'явлена французской
зоной, куда пропускали по особым пропускам. Фактическими
хозяевами города являлись французы, несмотря на то, что по
соглашению с Деникиным градоначальником был назначен

русский генерал. Французские империалисты шли под лозунгами защиты „свободы и демократии" от захватчиков-большевиков. И широковещательные воззвания к гражданам Одессы
были переполнены угрозами в отношении злоумышленниковбольшевиков и обращались к „благоразумию" граждан, приглашая их сохранить „спокойствие".
Радость бурБуржуазия радовалась, так как в лице франжуазии
цузов она видела крепкую власть, которая охранит ее от посягательства большевиков; мелко-буржуазные же
партии, меньшевики и с.-р., находились под гипнозом „демократии" французских империалистов и лишь озабоченно поучали французские военные власти, как нужно держать себя,
чтобы не вызвать недовольства демократической части населения. Местная радикальная газета, считавшая себя беспартийно-социалистической, „Одесские Новости" напечатала жирным шрифтом статью „Добро пожаловать" в тот день, когда
первый французский отряд пристал к берегу.
Матросы бро
По одесским улицам запестрели формы франдили в потем- цузских моряков и солдат, а также греческих
ках
частей и польских легионеров, так как вместе
с французскими частями прибывали и последние. Преобладали
все же французские части, которые были расквартированы по
различным казармам и в различных частях города. Среди
французских солдат, особенно моряков, было много парижских
и лионских пролетариев, которых война переодела в военную
форму. Они плохо вначале разбирались в том, что совершается
у нас, и были преисполнены патриотического задора. Они
были уверены, что большевики—разбойники, захватившие обманом власть в стране, в чем их старательно уверяли не
только буржуазные, но и социалистические французские газеты. Так, один французский солдат, парижский булочник,
старался меня убедить, что большевики потому захватили
власть, чтобы уступить ее затем кайзеру Вильгельму.
Зарождались
Но мало-по-малу в души французских морясомяения
к о в и с о л д а т стало вкрадываться сомнение. Они
видели, что их приходу радуется буржуазия, а рабочие в лучшем случае сумрачно молчат. Революционная действительность очень медленно делала свое дело. Но, если французская

армия и флот, победившие немцев в течение каких-нибудь
трех месяцев, разложились настолько, что сделались негодным
оружием против пролетарской революции, то этим мы обязаны
в значительной степени деятельности „иностранной коллегии",
которая сорганизовалась при подпольном областном ревкоме
и которая погибла, выполнив свое дело.
Иностранная
Во главе коллегии стояли тт. Жак Елин,
коллегия
Мишель Штиливкер, Изя Дубинский, Александр Винницкий, Вапельник и приехавшая позже французская гражданка Жанна Лябурб. Жак Елин был послан специально для этой цели ЦК нашей партии из Москвы. Иностранная коллегия состояла из бывших политических эмигрантов во Франции. Работал в ней и я, а также и некоторые другие товарищи, писавшие во французском органе
„ Л е Коммунист". Жак Елин, бежавший во Францию из
царской тюрьмы еще в 1908 году и вернувшийся оттуда
в 1917 году, говорил по-французски, как истый француз,
так что французские моряки отказывались признать в нем
русского.
Жак Елин взял на себя работу во французском флоте, а
остальные товарищи—в армии. Знакомства с французами заводились в одесских кабачках, которые очень охотно посещались
французскими солдатами и особенно матросами. Вот картина
такого знакомства.
Встречи в поПриходим мы с братом в погребок, кажется,
гребках
помещавшийся в Красном пер., где играл воспетый Куприным музыкант Сашка. Садимся з а столик. З а другими столиками сидят французы. Жак на языке „ А р г о " (наречье парижского простонародья) обращается к соседям-матросам. Те обрадовались родному наречию; после нескольких
фраз они приглашают нас сесть з а их столик. Начинается
оживленная беседа, в которую осторожно для начала вкрапливаются политические темы. Вечер кончается тем, что назначается свидание на следующий день. А на следующий
день уже широко обсуждаются политические вопросы, и когда
французские моряки узнают, кто такие большевики и з а что
они борются, они заявляют свое сочувствие большевикам и
готовность бороться з а дело рабочих.

Как шла
Среди французских моряков у брата окаработа
залось несколько знакомых по Парижу рабочих,
из которых одного звали, как я помню, Селестен. Они-то
первыми и сделались самыми горячими большевиками. Круг распропагандированных матросов все расширялся, причем их с
трудом приходилось убеждать в необходимости конспи рации
непривычной для них. Почти на всех судах, спустя уже короткое время, были распропагандированные матросы. Кроме
устной агитации, велась и письменная.
Иностранная коллегия издавала печатный орган на французском языке под названием „ Л е Коммунист", которого вышло около десятка № № , причем первый № по ошибке типографии
вышел с заголовком „ Л я Коммюнист", что значит коммунистка."
Кроме газеты, выпускались листовки, из которых первая, насколько я помню, вышла под заголовком „Солда э матло, кэ
ву фет иси?"—„Солдаты и матросы, что вы тут делаете?" Распространялись листовки через нашу подпольную организацию
комсомола или следующим образом: нанимался мальчишкаразносчик газет, которому давалась пачка воззваний и несколько рублей денег за труд. Он становился на берегу и
раздавал воззвания французским матросам и солдатам, толпами
сновавшим там. Раздавши воззвания, он немедленно исчезал.
Ночью на
Когда на корабле имелось уже достаточное
судах
количество распропагандированных
матросов,
Жак Елин предпринимал поездки на суда. Поездки эти обставлялись следующим образом: портовый комитет нашей
партии поручал отвозить на корабль Жака двум или трем
товарищам морякам, членам партии. Ночью они ждали его с
лодкой. Он приходил и переодевался быстро во французскую
форму матроса, которой его снабдили друзья-матросы. Он
становился совершенно неузнаваем, ничем не отличаясь от
любого матроса-француза (он сам не мало плавал на судах).
Тихо под'езжали к броненосцу. Там его уже ждали. Ему
бросали канат, и он взбирался на борт корабля, оставаясь
там несколько часов. На корабле он имел широкую аудиторию
слушавших его жадно матросов. Через несколько часов под'езжала лодка и забирала Елина на берег. Он побывал почти
на всех крупных судах, команда которых была настолько

революционизирована, что ее трудно было удерживать от
выступления.
Генералы
Благодаря самоотверженной работе иностранв испуге
HQg
коллегии, на всех судах и частях образовались нелегальные комитеты, во главе которых стоял исполнительный комитет оккупационных частей, куда входили Жак
Елин, Мишель Штиливкер, Винницкий и Жанна Лябурб, а также
представитель французских войск и флота. Как глубоко были
разложены французский флот и армия, можно судить по тому
эпизоду, который рассказывал мне тов. Северный. На следующий день после расстрела французской коллегии, сидевший
тогда во французской контр-разведке тов. Северный подвергался допросу, который велся начальником французской
контр-разведки. Тот был в отчаянии и, обращаясь к т. Северному, сказал:
— Вот посмотрите, что сделали ваши товарищи-большевики. Они в несколько месяцев разложили великую армию,
которая сражалась и победила у Вердена.
Иностранная коллегия, однако, поставила себе целью не
только разложить, но и сорганизовать французских моряков и
солдат. Для этой цели и были сорганизованы упомянутые
выше судовые и полковые комитеты и возглавлявший их
исполнительный комитет. Ф л о т был революционизирован
раньше, и уже в конце января 1919 г. представители флота
указывали, что у них все готово и что флот может выступить. Но армия не была еще готова, так как части менялись, в ее состав входили и цветные войска, менее развитые,
чем французские моряки и солдаты. Моряки торопились с
об'явлением восстания и их приходилось сдерживать. Наконец, армейские части были достаточно распропагандированы.
1-го марта 1919 г. в кафе Скведера (на Гаванной ул.) в 7 ч.
вечера должны были собраться для окончательного сговора
о дне восстания (он предполагался 7-го марта) члены исполнительного комитета: Жак Елин, Штиливкер, Синицын, Жанна
Лябурб и два француза. Кроме того, в воскресенье 2-го марта
на Думской площ. должны были собраться под видом гуляющей публики представители судовых и армейских комитетов,
чтобы узнать о дне восстания и согласовать действия.

Расстрел ино^ последний раз я встретил Жака 1-го марта
странной кол- в 5 ч. вечера на Садовой ул., когда я шел на
заседание редакционной коллегии подпольного
„Коммуниста". Он остановил меня, сообщил о заседании и
просил сказать, что предварительно зайдет к себе на квартиру, просил часам к 9—10 быть у него. Зайдя к нему в указанное время, я его не застал и решил, что он задержался на
заседании. Больше я его не видел живым.
На следующий день я зашел утром к Жаку, но хозяйка
заявила, что он не приходил ночевать. Немедленно я побежал
на конспиративную квартиру (Нежинская, 27), где надеялся
увидеть кого-нибудь из членов партийного комитета. Там я
увидел серба Радкова, работавшего в нашей организации и
приехавшего с Жанной Лябурб из Москвы. Он не знал, что
я брат Жака, так как мы работали под различными кличками, и
рассказал мне, что ночью расстреляны 10 чел., в том числе
Жак, Мишель и др. Часам к 7 веч. 1-го марта в квартиру на
Пушкинской, 58, где жила Лябурб и он, ворвалась ватага
офицеров, произвела обыск и арестовала Лябурб, его и семью
Лейфман, в квартире которых она проживала, захватили также
случайно пришедшего в гости к семье Лейфман Швеца. Их
привели на Екатерининскую площ., № 7, где помещалась
французская контр-разведка. Там они уже застали арестованных Жака, Мишеля, Винницкого и девушку, неизвестную ему
(Марию Лиман). Стали допрашивать. Допрашивал седой, аристократического вида французский офицер. Первым вызвали
Жака. Допрос велся по-французски. Этого языка Жак не
„понимал". Во время допроса избивала рукояткой револьвера
какая-то белокурая женщина. Против него показывал невысокого роста французский солдат—брюнет. Жака до того
избили, что он замертво упал на пол... Такой же процедуре
подвергли и Мишеля и Винницкого. Избивали также и женщин. Потом их всех усадили на грузовик и повезли по направлению к тюрьме. В пути Мишелю Штиливкеру сломали ногу,
так как он пытался вырваться. У еврейского кладбища автомобиль остановился и серб услыхал приказание: „Туши огни".
Тогда он понял, что дело плохо. Так как он стоял у края
автомобиля, то, ударивши стоявшего подле него офицера, он

выбросился из автомобиля и пустился бежать. Началась
стрельба, но он благополучно скрылся. Убегая, серб услыхал
залп—-очевидно, расстреляли бывших в автомобиле. Вскоре
пришла Елена Соколовская, которой он повторил тот же рассказ. Вначале мы думали, что Радков и есть предатель, и он
был арестован. Но его спас тов. Северный, вскоре выпущенный из контр-разведки, высказавший уверенность, что Радков
не мог предать иностранную коллегию.
Кто же их предал? Товарищ Северный, сидевший во
время ареста иностранной коллегии во французской контрразведке, высказал следующие соображения по этому поводу:
в том же помещении, где помещался он, находился французский солдат. Последний был на положении полуарестованного.
Его водили по камерам, чтобы он присматривался к заключенным—не узнает ли он их. На тов. Северного француз
производил впечатление человека, который, узнавая, не хочет
узнавать. Видно было, что эта роль ему навязана. Может
быть, француз сам попался, и ему была обещана жизнь, если
он выдаст соучастников. Возможно, что это и есть тот самый
солдат, который показывал против арестованных. Сказать это
с уверенностью, во всяком случае, трудно.
Через два дня был арестован на французском балу и
убит Вапельник, а дней через 5 после расстрела иностранной
коллегии был убит Дубинский. Он был расстрелян по приговору
французского суда. О его поразительном мужестве рассказывал
мне т. Северный. Изя Дубинский держал себя так, что вызвал к
себе уважение даже со стороны французских палачей. Начальник французской контр - разведки сказал Северному:
— Вы, большевики, можете гордиться, что у вас такие
приверженцы. Когда его перед расстрелом спросили о последнем желании, он попросил папироску, которую спокойно
выкурил, после чего был расстрелян.
Почему иностранная коллегия была расстреляна в ту же
ночь, когда ее арестовали? Я думаю, потому, что французские
военные власти боялись попыток к освобождению арестованных со стороны французских частей. Жак мне раз говорил:
„Если меня арестуют, но не расстреляют в тот же день—
французские матросы меня выручат".

Какова судьба двух французов, которые должны были
явиться на заседание в кафе Скведера? Я думаю, что они
погибли. Когда мы взяли власть в городе, то на чердаке того
флигеля, где помещалась французская контр-разведка, было
найдено два мужских трупа повешенными. Весь город ходил
, на опознание их, но никто не опознал.
Трупы расстрелянных в ночь на 2-е марта были свезены в
морг. Когда рабочие узнали о происшедшем, то в день похорон
расстрелянных, в четверг 3-го марта, готовилась огромная манифестация. Десятки тысяч рабочих явились к моргу с венками,
на которых красовались революционные надписи. Но трупы
были ночью украдены; за ними явился автомобиль и увез их
на кладбище. Толпа направилась на кладбище, где могила
погибших революционеров была засыпана венками. На кладбище отряды конных и пеших полицейских врывались в толпу
и избивали и арестовывали отдельных лиц.
Иностранная коллегия почти вся погибла. Но дело было
сделано. Ф л о т и армия уже не годились для борьбы с большевиками. Восстание не состоялось, благодаря гибели наиболее
активных деятелей иностранной коллегии. Но когда д'Ансельм
захотел бомбардировать революционный город, то матросы
отказались стрелять из судовых орудий.
Поздним отголоском предполагавшегося грандиозного восстания французской окупационной армии и флота является
неудачное восстание на броненосце „Мирабо" 20 апреля 1919 г.
у берегов Севастополя, во главе которого стоял т. Марти.
В. Е л и н.

КОШМАРНАЯ НОЧЬ В АМБАРЕ
Во время оккупации южной Украины французами и греками я с семьей жил в Херсоне на Михайловской улице.
Когда началось наступление Советских войск, оккупанты
оказали такое сопротивление, так цепко держались з а город,
что вследствие ожесточенных артиллерийских боев население
последние две йедели вынуждено было прятаться или в нижних
этажах домов или в подвалах, почти не выходя на улицу.
Много страхов и волнений пришлось пережить в течение этих
тяжелых двух недель. Но поистине ужасное началось накануне ухода союзников. В два часа дня. во время сильного
боя, в наш двор с бранными криками и стрельбой ворвался
отряд греков в количестве 15 человек. Греки стреляли по
квартирам, по сараям, по подвалам, выгоняя всех жителей во
двор, ставя выбежавших людей к стенке, с приказом поднять
руки вверх. Греки были настолько раз'ярены, так дико и
грубо обращались с нами, что мы были уверены, что наступил наш конец, что перед своим уходом они, в бессильной
злобе, хотят всех нас расстрелять,—и что спасение не успеет
притти. Зная иностранные языки, я пытался заговорить, пытался выяснить, почему нас, как преступников, ставят к стенке,
но ничего не мог добиться: в ответ раздавались только грубые
крики и брань. Через несколько минут во двор вбежали два
греческих офицера. Они заявили, что на город упорно наступают Красные войска, но что, по решению командования,
Херсон ни в каком случае сдан не будет и что, в целях обороны, нижние части улиц, прилегающие к порту, будут превращены в окопы,—жители же, для безопасности, должны
временно перейти на крейсера. И вот, согнав из нашего дома
человек 30, греки выстроили всех в шеренгу и заставили
бежать по улице к берегу, вдоль стен, с поднятыми руками,
а сами все время отстреливались. По дороге несколько человек из нашего дома было убито, некоторые упали ранеными,

причем нельзя было понять, от случайных ли это пуль, свистевших по улице, или просто от пуль наших конвоиров.
На крейсера нас не направили, а, подобно стаду, загнали
в находившийся на берегу пустой хлебный амбар: до амбара
добежало лишь человек двадцать, остальные же погибли по
дороге. В амбаре находилась огромная толпа народу, человек 500,—мужчины, женщины, дети, старики,—всё жители
нижних улиц, согнанные таким же порядком, как и мы. Стоял
непрерывный плач детей и горькие, гневные, негодующие,
растерянные возгласы взрослых, метавшихся в волнении, в
отчаянии, в беспомощности. Оказалось, что загонять людей
в амбар союзники начали еще с 11 часов утра. Никто не знал,
в чем дело, что нас ждет. А плач детей и истерики женщин
доводили нервы до наивысшего напряжения. С крейсеров и
миноносцев, стоявших в гавани как раз против хлебных амбаров, шла непрерывная орудийная стрельба по городу и по
противоположному предместью: нас превратили в живую стену,
в живой барьер, рассчитывая, что наступающие Красные войска,
благодаря этому, лишены будут возможности отвечать артиллерийским огнем, чтобы не попасть в нас, мирных жителей.
Впоследствии оказалось, что Красные части ничего о таком
оборонительном приеме союзников не знали. И вот мы в
течение всей ночи, в абсолютной темноте и неизвестности, находились под орудийным, пулеметным и бомбометным огнем,—
в страхе, в ужасе, в непередаваемом кошмаре, — ожидая
каждую минуту, что в амбар попадет снаряд, и мы погибнем.
Плакали уже не только дети. В ужасе рыдали взрослые, в
разных углах во мраке раздавался пронзительный истерический хохот,—впечатление было такое, что мы находимся в
сумасшедшем доме среди безумных, диких людей. Некоторые
действительно сошли с ума, кричали что-то невероятное, уже
нечеловеческими голосами, нечленораздельно ухали и вопили,
наводя жуть, о которой страшно вспомнить. Все это было
свыше человеческих сил.
Около часу ночи по шуму и крикам на берегу мы поняли,
что греки стягивают все свои силы, подвозят раненых, снаряжение, войсковое имущество. По берегу шла суета, доносился тяжелый гул многочисленных человеческих голосов.

Нам, в амбаре, казалось, что греки уже уходят окончательно,
что они перебираются на экскадру,—и что, вероятно, в город
уже вступили Советские войска. Но потом выяснилось, что
мы ошиблись: греки только сосредоточивали свои части,
чтобы крепким, упорным ударом отбить Красных, которых в
городе еще не было. Наши ужасы продолжались. Бой шел
непрерывно до 6 часов утра, все возрастая в ожесточении.
Потом наступило какое-то смятение, временное ослабление
стрельбы. Мы поняли, что в город вошли Красные войска.
Через очень небольшой промежуток стрельба разгорелась
вновь,—на этот раз не столько с берега, сколько с судов.
Морские орудия с крейсеров, подобно невероятному грому,
сотрясали землю. Стрельба шла по городу и своей оглушающей силой покрывала все. Только после двухчасового обстрела греки поняли, что решительный бой для них проигран,—
и начали отчаливать от пристани. Отплывая, они в бессильной ярости пустили в паш амбар два снаряда. Снаряды взорвались с ужасным, потрясающим грохотом. Не прошло и
нескольких секунд, как наполненный людьми амбар горел со
всех сторон. Было много убитых и раненых. Люди метались
в живом костре, кидаясь к выходу, в надежде спастись. Но
кто в первые мгновения бросился наружу, был убит наповал
или разорван на части снарядами, так как отплывающие греки
продолжали стрелять по амбару. Я с семьей оставался в
амбаре до последней возможности. И только тогда, когда мы
стали уже задыхаться от дыма и на мне начала загораться
одежда, я схватил жену и ребенка и кинулся вон, через трупы,
через куски окровавленного человеческого мяса, не зная, куда
бежать, где спастись. Греки продолжали стрелять, и снаряды
рвались по всему берегу. В некотором отдалении я увидел
другой амбар и бросился с семьей туда. В этом амбаре тоже
было набито около трехсот человек, и так как там лежал
каменный уголь, люди в страхе стали окапываться и прятаться
з а углем. Но не прошло и десяти минут, как греки пустили
сюда сразу несколько снарядов,—и амбар вспыхнул живым
огромным факелом. Люди в ужасе кинулись к выходу, топча
и давя друг друга. Много стариков и слабых старух, а также
детей, было затоптано: они сгорели вместе с амбаром.

Выбежав, мы метались по берегу, не находя места, чтобы
укрыться от смерти. Греки открыли по нас пулеметный огонь.
Спасаясь, мы добежали по набережной до трактира, что стоял
на Воронцовской улице, и хотели там спрятаться. Однако, засевшие в трактире местные греки не хотели нас сначала туда
пустить. Отчаяние придало нам силы, мы принялись ломать
окна и двери и, несмотря на сопротивление, проникли в дом.
Только таким образом нам удалось спастись.
Опомнились мы и пришли в себя от перенесенных ужасов
лишь часа через два. Отцы не находили своих детей, дети не
знали, где их родители. Плач и горе стояли в нашем грязном
случайном пристанище.
Этой безумной ночи я никогда не забуду. В течение
страшных часов я поседел совершенно и потерял способность
речи. Лишь через некоторое время, успокоившись, я начал
говорить, с трудом овладевая словами и припоминая их, как
сквозь сон.
Член союза Водтранс
И. К о г а н .

ОТСТУПЛЕНИЕ СОЮЗНИКОВ ИЗ ХЕРСОНА
Вольную и беспечную жизнь вели французы и греки в
Херсоне, как победители в побежденной стране. Буржуазия
своими слепыми глазами радовалась заморским гостям, а нам,
рабочим, на своей шкуре пришлось испытать всю сладость
союзнического режима, и мы тогда же видели, чем все это
кончится.
Жил я тогда на Военном, около крепости, по Конной улице,
в доме Заботина. В этом доме проживало несколько дворянских семейств, в которых были девицы на возрасте. И вот
французские и греческие офицеры проторили к этим барышням
торную дорожку: почти каждый день устраивались вечера, с
танцами, с музыкой, с пением. А в рабочих семьях в соседних домах в это время, кроме горя и слез, ничего не было, так
как не осталось почти ни одной семьи, где бы не было произведено обысков, арестов—и почти из каждой кто-нибудь
сидел в тюрьме, схваченный по одному подозрению в большевизме. Нас, живущих в заботинском доме, не трогали: очевидно, благодаря привлекательности дворянских девиц, мы не
попали ни в тюрьму, ни в крепость и имели возможность
видеть всю праздность и легкомыслие пришедших на победоносную прогулку союзных офицеров.
И вдруг, среди веселья балов и треньканья роялей, со
стороны поля громко бахнул орудийный выстрел: по всему
Военному в миг пронеслась весть, что на Херсон наступает
с красными революционными войсками Григорьев. И сразу
вся обстановка изменилась. В эту же ночь в трех рабочих
квартирах нашего дома были произведены обыски. Союзное офицерство потеряло свою счастливую беспечность и, заходя к девицам, уже опасалось и явно говорило, что, если не
будет прислано подкрепление из Одессы, то придется отступить.
Когда бои усилились и орудийная стрельба приняла систематический характер, все население нашего дома собралось

в одной квартире подвального этажа. Дворяне сначала чувствовали себя очень брезгливо и неловко в обществе рабочих, и
даже пытались сторониться, но, чем сильнее становилась
стрельба, тем они все ближе, все теснее жались к нашему
брату: им суеверно казалось, что на то место, где сидит рабочий, никакой снаряд не может упасть.
На пятый или на шестой день мы оказались в очень затруднительном положении—попали между двух артиллерийских
огней. Выходить во двор было опасно, так как по каждому
вышедшему сейчас же начинал строчить пулемет, а между тем
запасы продовольствия и хлеба исчерпались—начинался голод.
Только один домовладелец имел буквально все в изобилии,
но даже в таком тяжелом положении не позабыл своей волчьей
привычки: начал продавать продовольствие по высоким ценам
и притом исключительно з а наличный расчет. И, как сейчас,
помню едкую картину: дети рабочих плачут, просят есть, а у
домовладельца корки хлеба без денег нельзя выпросить. Видя
такое бессердечие, мы с товарищами ночью произвели вылазку
в домовладельческий сарай и достали немножко муки и двух
куриц. С этой добычей мы пробрались в мою квартиру и, так
как огня в кухне разводить было нельзя и никакого подходящего помещения, чтобы безопасно разжечь примус, не было,
мы забрались в уборную и там, в тесноте, неумело принялись
з а приготовление пищи.
Так прошла ночь. Утром мы вышли, осторожно заглянули
в окно,—и вот видим: с поля, от перелеска, бегут по направлению к крепости греческие солдаты. В этот момент из крепости навстречу бегущим затрещали пулеметы, и сейчас же
выскочили верхом на лошадях французские офицеры с обнаженными шашками, показывая грекам назад, к перелеску, откуда наступали войска Григорьева. Один из отступавших
греков, наверное капрал, подбежал и, держа руку под козырек,
начал что-то об'яснять. Французский офицер секунду послушал и вдруг несколько раз ударил плеткой стоявшего перед
собой и вновь стал показывать на перелесок. Офицеры сейчас же ускакали в крепость, и оттуда снова затрещали пулеметы. Греческий отряд повернул, кинулся назад и скоро
скрылся з а постройками и белыми хижинами Военного.
Черная Книга,—27.

Орудийный огонь между тем усилился. Не успели мы
спуститься в подвал и раздать детям только-что испеченные
на примусе лепешки, как в наш дом бахнул снаряд. Взрыв
был страшный. Слетела крыша, лопнули и высыпались стекла,
повалил густой дым, но, к счастью, пожара не произошло.
Выйти из здания не было никакой возможности: весь воздух
свистел от пуль, от осколков снарядов—и выходить можно
было только на верную смерть. Весь этот день и всю ночь
мы провели в большом волнении, причем волнение в нашем
подвале было разное: помимо непосредственной опасности от
стрельбы, в равной мере угрожавшей нам всем, мы, рабочие, с тревогой и опасением думали, хватит ли у Красных войск
достаточно сил, чтобы победить союзников,—а буржуазия,
сидевшая тут же, волновалась за союзников и вслух молилась
богу. На этих людей напал сильнейший страх, среди них был
один царский офицер,—и им все казалось, что большевики,
вступив в город, начнут беспощадный грабеж и убийства и
без всякого разбора расправятся с ними.
С наступлением темноты со всех сторон усилилась пулеметная стрельба. Мы сидели в подвале, как кроты в норе,
едва слышно разговаривая. Женщины и дети, измученные
продолжительным подвальным житьем в скученном состоянии,
заснули. В конце ночи заснули и мы. Потом вдруг просыпаемся от дробного шума и слышим по тротуару и по улице
мимо наших подвальных окон неисчислимый топот ног бегущих людей. Сначала мы не могли сообразить, что это значит:
отступают ли союзники, или, наоборот, отступил Григорьев со
своими войсками. Потом я не выдержал, приоткрыл ставни,—
и мы пережили радость, которой нельзя выразить словами:
мы увидели серые шинели Красных войск, бегущих к крепости
вслед з а отступившим врагом. Медлить было нечего,—мы
сейчас же выскочили из подвала и тоже побежали в крепость,
некоторым удалось достать оружие,—они вступили в перестрелку наравне с отрядами Красных войск.
В крепости мы увидели потрясающие следы союзнических зверств: в бывших пороховых погребах лежало несколько
изуродованных трупов рабочих, замученных из одного только
подозрения, что они большевики. Были трупы с выколотыми

глазами, с отрезанными ушами, с вывернутыми суставами ног
и рук и с другими следами пыток.
А между тем отплывающие французские корабли открыли
орудийную стрельбу по хлебным амбарам на берегу Днепра,
где ими были загнаны сотни мирных жителей. Амбары вспыхнули высоким пламенем, оттуда в беспамятстве стали выбегать
люди, на многих горела одежда,—а союзнические суда застрочили пулеметами, и многие погибли: кто сгорел в амбарах,
кто пал от пуль.
Вот с каким ужасом и кровью ушли от нас непрошеные
союзники.
Н. С л у з о в .

ЧЕРНЫЕ ДНИ В ХЕРСОНЕ
(Рассказы очевидцев)
I
Войска греко-французов подплыли к Херсону на больших
военных пароходах, вооруженных морскими орудиями, из которых они при своем приближении к городу начали стрельбу
по зданиям и большим хлебным амбарам, стоявшим на берегу.
Высадившись на берег, войска двинулись вверх, к центру города, грабя население и распространяя ужас.
На моих глазах повесили на телефонных столбах двух
молодых рабочих, взятых заложниками из Алешек. На моих
глазах этих молодых рабочих вздернули на проволоке на
столб. Тяжело было смотреть, как человеческие лица переполнялись смертными страданиями, как вытягивались шеи, растягивая налившиеся кровью жилы. Потихоньку подергиваясь,
они застыли навеки, живым укором, никогда несмываемым
пятном для буржуазии, которая всеми силами пыталась задавить великое движение, поднятое замученным классом—пролетариатом. Также на моих глазах расстреляли двух человек,
споривших о чем-то с начальником военного отряда греков.
С диким наслаждением им направили в спину винтовки и дружным залпом прекратили жизнь. Они упали, обливаясь кровью,
подергивая ногами и руками и хватая холодеющими устами
воздух.
А греки, смеясь, шли дальше за новыми жертвами, гордясь
своей неограниченной властью издеваться над рабочим классом.
Вот то „спасение", которого ожидала мести, буржуазия от греков.
Рабочий Волгин.
II
Я еще молод, но мою голову уже посыпала снегом преждевременная старость—это благодаря лакеям мировой буржуазии,
готовым за горсть золота отказаться от самого прекрасного

на земле — любви к своим братьям. Кроме зверских, больше, чем зверских, поступков, греки ничего не принесли—
лишь кровь, разрушения, слезы. Так как я был капитаном и
занимал ответственный пост, а также был деятельным членом
союза „Райкомвод", меня не раз ставили к стенке, как присужденного к расстрелу, и только благодаря счастливо сложившимся обстоятельствам я как-то остался жив, а все мои
товарищи погибли от пуль вражеских винтовок. От этих
зверств весь город был полон стенаний; казалось, как-будто бы
даже стены, холодные и немые, плакали, видя попытки буржуазии удержать своими руками могущественный колосс—
пролетариат, который проснулся и разрывал путы политического угнетения. Последние усилия капиталистических лакеев
не привели ни к чему, лишь оставили еще одну черную страницу о себе в истории человечества.
Капитан парохода „Елизавета" Довженко.
Ill
Когда в 1919 году греко-французские войска пришли в
наш истерзанный капиталистическими коршунами город Херсон, населению казалось, что культурный народ, стоящий на
более высокой ступени развития, более выдержан, чем темные
крестьяне и рабочие Украины, проснувшиеся от царского гнета.
С первого же момента вступления в город начались контрибуции. Греки оказались настоящими бандитами, далеко превосходящими своими зверствами наших доморощенных петлюровских бандитов. Город замер. Казалось, умерла всякая
живая работа. Пустые улицы глядели черепами разрушенных
домов и выбитыми глазами витрин. Редко кто показывался
на улице: с прохожих стаскивали одежду, сопротивлявшихся
избивали шомполами и прикладами до полусмерти. Раздавались целый день выстрелы,—кого-то расстреливали, а с наступлением ночи слышались душераздирающие крики насилуемых женщин и избиваемых детей. Город представлял собою
омерзительную картину, от которой содрогались нервы и кружилась голова.
На телефонных и фонарных столбах раскачивались с
синими опухшими лицами трупы. У них были ужасно высунуты

языки. Трупы разлагались в воздухе, и удушающий смрад
распространялся по городу. Смерть, казалось, царила в
каждом доме, и с секунды на секунду всякий ожидал, что к
нему придут, изобьют, ограбят или убьют. После такого своеволия, награбив на Украине разного добра, греки начали отступать под натиском партизан Григорьева.
Я, будучи больным, лежал в то время дома в постели.
Перед отступлением ко мне зашли три грека и, приставляя
дула револьверов к моей голове, под угрозой смерти требовали денег. Я им ответил, что у меня денег нет вовсе. Тогда
они, с налитыми кровью глазами, начали меня „увещевать"
рукоятками револьверов, и через несколько минут я лежал без
сознания, обливаясь кровью, которая лилась из моей разбитой
головы. Как бы сквозь сон, я слышал еще крики и плач
жены—и больше ничего. Очнувшись, я узнал, что жена просила их не бить меня, но они избили также и ее и, забрав
последнее, что было в комнате, два одеяла, три подушки и
еще кой-какие мелкие вещи,—скрылись. После этого случая я
страдаю частыми головными болями, чрезвычайно мучительными и тягостными. Этот кошмарный поступок не изгладится
у меня из памяти никогда.
Рабочий парохода „Русь" Щербань.
IV
Мне, служащему водного транспорта, приходилось во
время тяжелой интервенции не раз подвергаться опасности
лишения жизни. Скрываясь по подчалкам, как сознательный
фронтовик, я все-таки вел упорную внутреннюю партийную
борьбу против греков. Стальные чудовища греческих крейсеров наводили огненными пастями своих пушек панику на жителей Херсона. Летели снаряды, разрушая дома, превращая
в груды развалин строения. С грохотом обрушивались среди
рвущихся снарядов потолки и стены, гнулись железные балки.
В одном доме после такой бомбардировки оказалась убитой
вся семья. Стены были забрызганы клочьями мяса и кровью.
Кое-где торчали из груд развалин то руки, то ноги.
А когда наступала ночь, разве кто смыкал усталые глаза?
Никто.

От ужаса люди сходили с ума и бродили по улицам.
Ходили женщины, жутко выли, раздирали на себе одежды.
Кто-то кричал про манифест, а там где-то раздавался голос,
звавший сына или отца. А на утро всегда где-нибудь на
перекрестке кварталов застывал окровавленный труп когонибудь из сумасшедших. Пьяные греки с нечеловеческой
дикостью разрушали город, а все лучшее, драгоценное грузили
в ненасытные чрева своих крейсеров.
Подвинскиё.
V
Как только над городом начали проноситься снаряды
Григорьева, греки высыпали на станцию с ключами для разборки рельс. Я был очевидцем, как пять человек крестьян
переходили через рельсы в степь на полевые работы. Греки
задержали их, подозревая в сообщничестве с партизанами
Григорьева, и начали всевозможными способами мучить ни
в чем неповинных крестьян, забивая под ногти железные
гвозди, отрезывая уши. Я не мог на это смотреть, не мог
видеть людей, у которых хватало „цивилизованной" жестокости для отрезывания ушей и выкалывания глаз у живых людей.
Несчастные жертвы в невыразимых мучениях тяжело стонали. Тот, у которого были выколоты глаза, плакал буквально
кровавыми слезами. После—этих людей загнали в крепость и
там долго еще издевались над ними, пока совсем не прикончили ножами.
В крепостной же церкви при мне расстреляли шесть человек,
подозреваемых в несочувствии греко - французской власти.
Летели снаряды от станции со стороны наступавшего Григорьева, а греки жестоко расправлялись со своими несчастными
жертвами, заливая кровью улицы, усеивая их трупами. Многих
топили в Днепре. Жуткое, непередаваемое зрелище представляла собою картина, когда истекающего кровью человека
бросали в реку. А сколько женщин, изнасилованных до смерти,
находили з а кладбищем! Не только живым мстила буржуазия,
но даже и мертвым. Находили трупы с разбитыми в осколки
черепами и выбитыми зубами. Никогда не сотрется из моего
сознания эта кровавая расправа, разве только с окончательным
уничтожением капиталистического строя.
Рабочий Мирный.

VI
Началось с полдня. Григорьев, наступая, еще верстах в
шести от города, слал снаряды. Греки, чувствуя свое скорое падение, издевались над жителями, а когда части партизан показались
около города, в последнем началось массовое избиение населения. Стрельба не прекращалась до вечера, частые залпы
из винтовок и пушек сливались, от этого волосы на голове
становились дыбом. Греки спешно, с помощью прикладов и
шомполов, сгоняли попадавшихся им навстречу жителей на
берег. Я видел, как один грек с нечеловеческой яростью бил
женщину, сопротивлявшуюся, не желавшую итти на берег.
Стоны и вопли стояли в воздухе. Целый ад, казалось, открылся на земле.
На берегу стояла, окруженная плотным кольцом воруженных греков, толпа женщин, девушек, стариков и детей,
которых начали загонять, как стадо, в пустые хлебные амбары,
находившиеся на пристани. Оттуда неслись душераздирающие
крики и вопли, достигшие ужасающего напряжения, когда греки
начали пускать снаряды по амбарам, и те загорелись. Кровавое пламя языками взвивалось к небу, трещали крыши. Из
центра города бежали люди спасать своих родных: у одного
загнали отца, а там мать ломала в отчаянии, руки и, ползая
у ног грека, молила выпустить ее дочь. Амбары горели. Горящие стены с визгом пронизывали сотни пуль, посылаемых
с военных крейсеров, на которых отступали греки.
С одной стороны надвигались григорьевцы, нанося своими
снарядами разрушение, с другой—греки поджигали амбары,
наполненные людьми,—все это представляло поистине ужас.
Но вот упала крыша на задыхающихся в дыму и пламени
людей. С обгорелыми головами некоторые вырывались из
пламени, но пули приканчивали несчастных. З а несколько
минут сгорели амбары с сотнями людей, обратившихся в груды
скелетов, торчащих из обугленной массы. А греки спокойно
отплывали на своих крейсерах домой, увозя драгоценности,
оставив после себя черную память. Это будут помнить наши
дети и отомстят за своих погибших отцов буржуазным гадам,
выбросив всю эту грязь на свалку, где уже лежит много
бывших людей, в роде Романовых и компании.
Рабочий Брик.

СКОРБНАЯ СТРАНИЦА
Чтобы хоть сколько-нибудь представить тот ужасающий
террор, который проводился союзниками над мирным населением Херсона, приводим хронику жертв, помещенную в одном
только № газеты „Херсонский Вестник", вышедшем после
занятия города советскими войсками.
Д о сих пор еще нет возможности выяснить в полном
об'еме количество жертв, имевших место во время последних
событий. Невозможно еще пока и учесть, кто именно погиб в
амбарах.
Среди жителей прибрежной полосы недосчитывается много
людей.
Д о сих пор еще в безумном ужасе рыдают обездоленные
родители и дети, не знающие, какая судьба постигла близких
им людей.
ЖЕРТВЫ НА СТАНЦИИ
Помощник машиниста Богуславский 8-го марта, вечером, сменившись
с работы, по пути домой, к мельнице, был убит греками на площади около
завода Гуревича.
Путевой рабочий К. Корецкий ранен в ногу при разгрузке снарядов
из свалившегося броневика.
Около своей квартиры ранен пулей в ребро слесарь Воронченко.
Воронченко помещен в больницу.
ЖЕРТВЫ
В еврейскую больницу доставлены нижеследующие раненые, пострадавшие во время военных действий: И. Блюмкин, Н. Певный, Б. Безпалов,
Д. Метакща, А. Зибельберштейн, И. Нагочин, Д. Е. Ефимов, М. Каганович.
У. Уманский, Я. Гринзайд, X. Шнеерсон, И. Крамаренко, Т. Суховая,
С. Горилик, Р. Уманская, С. Габер, М. Коробка.
Положение большинства из них тяжелое.
9-го марта, во время оказания помощи раненой женщине, ранен в руку
милиционер 4-го района А. Набоков.
7-го марта от испуга умер Федор Сидороваченко, 57 лет.
8-го марта, в 8 часов дня, ранен шальной пулей в бедро правой ноги
милиционер 4-го района Д. Коробкин, который отправлен в местный лазарет.

9-го марта, около 10-ти часов утра, шедший на службу милиционер
С. Пожалугин на углу Ришельевской и 2-й Форштадтской попал в линию
перестрелки и был ранен в правую руку и в область живота, положение его
тяжелое.
9 го марта по Панкратьевской улице, возле пекарни, собралась толпа,
ожидавшая хлеба. В это время со стороны Забалки раздались выстрелы.
Одной из пуль был ранен И. Черняк, отправленный в больницу.
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ
Во время событий убиты: Я. Скляр и сын владельца мельницы Корабельников.
10-го марта погребены на христианском кладбище убитые во время
военнных действий в Херсоне: Мануйлов Константин, 22 л., Богуславский
Иван, 32 л., Гаврилова Анастасия, 32 л., Салий Ирина, 27 л., Рогнаш Григорий, 26 л., Дончуева Евдокия, 12 л., Бевча Ананий, 25 л , Яковенко, 41 г.,
Лубенко Яков, 62 г., Хаблевская Ксения, 62 г., Генрих Николай, 28 л., Вуколева Елена, 20 л., Гриценко Мария, 16 л., Сухина Ксения, 58 л., Чумак
Владимир, 32 л., Ласорыбов Афанасий, 88 л., жена его Мария, 65 л., Розенберг Федор, 26 л., Перепекина Анастасия, 22 г., Головач Иван, 24 г. Хромцов
Василий, 13 л., Федоров Афанасий, 28 л., Родомазин Михаил, 42 г., Калиниченко Иван, 45 л., Мищенко Агафия, 68 л., и внучка ее Александра, 4 л.,
Маркевич Станислав, 48 л., Шиберев Григорий, 24 л , Могинко Ефимий, 49 л.
и дочь его Ефимия, 15 л., Чумак Анна, 23 л., и муж ее Павел, 30 л., Могинко
Анна, 24 л , и дети ее Ирина 2'/а л. и Владимир, 4 м., Школьников Вячеслав,
служащий херсонской уездной земской управы, 37 л.
СПИСОК ПОСТРАДАВШИХ, НАХОДЯЩИХСЯ НА ИЗЛЕЧЕНИИ
В БОГОУГОДНОМ ЗАВЕДЕНИИ
Хандусенко Климентий, Киселев Афанасий, Григорьев Матвей, Шляпцев
Иван, Каспов Григорий, Корецкий Максим, Плохой Иван, Лесничий Филипп,
Белокуров Василий, Дымченко Ефим, Морозова Елена, Ткаченко Мария,
Яровая Мария, Нагорная Мария, Черникова Серафима.
На излечении находятся также 7 греческих солдат.
НА ЗАБАЛКЕ
В 3-м районе разрушения причинены в домах: А. Стетенко, М. Лукиша,
К. Рубана, И. Богдановича, Д. Мельниченко, И. Иванченко, Т. Росляковой,
И. Григорьева, Т. Фредер, Д. Прутченко, Н. Бороднева, А. Платонова, Б. Васильева, А. Златоревского, П. Винниченко, П. Крипера, В. Всеволодова,
С. Шаповалова, И. Гунцева, Т. Слуцкого, С. Казинского, У. Горловецкого,
Е. Жукотской.
Сумма убытков в этом районе достигает 50000 рублей.
В этом же районе были убйты во время боя: В. Школьников, П. Нешфетов, И. Гофман, М. Гриценко и X. Конрад.

ПОРТОВОЙ РАЙОН
В портовом районе частью разрушены, а частью повреждены дома и
квартиры: И. Кравцова, Е. Казанской, 3. Медведева, Ругнанского, склады,
Мальцевскнх заводов, союз днепровского кооператива, Д. Билика, Афанащенко, земские амбары на Одесской площади и улице Петра Великого, мастерская М. П. С., контора и казармы Р. О. П. и Т., мельница Вайнштейна,
лесопильня Хазановича, завод Билика, Газадиновой, Габера, Комаровой, Ильченко, Аванесьянца, Гайдаренко, Кобецкой, Прутченко и др.
Сумма убытков исчисляется в 500000 рублей.
Убиты греческими солдатами Н. Генрих, Е. Вуколова, А. Костенко.
Ранены Ф . Гашин, П. Смирнов, С. Габер, М. Лазаревич, Б. Безпалов,
3 . Шнеерсон, Я. Шнеерсон.
В числе сгоревших в амбарах оказались: М. Волонтер, жена его Ита и
двое малолетних детей, Е. Лазаревич, А Данилов и жена его Прасковья,
X. Безпалова, Н. Пинский. X. Бершал, Н. Фуголь, жена его и трое малолетних
детей, Барис, А. Калюжный, А. и М. Смирновы, У. Кравцов.
Застрелен греками милиционер Гольденберг,
Кроме того, ранены Я. Гринзайд, Р. и У. Уманские.
Установить точно количество сгоревших не представляется возможности.
2-й РАЙОН
Во 2-м районе бомбардировкой причинено убытков на 76 тысяч руб.
Были убитые—Бронфенбренер и Фанфгр.
Ранены: В. Погребань, А. Чернявский, Г. Пожалугин, У. Смоляк, В. Бирский, Е. Гурицкий, И. Нагочин, А. Зильбемер, М. Григорьев, У. Мейско,
М. Фабрикант, И. Пивный, Н. Теркин, И. Блюмкин, Я. и 3 . Шнеерсон, М. Каганович, И. Крамаренко, С. Соколенко, С. Габер, Т. Суровая и М. Коробка,
ВОЕННЫЙ Ф О Р Ш Т А Д Т
В 4-м районе пострадало 44 дома; убытки на 4.125.000 руб
Убиты: Ф . Розенберг, А. Ласорыбов, А. Перепелкина, П. Бущук, Н. Игнатенко, Николенко, А. Бивуза, А. и В. Мамаевы, В. Чумак, К. Сухина, Е. Донецкая, Е. Магенко, С. Магенко, А. Магенко, И. Магенко, В. Магенко,
Ф . и А. Чумак, И. Богуславский, А. и А. Мишенковы, К. Мануйлов, К. Олешин,
И. Корабельников, И. Голубов, Я. Лубенко, А. Бельза, М. Яколенко, А. Давиденко, И. Ещенко, 3. Щучкина, Е. Наливкина, И. Калиниченко, А. Лата,
М. Смоляр, А. Музыкин, М. Докучаев. Н. Горячковский, М. Радамазин.
Р. Белобродская.
Ранены: И. Мединский, Г. Розенберг, М. Перепелкин, И. Зарвенко,
Ф . Бущук, Д. Науменкова, П. Сирошниченко, В. Белокуров, К. Наумова
и Качанский.
Убиты греками: А. Музыка и П. КоноплянскийПОХОРОНЕНЫ НА ЕВРЕЙСКОМ КЛАДБИЩЕ
На еврейском кладбище похоронены следующие жертвы зверской расправы отступающих войск: Финварб Ицхок, 51 г., Голубов Ицхок, 56 л.

Конрад Хая Ицковна, 53 л., Аляс Иосиф Борухов, 36 л., Гофман Хаим Ицков,
61 г., Белобродская Рася, 20 л., Корабельников Ицхок Рахмилиев, 31 г., Никитинский Нахман Ицхок Хаимов, 23 л., Куцавицкий Алтер Моисеевич, 14 л.,
Скляр Янкель Гершович, 48 л., Шнеерсон Яков—Йоханон Хаимов, 22 г.,
Шехтер Меер Мотель, 29 л., Клейман Янкель, 58 л., Вишкин Израиль Ицков,
28 л., Гольдберг, 50 л., Шнеерсон Зальман Хаимов, 20 л.

МЫ СЧЕТ ПРЕД'ЯВЛЯЕМ1)
I
Е щ е с утра 9 марта, как сейчас помню, с Сыпной, Михайловской и Волохинской улиц по распоряжению французского
командования стали выводить жителей на гавань, где до 2000
человек разместили в нескольких амбарах.
Отказавшихся следовать з а французскими солдатами тут же
расстреливали.
Никто не знал, зачем их запирают.
Но вскоре все раз'яснилось. Три оглушительных орудийных залпа в амбары, и все поняли, что тут им приготовили
верную гибель.
З а первыми выстрелами последовали следующие.
Амбары загорелись. Крик, стон обезумевших, искавших
выхода, но не находивших его (французы позаботились крепко
заколотить выходы)...
На утро... пепел сожженных... заживо сожженных 500 человеческих жизней.
9 марта сожгли, а 10 мы похоронили... пепел...
Пусть же теперь признавшая С . С . С. Р. республиканская
Франция, которая, несомненно, пред'явит нам требование
уплатить ей царские, военные и довоенные долги и убытки,
понесенные ее гражданами от нашей гражданской войны и
национализации их имуществ, пусть теперь она вспомнит и
о том неслыханном и невиданном зверстве, которое ее агенты
учинили над херсонцами 9-го марта 1919 года.
Стоимость вывезенного от нас, голодных и лишенных
всякого продовольствия граждан, я подсчитать не берусь.
В этом отношении, может быть, помогут сохранившиеся документы.
*) Помещаемые здесь три письма взяты нами наугад из бесчисленного
числа писем, полученных Всеукраинским обществом помощи жертвам интервенции от пострадавших граждан.

Стоимость сгоревших до тла домов, сохранившихся в таком виде еще до настоящего дня, установить не трудно.
Но ценность жертв, погибших в амбарах 9 марта 1919 г.
без всякой вины и только лишь, может быть, по преступной
и жесточайшей прихоти бывшего в Херсоне французского командования, безгранична.
Все это должны учесть французские банкиры, когда засядут з а общим столом с нашими советскими дипломатами.
М. Райкин.

Херсон, 8 декабря 1924 г.

II

Французские оккупанты во время своих налетов на мирных жителей Херсона не брезгали и такими мелкими грабежами, которые достойны лишь обычных налетчиков, взятых
на учет нашим губрозыском.
Галантные европейцы и „мелочью" не брезгали, ибо все
на чужбине пригодится,—и ниточка впрок пойдет.
Перед нами письмо херсонца Н. К о н д р а т о в а:
„Во время одного налета французов на мою
квартиру было взято у меня: 200 рублей деньгами,
1 карманные часы, 5 фунтов рафинаду, 1 пара ножниц, 1 кусок мыла..."
Правда, французские хищники хотели завершить свой
„мелкий" грабеж „мокрым" делом,—-намеревались прикончить
Кондратова, его жену и детей.
Но уступили мольбам и слезам жены и ребят...
Какая поистине благородная гуманность, на которую способны были одни лишь люди культурного З а п а д а !
III
Мы люди беспартийные — политикой не занимаемся.
Скромно ведем свою трудовую жизнь. И, когда за общим
столом рядом с советскими делегатами сядут французские
банкиры, чтобы пред'явить друг другу счета,—тут мы, труженики, тоже подаем свой скромный счет з а издевательства,
учиненные над нами агентами этих банкиров.
Дело было в марте 1919 г. Через наше село Буялык (на
Одесщине) проходила греческая дивизия.

Была ночь. Стук в дверь... Открываю—и передо мною
солдаты европейской интервенции. Удар прикладом по голове,
и я сваливаюсь на землю.
С шумом врываются солдаты в хату и набрасываются на
жену. Срывают с нее крест с цепочкой, серьги из ушей, окровавив ее. Завершается изнасилованием...
З а т е м следует обыск сундуков и шкафов. Что понравилось,—
взяли. Забрали всю одежду, белье. Закончив грабеж, они
знаками приказывали следовать з а ними. Меня отводят к железнодорожной станции, что в трех верстах от села.
Там я застаю 94 наших односельчан. Нас держат без
пищи в течение 3 суток. Мы все лежим измученные, без памяти.
Подоспевшие советские войска нас освобождают.
Селянин Пешков.
IV
По милости союзников мне, старухе, пришлось остаться
в преклонные годы без крова, без пищи, без своего угла, совсем нищей и беспомощной. Никогда не забуду тех страшных
дней, когда они отняли у меня с мужем, 74-летним стариком, последние крохи, какие у нас были припасены тяжелой
трудовой жизнью на старость. Как раз в воскресенье, 17 февраля 1919 года, началась у нас в Херсоне бомбардировка:
стреляли греки и французы со всех сторон—и с берега и с
своих кораблей, так что целую неделю в городе стоял кромешный ад. А в следующее воскресенье, уже великим постом,
разорили они нас, не пощадив нашей дряхлости, как сирот
бездомных, пустили по миру.
Жили мы в доме Комарова, что на Ришельевской улице,
между Богородинской и Михайловской, а рядом с нами дом
Габера стоял. И вот, когда усилилась пальба, прямо земля
дрожала, стены тряслись и стекла звенели. Мы не знали,
куда деться, где спастись, никого родных у нас в городе не
было. От выстрелов так сотрясалась квартира, что мне казалось, будто стрельба в соседнем дворе идет. Подползла я к
окну, вижу: стоят во дворе Габера несколько союзников и
выгоняют на улицу жильцов. Те просят-молят их, а союзники
винтовками замахиваются, гонят и гонят. Наконец, тем деться

некуда, согнулись они в страхе от пуль и перебежали на другую сторону улицы, но к ним снова подскочили союзные солдаты и погнали дальше, махая руками вниз, к реке. Когда те,
несчастные, побежали, союзники вернулись во двор, бросились
к хозяйскому дому и стали прикладами выламывать ставни
и двери: хозяина там не было, он с семьей прятался где-то
в центре города, у знакомых, где не было так опасно от
бомбардировки. Выломали союзники двери, влезли в дом и
начали вытаскивать оттуда всякое добро: „Сейчас и нам такая участь будет..." говорю мужу. А в это время союзники
стали стрелять в габеровский дом и в наш,—и от выстрелов
какой-то белый дымок по двору пошел. Я сначала не поняла,
а потом слышу—гарь. Подняла голову вверх,—ужас, наша
крыша горит: „Пожар! Горим!.."—кричу мужу, а у самой
руки-ноги отнялись. Вижу—весь двор уже в огне. Ясно мне
стало: союзники зажигательными снарядами нас подожгли...
Что мы могли сделать с дряхлым стариком? Пометались, побетали, собрали кое-как четыре маленьких узелка и
едва выбежали с ними. Дом пылал костром. И если-б мы
еще немножко замешкались, погибли бы оба в пламени.
А союзники весь вечер и всю ночь поджигали один за
другим соседние дома. В семь часов утра мы увидели пожар
на берегу Днепра: горели амбары для ссыпки хлеба, что
около железнодорожной ветки,—туда союзники согнали прибрежных жителей и при отступлении подожгли. Говорят, нашелся какой-то смелый человек, который подбегал к горящим
зданиям и отворял двери, но в это время союзники начали
стрельбу с кораблей по пожару и очень много народу погубили: кто еще мог спастись от огня, тот нашел свою смерть
от снарядов.
С того страшного часу много горя мы с мужем приняли,
много слез безутешных пролили. Всю жизнь трудились,
праздника-отдыха не знали, чтобы обеспечить себя на черный,
немощный день. А пришли злодеи,—и все в несколько часов
погибло.
А. Зверева.

ОГЛАВЛЕНИЕ
I. И Н Т Е Р В Е Н Ц И Я
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8
9.
10.

ШАИХТЕР-Предисловие
От Правления В. О. С. Ж. Интервенции
.
.
.
.
.
.
ШРАГ—Экономические предпосылки интервенции
.
РАКОВСКИЙ—Хозяйственные последствия интервенции
РЯБИНИН—Яссы и союзная оккупация на Украине
.
АНУЛОВ—Союзный десант на Украине
.
ТЮТЮНИК—В борьбе против оккупантов
ЛИЗОВ—Херсон под пятой оккупантов
ОСТАПЕНКО—Директория и оккупация Украины .
. 1 .
МАЗУРЕНКО—У. С.-Д. Р. П. и союзная оккупация
. . .
II.

Стр.

.

3
6
13
28
31
52
210
229
260
272

ВОСПОМИНАНИЯ

11. О Ф И Ц И А Л Ь Н Ы Е ДОКУМЕНТЫ—Советское правительство Украины на страже интересов трудящихся масс
12. АНУЛОВ—В подполье интервенции
13. АЛЕКСЕЕВ—Одесса в эпоху оккупации
14. РЯППО—Николаев в период интервенции .
.
.
.
.
.
15. ЖМОЙЛОВИЧ—„Мирный порядок"
.
.
.
.
.
.
.
16 БОЛКУН—Мои встречи с д'Ансельмом
17 ЕЛИН. Как мы работали в оккупационных войсках . . . .
18 КОГАН—Кошмарная ночь в амбаре
.
.
.
.
.
.
19. СЛУЗОВ—Отступление союзников из Херсона
20. Черные дни в Херсоне
21. Скорбная страница
22. Мы счет пред'являем

285
312
353
373
384
393
404
412
416
420
425
429

-

•
•

-

•

-

'

,•

-

:- v. ' Г.-

• -i "

' '•
•

•

- rtis - • sdlörtW

1

ДЕРЖАВНЕ ВИДАВНИЦТВО УКРА1НИ
ЦЕНТРАЛЬНИЙ ТОРГОВЕЛЬНИЙ В1ДД1Л
м. Харюв, площа Тевелева, 14.

В КНИГАРНЯХ Д . В . У . МАЮТЬСЯ TAKI КНИЖКИ:
УКРМОВОЮ.
< Дембо, В . — Н 1 К О Л И Н Е З А Б У Т И . Кривавий
Л1Топис Бесарабп. 3 офщшних докуменпв.
Стор. 123
Раковський, X .
Стор. 40

Г. — А Н Г Л 1 Я

Й

72 к-

РОС1Я.
15 к.

Тютюнник, Ю . - З П О Л Я К А М И
УКРА1НИ. Стр. 101

ПРОТИ
50 к.

РОСМОВОЮ.
Вороницын, И. — У Н Е М Ц Е В . Очерки политической тюрьмы и ссылки. Стр. 127. .

60 к.

Колесников, Б , — П Р О Ф Е С С И О Н А Л Ь Н О Е
ДВИЖЕНИЕ И КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ.
Стр. 408
1 р. 30 к.
Курган, Р . — С Т Р А Н И Ц А
В О И Н Ы . Стр. 204

ГРАЖДАНСКОЙ
1р. —к.

Павлович, М. (Волонтер).—Украина, как об'ект международной
контр-революции.
С т р . 24

05 к.

Уэльс, Е. Россия во мгле. Стр. 82.

30 к.

. . .

Х е й ф е ц , — п р о ф . — М И Р О В А Я В О Й Н А И ЕВР Е Й С К И Е П О Г Р О М Ы . Т. I. Польша.
1918—1922. Стр. 256.
.
.
1 р . 30 к.
Хейфец,—проф.—МИРОВАЯ РЕАКЦИЯ И
Е В Р Е Й С К И Е П О Г Р О М Ы . Т. 2. Венгрия.

Цена 3 p. 30
№ 18657

2007241049