BAAAUJ4UP

РАДКЕВИЧ
• ПЕР/ЛС^ОЕ
• KHU>K i-l ОЕ
• издатЕльство

о молодости
 Молодость
сочтя за преимущество,
только ей,
как божеству, кадим.
Надобно особенное мужество,
чтоб не оставаться
молодым.
За случайность дел
и мнений ложных,
за чужую тайную беду,
жизнь, прости...
Я старый твой
заложник.
Был тобой, Земля.
К тебе иду.
3
ПОД ЗВЕЗДАМИ
Мы жили в одиночестве
века
Под странным небом,
по-ночному грозным.
Но так же, как по родине тоска,
У человека есть
тоска
по звездам.
Там, верно, тоже —
жизнь,
и кровь,
и срам.
Там тоже и любили, и серчали
Рассеянные по иным мирам,
Но по Вселенной мне —
односельчане.
Мы, люди,
за простейшие права —
Жить и любить —
с людьми веками бились.
А вы-то, неземные существа,
Хоть вы-то
счастья у себя добились?
Меня звезда, как родина, зовет.
4
Я должен долго-долго жить на свете,
Чтобы узнать
не то, к т о там живет,
А как живут...
Вот мне на что ответьте!
В УТРЕННЕЙ ЭЛЕКТРИЧКЕ
Она сидела в электричке
Совсем одна среди парней.
Младенца розовое личико,
Как к солнышку, тянулось к ней.
И в мире том, что нам неведом,
Для малыша недель шести
Являлась мать Землею, хлебом,
Началом Млечного Пути.
Гордясь, она и не скрывала
Своей судьбы, своей красы
И лишь платочком прикрывала
Отягощенные сосцы.
Была расстегнута спецовка.
Белело тельное белье.
Но с целомудрием отцовства
Взирали парни на нее.
Шутили: — Эх и работенка!
— Дает парнишка за двоих!
Потом притихшего ребенка
Взял на руки один из них.
6
Ребенок спал под стук колесный
И до поры не понимал,
Что на него, как старый крестный,
В окно поглядывал Урал —
Вздыхал, в огнях мартенов грелся
И ранним небом голубел.
И голубой вагон на рельсах
Качался, словно колыбель.
ОТ НАС УХОДЯТ СТАРШИЕ
Памяти К. В. Рождественской
 От нас
уходят старшие,
безвременно почившие —
частицей нашей
ставшие,
работать нас учившие.
Их сердце
остановится,
а нам —
трудней становится
без очень нежной
хмурости,
без очень нужной
мудрости.
И все-таки
прислушайся:
Земля, как прежде,
вертится.
В их светлое присутствие
мне почему-то
верится.
Не верю
слуху вздорному,
что вот — пришел конец.
8
Нет, просто
сердце взорвано
на тысячи сердец,
и новые
галактики
от взрыва образуются.
И это —
в их характере,
в посмертной
их разумности.
Что создано —
не рушится.
И крепнет
в нас самих
скорбное содружество
мертвых и живых.
Для сына я —
сильнее всех на свете,
и это справедливо до поры.
Пусть долго верят
маленькие дети,
что взрослые
всесильны и добры.
Но мучит
преждевременная память
о том мгновенье призрачного дня,
когда на сына
будет небо падать,
а он —
с упреком взглянет на меня.
ю
идол
Пермяцкая легенда
Он глаза приоткрыл.
И, уже неживой,
Вдруг увидел себя над рекою Кувой,
Где сполох над тайгою
загадочно вспыхивал
В том краю,
о котором он слыхом не слыхивал!
Билась в скулы
холодная снежная крупка.
Не дымилась
всемирно известная трубка.
Он хотел приподнять воротник у шинели,
Но тяжелые руки
окаменели.
Захотелось в тепло
к огонькам у дороги.
Но вросли в пьедестал
неподвижные ноги.
Он угрюмо подумал:
«А все-таки странно.
Почему без приказа отлучилась охрана?»
Рядом с ним
пробуждалась пермяцкая парма.
11
В детский сад ребятишки
шагали попарно.
Лесорубы валили столетние ели —
Слишком громко смеялись,
слишком радостно пели.
И порхали
над самой фуражкой
синицы,
Не боясь мановенья тяжелой десницы.
И он с ужасом понял,
он увидел, увидел,
Что он вовсе не вождь,
а лишь каменный идол,
Мертвый идол,
скульптура, над страхом надгробье —
Лишь себя самого неживое подобье!
И случилось такое,
что — неслыханной крепости —
Даже камень не выдержал
и рассыпался вдребезги
От последней посмертной тоски
и отчаянья,
А скорее — от вынужденного молчания...
Но мечтают жрецы
по ночам, втихомолку,
снова идол собрать —
по частям, по осколку —
И воздвигнуть его в разукрашенном капище,
И воздать ему новые жертвы —
да как еще!
Вот и бродят в потемках
путями окольными,
Ни весна и ни солнце
не нужны им нисколько...
12
Люди, люди, вы знайте:
опасны осколки —
Как гнилое болото,
как лживое слово,
Как мертвящий осколок у сердца живого!
ТРАКТОРИСТКА
Девчонкою испуганной и тоненькой
Она была, когда ее портрет
Я увидал впервые в кинохронике
Тех памятных послевоенных лет.
Тогда в селе невесты не невестились.
И русской обескровленной земли
Мужицкие тревоги и профессии
Безропотные женщины несли.
Ее в то время выдвигали, видимо.
И вот, попав однажды в колею,
Она, еще робея, шла в президиум
И для газет давала интервью.
Чья голова от славы не закружится?
Она ж совсем девчонкою была.
А после — неудачное замужество,
Бессрочные домашние дела.
— Эй, делегатка! — муж гогочет, тешится. —
Слетай за водкой... Сала што ль поджарь!
Не для нее
пред выступленьем тезисы
Теперь писал партийный секретарь.
14
Она сроднилась с бедностью,
как с гордостью.
И так, по той утоптанной стезе,
Прошли года. И списан за негодностью
Друг молодости — трактор ХТЗ.
Но как-то раз весною у околицы,
Когда прохожих ливень гнал в жилье,
Мне встретились две ясноглазых школьницы,
Две возрожденных юности ее.
Как листья,
липли к телу платья влажные.
Но видно, все им было нипочем!
Они с землею этой были связаны
Рожденьем, детством, радугой, дождем.
Ну, а земля дымилась, плодородная.
И жизнь бродила в каждом стебельке.
И первый гром, как слава всенародная,
Опять искал кого-то вдалеке.
ОРЕХИ
Он приходил под вечер, в сумерки,
Шепча, что надо в земотдел.
И, в городской измаян сутолоке,
Неслышно в кухоньке сидел.
Нам было скучно с ним, молчальником,
На нас взиравшим со скамьи, —
С отцом отца, родоначальником
Мужицкой пахотной семьи.
Да и какими там науками,
Не знавший, как букварь листать,
В беседе с городскими внуками
Он мог бы, в сущности, блистать?
И все-таки мы свыклись вскорости
И подружились. Но как раз
От дружбы с дедом, как от хворости,
Тогда оберегали нас.
Он был для всех не то что ворогом,
Но им никто не дорожил.
И бывший мельник — нынче вороном
Над судьбами семьи кружил.
16
А дед глядел тепло и ласково,
Таясь и, видимо, боясь,
Что с ним, в ту пору — чуждым классово,
И мы порвем любую связь.
Но были испытанья горшими,
Когда, прощаясь в ранний час,
Орехи добрыми пригоршнями
Он доставал для внуков — нас.
И все же — рады ли, не рады ли —
Под взглядом сумрачным отца
Мы пятились. Орехи падали,
Стуча по лесенкам крыльца.
...Изба под крышею соломенной,
Где я мальчишкой не играл,
Где дед — с ногой, прикладом сломанной, —
Три дня при немцах умирал.
Гуляет ветер под застрехами.
Орешник — вот, всего в версте!
Пойдешь с братишкой за орехами,
Да все — не те... Да все не те!
2 В, Радкевич
СТАРЫЙ ПОСЕЛОК
 У дороги,
где в ямах ржавеет вода,
Виден старый поселок —
дома в два ряда.
Ночь бредет из тайги,
спотыкаясь о пни,
А в поселке
ее не отгонят огни...
Дрогнет чуткой ноздрей
растревоженный лось.
Поумерит медведь неуемную злость.
Волчья стая, скуля,
будет рыскать вокруг —
Слишком грозен еще
человеческий дух,
Слишком крепок еще
для лесного зверья
Запах, пота,
солярки,
железа,
жилья!
18
Ночь бредет,
спотыкаясь у коряжин и пней.
Все темней.
Но в поселке не видно огней.
Лесорубы оставили эти места —
Здесь работы не стало.
Их совесть чиста.
А поселок уходит
в безвестную тьму.
И нисколько не страшно ему.
Он свое отслужил.
Он хозяев
с работы встречал.
Он младенцев
в березовых люльках качал.
Слышал песню и ругань,
слышал хохот и стон,
И на свадьбах —
стаканов заливистый звон.
Он в мороз согревал,
хлеб и отдых давал,
В праздник — двери друзьям
широко раскрывал.
Он свое отработал.
За таежной грядой
Встанет брат его младший,
его сын молодой.
Новой песней
и новым рожденьем молвы,
Добрым срубом
в янтарных росинках смолы,
19	2*
Детским плачем
и окриком строгим отца,
Звоном ведер
у вымытого крыльца,
Перебранками,
шутками молодух —
Вновь рванется
В тайгу
Человеческий дух!
В КОНТОРЕ ВЫДАЮТ ЗАРПЛАТУ
В час желанной получки
У окошечка в ряд,
Приодевшись получше,
Лесорубы стоят.
На крылечке махоркой
Подымят, помолчат.
За дощатой заборкой
Тихо счеты стучат.
Справедливости ради,
Не без важных причин
Самой лучшей бригаде
Уступают почин.
Парни — двадцать от силы.
А подходит черед —
По призыву кассира
Выступают вперед.
За бессонные ночи,
За рабочие дни
Нынче деньги, как почесть,
Принимают они.
21
Все наряды проверят —
Получать, так сполна!
А поодаль у двери
Ждет кого-то жена,
Кто-то горестно ахнет:
— Все, теперь не уйдешь...
А что деньги не пахнут,
Это — черная ложь!
Кто в лесу не работал,
Лишь тому невдомек,
Что и солнцем и потом
Пахнет летний денек.
Сосны в желтых накрапах,
Пахнут дымом костры.
А на плотбище — запах
Отсыревшей коры.
ЯБЛОКИ
Хотя в снегах нетронутых
над Камой берега,
запахла вдруг
антоновкой
уральская тайга —
да так,
что лето новое
лучисто и светло
в рабочие столовые,
как будто в сад,
вошло!
Сердцами
гордо властвуя,
храня цвета зари,
здесь
яблоки грудастые
лежат, как снегири.
Смеясь,
девчата ладные
за несколько минут
дары далекой Латвии
в охотку разберут.
Подсядут
парни русые:
23
за вами, мол, должок!
Эй, яблоко,
похрустывай,
как под ногой снежок.
— Пришлись по вкусу
яблочки?
Так ешьте на здоровьице! —
На милых щечках
ямочки
лукавее становятся.
Нет, не от бога,
явно,
старинный тот искус —
жизнь пробовать,
как яблоко,
на ощупь и на вкус!
ПРИЕХАЛИ ФИННЫ
 Под утро —
слабенький
стук у дверей:
— К нам финны,
бабоньки!
Скорей
на рейд!
Шкафы все —
настежь,
летают платья.
— К лицу мне,
Настя?
— О-ох, ладно,
Катя!
А солнце — выше,
жжет
соком вишенным.
На берег вышли —
как шелком вышили.
Березок
краше,
цветов
цветастей
Маруси,
25
Глаши
и Анастасьи.
Их видел в деле
речной простор.
— Ох,
что надели? —
кричит парторг.
— Эх, работа жаркая,
эх, оплата сдельная, —
замочить
не жалко мне
туфельки модельные!
Выводят
бревенки —
с багром,
как с посохом,
в сапожках новеньких
идут,
как посуху,
глядят невинно,
бровь
не прихмуривают.
В сторонке
финны
стоят покуривают.
Толк
знают сами
в любом заломе —
не здесь,
на Каме,
а там,
в Суоми.
Стоят
и сетуют,
26
покорены:
— Эх, нам бы этаких!
...Самим
нужны!
ДЕВУШКИ ЕДУТ НА ЦЕЛИНУ
 Плакат вовсю полощется
над кузовом трехтонки.
Сидят под тем полотнищем
красивые девчонки.
Минуточки расстанные —
зови, зови, дороженька!
Их девичье приданое
не в сундуки уложено.
Работою просватаны,
уралочки сердечные
носить умеют ватники,
как платья подвенечные.
Томясь тоской-кручиною,
недаром
парни рослые
столпились за машиною,
как пережитки прошлого.
— Романтика
романтикой,
а может быть, на деле,
28
вам просто наши мальчики
в поселке надоели?
— Идите к нам в попутчики!
А впрочем, верно судите:
на целине-то — лучшие,
а вы похуже будете.
— Еще орла на ворона,
девчата, променяете!
Когда придется солоно,
и нас, небось, помянете...
И хорошо,
что солоно!
Вся жизнь на вкус — соленая.
...С машиной рядом
солнышко
бежит землей зеленою.
У колонки
Что ни день у колонки
Снова бабья страда.
Домовито и звонко
Хлещет в ведра вода.
Здесь стоят — не судачат,
Не рядят ни о ком,
Глаз стыдливо не прячут
Под цветастым платком.
Провожает усмешкой
Понимающий взгляд.
Проходи, мол, не мешкай,
Не платил за погляд!
Я и сам понимаю,
Вам ли время терять?
И полы вымыть к Маю.
И белье постирать.
Много разностей разных
Мучит вашу сестру.
Людям праздновать праздник,
Вам стоять на смотру,
30
Чтоб в дому — ни соринки,
Чтоб сверкало окно,
Чтобы стало от синьки
Даже небо
синё!
УРАЛОЧКА
 Под утро пала изморозь
На улицы села.
Березовая изгородь
От инея бела.
За Камой дымка вьюжится
Прозрачно и легко.
Поблескивают лужицы
Сиреневым ледком.
А по весенней наледи,
Помедлив у ворот,
Нарядная, как на люди,
Уралочка идет.
Высокие ботиночки,
Шагает налегке —
Родная до родиночки
На беленькой щеке.
Со мной почти что рядышком
Вздохнула и прошла
И лишь задела краешком
Сердечного тепла.
32
Но разве мало этого?
На то и есть она —
С морозными рассветами
Уральская весна!
3 В. Радкевич
ЛИВЕНЬ
О, ливень, лей — хотя бы до ночи,
По листьям, лицам, на авось.
Весна, глаза твои девчоночьи
Меня увидели насквозь.
Ты в небе тучку тянешь волоком —
Как будто нехотя, с ленцой.
И розовеет там, за облаком,
Твое лукавое лицо.
Ты надо мной качаешь веточку.
Ты надо мной хохочешь всласть.
Ах, в блузке в синенькую клеточку,
Скажи, откуда ты взялась?
Но я не удивлен ни капельки!
Ты из заречного села,
Роняя с кос росинки-капельки,
Ко мне по радуге пришла!
У СЕЛЬСКИХ УЧИТЕЛЬНИЦ
Молчаливо
и чуть растерянно,
словно что-то оставил тут,
я стою
у высокого терема,
где учительницы живут.
Нет ни сада, ни огородика,
ни пуховых перин про запас —
только ласковый смех
да родинка
у застенчивых добрых глаз.
Ходу нет
в это царство девичье
деревенской густой тоске.
То ль по-детски,
то ль по-студенчески
здесь живут себе
налегке,
лишь на жаркие споры жадные,
семь Аленушек —
вроде семьи...
До свидания,
милые жаворонки,
горожаночки вы мои!
35	3*
Вам спасибо
за песни до вечера,
за ночные стихи в тишине,
за ночлег,
до обиды доверчиво
рядом с вами предложенный мне.
И пускай,
зеленея от зависти,
бабы строгие вас корят,
и что нету у вас
хозяйственности
сыновьям своим говорят —
здесь вам жить да жить,
не стареючи,
не сгорать в осенних кострах.
Мимо окон
Иваны-царевичи
проезжают на тракторах.
И не надо им
огородика
и приданого в сундуке —
лишь бы ласковый смех
да родинка
на прильнувшей к груди
щеке.
В КЛУБЕ СЕГОДНЯ ТАНЦЫ
Я. В. Смелякову
 Отставлены стулья в сторонку.
И первой, раздвинув подруг,
В дешевеньких клипсах девчонка
Влетает в раздавшийся круг.
И охнул баян в изумленье.
Ожег поселковых ребят.
Одни на нее с восхищеньем,
Другие — с насмешкой глядят.
Она же от множества взоров
Застыла, смутилась на миг
И бросилась в пляску, как в прорубь,
И тоненько вскрикнула: — Й-их!
Повадкой на лебедь походит,
Всей юною статью берет.
То с вызовом грудью поводит
То вдруг озорно подмигнет.
Мол, как же он бросил такую?
Ведь вот она я — на виду.
Ославил? Так я же танцую.
Оставил? Другого найду.
37
Девчонка все кружит и кружит,
Платочком махнет голубым:
Мол, кто из нас, миленький, хуже —
Мы это еще поглядим!
Парней разжигает припевкой,
А взгляд и лукав, и лучист.
— Вот девка! Ведь черт, а не девка! —
Бывалый твердит баянист.
И щеки красны, как с мороза.
И горюшка нет ни о ком.
И что она —
пот или слезы —
С лица утирает платком?
В ЛЕС ПРИШЛА СТОЛОВАЯ
 Все пути метель переметала.
Но пришла в пермяцкие леса
Новая столовая
и встала
На свои четыре колеса.
Вымыт пол в вагончике до блеска.
Стол сосновый. Лавки у стены.
Над окном порхает занавеска
Необыкновенной белизны.
И дрова в печурке затрещали.
И, глядишь, — через часок-другой
Добрыми наваристыми щами
Пахнет над заснеженной тайгой.
Злых, изголодавшихся до черта,
В этот теплый и уютный мир
Нас впускает
в фартучке девчонка —
Повар, калькулятор и кассир.
Ей никто словца не скажет грубо,
У хозяйки норов есть
и власть.
39
А, насытясь, встанут лесорубы —
Силушка по жилам разлилась!
Про запас ты выпьешь чаю кружку,
Выйдешь —
и мороз не так уж лют...
Нет, не зря веселую девчушку
Сверстники кормилицей зовут.
А она смеется, моет миски.
И на мерзлой до корней земле
К нам приходят
ласковые мысли
О весне, о солнце, о семье.
ПОСЕЛКОВЫЙ МАГАЗИН
 За сотни верст
от станции
он здесь, в тайге,
один —
с шести
до девятнадцати
открытый магазин.
С рассвета
в двери узкие,
в отчаянный галдеж
за хлебом
и закусками
ныряет
холостежь.
К порядку — невнимательна.
— Скорей! —
кричит с крыльца
и только
что не матерно
ругает
продавца.
На чашках
неизменная
взлетает колбаса,
41
и магазин
пред сменою
пустеет в полчаса.
Завмагу
делать нечего.
Лишь две старушки —
очередь.
До вечера.
А вечером
хозяйствуют рабочие!
На все глядят
уверенно,
вещь выбирая
добрую.
Берут костюм,
не меряя,
на ощупь
книги пробуют.
И девочки фигурные,
по-модному причесаны,
идут сюда
с культурными
и прочими запросами.
О, продавщицы
кроткие!
О, благ столпотворение!
Здесь рядышком
с селедкою
мои
стихотворения,
здесь ветер
щели выдует,
на шторках —
пятна сальные.
42
Но все-таки
завидуйте
ему,
универсальные!
В РАЙОННОЙ ГОСТИНИЦЕ
В гостинице тепло и многолюдно.
Под лампочкой желтеет пыльный свет.
Заночевать сегодня будет трудно:
Который день свободных коек нет.
Проехать дальше ночью и не мысли,
Что разберешь в кромешной мокрой мгле!
Дожди, дожди... Дороги пораскисли,
Колеса вязнут в жидком киселе.
Который день
здесь люди спят вповалку,
Загромоздив пожитками проход.
Молчат, жуют, вступают в перепалку
И ждут погожий солнечный восход.
Резонно судят о лесных порядках,
О заработках и делах иных.
И, притомясь в дороге,
пьют с устатку
Холодный спирт из кружек жестяных.
Под потолком клубится дым махорки.
И взгромоздясь поверх своих вещей,
44
Здесь женщины
мужей ругают горько
И кормят грудью бледных малышей.
А подобрев,
жена переселенца,
Еще ворча, копается в мешке
И режет хлеб на белом полотенце,
На вышитом полтавском рушнике.
А утром
(что машина будет скоро,
Секретными путями разузнав),
Галдя,
обступят женщины шофера
И дергают за кожаный рукав.
ЗА ПЫЛЬЮ ДОРОГ
И. Вольфу,
мастеру лесозаготовок, коммунисту
 За пылью дорог
на краю земли
стеною —
пермяцкий бор...
Сюда в сорок первом
его привезли
и дали в руки топор.
И не было веры
жалким словам
о том, что не виноват.
В тайге, мол,
скоро увидишь сам:
лес рубят — щепки летят.
Он видел:
идет такая война,
что в тыщах горчайших доль
почти не заметна
и не нужна
его обида и боль.
В Поволжье
на дедовских хуторах
медвяный цветочный дух.
Но прошлое — прах.
И кто тебе враг,
46
и кто тебе,
немец,
ДРУГ?
Гатил он болота.
И строил мосты.
За что ж ему отвечать?
Но жег его
честный немецкий стыд,
как каинова печать.
Он трудную воду
из Камы пил,
ел хлеб неродной земли.
И сосны,
которые он рубил,
с другими в плоты легли.
Нелегкая доля,
немалый срок --
пятнадцать весен и лет.
И снова —
раскрытая даль дорог,
есть паспорт
и есть билет.
Дает пароход
отвальный гудок,
пути выбирать веля.
Так что же
каждой травинкой у ног
держит тебя земля?
Ты добрую воду
из Камы пил,
ел хлеб
вот этой земли.
И сосны,
которые ты рубил,
47
с другими
в плоты
легли!
Рабочая доля,
немалый срок —
пятнадцать весен и зим.
Так где же,
за пылью каких дорог
ты край
назовешь
своим?
Идет весна-распутица,
Распутица — распутница
С гулянками, ухмылками,
С покладистыми милками,
С частушками охальными
Да с вербами пасхальными.
С юбчонками,
прижатыми
У сломанных плетней,
Где можно провожатому
Держаться повольней.
Хоть черен снег, как сажица,
Но это только кажется.
Ну, а весна-то скажется!
Над бабьими страданьями,
Слезами и позорами
Вдруг глянет
стародавними
И синими озерами.
Всю грязь лучами высушит,
Любовью —
сердце высушит.
4- ц, Радкевич
49
ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ БАЛЛАДА
Гремела площадь привокзальная.
И вот
уралочка смущенная
На ней возникла,
как воззвание,
К хорошим людям обращенное.
Москва нарядная, вечерняя
Ее в огнях своих купала.
Но глаз восторженных
свечение
Ничуть огням не уступало.
В предчувствии
грядущих молний
Гляделась в этот блеск неоновый,
И видела себя
Ермоловой,
А выйдет —
даже Ларионовой!
Она б заплакала, не вынесла.
Толпа ее к трамваю вынесла.
О немота в преддверье конкурса!
О страх экзаменов
столетний!
50
И в этих дебрях,
вместо компаса.
Московские,
как плети, сплетни —
Что все ценители и судьи
Живут,
как пауки в коробочках.
Что бродят возле киностудии
(В мороз!)
девчонки в лакировочках.
Что даже
некие красавицы,
Привлечь внимание бессильны,
Страдая,
чуть ли не бросаются
Под те автобусы Мосфильма.
Что кое с кем
дружить приходится,
Ну, а ему с тебя —
приходится:
Средь в институты поступающих
Немало
так вот
поступающих.
Опять дома в огнях,
как в рамочках.
Спешит такси,
Москвою рыская.
А в нем сидит себе
уралочка,
Сидит девчоночка российская.
Немножко нервно и запальчиво
Она хохочет-заливается.
51
4*
Она грозит соседу
пальчиком,
Когда он слишком забывается.
В глазах веселенькие черти
Смешат ее,
не очень трезвую,
Уже готовую на жертвы,
Поскольку их
искусство
требует.
От смутных слов,
от взглядов томных
В семнадцать лет
головка кружится!
А где-то спят
в уральских домиках
Твои душевные подруженьки.
Они-то за день наработались.
Они спокойны —
норму выполнили.
Как о тебе они
заботились,
Как на вокзале, дуры,
всхлипывали!
Что ж,
ты пред ними не ответчица!
На дачу, за город, к какому-то...
В ночи
на перекрестках
мечутся
Огни —
зеленые, как омуты.
Но строги,
словно небожительницы,
52
Прошедшие
Урала выучку,
Твои подружки общежитские
Уже спешат
к тебе на выручку!
И каждым птичьим стуком сердца
Ты все же с ними,
а не с теми...
Ты молча открываешь дверцу,
Ты прыгаешь
куда-то в темень.
Есть дома-нелюдимы,
Никем не любимы.
Там на песню — запреты.
Там калитки, как щели.
Там читают газеты
Вечерами Кащеи.
Упиваются слухами —
Как на льдинку становятся.
Там невесты старухами
В одночасье становятся
И глядятся, немея,
В чьи-то очи холодные.
Только слышно, как змеи
Шипят подколодные.
В этом мертвом затишье
Все надежно упрячут.
То ли дождик по крыше,
То ли — женщина плачет?
ДОБРО
 А понятно ли вам,
что добро —
не в тугих кошельках серебро?
Не добро —
за семью запорами,
за оградами и заборами.
Псы цепные,
ощерясь зло,
Не добро сторожат,
а зло.
Нынче людям
пришла пора
по-иному желать
добра —
настоящего,
а не ложного,
в сундуки с нафталином
уложенного.
— Добрый день! —
я вам говорю
и смеюсь,
угадав зарю.
Добрый день,
золотое зернышко,
55
прорастай,
подрастай, как солнышко!
Что ж касается
звезд и месяца,
то они в сундуках
не уместятся.
Звезды
только тогда рождаются,
если в чистых глазах
отражаются.
УЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ
В домах за палисадами
иль так, на ходу,
на парня поглядывали,
пророчили беду.
Судачили, не верили
счастью в судьбе.
— Ой, Ваня, рубишь дерево,
ох, не по себе!
— Да ровня вы, нешто? —
разили в упор. —
Она-то инженерша,
а ты шофер...
Ах, кумушки-подружки,
подвох в глазах.
— Повез на легковушке
невесту в загс!
Свадьба хмелем сыпется,
целуется, поет.
А улица
57
на цыпочки,
на цыпочки встает.
Стервой прожженной
Хихикает вслед.
В окне молодоженов
гаснет свет...
По улице мощеной
на майском ветру
женщина с мужчиной
проходят поутру.
А вслед им —
сплетни разные,
как пыль из-под ворот.
— Глаза у Вани красные.
— Наверно, пьет!
— Она-то, вишь, невестится,
да выбьет дурь мужик...
Вы,
сплетники и сплетницы,
типун вам на язык!
Вам
цвет лазорев выполоть,
накаркать им беду —
как в мальчугана выпалить
за яблоко в саду.
А что вам видно,
ябедники,
С позиции такой?
58
Уже, смотрите, яблоньки
ломают частокол,
и пеной белоснежною
их лепестки дрожат —
кружат над инженершею,
над Ваней
кружат.
ДАЧНАЯ ОСЕНЬ
Бабье лето —
вроде балета —
Скользят из тучки лучики,
бледные, как мученики,
земли едва касаются,
ничто их не касается:
ни крашеные волосы,
ни флирт, висящий в воздухе,
ни боевые возгласы
поднаторевших в отдыхе.
Забавно! —
все-таки лето, действительно,
бабье.
Юбочкой вея,
тонная, сонная,
дачная фея,
почти невесомая, —
по дрязгам,
по кочкам,
по пляжным грибочкам,
по занавеске розовой,
по жердочке березовой.
Ох, до чего ж нелепо!
Из грозового лета
60
чуть слышным передатчиком,
тонюсеньким гудочком —
к весьма довольным дачникам,
к их подневольным дочкам.
К чужим,
как на покойнике,
цветкам на подоконнике.
МОДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ
 Пророк, провидец —
свысока
не говорит, а изрекает,
слова из чрева извлекает,
как пятаки из кошелька —
надменно так
и так цветисто,
что — хоть колени преклони!
Его глаза мерцают льдисто,
как две холодных полыньи.
А жалко,
был хороший парень!
Так чьим же помыслом благим
хороший парень
нынче спарен
с тем, ослепленным,
с тем, другим,
кто, морщась от житейских будней,
увы, уже не первый год
божком, судьей, святошей, буддой
под именем его живет?
И ни сегодня,
и ни завтра
он не поймет свою беду:
62
идет
походкой динозавра
и — вымирает на ходу.
ЭЛЕГИЯ
Мой друг, ты умер. Кажется, давно.
А я не верил тем вестям недобрым.
Смеясь, подносят женщины вино
И пьют мужчины над твоим надгробьем.
Кругом черно. Слетелось воронье —
Ханжи, заики, сплетники, весталки.
О, как благонамеренно вранье,
Когда давно поэзия в отставке!
Мне говорят, что это юбилей.
Но, друг мой, друг мой,
что с тобою сталось
И почему от юности твоей
В тебе самом ни капли не осталось?
А если так, то что же твой успех?
Поправ других победною пятою,
Плясать под чей-то лицемерный смех
Над собственной могильною плитою?
Плясать — чтоб только хлеба раздобыть,
Плясать — уже в охотку, поневоле,
64
И позабыть любовь. И раздавить
Ее зрачки, кричащие от боли.
Да будет жизнь уделом молодых!
Она растет, растет под снегом, озимь.
Во имя солнца и плодов земных,
Во имя жатвы
славлю смену весен —
Зеленый трепет доброго зерна,
Ростком, цветком —
сквозь ложь и суесловье.
Мой мертвый друг!
Налей-ка мне вина.
Мы вместе выпьем за твое здоровье.
5 В. Радкевич
Ты вовсе не такая,
слава!
Беги же, прячься поскорей:
на модных теноров —
облава
У театральных фонарей.
Певец, любимец, нету сладу!
Трезвончик выдаст за набат
и шустро превращает славу
в вино, в дерьмо, в красивых баб,
и вот уже
трубит викторию:
мол, у народа он в чести.
И как в «Асторию»,
в историю
ему желательно войти.
Он славу лапает, как хахаль.
Гогочет. Волокет в кусты.
Но что тебе,
Микула-пахарь,
до той тщедушной суеты!
Ты смотришь, ратай,
в утро раннее,
У ног полощется заря.
66
В великом противостоянии
есть Человек
и есть Земля —
отцами, дедами завещана,
чтоб семя —• сеять,
колос — жать.
Земля,
упрямая, как женщина,
которая должна рожать.
Она лежит
в слезах и в славе,
и как испарина — роса.
И только мы
помочь ей вправе
усилием плуга и резца!
5*
Л. Давыдычеву
И все-таки
мы в смерть родных не верим,
Она для нас пугающе чужда.
И равнодушны к тягостным потерям
Дарованные вечностью года.
Все тот же день.
Все тот же лист осенний,
Слетев с березы,
кружится легко.
И мы живем в счастливом заблужденье,
Что где-то,
очень-очень далеко,
Еще во ржи звенит кузнечик тонко,
Еще траву босые ноги мнут...
А вдалеке
так радостно и звонко
Нас молодые матери зовут!
осинки
Как частый дождичек, росинки
С тревожных листьев оброня,
Лесные золушки, осинки,
Не убегайте от меня.
Я сам, в пыли дорожной пачкаясь
И задыхаясь от обид,
Узнал, что горемычных падчериц
Молва людская не щадит —
За ту возвышенную гордость
В чужом дому чужих невест,
Чья молчаливая покорность
Еще упрямей, чем протест.
О да, вы неприметны очень —
До той судьбы, до той поры,
Когда для вас, осинки, осень
Зажжет прощальные костры.
И больше не боясь огласки,
Всем давним недругам назло
Вы вдруг засветитесь, как в сказке,
Так нестерпимо, так светло,
69
Что с вами — в пламя, без оглядки,
Хотя б на миг, на малый срок...
Лишь у ручья в лесном распадке
Звенит хрустальный башмачок!
АПРЕЛЬ
 Как у тебя глаза поголубели!
Ты стала молчаливей и добрей.
Из мартовских снегов,
из колыбели,
К нам тянется доверчивый апрель.
Он очень юн. Он о вниманье молит,
С надеждою взывая к небесам.
Веселым солнцем окна в избах моет,
А после — солнцем делается сам.
Он нас с тобой
из дома вызывает
На волю,
в детство,
в давние века,
Где добрую улыбку вызывает
Безбрежностью любого
ручейка.
Как хорошо, что нам апрель напомнил
О счастье
и совсем не поучал:
Он просто небо синевой наполнил
И веточкой в окошко постучал.
71
А по ночам
девчонки не без риска
Парней впускают в ласковые сны.
И ты глядишь совсем по-матерински
На буйное младенчество весны!
ВОСПОМИНАНИЕ
 Нет, она не менялась,
И при встрече любой
Так же дерзко смеялась:
— Я не верю в любовь!
Этой темы касаться —
Как на камень коса.
Но ее святотатство
Потрясло небеса.
Словно смех громовержца,
Лился яростный свет
В потрясенное сердце
Восемнадцати лет.
А весна полыхала,
Куда ни ступи.
А подружка вздыхала:
— Ты смотри, не сглупи!
Боль и радость земная —
Все смешалось в одно...
Ничего я не знаю!
Это было давно.
73
Скрип тяжелых уключин
На речной синеве.
И серебряный ключик,
Чуть приметный в траве.
Ах, куда мы на лодочке?
Там, в кустах за рекой,
Две стыдливые звездочки
Я прикрою рукой.
Был я слишком обыден,
Очень просто судя...
Как тебя я обидел!
А быть может — себя.
ИЗ ЛИРИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА
Это — главное зло, что красивая ты.
Никому не тепло от твоей красоты.
Не любя, не скорбя от обид и остуд,
Ты проносишь себя, как хрустальный сосуд.
Тонко льдинки звенят посредине зимы.
Каждый ласковый взгляд — под проценты,
взаймы.
Никому — не жена, никому — не сестра,
Ни во тьму — окрыленность костра.
И вот — ни счастья, ни беды,
Ни доброты, ни зла.
Глаза горды, меха седы
И шапочка бела.
...В жару, в бреду — глотком воды
Когда-то мне была.
Как мы любили? Слепо.
Опомнясь от испуга,
Воскресшими из склепа
Глядели друг на друга.
75
Но в тех оглядках заячьих
И в тех кромешных полночах
Нам было жалко
зрячих
И все-таки беспомощных!
Не таились, не каялись,
А сказали: «Прощай!»
Хорошо, что отмаялись,
Да и где этот май?
Только — в беленькой веточке
На ветру за окном.
Только — в горестной весточке
О счастье твоем.
Очевидно, наступает вечер.
Я иду, и все длиннее тень.
Лишь в дождинке,
лишь в снежинке вечен
Нашей встречи самый первый день.
Так о ком же
звон скорбящей меди?
Мы — и не друзья, и не враги.
Ты — как время.
Я зову: — Помедли!
Но все глуше дальние шаги.
Я становлюсь беднее с каждым днем
И, как бедняк,
я от всего зависим:
От колоса, примятого дождем,
От голоса,
от глаз твоих и писем.
Да, я с тобой
счастливей был стократ,
Ты жизнь легко и просто понимала:
Чуть небо хмурилось —
ты насылала град,
А ветер дул —
ты бурю поднимала.
77
В наш век чернить поэзию не смейте,
Она во всем пред будущим чиста.
Она с людьми — в бесславье и в бессмертье,
И в этом цель ее и правота.
И если счастье в будущих восходах
Пока — мечта, а не прямой устав,
Поэзия, как мать в тяжелых родах,
Сквозь зубы стонет, руки разметав.
Она не ждет, что к ней придут с повинной.
Все губы искусав до синевы,
Она сама обрежет пуповину
В тот самый миг,
когда родитесь вы!
78
СОДЕРЖАНИЕ
О молодости
Под звездами .	...
В утренней электричке
От нас уходят старшие
«Для сына я — сильнее всех на
Идол.........................
Трактористка .	.	. .
Орехи........................
Старый поселок
В конторе выдают зарплату
Яблоки .	.	....
Приехали финны
Девушки едут на целину
У колонки .	.	...
Уралочка ....................
Ливень .	....
свете...»
У сельских учительниц
В клубе сегодня танцы
В лес пришла столовая
Поселковый магазин
В районной гостинице
За пылью дорог
«Идет весна-распутица...»
Провинциальная баллада
«Есть дома — нелюдимы...»
Добро ....
Уличная история
Дачная осень
Модный писатель
Элегия ....
«Ты вовсе не такая, слава...»
«И
все-таки мы в
Осинки
смерть родных не верим...»
Апрель
Воспоминание
Из лирического дневника
«Я становлюсь беднее с каждым днем...»
«В наш век чернить поэзию не смейте...»
3
4
6
8
10
И
14
16
18
21
23
25
28
30
32
34
35
37
39
41
44
46
49
50
54
55
57
60
62
64
66
68
69
71
73
75
77
78
Владимир Ильич
Радкевич
ПОД ЗВЕЗДАМИ
Лирика
Редактор С. М. Г и н ц. Художник-ре-
дактор В. В. Вагин. Технический
редактор Т. В. Дольская. Кор-
ректор Э. К. Актищева.
Подписано к печати 9.XII. 1964 г.
Формат 70Х927з2- Печ. л. 2,5, бум.
1,25 л. (усл.-прив. 2,925 л.) уч.-изд.
2,3 л.
ЛБ02598	Тираж 10 000 экз.
Цена 22 коп.
Книжная типография № 2
управления по печати
г. Пермь, Коммунистическая, 57.
Зак. 1205.


22 коп.
Был литсотрудником многотираж-
ной газеты «Лесник Прикамья», об-
ластной газеты «Молодая гвардия».
Будучи еще студентом, начал пе-
чататься в пермских областных га-
зетах.
В 1951 году в Перми вышел пер-
вый сборник стихов «Добрый путь»,
затем «Разговор о счастье», «Про-
сека к солнцу».
Член Союза писателей с 1959
года.
глллиниг
IAAKEEU4
ПЕГ/ЛСХОБ
КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
Владимир Ильич Радкевич ро-
дился 24 апреля 1927 года в городе
Белом Смоленской области. Роди-
тели его — учителя. Учился в Ржеве,
заканчивал среднюю школу в баш-
кирском селе Шарап, в эвакуации.
В Перми в 1949 году окончил исто-
рико-филологический факультет
университета.
Работал инспектором областного
отдела культуры, заведовал сельским
клубом.