РАССКАЗ
° ЮЛИУСЕ
ФУЧИКЕ
Советский писатель • Москва * 1967

Р2
Pi5
Вместе со славным
сыном чехословацкого
народа Юлиусом Фучиком
автор этой книги введет
вас в дома к москвичам,
ташкентцам, фрунзенцам
середины 30-х годов.
Вы побываете вместе с ним
на Памире, на Тянь-Шане,
примете участие в беседах
со строителями, с учеными,
с его друзьями, с соседями по купе
поезда дальнего следования.
Вы увидите, как он жил у нас,
как торопился
на субботник в метро,
как дружил с советскими
людьми,
как горячился в споре,
прислушивался, размышлял
и мечтал вслух,
как спешил поделиться
с соотечественниками всем увиденным
и пережитым у нас.
Иде Радволиной довелось быть
сотрудником и другом героя,
очевидцем всего, что здесь описано.
Впервые ее книга
вышла в издательстве
«Советский писатель»
в 1956 году.
7-3-2
115-68

(Прага. Июль 1936 года)
(Прага. Сентябрь 1936 года)
Из писем Юлиуса Фучика в Москву зарубежно¬
му коммунисту Драгану Антоновичу Озрину-
Вавре и его жене — автору этого рассказа.

Обитая войлоком и
клеенкой дверь сто¬
ловой непрерывно
глухо хлопает. Свер¬
ху, из общежития,
спускаются сотруд¬
ники поужинать... Перед седым
японцем, имя которого овеяно
легендами, почтительно придер¬
живает дверь подтянутый, в за¬
щитном юнгштурмовском кос¬
тюме юный немец. Подходит к
столику и вежливо спрашивает, не занято ли место, по¬
жилой китайский товарищ. Приветливо окликая моло¬
дежь, занявшую, как обычно, столики у огромного окна,
идет в обнимку со своим другом турком секретарь нашей
комсомольской организации Сулейман...
За окном гремит, сверкает гроза. И уже добрый час
с грохотом обрушивается на торцовую мостовую переул¬
ка неиссякаемый поток воды. Нетерпеливо поглядываю
на дверь, когда же наконец появится товарищ Ян. Он дол¬
жен привести с собою только что приехавшего в Совет¬
ский Союз чешского писателя Юлиуса Фучика! У нас
назначена здесь деловая встреча. Необходимо посовето¬
ваться: какие романы, рассказы, пьесы советских писа¬
телей могли бы заинтересовать для перевода различные
издательства Чехословакии. Это — служебное, редакцион¬
ное задание.
Грозе и конца не видно. Ждать, пожалуй, больше не
стоит.
Я поднимаюсь. Но как раз в эту минуту дверь снова
распахивается, и незнакомец дет тридцати, широкоплечий,
БУДЕМ
ЗНАКОМЫ,
ТОВАРИЩ!
5

атлетического сложения, чуть повыше среднего роста,
с удивительно оживленным лицом, приостанавливается на
пороге. Он внимательно оглядывает сидящих в зале и,
слегка помедлив, входит. Его полные, четко очерченные
губы тщетно пытаются сдержать веселое возбуждение
спешки. А из-под круто поднявшихся вверх от перено¬
сицы густых темных бровей смотрят глаза, такие неожи¬
данно светлые на смуглом лице. Смотрят на людей от¬
крыто и весело. Радуются. В этом взгляде — и любопыт¬
ство, и доброжелательность, и доверчивая откровенность,
и вместе с тем легкое смущение — точно немая просьба:
заранее простить его за так рвущуюся наружу дружескую
общительность. Он словно говорит: «Я знаю, вы все
здесь — товарищи, я вас очень давно уважаю и люблю.
Разрешите же мне просто, без официальностей, быть
счастливым среди вас...»
Одернув набрякший под ливнем серый спортивный
костюм, пригладив мокрые волосы, он на ходу вытирает
клетчатым носовым платком струящиеся по щекам ру¬
чейки воды. За ним показывается такой же промокший
до нитки Ян. Он знакомит нас. У молодого чеха крепкое
рукопожатие.
— Фучик. А вы, товарищ, уже уйти хотели? Дума¬
ли — испугает дождь? — Наконец он нашел повод засме¬
яться. — Нет, это троллейбус остановился, а нас... нет,
нет, когда есть дело, гроза нас не остановит. Правда? —
поворачивается он к промокшему Яну.
Усаживаемся за столиком, заказываем ужин, начи¬
нается деловой разговор.
— ...Так вот, товарищ...
Слово «товарищ» Фучик произносит с каким-то осо¬
бенным удовольствием. Теперь оц совершенно серьезен.
6

И заметней стало, что лицо его с широковатыми скулами
почти не сужается книзу, переходя в массивный, высту¬
пающий несколько вперед подбородок.
— Так вот, — продолжает он, — вы знаете, что значит
для нас советская книга? Директор нашего партийного
издательства говорит: «Маркс — Энгельс — Ленин — это
для нас хлеб. А советская художественная литература —
мясо, масло, сахар, соль, фрукты — все, чем кроме хлеба
жив человек». Понимаете? Пожалуйста, — Фучик снова
улыбается, — помогите мне найти все это у вас...
С наивной готовностью начинаю извлекать из сумки
рекомендательные списки, аннотации, библиографические
материалы, но Фучик, продолжая улыбаться, останавли¬
вает мою руку:
— Нет, нет, подождите, пожалуйста, товарищ... Снача¬
ла я хочу рассказать вам, какие у нас издатели, какие
у нас читатели, а потом будем говорить о самих книгах. —
Фучик обеспокоенно спохватывается: — Вы не обиделись,
товарищ? Пожалуйста, не обижайтесь. Вы понимаете,
читать будут люди!., издавать будут люди!..—После каж¬
дого «люди» он как бы ставит восклицательный знак ко¬
ротким движением правой руки сверху вниз.—...И мы,
коммунисты, должны научить этих людей видеть правду.
Вы когда-нибудь оптикой интересовались?.. Не удивляй¬
тесь, не удивляйтесь... — Фучик отодвигает тарелку и, чуть
лукаво поглядывает на нас. — Я, когда ехал сюда, купил
на пограничной станции книжку о строении человеческо¬
го глаза и о принципах оптики. Оказалось — увлекатель¬
ная книжка. Очень поучительная книжка!
Очевидно, мы с Яном выглядим несколько озадачен¬
ными.
— Не донимаете? Глаза у людей цо-разному устрое¬
1

ны. Это будет, конечно, не новое сравнение, но поучи¬
тельное... — Фучику, как видно, нравится это слово, и он
его несколько раз повторяет.
Он просит представить себе, что мы — глазные врачи.
Мы должны помочь людям увидеть жизнь такою, какая
она есть на самом деле. Иначе они не смогут правильно
вести себя и правильно выбрать себе путь.
— Мы не делаем стекол, нет, но мы их подбираем.
Понимаете? На нас огромная ответственность!
Он говорит о здоровом человеке — такому нужен толь¬
ко бинокль, чтобы разглядеть даль. Фучик смотрит прямо
в глаза: доходит ли его мысль, ясна ли она? Он продол¬
жает:
— Но близорукому, например, близорукому — нужны
особенно точно подобранные стекла. Они помогут
ему увидеть мир в правильных пропорциях. Покажут,
что дерево не больше леса. Покажут, что не только
своя рубашка существует на свете, хоть она и ближе к
телу...
Оказывается, наш гость отлично знает русские посло¬
вицы и умело пользуется ими. Он повторяет:
— Такие стекла покажут человеку, что рука его не
больше дома, который находится по ту сторону улицы,
хотя руку свою он может рассматривать во всех ее под¬
робностях, со всеми линиями и бугорками, а дом, мир
кажутся ему маленькими, расплывчатыми и потому не¬
достойными внимания...
«Социальная оптика» Фучика становится понятной и
увлекает нас. Сам он, пожалуй, еще больше увлекает¬
ся ею.
Он говорит теперь о стеклах для «дальнозоркого ро¬
мантика» — восторженного мещанина, который смотрит
8

вдаль, ввысь и может споткнуться о первый подвернув¬
шийся под ноги «бытовой» камешек... да еще испугаться
при этом.
— Такому надо заранее доказать, что путь не так
гладок и не так короток, как ему это видится, что в этом
пути может быть и очень трудно... Вы понимаете, каж¬
дый человек нам дорог, и к каждому человеку надо найти
ключ, чтобы высвободить его, чтобы он сам пришел к нам.
Вы понимаете?..
Нашему гостю очень хочется, чтоб мы его как можно
точнее поняли и вместе с ним думали дальше. Он продол¬
жает. Он говорит о людях, страдающих из-за неправиль¬
ного строения хрусталика: «Угол преломления не тот...»
Он вытаскивает из кармана брошюру и с досадой заме¬
чает, что от дождя намокла обложка.
— Это называется здесь астигматизмом,— поясняет
он.— Таким людям нужно стекло, выпрямляющее угол
зрения, чтобы они видели жизнь не однобоко, не дефор¬
мировано, тогда и они будут нашими!
Фучик убежденно и страстно повторяет:
— Все люди, если они по природе своей не собствен¬
ники, сначала поймут вашу страну, потом поймут наши
цели. И — помогут нам! Нам каждого человека сохранить
надо. Понимаете, каждого! Только розовые стекла никому
не нужны, — снова смеется Фучик, ощупывая мокрое
плечо Яна, — а то глянул человек на небо: розово всё —
и пошел в дождь без плаща...
Оба насмешливо осматривают свои вымокшие пиджа¬
ки: как тут посушишься? А ливень за окнами все хлещет
и хлещет. Я предлагаю поскорей пройти наверх, в наше
общежитие, — там что-нибудь придумаем. Фучик тотчас
же соглашается, но из-за таких пустяков он вовсе не на¬
9

мерен спешить и комкать столь долгожданный ужин —
пообедать он сегодня не успел. И капустные котлеты ка¬
жутся ему сверхаппетитными. И еще меньше ему хочется
комкать такой важный для дела разговор.
— Каждый человек дорог нам! — повторяет он свою
мысль. — Вот я расскажу тебе о приятеле моего отца,
о рабочем с одного из заводов Шкоды... — Заметив, что
нечаянно перешел на «ты», он тут же с улыбкой узакони¬
вает это: — Виноват. Но мы ведь здесь все коммунисты
или комсомольцы, а я привык товарищам говорить «ты».
Не обижаешься?
На что тут было обижаться. Мы все привыкли, что
иностранные друзья иначе и не обращались к нам в
то время, как с этим братским «ты». И это наполняло
гордостью — великое братство коммунистов мира!
— Его зовут Клем. Он работал вместе с отцом.
Старый мастер... Я расскажу вам, как он живет... — про¬
должает Фучик немного задумчиво, видно бродя уже
взглядом памяти по далекой родной Пльзени. Он с удо¬
вольствием вводит нас в дом к добродушно-насмешливому,
презирающему словеса, очень занятому и очень требо¬
вательному человеку. О чем ни скажи ему, тот на все
отвечает односложно: «Добро, Юлек! Надо что сделать —
говори сразу! Сделаем, Юлек!..» Он отвечает так потому,
что даже с женой привык говорить только о насущно не¬
обходимом — время дорого.
Фучик знакомит нас еще и с худощавой, усталой,
слегка косящей женой Клема. Она с рассвета у&е на
ногах. Ей надо и на рынок сбегать, и для шестерых одеж¬
ду починить, и белье постирать, и вовремя сварить утрен¬
ний ячменный кофе, и всем намазать по куску хлеба с
маргарином, и убрать квартиру. А потом стряпать, мыть
*0

посуду, окна каждую субботу протирать... И все у нее
должно быть в порядке и все должно блестеть, — муж
вроде и выглядит добродушным, но он человек строгий,
очень строгий! И этот суровый глава семьи, который
после тяжкого дня работы садится еще подбивать под¬
метки на ботинки сыновей, — этот человек покупает со¬
ветскую книгу! Он будет ее читать!
— Она ему нужна. Нет, не как развлечение, а как
практическое пособие. Понимаешь? Его просто интере¬
сует, как это рабочий берет власть в свои руки и что он
с этой властью делает...
Удивительно, как меняется Фучик, когда улыбка схо¬
дит с его лица. Он смотрит напряженно. Черты становят¬
ся острей, четче, динамичней. Он повторяет:
— Клему нужна правда без прикрас. Настоящая прав¬
да. Его не раздражает, если она сказана в лоб, прямо.
Его не пугает обнаженная прямота... Нет, Клем даже
предпочитает ее. Он ищет кратчайший путь к цели, пря¬
мой путь. И это заложено в самой его природе, в природе
рабочего человека, — понимаешь? И пока что ему нужна
книга, в которой все сказано просто, ясно и без услож¬
нений...
Фучик прищурился. Помолчал. Потом дорисовывает
облик этого чешского мастерового, и уже кажется, что ты
действительно хорошо его знаешь; тебе больно за него,
когда он, Клем, старый курильщик, озадаченный останав¬
ливается у киоска, долго стоит, почесывая затылок, и
наконец, махнув рукой, уходит ни с чем. Нет, он решил
лучше купить книжку, которую мы ему рекомендуем.
И эта книга должна быть действительно хорошей! Дейст¬
вительно полезной.
— Он ведь наш человек, понимаешь? — заканчивает
11

рассказ о Клеме Фучик.—И нужны ему книги такие, как
«Мать» Горького, «Разгром» Фадеева, «Как закалялась
сталь», «Цемент»...
Некоторое время Фучик молча пьет чай. Потом с едва
заметной доброй, очень доброй иронией начинает гово¬
рить еще об одном своем приятеле.
Это уже совсем другой человек — сын врача, адвокат.
— Не богатый, нет! Но — интеллигент.
На этот раз Фучик вводит нас в маленькую квартирку
своего знакомого Петржика.
— Кругом книги, книги, книги. Нет, у него не лучшие
переплеты, а именно книги лучшие!
— Горация, Демокрита, Стендаля, Толстого этот че¬
ловек читает в оригиналах. Наслаждается. Каждое слово,
каждый оборот обсасывает. Чешских писателей он подби¬
рает от времен Гуса до наших дней. Ты найдешь у него
редкостные альбомы древних икон, и Ренуара, и Ван-
Гога. Но не думай, что он только кабинетный чело¬
век, нет! Он уже своими собственными ногами, с женой
или с другом, исходил вдоль и поперек с рюкзаком за
плечами все дороги, все тропы к старику Табору, к Тат¬
рам, к средневековым городкам Чехии и по миру по¬
бродил.
Фучику еще мало. Ему хочется, чтоб мы заглянули и
в историю Чехословакии. Он знакомит нас с учителями,
врачами, писателями — они веками «под каким хочешь
видом» накопляли огромные знания, передавали их и
стремились на протяжении столетий иноземного гне¬
та сохранить и развить национальное самосознание
чехов...
— Два кресла в его квартирке — ультрамодерн,
знаещь? Полированное дерево и металл, — дорисовывает
12

Фучик квартиру Петржика. — Но подушки на них по¬
крыты кустарной тканью. Это дань преклонения перед
творчеством собственного народа. Чашечки, в которых
тебе подадут кофе, — Фучик улыбнулся, посмотрев на
неказистый граненый стакан, который он только что с
величайшим удовольствием опорожнил, — чашечки эти
будут сделаны со вкусом. Коричневые, например, в жел¬
тую клеточку. Нет, не дорогие, но красивые! А жена его
к обеду всегда ухитрится подать хотя бы и обыкновен¬
нейшую сосиску, да на зеленом листике салата — краси¬
во! Вокруг, как пестрые цветочки, выложит оранжевые
кружки моркови — красиво! И даже тушеную капусту
уложит замысловато и сверху присыпет петрушкой, укроп-
цем. Во всем Петржику нужна еще и красота... Пони¬
маешь, красота формы... Он, конечно, прочел и Горького
и Фурманова, — предупреждает нас Фучик, — но ему до¬
ставит удовольствие и «Поручик Киже» Тынянова, и
«Зависть» Олеши, и «Города и годы» Федина, и «Кон¬
армия» Бабеля, и «Три цвета времени» Виноградова...
Умно и по-разному красиво написано! Красиво, пони¬
маешь?
Фучик как-то по-своему — тонко и легко — подчерки¬
вает отрывистым движением большого и среднего паль¬
цев, соединенных эдаким «деликатным» колечком, каждое
свое «красиво». Он немного вытягивает вперед шею,
и начинает казаться, что перед тобой сидит именно
этот высокий, слегка сутулый интеллигент, который
любит, конечно, глубокую проникновенную мысль, кото¬
рому нужна, конечно, большая жизненная правда,
но он всегда озабочен еще и тем, как она одета,
эта правда. «Езус Мария, она должна быть и одета кра¬
сиво!»
13

— И главное, — добавляет Фучик, — Петржик предпо¬
читает, чтобы выводы ему не навязывали. Нет! Он хочет
сначала подробней ознакомиться с доводами одной сто¬
роны, подумать, потом — с доводами другой, и еще поду¬
мать. Ему надо также заглянуть в историю, проштуди¬
ровать и Гегеля, и Маркса, и Ницше, и Ленина... А теперь
он сам сделает вывод. Да, сам! И вывод его почти всегда
правилен. Но последняя гирька, перетягивающая весы
в нашу сторону, последняя гирька — она совсем не та, что
мы считаем самою весомой. Она — своя, особенная. Может
быть, это «Сестры» Толстого, может быть, «Скутаревский»
Леонова или, скажем, «Золотой теленок» Ильфа и Пет¬
рова. Эти книги, пожалуй, больше скажут ему, чем «Брус¬
ки» или даже прекрасный «Железный поток». Пони¬
маешь? Разные характеры у людей! — Фучик говорит и
останавливается, поочередно вглядываясь в наши глаза:
нужно ли пояснять дальше или можно перейти к сле¬
дующему?
Ужин наконец закончен. Мы поднимаемся по лестнице,
идем длиннющими коридорами нашего общежития.
Идем — и все время останавливаемся: Фучик продолжает
делиться своими мыслями. Он слегка наклоняет голову
и, зажав подбородок в развилке большого и указательного
пальцев, то и дело потирает указательным щеку. Он щу¬
рится, и его густые темные ресницы, сблизившись, остав¬
ляют открытой только узкую полоску светлых глаз. Вид¬
но, он пытается сейчас зрительно представить себе еще
одну человеческую особь, которую я никогда не видала
и которая должна стать нам знакомой, иначе трудно бу¬
дет по-настоящему отдаться своей работе, думать об этом
человеке, заботиться о нем.
— А теперь вообразите такого «товарища»... — Фучик
14

снова придерживает нас с Яном за локти. Следовало бы,
конечно, предупредить его, что до моей комнаты — рукой
подать, но на сей раз уже по-новому окрашенное, чуть
ироническое «товарищ» заставляет опять приостановить¬
ся, вслушаться в его рассказ о государственном чиновни¬
ке, господине Йозефе, который «терпеливо, степенно, де¬
сятилетиями высиживает чин за чином».
— Господин Иозеф порядочен, бережлив, усидчив, он
никогда не торопится. Он ходит всегда в одно и то же
кафе, читает одну и ту же газету... — Фучик смеется. —
У вас нет такой пословицы: «Скажи мне, кто твоя жена,
и я тебе скажу, кто ты». У нас тоже нет. Я, наверное,
спутал, что-то. А жалко. Это была бы хорошая послови¬
ца. — И Фучик представляет нам жену господина Йозефа,
конечно, хорошую хозяйку — скуповатую, расчетливую,
бережливую, знакомит нас с друзьями господина Йозефа,
с такими же размеренными и солидными господами.
С ними он встречается раз в неделю. И то — в пивной
или в своем кафе. Если у господина Йозефа останется
на блюдечке кусочек сахара, он положит его в карман:
заплачено — зачем пропадать добру?! Так за долгую тру¬
довую жизнь они с женой скопили столько, что смогли
наконец купить «солидную добротную столовую». — По¬
том... — Фучик медленно и тяжело потрясает в воздухе
растопыренными пальцами, — ...потом солидная добротная
спальня — это вклад! И на кабинет ушли еще добрых
пять лет жизни господина Йозефа — ведь он отказывал
себе в самом необходимом! И костюм берег. Всегда сати¬
новые нарукавнички носил. И ботинки берег — стальные
подковки прибивал.
— Он несомненно мещанин, господин Иозеф, винтик
«солидного», буржуазного государства!—замечает Фучик,
15

но тут же спешит подчеркнуть: — А государство-то на
глазах у этого человека начинает с годами терять свою
«добротность», понимаешь, терять! И скромный, порядоч¬
ный труженик постепенно убеждается, что единственные
люди, которые каждый день то там, то здесь упрямо от¬
стаивают простейшую «порядочность» в государственной
политике, это как раз коммунисты. Не смейся, он — нуж¬
ный человек! —настаивает Фучик.— Ему надо только до¬
казать, что ваше Советское государство — по-настоящему
«солидное и добротное», без обмана, тогда он будет очень
полезен нашей партии...
Точно так же, как раньше, говоря о Петржике, Фу¬
чик трижды повторил «красиво», так теперь он на разные
лады повторяет слово «порядочность», «добротность», по¬
тому что стремление к ним и есть, очевидно, то главное,
что характеризует господина Йозефа. И, слушая Фучика,
начинаешь понимать, как это стремление старого чинов¬
ника иной раз выглядит, конечно, смешным, иной раз,
право же, трагичным, а иной раз может обернуться и
полезной своей стороной, — вот тогда-то и следует за него
уцепиться...
Теперь мне становится ясным, почему в последнее
время то один, то другой товарищ из-за рубежа просит
прислать книги, которые рассказали бы не о выдуманном,
а о настоящей жизни, о живых людях, чьи имена, фото¬
графии, адреса документально подтверждают достовер¬
ность их дел, их существования. А Фучик тут же под¬
крепляет мою догадку:
— «Рассказ о великом плане» Ильина... это очень хо¬
рошо. И надо бы подготовить новое издание. А вот Авде¬
енко «Я люблю»... Лучше бы издать ее как книгу-до¬
кумент, как автобиографию... С фотоснимками из¬
16

дать... Чтоб своими глазами во всем убедиться можно
было.
Фучик говорит по-русски. Негромко, но довольно бегло.
У него почти правильное произношение, хотя речь его
все время сохраняет особенную напевность и мягкость.
Только некоторые слова он произносит на чешский или
на свой, фучиковский, манер: не «товарищ», а «туварищ»,
«нужальста», «пунимаешь»... Он говорит, часто подчерки¬
вая, дополняя и как бы округляя слова выразительным
жестом. И каждое движение его крепких, напряженно
расставленных пальцев — он жестикулирует чаще пальца¬
ми, а не всей рукой — необычайно точно и пластично
оттеняет смысл и значение его слов. Он смотрит прямо
в глаза собеседнику, и ты все время чувствуешь, что от
его внимания не ускользает даже малейшее изменение в
выражении твоего лица. Может быть, поэтому он так час¬
то приостанавливается, разговаривая на ходу: он ведь не
просто рассказывает, он тебя убеждает, и ему важно сле¬
дить, как ты его слушаешь...
Путь но длинным коридорам нашего общежития ни¬
когда еще не был таким долгим, как в тот вечер... Однако
вот и моя комната. Мы входим. Фучик в дверях еще
быстро окидывает внимательным взором все вокруг. Про¬
ходит. Снова оглядывается. Замечает фотографию, что
лежит на письменном столе, пристально всматривается
в нее и обрадованно спрашивает:
— Вавра, Драган?
— Да, Антоныч!
— Вы его зовете Антоныч? Он уже и отчеством у
вас обзавелся? Ты его знаешь? Твой муж? Вот это совпа¬
дение! Какая радость! Я его как раз сегодня разыскивал.
Где же он?
2 И. Радволина
17

Фучик еще раз подходит к письменному столу, к
книжным полкам, подолгу разглядывает вещи. Я уже
знаю — обстановка для него в какой-то мере характери¬
зует и хозяина. Мне становится далеко не безразличным,
как посмотрит на нас этот наблюдательный, по-чешски
насмешливый и, кажется, очень цельный человек. Я еще
ие знаю, какой он писатель, но что он — настоящий, всей
своей душой настоящий коммунист, что в его склонности
к трезвой романтике много общего с образами первых
революционеров — пропагандистов коммунизма на Руси,
жизнелюбов и человеколюбов, — это, кажется, ясно
уже.
Слежу за его взглядом. Он начинает рыться в томах
и томиках. Наконец отрывается от одной из полок:
— О, сколько книг у вас! И Маяковский весь!.. И Стен¬
даль!.. Даже Матьез... И Геродот!.. И стихи...
Он оборачивается, снова оглядывает стеллажи.
— Ты знаешь, оказывается, книги не только полезные
предметы, опи и украшение комнаты.-—И, обращаясь к
Яну, полушутливо, полусерьезно замечает: — Помнишь,
я тебе говорил сегодня: все, что полезно человеку,— кра¬
сиво, и все, что красиво, — полезно! — Фучик смеется и
с милой важностью показывает на себя: — Почти Ге¬
гель! А?
Нам становится весело. Потом, прощаясь, он натяги¬
вает па себя пиджак Аптоныча. Ян надевает плащ. Фу¬
чик кладет па подоконник рядом со своим пиджа¬
ком брошюру по оптпке: «Пусть подсохнет, еще приго¬
дится!»
— Так скажи Антовычу,— он совсем уже по-родно¬
му улыбнулся,— что я обязательно приду завтра
утром...
18

...Так началась наша дружба. Для Фучика и Аитоны-
ча она, правда, была продолжением их давнего това¬
рищества.
Фучик с Аитонычем нозпакомились еще в Праге, в
конце двадцатых годов. Вышло так, что обоим пришлось
принять участие в забастовке на одном из предприятий
чешской столицы. Они подружились здесь. Позднее
оба были связаны со студенческим революционным дви¬
жением. Антоныч писал, и ряд его статей был напе¬
чатан в журнале, который редактировал Фучик.
В «Творбе».
В 1930 году Фучик выступил в защиту друга на одном
из митингов протеста, когда Бенеш, в обход обществен¬
ности, решил выдать заочно осужденного на каторгу за¬
рубежного комсомольца Антоныча королевским властям
его страны.
Отец Антоныча родом был чех. Но в ранней молодости
служба надолго забросила его в малойький горный горо¬
дишко на чужбине. В этом тихом уютном уголке, вдали
от Чехии, он женился, обзавелся детьми и осел. Однако
ничто не могло заглушить в нем тоски по отчей земле.
Он часто рассказывал детям о Праге. В праздники этот
суровый, грузный человек с нависающими бровями и се¬
ребристыми усами, приподнятыми вверх а-ля император
Франц-Иосиф или другой кто из царской семьи, распевал
с детьми чешские песни, говорил с ними по-чешски.
И когда сын подрос, решил послать мальчика в Прагу
учиться. С этого времени вся жизнь Антоныча протекала
вперемежку — то в Чехословакии, то на родине. И при¬
вязанности его, пожалуй, тоже делились поровну между
обеими странами. А это бесконечно радовало Фучика.
Они могли часами сидеть и с мечтательной улыбкой
2*

па лицах вспоминать какую-то дешевую винаршо на
Вацлавской Намести, уютный уголок недалеко от Карло¬
ва моста, общих знакомых, зал, в котором они слушали
симфонию Шостаковича, театр Бурьяна, песенки Вериха
и Восковца.
С детства Антоныч хорошо пел. Был очень музыкален.
В его семье — сколько он себя помнил — каждый грош
считали н пересчитывали. Брючки, рубашки, платьица,
всегда чистенькие и отглаженные руками матери, с артис¬
тической аккуратностью заштопанные на воротничках,
локтях, коленках, переходили от сестры к сестре, от бра¬
та к брату. Мясо, масло ели здесь только по воскресеньям.
Но это была не скупость. И даже не крайняя бедность.
Все, что удавалось сберечь из небольшого жалованья
многодетного провинциального почтового чиновника, шло
на образование детей. Антоныч знал несколько языков.
Немецкий, французский, русский, чешский. Софокла и
Плутарха он читал в оригинале и большими кусками по¬
вторял их на память. С пяти лет мать — сама музыкант¬
ша, — отрываясь от кухни, от стирки, учила сына игре на
фортепьяно. Она передала ему и свою особенную, я бы
сказала — застенчиво-страстную любовь к музыке. Он то¬
же садился за фортепьяно, если никого не было в комна¬
те. И тогда Шопен, Моцарт, «Лунная» Бетховена зву¬
чали у него как собственная исповедь. Даже дверь со¬
вестно было приоткрыть.
Был у Антоныча еще один талант — он рисовал и
лепил. Когда ему минуло пятнадцать лет, в гимназии
устроили даже специальную выставку его скульптурных
работ. У нас сохранилась фотография юного скульптора,
высокого, худощавого, с узким длинным лицом. Он поднял
«верх свой упрямый подбородок и, кажется, вознесся на
20

альпийские высоты артистических надежд. Эта фотогра¬
фия вызывала немало добродушных шуток со стороны
обоих друзей.
Много склонностей было у Антоныча. Но одна, может
быть тоже переданная матерью, оттеснила все его талан¬
ты. Оттеснила... а вернее, направила их в одну сторону...
Это сделала совестливая отзывчивость к людям. Если Ан¬
тоныч видел нужду, видел, что человеку, даже совсем
постороннему человеку, плохо, он не мог, попросту не мог
не поспешить на помощь, не принести свой пиджак, не
поделиться деньгами, не выслушать, ие сказать доброе сло¬
во. И все — незаметно. Чтоб, не дай бог, человек не по¬
чувствовал себя обязанным, чтобы проще было принять
помощь, без каких-то там благодарностей. Если Антоныч
видел нужду, ему, право же, было совестно самому есть,
самому одеваться и не поделиться при этом. А в горо¬
дишке, где он рос, нужда выбивалась изо всех щелей. И го¬
ря было много. И нищие крестьяне из горной округи, тем¬
ные, безграмотные, приходили в лаптях, собирали пода¬
яния на деревянную соху, па голодных детей. И жаловались
на чиновника, на кулака, на ростовщика — никак не от¬
купишься от них... И помочь хотелось каждому... Так стал
Антоныч коммунистом. Иначе — совестно было жить. В
шестнадцать лет ушел в подполье. Вскоре отец послал его
учиться в Прагу. Все это накрепко связало Антоныча с
Фучиком. Оба участвовали в забастовках, побывали в раз¬
ных странах, нелегально перебирались через границы. Оба
писали листовки, обоих выслеживали охранники. Оба во¬
все не считали, будто наступают на горло собственной пес¬
не, отдавая предпочтение самому большому своему талан¬
ту — затейливой, требовательной, веселой любви к людям.
И воспоминаниям о полицейских преследованиях, которые
21

в изобилии выпали на долю обоих, они всегда предпочи¬
тали практический разговор о борьбе, которая еще пред¬
стоит...
В Москве они встретились как старые друзья.
Фучик был редактором центрального органа Комму¬
нистической партии Чехословакии «Руде право», когда
руководство решило послать его в СССР. В те дни бур¬
жуазное правительство Чехословакии затеяло против Фу¬
чика судебное дело. Его обвипяли в «злостпой», подры¬
вающей устои пропаганде советского опыта. Ему грозила
тюрьма. Он приехал в Москву в качестве корреспондента
своего же «Руде право» и пробыл в Советском Союзе
около двух лет — с 1934 по 1936 год.
Это время мы были почти неразлучны.
Втроем отдыхали, ходили в театры, на концерты, в
кино, на выставки. Вместе проводили праздники, дура¬
чились, читали и обсуждали прочитанное, слушали дома
музыку — у Фучика с Антонычем оказались общими и
вкусы: Бетховен, Моцарт, Григ, Шостакович. Нас всех
связывала еще и совместная работа.
Именно в ту пору Фучик совершил свое знаменитое
ныне путешествие но Средней Азия. Оно произвело огром¬
ное впечатление на Юлиуса. Мы с Антонычем были его
спутниками и вместе с ним провели много дней в гостях
у героев его будущих книг, написанных и, к сожалению,
оставшихся незавершенными...
Уже много времени спустя в письме из Праги Фучик
писал нам:
«...Я узнал там (в СССР.—Я. Р.) за эти два года...
столько, сколько здесь за всю свою предыдущую жизнь.
И учение не кончается. Но главное — оно становится все
22

более и более радостным. Надеюсь, что я все это вместе
с вами увижу еще раз...»
Об этих-то двух годах жизни Фучика в нашей стране
я и решилась рассказать здесь. Я помню многое так живо,
точно это было вчера. Но, разумеется, далеко-далеко не
все. Мне помогут восстановить правду тех дней сохранив¬
шиеся письма Фучика, мои дневниковые записи разговоров
о событиях, волновавших пас, и главное — уцелевшие
блокноты Антоныча. Конечно, сам Аптоныч написал бы
о том времени значительно лучше и полнее, если бы удел
друзей не оказался одинаково трагичным.
...Окровавленный, измученный пытками человек лежит
без сознапия на полу своей камеры. Только что закончил¬
ся один допрос. Его приволокли и бросили. Еще немного,
и начнется второй. С тем же пристрастием. Еще несколько
дней — и его расстреляют. Ему это известно. А он, едва
придя в себя и собравшись с последними силами, на лист¬
ках бумаги, что подсунул ему сочувствующий охранник
чех, спешит послать последний репортаж коммуниста-
нисателя, репортаж с плахи. Он спешит рассказать тем,
кто останется жить после нашествия коричневой чумы,
о пожилом товарище по камере, который героически и
даже весело сопротивлялся здесь фашистскому гаду; о
скромной супружеской паре, которую никакие пытки не
могли заставить выдать друзей; о девушке, которую ни
издевательства, ни изощреннейшие лукавства гестанов-
цев пе в силах были сделать предателем; о своей верной
подруге; о чудесном враче-коммунисте, тоже заключен^
ном; о подлом следователе Беме, который вместе се
всеми своими пособниками, всеми не виданными еще ору¬
диями пытки не смог все-таки сломить волю и уверен¬
ность этих людей.
23

А о себе он говорит только между прочим. Конечно,
не жалуется. Конечно, пошучивает. И растерзанный, на
полу фашистского застенка, он все тот же неунывающий
солдат слова. Он, как всегда, спешит с самого жаркого
участка боя за справедливейший порядок жизни на земле
рассказать людям о тех, кто должен победить.
Кровь течет изо рта. Ноги, руки едва слушаются. Толь¬
ко что он собрал остаток сил (откуда только они взя¬
лись?!), чтобы подать в окно знак бодрости своим
друзьям. Их ждет та же участь. А теперь — за работу:
надо еще рассказать людям, надо еще успеть предупре¬
дить их...
Так встретил свои последние дни жизни наш Юли¬
ус*. А о гибели его друга свидетели написали мне
такое.
Двадцать пять раз прогнали его сквозь строй. Это
было уже на родине Антоныча. В концентрационном
лагере, за колючей проволокой, на голом каменном остро¬
ве посреди моря. Туда свезли тех, кто безоговорочно
предан был братству между нашими народами. Двадцать
раз его прогнали под ударами палок. Он был человек
сильный, железного здоровья и еще более железного
упорства. Потом — упал. Пять раз его еще пронесли.
Удары сыпались справа и слева. Били не охранники, нет.
■•Бить заставляли единомышленников. Тех, кто не выдер¬
жал пытки, голода, жажды. И — сломленные — они били.
Того, кто только ослаблял удар, самого гнали сквозь
згот же страшный строй. И удары сыпались справа и сле-
иа. Потом Драгаиа еще добивал охранник. Он бесился, он
настаивал: пусть Антоныч подпишет наконец лживое
«признание», которое бы очернило нашу, Советскую стра¬
ну; пусть, как свидетель, подпишет их собственные под¬
24

лые домыслы. Антоныч, конечно, отказывался. Он не
пожелал ничего подписывать. У него отбили почки, пере¬
ломали позвонки, ребра. Желчь с кровью пошла изо
рта... Мне трудно говорить об этом. Но что поделаешь,
правда и здесь необходима. Он погиб три дня спустя.
И в последних проблесках сознания просил тех, кому
удастся спастись из этого ада, передать слова любви к
нам, в Москву...

Подожди, я только
допишу несколько
строк... — Фучик с
трудом поднимает
склоненную над сто¬
лом голову. В его
ГЛАЗАМИ
ДРУГА
улыбающемся, слегка рассеян¬
ном взгляде — и усталость, и
какая-то виноватость, точно он
в самом деле непростительно
«нарушает порядок».
Юлек уже обжился у нас в
комнате. Ему дали большой номер в гостинице «Европа»,
но он попросил подыскать для него что-нибудь «поскром¬
нее»... В Москве тогда — в конце 1934 года — была еще
карточная система. Ему предложили специальное снаб¬
жение. Фучик отказался. Ему вручили книжку для поль¬
зования магазином иностранных специалистов, «Инснаб»
назывался оп тогда. Фучик пожал плечами и в тот же
вечер отнес ее многодетному товарищу — чешскому рабо¬
чему на строительстве метро...
Я хочу жить, как все советские люди живут!
Антоныч привез Фучика к нам ужинать — раз, другой,
третий. И вскоре он прочно вошел в нашу «комму-
нию».
На письменном столе прибавилась еще одна стопка
книг и бумаг. За обеденным столом — еще один прибор.
Полулежа в низком кресле у маленького круглого сто¬
лика, удобно склонившись на левое подлокотье, закинув
ногу на ногу, он любит в свободные минуты в тиши¬
не просматривать газеты и журналы. Сидя за чашечкой
крепкого турецкого кофе — «кофе с перцем», по его
26

выражению,— он любит с особенной медлительностью
человека, предвкушающего наслаждение, аккуратно раз¬
резать типографские листы только что купленной но¬
винки.
Но главное — с той самой минуты, как Фучик с Анто¬
нычем встретились и, вдосталь наобнимавшись, начали
наперебой вспоминать былые дни, Прагу, пражан, радуясь,
что в Москве им ничто не помешает быть вместе, — с того
дня у нас повелось: в шесть часов утра, на рассвете,
Антоныч, как обычно, включает радио. Такова уж при¬
вычка — в Средней Европе день начинается раньше: в
пять, в шесть часов — уже день. А около семи звонит
Юлек:
— Слышал, что сегодня передавали? Вы еще не седи
завтракать? Подождите!
От гостиницы на Неглинной, где Фучик только ночует,
до нашего общежития на Тверской — десять минут ходь¬
бы... А иногда и меньше. Так едва ли не каждое утро
вступаем мы вместе в трудовой день, в события этого
дня.
А событий множество, они волнами набегают одно
на другое. Они держат нас в постоянном напряже¬
нии.
Еще не успели отзвучать отклики на гибель австрий¬
ского канцлера Дольфуса, во Франции подстрелили ми¬
нистра иностранных дел Барту и югославского короля
Александра. Они пытались помешать осуществлению пла¬
нов Гитлера. Создана ось Рим — Берлин. Италия угрожа¬
ет Абиссинии. Гитлер отбирает у французов Саарскую
область. Его агенты действуют в Испании, в Турции, в
Южной Америке, в Скандинавии. Он прибирает к рукам
Югославию.
27

— Пожалуй, скоро меня могут снова домой позвать, —
говорит Фучик.
И действительно, газеты уже сообщают о том, как
зашевелились немецкие фашисты в Судетах. Они высо¬
вывают змеиные головы но всей Чехословакии...
На карте, которая висит теперь у нас над письменным
столом, Фучик и Антоныч после каждого сообщения на¬
носят тонкими карандашными линиями щупальца Гитле¬
ра. Они всё дальше заползают от Берлина во все уголки
Европы. И выглядит это уже огромным черным пауком.
Наш знакомый немецкий писатель-антифашист вернулся
недавно из круговой поездки по странам, граничащим с
Германией. В маленькой гостиничной комнате, против
Телеграфа, целую ночь рассказывал он нам о плебисците
в Сааре, о штурмовиках, разгуливающих по Вене, о том,
как один из немецких эмигрантов в Париже стащил
булку и был поймай за руку полицией... Стащил пото¬
му, что уже несколько дней и крошки хлеба не имел
во рту. Наш друг долго рассказывал. Он работает сей¬
час над документальной разоблачительной книгой, ко¬
торую хочет так и назвать «Щупальца Третьей импе¬
рии».
По вот Францию охватили забастовки, демонстрации.
Народный фронт, кажется, побеждает. В Испании — вы¬
боры. Восстали горняки Астурии. И здесь — Народный
фронт! От него столько зависит сейчас.
— Ты знаешь, сегодня на улице, в троллейбусе только
и говорят что об Испании. У расклеенных газет столько
народу...
Фучик пришел к завтраку непривычно поздно. Ему не
сиделось за машинкой. Он окунулся в новости еще на
рассвете. Поехал на завод, где работают австрийские шуц-
28

бундовцы, изгнанные фашизмом со своей родины. Он
участвовал там в митинге ночной смены. Митинг был по¬
священ событиям в Испании. Его поразило выступление
мастера австрийца: просто и точно это само собой разуме¬
ется, тот сказал: «Мы, советские рабочие...»
— Ты подумай только, — удивляется и не удивляется
уже Фучик, — до чего же быстро этот человек привык
чувствовать себя в Москве, как дома! А?! — Фучик по¬
жимает плечами. Улыбается и озадаченно, и радостно,
и раздухмчиво. — А что, собственно говоря, меня так по¬
разило? Ведь и мы с тобой... — он хлопает по плечу
Антоныча и шагает вдоль нашей длинной комнаты от
окна к двери, от двери к окну. 11 взволнованно расска¬
зывает, рассказывает. Какое необыкновенное ощущение
охватило его, когда он стоял среди этой массы рабочих
в огромном цехе.— Кругом — токари, слесари, электрики.
Все это — люди неторопливые, уверенные в себе, знаю¬
щие цену своим рукам... Очень разные люди по возрасту,
по воспитанию, по привычкам, по культуре, наконец...
А вот стоят все одинаково напряженные. И чувствует», —
скажи только кто-нибудь из них: «Пошли, братцы, под¬
собим испанцам!»—и все пойдут... Даже сразу в ногу
пойдут! Понимаешь? И русские ребята, и австрийцы, и
я с шши — чешский журналист.
Юлек присел на подоконник и рассеянно поглядывает
вниз. Но говорит все о том же, и снова удивляется, и
снова радуется:
— Ты понимаешь, я сегодня с десятками людей бесе¬
довал, даже с малышами у общежития завода «Шарико¬
подшипник»... даже с домохозяйкой. А потом обратно из
Тюфелевой рощи возвращался в автобусе... И все, пони¬
маешь,7 о том же...
29

Оказывается, сосед по автобусной скамейке, просмат¬
ривая газету,.озабоченно спросил Фучика: «Как вы ду¬
маете, выдержат?» Юлек не успел ответить. Ответил
пассажир, настроенный слегка скептически. На него на¬
бросились остальные. Разгорелся спор. Это был не просто
спор. Это было и продолжение митинга, и еще более не¬
посредственное, еще более душевное выражение братско¬
го, действенного сочувствия простых советских людей
простым людям далекой Испании...
Юлек опять ходит из угла в угол. Он никак не может
успокоиться. Он снова возвращается к своему разговору
с домохозяйкой у газетной витрины. По дороге в кероси¬
новую лавку с переполненной сеткой и бидоном в руках,
она остановилась и стала внимательно читать последние
сообщения.
«Радио испортилось, — точно оправдываясь, сказала
она,— а надо ведь поглядеть, как там дела у испан¬
цев...»
Фучик подходит к письменному столу. Под стеклом
карта Испании. Он садится, поворачивается вместе со
стулом к нам. На минуту. Чтоб досказать только.
— Понимаете, как важно всем честным людям в мире
сейчас же, сегодня же узнать, что не только правительст¬
во, не только	партия,	а каждый	у нас здесь	солидарен...
Черт побери,	какое	истрепанное слово — «солидарен»!
А это ведь все новое. Только наше. Ведь если теперь
даже маленькая слабая страна подымется против фа¬
шизма, возьмет да подымется! — она почувствует себя
в тысячу раз	сильней, смелей,	если узнает	от нас... —
а кто еще ей	может	рассказать	это? — если	узнает, что
ее обязательно поддержат двести миллионов советских
рук!
30

Па подвижном лице Фучика внезапно появляется тень
раздражения,
— Солидарны... Сочувствие... Ах, если б можно было
по-настоящему, настоящими, новыми словами передать
все это...
Как обычно, когда Юлек собирается писать о том,
что его особенно волнует, когда ему нужно заставить и
читателя пережить, прочувствовать все то, что он сам
пережил, его начинает огорчать невыразительность при¬
вычного газетного языка. Он смотрит па лист бумаги
и горестно говорит:
— Вот... принято у нас кому не лень, где не лень
трепать многозначащие, дорогие нам слова-понятия...
А когда появляется действительно острая нужда в них,
эти слова уже стерты, сбиты от чрезмерного употребления
и не вызывают никаких ассоциация.
Он перебирает вслух несколько возможных пазваний
очерка. Но они не нравятся ему.
Мы уходим на работу. Фучик остается За письменным
столом. Он поглощен своим делом — ничего не слышит,
не прощается... Приходим — застаем его на том же месте.
Только пиджак и пестрый полосатый галстук перекочева¬
ли на спипку стула. Справа на столе выросла порядочная
горка справочников, снятых с полок, и книжки стихов...
Тут и Светлов, тут и Гейнс. А рядом — небольшая стоика
исписанных листочков. Но Юлек еще должен просмотреть
сделанное, сократить лишнее. Не поворачивая головы, он
просит не ждать его с обедом:
— Еще час меня нет дома!
Вечером Юлек читаем нам очередную главу из серии
очерков о Москве. Именно — очередную. Пусть читатель
поймет, что все удивившее и взволновавшее его, Фучика,
34

сегодня утром, для Москвы вещь обыденная. Он озабочен¬
но поглядывает на Антоныча — его беспокоит, не пере¬
путал ли он названия улиц и учреждений...
— Всё в порядке?
— Как будто в порядке!
Но его еще смущает — не слишком ли явно просту¬
пает в очерке его собственный, фучиковский восторг.
Он снова вопросительно смотрит на Антоныча.
— Ты ведь знаешь: когда оптимизм и восторженность
автора слишком навязчивы, они могут вызвать у нашего
читателя как раз обратную реакцию... — Фучик подыма¬
ется с кресла и начинает ходить по комнате. — Нет, это
дьявольски трудно! Тебе хочется козликом прыгать от
радости, а писать надо только факты — точно, доказа¬
тельно... И писать так, чтобы «ах» сказал читатель сам,
а не ты за пего.— Фучик еще раз спрашивает:—Так ты
думаешь, Драгане, я не «лерекнедлил»?
Втот термин они вдвоем придумали всего несколько
дней назад. Фучику очень понравилось русское «перебор¬
щил». Антоныч часто его повторяет.
— А как бы можно было это сказать по-чешски?
Испытания прошли все названия любимых блюд чехов:
и капуста, и «парки» — сосиски, и даже пиво, и, наконец,
знаменитые «кнедлики»... Слово «псрекнедлить» понра¬
вилось друзьям больше всего. И этот домашний термин,
как видно, наиболее точно характеризует то, чего Фу¬
чик больше всего боится в своей работе, в рассказах о
нашем житье-бытье. Он боится нарушить чувство
меры.
— Чуть перекнедлил — и уже оттолкнул читателя,
вызвал его раздражение, его недоверие к тому, что тебе
дороже всего...
32

А дороже всего Фучику вот эта наша, имепно наша —
московская, ленинградская, ташкентская — обыденная су¬
толока тридцать четвертого, тридцать пятого, начала три¬
дцать шестого года. С ео почти детской гордостью: «Смот¬
ри, сам пошел!», «Смотри, сам заговорил!», «Смотри, сам
сделал!» (Это Днепрострой-то сам пошел, это Сталинград-
ский-то тракторный сам сделал...) С ее почти детской
чувствительностью: «А вдруг не поверят, что сам...» С ее
совсем взрослой, строгой взволнованностью: ведь всего
три-четыре года назад вовсе не в шутку куда-то, как
воду в песок, унесло (пли кто-то ее подсобрал) всю мед¬
ную и серебряную мелочь. И в Москве в трамвае ехать
не па что стало — рублями-то не поплатишься. И хлеба
но стало, и масла, и мяса. И пришли вести о том, что па
Украине кулаки (а может, и не только кулаки) хлеб
позапрятали, что в Сибири парнишку пионера подстрели¬
ли, что в Таджикистане баи стреляли в женщину за то,
что она отказалась подчиниться шариату и других при¬
зывала это делать. Только что пришла весть, что в Ленин¬
граде убит Киров. Вот в этом ряду пришла эта весть.
А рядом с ней, вслед за ней — эшелоны молодежи отправ¬
ляются строить еще глубже — в Магнитогорск, на Урал,
в Сибирь, на Дальний Восток... Новую постановку только
что закончил Мейерхольд — представьте себе: «Дама с
камелиями» у Мейерхольда! На Первом съезде писателей
выступил Горький, выступил Пастернак, выступил Ба¬
бель. И сколько гордости в их речах! И далеко не только
в речах. С прилавков порасхватали «Золотого теленка»,
билетов в Реалистический на «Аристократы» не доста¬
нешь, в «Правде» Михаил Кольцов отхлестал какого-то
хапугу, вообразившего себя Советской Властью... Да,
дороже всего Фучику вот эта наша, именно наша

московская, ленинградская, ташкентская сутолока. И
Юлек присматривается к ней. Юлек особенно любит
в ней так называемых «простых людей». Ведь опи¬
то, эти «простые люди», на поверку всегда оказываются
бог весть какими разными и вовсе не такими уж про¬
стыми.
Например, наш знакомый токарь с «Динамо», Сергей
Васильевич. Этот высоченный, средних лет, чуть сутуля¬
щийся смуглый человечище в политкружке у Антоныча —
самый безжалостный спорщик. Уставясь насмешливо тре¬
бовательными сверлящими черными зрачками, кажет¬
ся, в самую душу, он задает обычно вопросы один дру¬
гого заковыристей. Ему нужна — вынь да положь —
мировая революция. И он никак не может уразуметь,
почему это Европа, та самая хваленая Европа («И ва¬
ши чехи, да! И французы, и германцы!.. Ведь они и
неграмотнее нас, и поорганизованней! И Маркс вроде
у них родился!..»), «почему они не устраивают револю¬
цию?!.».
Он допрашивает Антоныча, каждый раз провожая его
после занятий. И поднимается довыяснять, что можно,
с нами со всеми уже за чашкой чая. И рассказыва¬
ет о своем заводе, о своей семье. И часто зовет нас к
себе.
Юлек очень любит слушать еще мою приятельницу
Аню. Смешную, пеунывающую Аню. Она — совсем еще
молодой врач. Работает в заводской поликлинике и обслу¬
живает вдобавок район села Кожухова. Муж ее умер
несколько лет назад. Сынишка целый день один. Некому
проследить, как он съедает оставленные па столе неиз¬
менные щи, как готовит уроки. И она, молодая еще
женщппа, со светлым легким пухом волос над округлым
31

мягким лицом, всегда встревожена, всегда озабочена, хотя
тут же готова и посмеяться, и поплакать, и посочув¬
ствовать.
Вечерком попозже она забегает обычно к нам. Ей не¬
обходимо сейчас же поделиться своими тревогами: во-
первых, во-вторых, в-третьих, конечно, сын. Он опять на¬
творил что-то. Ее, бедную, в школу вызывают. Может
быть, на этот раз кто-нибудь из нас сходит туда? Потому
что у нее, у Ани, очередной трудный случай. На днях
с той девчонкой, о которой она рассказывала нам, вышла
сложная история, у нее оказалась инфекционная желтуха,
хотя консультант профессор отругал Аню за такой диаг¬
ноз. А на этот раз второй уже день держится темпе¬
ратура свыше сорока у старика рабочего. И никаких
симптомов нет. И справочники ничего толкового под¬
сказать не могут... Видно, она что-то проглядела, про¬
зевала...
Мы уже регулярно читаем и даже правим иногда
заметки из стенгазеты, которую редактирует Аня. Мы уже
проводили военные советы по поводу того, как ей следует
добиваться организации еще одного медпункта на другом
краю рабочего поселка. Мы уже зпаем, кажется, все исто¬
рии болезней самых трудных ее больных. И однажды,
поздно вечером, взяв такси, вместе с Юлеком мчимся
в это самое Кожухово и ждем не меньше часа у дверей
одного из Аниных пациентов — для того, чтобы наша
подруга, трепещущая от ответственности за жизнь че¬
ловека, могла хоть на ночь глядя успокоиться. И долго
потом вместе с пей смеемся, представляя себе, как вспо¬
лошенная в полночь семья встречает пе то лунатика, не
то заболевшего острым приступом воспаления совести
доктора и прикладывает компрессы к ее сердцу и голове.
зг>

Юлек беседует с ткачихой на «Красной Розе». Он вы¬
пивает пиалу за пиалой чай, рассуждая о стихах Саади
с узбеком — сварщиком на Чирчикстрое. И сколько раз
задумчиво, печально, удивленно говорит:
— Ты понимаешь, ведь все они добровольно, сами
взяли на себя сверхчеловеческий труд: во-первых, вчерне,
собственными руками они создают тот самый опытный
образец будущего общества, который так понадобится
всем нам, всем народам мира. Потом они — ты понима¬
ешь? — недоедают, мерзнут, обливаются потом, распла¬
чиваются собственной плотью и кровью, жизни не щадят,
но испытывают, и снова перекраивают, и опять прове¬
ряют этот образец общества, чтобы у нас, в Праге у нас,
в будущем было меньше жертв. Чтоб мы меньше ошиба¬
лись, чтоб предложить этот образец почти готовым всем
людям мира... Мне всегда и совестно на них смотреть, и
я им так благодарен. Даже за ошибки благодарен...
Фучик как ребенок радуется непрерывным переменам
в нашей жизни. Об этом пишет он Антонычу и мне из
Ташкента, из Ленинграда, из Горького. И позднее — из
Праги.
«...Вот что вначале на меня больше всего подействова¬
ло здесь: вот эта улица выглядит так же, как раньше,
жизнь здесь не изменилась... И это кажется совершенно
невероятным человеку, который у вас привык к жизни,
меняющейся ежедневно. Только несколькими знакомыми
стало меньше. Фрицек Ф. бросился в Влтаву. У него ужо
долгие годы не было работы. Лонгина убил алкоголь. Вей¬
нера засыпало при обвале в «дикой» шахтепке. Вот,— и
это жизнь...» (Прага. Июль 1936 года).
Самое большое наслаждение для Фучика — собствен¬
ными глазами наблюдать перемены в жизни Москвы.
36

...Вчера только по дороге от нас в ГУМ он спускался по
Тверской, минуя Иверскую часовню, заслонявшую Крас¬
ную площадь, а сегодня этой часовни уже нет... Вчера еще
в центре Колхозной площади сидела, по выражению Фу¬
чика, «как старая упрямая баба, нелепая туша Сухаревой
башни», а сегодня он весь день простоял в пыли и грохоте,
наблюдая, как десятки грузовиков расчищают путь к пря¬
мому проспекту Первой Мещанской...
Мы даже поспорили, когда он, по-детски радуясь, рас¬
сказывал нам это. А Антоныч — архитектор по образо¬
ванию — не обошелся без подковырки. «Хотел бы я ви¬
деть,—сказал он,—как бы тебе поправилось, если бы кто-
нибудь вздумал для выпрямления трамвайного пути взо¬
рвать Пороховую башню в Праге...»
Но Юлек видел во всем этом главное: чувство народа,
который настолько гордится своим настоящим, своим об¬
новлением, что прошлое кажется ему иногда камнем на
дороге. По Тверской в первый его приезд, в 1930 году, еще
громыхали трамваи, а на площади у Страстного монасты¬
ря выстраивался длинный ряд извозчиков. Сейчас здесь
ходят бесшумные троллейбусы, а на месте монастыря —
стоянка такси...
Там, где летом тридцатого года, в первый свой приезд
он видел кургузые лавчонки Охотного ряда, тенерь под¬
нялись две громады—гостиница «Москва» и весь в ле¬
сах — Дом Совета Труда и Обороны... Недавно еще мы вме¬
сте ходили навещать знакомых в большой старый дом за
Каменным мостом, а сегодня он вдруг взял да и отъехал
в сторонку, чтобы уступить место другому зданию, новому,
гораздо большему... Только вчера наша домашняя ра¬
ботница, задорная «командирша Зина», подавала нам
с трудом освоенные чешские кнедлики со сливами — пе-
87

что вроде украинских вареников, а сегодня она водит
двухэтажный троллейбус по улице Горького, овла¬
дев этим искусством значительно быстрее и лучше,
чем кулинарным,— видпо, оно ей больше пришлось но
душе...
...Наша жизнь становится все напряженней, все гуще.
Газеты сообщают, что в Москву прибыли напуганные угро¬
зами Гитлера французский министр Лаваль и чехословац¬
кий министр Бенеш.
— Теперь Бенеш нас попросит помочь ему... А может,
мы ему визу не дадим, а? — не без злорадства шутит
Фучик, вспоминая, как всего лишь песколько месяцев
назад он вынужден был без визы пробираться сюда, в
Москву.
Теперь уже Юлиус иначе и не говорит, как «мы не
дадим», «у нас в Москве», «в нашем метро», «к нам пожа¬
ловал», «нам надо сделать», «наши рекорды»...
На днях он с утра и до вечера просидел на призывном
пункте в районе того же «Шарикоподшипника». Пришел
поздно, усталый. Но в голосе не только радость — гор¬
дость:
— Какая молодежь! Какие славные ребята! Ты бы по¬
слушал, о чем ойи разговаривают: о челюскинцах, о косми¬
ческих лучах, об Островском, о Толстом... Почти все хотят
стать строителями, первооткрывателями, моряками, лет¬
чиками, стратонавтами...
Фучик присел к столу поесть. С утра ведь ничего в рот
не брал. Потом тяжело опустился в любимое кресло. За¬
ложил ногу на ногу. Поглядел на седой вьющийся дымок
сигареты, говорит тихо, раздумчиво. Теперь его, пожалуй,
немного смущает некоторая «героическая» однобокость
интересов. Хорошо, конечно, что они так широки и разно¬
98

образны... но ему трудно понять... «Может быть, ты
мне объяснишь, а?» Ему трудно понять, как это слупи¬
лось, что ни один из этих ребят не мечтает стать учи¬
телем... или врачом... или портным... или обувь красивую
делать...
— Не понимаю, ведь от этих сегодня «негромких про¬
фессий» зависит все-таки самая непосредственная радость
человека! Представь себе, портной, парикмахер — они по¬
могут человеку стать красивей. И человек почувствует се¬
бя привлекательней, сильней, уверенней, добрей. От этого
ведь станет и другим теплее жить. Представь себе, врач —
он сделал человека здоровее, спокойнее, а поэтому также
и красивей, доброжелательней. Опять-таки другим людям
с ним легче. А тем более — учитель... Нет, как ты дума¬
ешь,— спрашивает Юлек,—не кроется ли в этом угроза
нашему будущему? Маленькая, еще совсем маленькая,
но угроза? Мы хотим строить заводы, электростанции,
страну, а человека строить? Разве в этом меньше ро¬
мантики?
Юлиус поднимается, подходит к своему другу,— тот си¬
дит у письменного стола,—кладет руки на его плечи и
еще спрашивает:
— Ведь хотеть и уметь доставлять радость людям —
это не только большое искусство... в этом настоящее на¬
чало коммунизма, правда? При коммунизме будут, навер¬
ное, в университетах особые факультеты специалистов по
этому делу?.. Знаю, знаю...— Юлек мило улыбается, чуть
виновато, чуть насмешливо поглядывая на меня: не взы¬
грает ли мой комсомольский запал,— знаю, теперь, конеч¬
но, нужнее закройщик стали, чем закройщик человеческо¬
го характера... его совести, чести, чувства долга... а тем
более — подумаешь! — платья для человека... Но имей в
39

виду,— Юлек подходит ко мне,—имей в виду, придет вре¬
мя, и все эти призвания станут одинаково важны и по¬
четны... И я, грешный, думаю, что закройщик характера
человека будет важнее всех... Погоди, мы еще увидим на¬
стоящих людей коммунизма!..
Близится пуск первой очереди метро. Экскурсионный
поезд везет нас по всей линии —от «Парка культуры» до
«Сокольников». Фучик выходит на каждой станции, мол¬
ча осматривает подземные вестибюли. Долго стоит у
эскалаторов, разглядывает плафоны, орнаменты реше¬
ток на вентиляции и, удовлетворенный, возвращается к
поезду.
На станции «Дворец Советов», которая ему особенно
нравится, Фучик улыбаясь спрашивает о чем-то молодень¬
кую дежурную. Метростроевцы, сопровождающие поезда,
рассказали нам, что эта девушка с первого дня работает
на строительстве подземки, пришла сюда добровольцем,
освоила несколько профессий, а теперь уже совсем уверен¬
но управляет движением поездов. Вежливо, но с отстра¬
няющим холодком поясняет она Фучику правила, потом,
давая понять, что интервью окончено, прикладывает паль¬
цы к блестящему козырьку новехонькой красной фуражки.
Она занята своим делом и больше не считает возможным
отвлекаться.
Фучик подходит к молодцеватому водителю встречного
состава. О том, что и он работал проходчиком в метро, о
том, как однажды прорвались плывуны и он чуть бы¬
ло жизнью не поплатился, спасая товарищей и шахту,
о том, каким находчивым секретарем комсомольской
ячейки он был,— нам уже тоже рассказали. Парень
40

оживленно общителен. Он совсем не прочь удовлетво¬
рить журналистскую любознательность Фучика, но не¬
возмутимая команда «готов» заставляет его вскочить в
поезд.
— «Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире
крепче гвоздей...» — полушутливо, пол у задумчиво произ¬
носит Фучик полюбившиеся ему стихи Тихонова. Он уса¬
живается на свое место в вагоне, вынимает блокнот, бо¬
ится что-то упустить, боится фамилии спутать. Он должен
многое рассказать пражскому рабочему о московской под¬
земке. Должен и может. Ведь только месяц прошел, как
он сам вместе с нами таскал бревна, носилки с мусором во
время последнего субботника перед открытием станции
«Библиотека имени Ленина». А когда мы подъехали к ней,
к этой станции, Юлек подмигнул и гордо сказал: «Наша!»
...Газеты сообщают о рекордных полетах Коккинаки,
о дальних перелетах Громова и Леваневского, о покорении
стратосферы, об экспедициях к Северному полюсу... Каж¬
дый день что-нибудь новое. Выдала первый чугун новая
домна в Магнитогорске; заложен новый химический ком¬
бинат под Ташкентом; строится город юности Комсо¬
мол ьск-на-Амуре; донецкий шахтер Стаханов ввел новый
метод работы в забое, этот метод перенесли в обувную про¬
мышленность — ленинградский мастер Сметанин, в тек¬
стильную — ивановские ткачихи Дуся и Мария Виногра¬
довы.
Накануне Фучик целый вечер беседовал с Дусей и Ма¬
рией в гостинице «Москва». Девушки приехали на сове¬
щание стахановцев. Они впервые в столице. Их наградили
орденами. В гостинице их окружает рой корреспондентов
41

от газет, от радио, от кино. Они стали знамепиты на весь
Союз.
— И тебя не удивляет, нет? Привыкли уже? — почти
возмущенно спрашивает Юлек.—Ты подумай, в Праге,
например, знаменитой сейчас становится жена или дочка
миллионера Бати, или супруга нового министра, или
какая-нибудь кинозвезда... Л у нас—ткачиха! И ото
ведь приводит к полной переоценке человеческих цен¬
ностей, понимаешь? К совсем новому чувству уверенно¬
сти в себе...— Это Фучик «агитирует» нас с Cyjicmia-
иом.
Мы смеемся и просим его сохранить запал для чешских
читателей и слушателей. А то не хватит как раз там, где
он нужен. Юлек вдруг чуть виновато улыбается и гово¬
рит:
— Ладно, ладно, это я так... сам себе объясняю...
Сегодня в красном уголке общежития — встреча ком¬
сомольцев с прославленной тракторной бригадой Паши
Ангелиной. Девушки счастливо закончили уборку у себя
под Одессой н тоже приехали в Москву. Ордена получать,
посмотреть столицу. Коли сложить вместе все, что о них
уже написано, передано но радио, прозвучало с киноэкра¬
нов, получились бы целые тома. Фучика не нужпо угова¬
ривать пойти с нами.
...Пока длится официальная часть и позже — во время
ужина, он то прямо, то исподволь расспрашивает своих
соседок, как они живут, как учатся. Он спрашивает, а по¬
том еще раз словно ненароком переспрашивает, правда ли,
что Наша упорно отказывается пойти на так называемое
выдвижение, то есть стать начальником, руководителем,
и оставить любимую работу?
— Ты понимаешь, ей этого не надо,—радуется потом
42

Фучик,—она настоящий творческий человек. Она хочет
своими руками создавать хлеб. 11 достичь совершенства
именно в этом деле... Ты понимаешь, если бы мы научили
каждого так! каждого!.. Чтоб человек любил именно свою
работу... Чтоб человек радовался своему росту именно в
своей работе... Чтоб рост измерялся не тем, станет ли он
начальником, а умением, все той же работой...
Юлеку хочется знать: о чем мечтают остальные девуш¬
ки, кто их родители, какие картины висят у них над кро¬
ватью, что они купили в Москве, что посмотрели, собира¬
ются ли они замуж и как представляют свою будущую
жизнь, и не оставят ли трактор, и что читают, и что им
пишут друзья. И еще многое-многое необходимо ему
узнать.
Уже зажжены матовые шары вдоль обшитых темным
деревом стен просторпой комнаты. За этим длинным сто¬
лом всего несколько месяцев назад Георгий Димитров да¬
вал свое первое интервью советским и иностранным кор¬
респондентам после того, как он вырвался из лап гитле¬
ровского судилища. До чего же смешно выглядели тогда
приглашенные сюда гости — представители крупных бур¬
жуазных агентств. С острым любопытством всматривались
они в каждое встречное лицо, в каждое ответвление кори¬
дора общежития: видно, все казалось им таинственным и
скрывающим опасную тайну,— ведь их впервые тогда впу¬
стили сюда, в этот дом, где жили обычно самые страшные
для пих люди, зарубежные коммунисты. Тогда здесь было
все строго и сдержанно. А сегодня — веселье. В разгаре
танцы. Фучик приглашает сестру Паши, тоже тракторист¬
ку, на вальс. Она смущается, краснеет, но, очевидно, шут¬
ка Юлека, сказанная на ухо, вызывает ее веселый смех.
А потом и в танце разговор не прерывается. Разве Фучик
43

может упустить минуту? Теперь у него в далекой Чехии
точнейшим образом узнают, не только о чем думается и
как живется советским девушкам, но и то, что и как они
любят отплясывать. А ведь — кто не знает? — от печаль¬
ной жизни не запляшешь!
Мы спешим в Политехнический музей, на доклад. Ка¬
кой — не помню уже. У поворота с площади Дзержинско¬
го Юлек застревает возле доски объявлений. Нужны ин¬
женеры, нужны слесари, монтеры; нужны бухгалтеры, сче¬
товоды, машинистки... Списки требуемых профессий не¬
объятны. Фучик читает их не отрываясь. Мы посмеиваем¬
ся: «Работу ищешь, что ли?» Мы торопим его. Минуты у
нас считанные. Сначала он жалобно оглядывается, потом
вдруг вспыхивает — он не понимает нашего равнодушия!
Ведь если сотню таких досок перенести в Прагу, в Вар¬
шаву, в Будапешт, в Париж, даже в Нью-Йорк — револю¬
ция обеспечена!.. «Понимаешь, мировая революция!» Чув¬
ствуя, что увлекся, он неожиданно улыбается, но все-таки
решает не сдаваться.
Нет, мы, москвичи, избалованы, невосприимчивы уже.
Мы часто сами не замечаем всех тех чудесных перемен,
которые происходят у пас же на глазах. Привыкли, пони¬
маешь, избаловались и привыкли!.. Нас уже ничем не уди¬
вишь! Ни плохим, пи хорошим. А доска эта достойна по¬
дробнейшего изучения! Да-да! Как, например, и реклам¬
ные листки всех выходящих изданий! Как и вот эти
сборные объявления театров. Как и статистические
сводки...
Вирочем, к статистике Фучик питает особое пристра¬
стие. Она кажется ему интересней любого романа.
Она, к сожалению, еще очень плохо поставлена у нас, но
он бы...
44

Бывает так: зрение твое словно притирается к окру¬
жающему. Живешь долгие годы рядом с ребенком и в су¬
толоке повседневных забот не замечаешь, как он стано¬
вится подростком, юношей, зрелым человеком. И только
свежий глаз долго отсутствовавшего любящего друга об¬
наруживает всю ту огромную, кропотливую работу, кото¬
рую проделала над ним природа и ты — мать.
У Фучика именно такой свежий глаз и пристальное
внимание долго отсутствовавшего любящего друга. Он все
замечает, все видит. И хорошее, и то, что еще следует до¬
думать, доделать. И ко всему не прочь бы сам приложить
свои собственные рабочие руки.

ттуда (из Москвы)
человек лучше и ши¬
ре видит...» — писал
нам из Праги в
1937 году Юлек. «Де¬
лая ту работу, что у
Я ОЧЕНЬ
ЛЮБЛЮ
МОСКВУ
мепя здесь, я хотел бы быт»,
там, у вас. 13от это была бы
жизнь!» — писал он и позднее,
в 1938 »оду. Он трогательно
привязался к Москве. И очен»,
уж непринужденно вошел со¬
всем своим в московские будни.
В один из дней, против обычного, Фучик не пришел к
нам на рассвете. Он позвонил днем на работу и попросил,
как толI,ко мы освободимся, сразу же идти к нему. Адрес
был новый — за Москворецким мостом слева, гостиница
«Новомосковская».
В ответ на стук мы услышали привычное, вежливо-
протяжное:
— Пу-жаальста-а!
Он, должно быть, только что оторвался от рукописи и,
увидев пас, поднялся навстречу, иротииув обе руки.
Нет-нет, он вовсе не болен. И надел этот лыжный ко¬
стюм только потому, что в нем работать приятней, а не
потому, что продрог накануне. Пусть нас не смущает, что
на нем куртка такая потертая и вылинявшая.
— «Ведь, кроме свежевымытой сорочки, скажу по со¬
вести, нам ничего не надо...» Так, кажется, говорил Мая¬
ковский? — Юлек обнимает за плечи, заглядывает в гла¬
за Антонычу. А торопил он нас просто оттого, что не хотел
радоваться в одиночку.

Сегодпя утром ou отделался наконец от этого ненави¬
стного «гранд-помера» с белой позолоченной завитушной
мебелью в гостинице «Европа» и получил именно то, что
ему хотелось.
— Во!!! — горделивый, широкий жест Фучика несколь¬
ко не соответствует более чем скромным габаритам ком¬
натушки. Здесь тесно прижались друг к другу справа кро¬
вать, стул, письменный стол, слева — шкаф, маленький
высокий круглый столик и кресло.
— А сюда вы не смотрите?..— в голосе Юлека почти
обида.
Теперь нам понятно: все огромное московское пебо, все
храмы, башни, дворцы Кремля, Василия Блаженного,
Красную площадь, набережную, которые отсюда, с высо¬
ты шестого этажа гостиницы, прекрасно видны,— все это
он приобщил к своей, фучиковской, жилплощади.
— Мне показалось сегодня, что здесь я сразу и писать
стал лучше!—шутит Фучик, тут же подсмеиваясь над
своей восторженностью.— Итак, отпразднуем!—говорит
он, извлекая из шкафа бутылку заранее подготовленною
на этот случай своего любимого «Напареули*. Право же,
он чувствует себя щедрым хозяином великолепных хором.
Приносит из ванной граненый стакан, берет со стеклян¬
ного подноса другой, которому полагается обычно сопро¬
вождать графин с добропорядочной кипяченой водой, вы¬
ливает из графина эту самую добропорядочную воду, ста¬
вит его вместо третьего бокала, расстилает на кончике
письменного стола газету, раскладывает принесенные на¬
ми из буфета бутерброды с колбасой, и начинается пир
новоселья...
— Сначала выпьем за Москву и за нас в Москве.
...А потом — синяя морозная ночь. Подхватив нас под
47

руки, плотный, ладный, в короткой кожапой тужурке с
поднятым белым цигейковым воротником, Фучик энергич¬
но вышагивает по переулкам между Арбатом и Кропоткин¬
ской, по Староконюшеииому ведет нас вдоль строительной
площадки будущего Дворца Советов, к Кремлевской на¬
бережной. Он с любопытством заглядывает по дороге в
оранжевые, розоватые, голубоватые квадраты окон:
— Ты погляди, как дружно сидит эта семья вокруг
стола! О чем они говорят, а? Как ты думаешь? — И через
минуту снова: — Видишь ту комнату, темно-красными
обоями оклеена, старинные еще... Смотри, книг сколько...
Наверно, там живет старый профессор, а? — Фучик по¬
глядывает на окна и огорчается: — Жалко, что нельзя
превратиться хоть в стол, хоть в шкаф. Хорошо бы не¬
много пожить во всех этих домах... С каждым человеком
посидеть, чаю попить, поговорить... Вот тогда можно было
бы писать ио-настоящему о советских людях. Я иногда не
знаю, кого я больше люблю — пражан или москвичей. Пра¬
гу или Москву.
Но эта трогательная привязанность к Москве и москви¬
чам пришла к нему совсем не сразу.
Сначала он извиняющимся голосом, почесывая заты¬
лок, говорил:
— Понимаешь... Москва это, конечно, лучшее место в
мире. Но это еще не настоящий город... Нет... Большая де¬
ревня. Вот Ленинград — другое дело!
Ему не хватало в Москве многого: прямых асфальтиро¬
ванных магистралей, привычных кафе — маленьких, удоб¬
ных, чтоб туда можно было заскочить между делом, газе¬
ты просмотреть, побеседовать о новостях со знакомыми
журналистами, даже поработать немного, тут же, сидя за
столиком. Он пожимал плечами:
48

— Почему у пас так мало кинотеатров, садов, мест для
развлечения и отдыха, ведь столько есть удобных уголков,
где можно было бы самим это организовать?..
Ему хотелось, чтоб между выстроенными в одну линию
новыми домами была хоть какая-нибудь гармония, чтоб
хоть одну улицу застроили подряд, чтоб в витринах ощу¬
щалось больше вкуса, чтоб освещения было больше, боль¬
ше столичной благоустроенности и, как он говорил, ком¬
пактности.
Но день за днем он вживался в Москву.
— Ты знаешь, я прошел сегодня от Зоопарка подаль¬
ше, и эти деревянные старые домики с резными украше¬
ниями... я даже не замечал раньше, что они такие краси¬
вые!.. Одну такую уличку надо было бы непременно со¬
хранить для будущего, правда?..
—- Ты знаешь, я очень люблю ходить по Пресне и ту¬
да дальше, к Ваганькову...
— Ну пойдем сегодня, погуляем но Бронной, к Патри¬
аршим прудам...
Вот так самые «нестоличные» улицы Москвы не то
своей задумчивой тишиной, не то мудрой, так много гово¬
рящей историей или другим чем исподволь занимают все
больше и больше места в его сердце. И становятся люби¬
мыми. К нашему быту Юлек тоже привязывается.
«Я часто и часто вспоминаю,— пишет он впоследст¬
вии,— наши общие трапезы, наше путешествие по Средней
Азии, перевалы и многое другое, и страшно, страшно хо¬
чется все это повторить. Я не сомневаюсь, что все это бу¬
дет, хотя мы теперь находимся очень далеко друг от
друга...»
А живем мы в те дни, как и сотни тысяч других юно¬
шей и девушек Москвы, Ленинграда, Киева: прибегаем
3 И. Радволина
49

наспех пообедать, поужинать, и за столом еще продолжа¬
ем обсуждать главное — работу, конечно. И в гостях, и на
концерте нет-нет, а перекинемся словцом все о ней же, о
главной. Один из нас учится немецкому языку, чтоб за¬
говорить на нем, как по-русски. Для работы надо. Дру¬
гой — конспектирует «Капитал». Тоже делу требуется. Но
ведь нужно прочесть еще последнюю нашумевшую по¬
весть Юрия Олеши или Фадеева. Очень нужно. А Роллан
в одной из книг говорит, что «...заблуждения, вызванные
поисками живой истины, более плодотворны, чем истина
мертвая...» — это стоит прочитать вслух. И поразмыслить.
Поспорить об этом тоже стоит. А в романе «Успех» Фейхт¬
вангера, который только что вышел, но написан еще в
1928 году, оказывается, многое такое предсказано, что мог¬
ло бы не случиться, отнесись люди посерьезней, повнима¬
тельней к гиканью пьяных штурмовиков. И до рассвета
идет спор о судьбах мира. И снова — о них, о судьбах. А то
и о последнем спектакле Мейерхольда. Ведь мы не иначе
как со страстью относимся к одним театрам и с той же
страстью осуждаем за консерватизм другие. И еще каж¬
дому из нас нужно готовиться к занятиям в кружке. Один
ведет в типографии, другой — на заводе. И после всех этих
занятий, собраний уж очень хочется погулять, искупаться.
Тогда мы отправляемся все скопом в Химки или куда еще.
И под выходной забираемся с палаткой подальше, в Голи¬
цыне или Звенигород. Прихватывая с собой последний
сборничек стихов Багрицкого, или Дементьева, или Па¬
стернака. А счастливый отпуск, благословенный отпуск
уносит нас совсем далеко — туристами на Кольский полу¬
остров, или в Кабарду, или еще бог весть в какие края.
Ведь столько есть на свете неизведанного, неувиденного,
неиережитого...
50

Мы живем дружно. Выходит комсомолка замуж — мы
устраиваем, опять-таки вместе, комсомольскую свадьбу.
С приданым, разумеется. Что полагается дарить в таких
случаях, нам не очень ясно, но первая семейная «собст¬
венность» — оцинкованное корыто, да еще с ведром в при¬
дачу, доставляет, кажется, невесте превеликое удовольст¬
вие. Она, правда, пытается нопритушить радость,— стыдно
все-таки, собственность! — но ей это плохо удается.
Мы «практичны». Мы очень «практичны». И до смер¬
ти боимся показаться сентиментальными. Или еще хуже —
мещанами! Поэтому пеструю коробочку одного из палех¬
ских мастеров и цветы, которые решил преподнести Фу¬
чик, засовываем поглубже в ведро.
Мы расселись в крохотной комнатушке на кровати и
па скамье за длинным столом, покрытым простыней. Этого
стола и скамьи здесь всего двадцать минут назад и в поми¬
не не было. И такого наплыва гостей тут вроде не ждали.
Но ребята — ас ними и Аптоныч с Юлеком — сбегали во
двор, выпросили у сторожа на вечер три доски из тех, что
лежали у подъезда, установили две из них на ящиках или
на чем-то еще, одну на двух табуретках, невеста расстели¬
ла пару простынь (больше у нее и не было), и пошел пир
горой. А что может быть вкуснее винегрета, селедки с кар¬
тошкой, когда впереди вся жизнь, и коммунизм, при тво¬
ей помощи, конечно, наступит не иначе как завтра?!
...Одного из наших парней призвали в армию. Это — то¬
же событие. Как же не купить ему сообща — пусть всех
вспоминает! — чемодан, теплые вещи, бритву, конверты,
чтоб почаще писал своей подружке Поле — она ведь
остается с нами, ну и нам, если сможется и захочется.
3*
51

Все мы привязаны друг к другу, хотя мы очень разные:
худенькая, стремительная, с зоркими, даже в улыбке стро¬
гими зрачками, с правильной, тоже строгой душой — Ася.
Избытком книжный сведений она никого поразить не смог¬
ла бы. И не знаю, нужны ли ей эти сведения. По правде
сказать, то, что она позднее вбирала в виде лекций и книг,
почему-то очень плохо растворялось в ее сверхподвижном
существе, так чутко отзывавшемся обычно на все, что сей¬
час же, сей миг необходимо для общества. Плохо раство¬
рялось! А иногда выбрасывалось наружу окаменевшими
крис талликами заученных фраз — то на собрании, то на
митинге и, что совсем уж худо, вдруг в разговоре один на
один. Правда, случалось это не часто. И тогда, может быть,
кое-кого и сбивало с толку в представлениях об Асе. Но
вообще-то она была из тех редких людей, что исподволь
глянет па тебя, в себе вроде чуть прищурится, и уже все
приметила, все поняла. И уже каким-то образом оказалась
рядом именно тогда, когда тебе это необходимо. И уже про
себя прикинула, к какому бы полезному делу тебя при¬
способить. И нашла словцо — ласковое, насмешливое, энер¬
гическое,— что обязательно втолкнет тебя в стремительно
запущенную ею, нашим комсомольским секретарем, центри¬
фугу больших и малых обязанностей: стенгазет, круж¬
ков, помощи одним, «прочистки мозгов» другим. И тебе
становится нужнее и веселее жить на свете, хотя у самой
Асн в это время, может быть, и грызут кошки на душе.
Ведь мало кто знает, что она с двумя маленькими детьми
только что оставила мужа (он пьет), и ей трудно, и ей са¬
мой так необходимо человеческое сочувствие.
Делает она все как бы между прочим, непринужденно,
будто и не замечая, кончали ли вы пятый — седьмой класс
школы или университет, занимаете ли вы высокий пост
52

или ходите курьером, обладаете ли кладезем знаний или
вам едва хватает их на сегодняшнюю потребу. И на этой
же центрифуге так нужных ее душе общественных дел
Асе отлично удается где поддать скорости, где поубавить
пыл и при этом просмотреть насквозь вашу собственную
человеческую сущность. Не ту, что свободно укладывается
в рамки анкетного перечня, а настоящую. И вашей совести
становится очень не по себе, если в узких острых гла¬
зах ее мелькнет упрек или, еще хуже, холодок отчуж¬
дения.
А насчет «поубавить пыл» — это больше всего касает¬
ся «перегибщика» Тольки. Так зовем мы нашего собствен¬
ного Рахметова, худощавого угловатого паренька с выдви¬
нутым вперед подбородком, изогнутыми упрямыми губами
и черными непримиримыми остриями глаз. Он решителен,
тверд, и если кто провинится, предлагает только крайние
меры. Он совершенно серьезно убежден, что стоит тебе
проспать на рассвете занятия кружка Осоавиахима, или по¬
пытаться сегодня, только сегодня, увильнуть от сбора
металлолома, или — о ужас! — выложить замысловатую
челку,— как классовый враг тут же наложит на тебя свою
хищную лапу и от происков его ты окончательно погиб.
Окончательно!..
Он очень строг, наш Толька. Строг и к себе. Особенно
требователен он к «интеллигенции». Он никак не может
скрыть свое презрение к ней. Видимо, так и подобает по¬
томственному пролетарию. Он пришел к нам прямо со
стройки первого московского «небоскреба»—Дома прави¬
тельства, что серой громадой вырос на месте бывшего
«Болота». Он был там каменщиком, электриком и, конеч¬
но, секретарем комитета комсомола. А отец его — слесарь
на Сталинградском тракторном.
53

Мы все уверены, что Толька уже не раз клал руку в
огонь или как-нибудь иначе испытывал силу своей воли и
терпения, проверяя, готов ли он на все испытания, чтоб
стать солдатом мировой революции. Он требует от нас тоже
ежеминутной, ежесекундной готовности. И вместо всяче¬
ских «вумных рассуждений» он предпочел бы научить
каждого стрелять, перевязывать, отличать но запаху иприт
от люизита.
В общем, никто из нас не удивился, когда именно Толя
приехал из Испании, награжденный высокими орденами,
и когда после Отечественной войны над колодками его
орденов засияла еще и Золотая Звезда Героя.
Особенным презрением кипит непримиримая душа
Толыш при виде Нины. Он глубоко возмущен, что эту
«пустую девчонку» приняли в комсомол. Он пе может про¬
стить мне, что я дала ей рекомендацию, и строго отчиты¬
вает, взывая к революционной ответственности. Ведь как
раз у нее, у Нины, на лбу — волосок к волоску антрацитом
сияет злополучная челка. А под нею, под челкой, глаза не¬
выносимо легкомысленные и конечно уж не отягченные
великим бременем ответственности за судьбы мира, кото¬
рую не кто иной, как сама история возложила на наши
плечи.
Нина любит поплясать. Нина любит посмеяться. И са¬
мое скромное платьице на этой тоненькой, некрасивой, но
на редкость привлекательной девушке выглядит несносно
кокетливым. Она хорошо работает. Она и учится вечерами
весьма прилежно. Она даже перевязывает воображаемые
раны и отличает люизит от иприта не хуже других. Но все
это без видимого чувства самоотречения, так нужного Толе.
И ему, наверное, по сей день непонятно, каким же обра¬
зом всего несколько лет спустя и Нина тоже возвращалась
54

с высшими наградами из Испании, а потом с Ленинградско¬
го фронта.
До чего же отлично выглядит рядом с Асей, с Толей, с
Ниной рассчитанная в каждом движении, не но летам со¬
лидная, преисполненная замедленной разумной справед¬
ливости Таня. От нее нередко веет холодком. Она, кажет¬
ся, не тратит впустую ни минуты времени, ни словца, ни
улыбки. Если она спрашивает вас о здоровье, то и в ai их
словах вам чудится не иначе как выполнение хорошо осо¬
знанного долга — «она проявляет чуткость»!
Таня много и усидчиво работает. Она изучает язык за
языком. Много знает, пишет. Даже ее тяжеловатые — всей
ступней — отмеренные шаги напоминают о добросовест¬
ности. Правда, наша уборщица, тетя Паша, нередко погля¬
дывает вслед ей с обидой и жалуется: забывает девушка
поздороваться, забывает попрощаться. Сказать спасибо за
поданный к столу стакан чаю тоже забывает... И курьеры
не могут простить ей: не оглянется, получая пакет, не по¬
благодарит, не узнает.
Зато никогда не забудет поздороваться, расспросить о
семье, всей душой посочувствовать порывистый, высокий,
плечистый Сулейман. Он ходит в военной форме. То и де¬
ло одергивает сзади гимнастерку, подтягивает ремни пор¬
тупеи, говорит: «За мной, братва!», «Свой в доску», «Гру¬
бб!», вытаскивая ворох бумаг или однотомник Маяков¬
ского из бог весть что претерпевшей планшетки. Многие
из нас потихоньку завидуют ему: он ужо познал сладост¬
ное чувство исполненного долга. И это ощущается во всей
его бравой повадке. Хотя он, как и Ася, всего несколькими
годами старше нас, но именно эти несколько лет и дали
ему возможность приобрести так недостающий нам для
чувства собственной полноценности «боевой опыт».
55

Он ушел добровольцем защищать КВЖД. И больше
всего радуются ребята в нашем подшефном пионерском
лагере, когда приезжает Сулейман. Здесь каждому ясно:
<* ним игра в разведчики пойдет настоящими маневрами,
на полный серьез. Ночыо будут по лесу расставлены за¬
сады. Настоящий командир примется с утра разбирать с
ними тактические и стратегические ошибки. Он очень лю¬
бит рассуждать о тактике и о стратегии революции. Прог-
позы его всегда сверхоптимистичны. «Пессимистов» и
«упадочников» он тут же начинает перевоспитывать. Пес¬
симистами и упадочниками он может ненароком счесть и
тех, кто предполагает, будто такая желанная для всех нас
мировая революция разразится не завтра, скажем, как ему
хочется, а только послезавтра. Он делает вид, что не слы¬
шит, если ему Антоныч или Юлек, между прочим, конеч¬
но, в шутку, конечно, повторяют строфу все того же на¬
шего общего любимца, еще не классика, изучаемого в шко¬
ле, а именно любимого поэта — Маяковского: «Тот, кто
постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп...»
Но Сулейман наш вовсе не глуп. Он только убежден, а
может быть, хочет покрепче убедить себя, что сейчас не
время «рассуждать», «размусоливать», как он говорит. Сей¬
час настоящий представитель пролетариата должен дей¬
ствовать. А всякие там «умствования», по его мнению, это
чистейшей воды «интеллигентщина».
Пожалуй, больше, чем всех нас, Сулеймана страшит
показаться интеллигентом. И не столько нам показаться —
ведь он но-настоящему искренен,— сколько самому себе.
Не знаю, хочется ли ему вникнуть в причину этого, но где-
то глубоко в нем, должно быть, таится горьковатое само¬
чувствие приемного сына революции. Она ведь, эта рево¬
люция,—пролетарская. А он, Сулейман, из профессорской
56

семьи. Он бы, наверное, счастлив был, если бы мог не
только сказать, но и подумать: «Я сын потомственного ра¬
бочего...» А приемному сыну, как известно, всегда необхо¬
димей удостовериться в любви отца. Он старается, он чув¬
ствительней к упрекам, он доказывает свою преданность...
Сколько сложностей вносило в нашу жизнь тех дней, да
и позднее, вот это чувство социальной неполноценности
у людей, очень преданных революции; как старались они
воплотить в себе, доказать, еще больше доказать, свою
настоящую пролетарскую «правильность». Таково уж бы¬
ло поветрие того времени.
Пожалуй, редко какая подруга смогла бы вот так же
стать плечом к плечу и помогать мужу последовательно
блюсти эту самую иногда воображаемую, пролетарскую
«правильность», как делает Лина, жена Сулеймана. Не¬
большая, округлая, полненькая и... неожиданно четкая, да¬
же угловатая характером. Кто-кто, а она отлично знает, что
такое чувство ответственности за весь мир! И если рабо¬
тать — так с утра до ночи! И если что-нибудь важное, так
можно сутками не спать! Можно взять сырую сосиску в
одну руку, ломоть хлеба — в другую, вместо скатерти рас¬
стелить газету на заваленный книгами стол, только бы не
занимать время мелочами.
Варить обед? Мыть посуду? Не-ет! На такое Лина не
пойдет! Это мещанство! Носки, детишки, бельишко, моло¬
чишко? Этому наваждению обывательских забот она ни за
что не сдастся. У нее по-мальчишечьи коротко острижены
волосы. Она неизменно верна своей юнгштурмовке. Она
при первой возможности отпрашивается на завод, чтоб
расплеваться наконец с интеллигентской писаниной и
стать настоящим слесарем. И если Сулеймана ненароком
на сон грядущий затянуло бы вдруг (о ужас!) в книжонку
57

стихов Есенина или (но дай бог) в раздумья о смысле
жизни,— холодный душ Лининой спокойной насмешки
уж конечно заставил бы его в эти минуты внутренне одер-
путь гимнастерку, стянуть потуже ремни портупеи и вы¬
прямиться.
Юлек разговаривает с Сулейманом, чуть поддразнивая.
Юлеку интересны и Ася, и Толпк, и Нина. Он говорит:
— Вот когда я буду писать книгу о Москве...
...Нас много, молодых. И все мы разные. Есть среди нас
и ответственные работники с высшим образованием, и юн¬
цы, не окончившие семилетки. Одни молчаливы, любозна¬
тельны, упорно работают. Читают и Ленина, и Витте, и
Шекспира. Другие — не прочь только порассуждать о де¬
ле, о книгах. Третьи — довольствуются радостями сего¬
дняшнего дня, не утруждая себя вселенскими заботами.
Четвертые — только этими вселенскими заботами и живут.
Им необходимо убеждение, что за каждой перенесенной
па воскреснике балкой — революция мировая стоит. Но ра¬
ботаем мы все вместе. Вместе отвечаем за пионерские ла¬
геря. Вместе выпускаем стенгазету и стараемся, чтоб в
общежитии шоферов регулярно проводились политбеседы.
Вместе совершаем неожиданные лихие рейды «легкой
кавалерии». И они, как нам кажется, держат в страхе вся¬
ческих бюрократов, мошенников, нерадивых. Вместе от
весны до осени раненько поутру торопимся во двор уни¬
верситета на Моховой, чтоб «перекинуться мячиком», сы¬
грать одну-две партии в волейбол. И даже когда мы но
встречаемся, не играем, не спорим, все равно каждый из
нас ощущает, что мы — вместе.
Нас много, молодых. Но иногда самым молодым, самым
любознательным и предприимчивым выглядит один из
друзей Антоныча, Сулеймана и Фучика — Борис Михай¬
58

лов. Хотя это о нем еще Лариса Рейснер по свежему сле¬
ду гражданской войны, по следу легендарной волжской
флотилии рассказала в своей книге «Фронт».
«Голландцы,— писала она,-—достигшие совершенства в
групповом портретег любили изобразить в центре карти¬
ны среди всех этих господ в черном платье и крахмаль¬
ных белых воротничках одну сосредоточенную тонкую фи¬
зиономию какого-нибудь славного молодого врача, воору¬
женного скальпелем, скептика и атеиста... со своим
высоким белым лбом и насмешливой улыбкой.
В кожаной куртке и с кончиком «Известий», торчащим
из кармана, эта фигура в наше время называется —- «член
Реввоенсовета Михайлов».
Не то в осуждение молодому еще тогда Борису, не то
уточняя черты этого удивительного человека, Лариса Рей-
снер еще дорисовала его портрет. «Скептик в кожаной
куртке,— писала она,— отрицал «признаки романтики в
революции», потому что она, «революция, стала для него ре¬
меслом», потому что «чувство долга, братской солидарности,
повиновения и л^ертвы» превратилось у него в «здоровую
привычку».
Мы полюбили Бориса несколько иным и как раз роман¬
тичным. Только романтика его без жеста, без того, чтоб
каждый видел, как человек горит, жертвует собой, без
красивых слов. Она вся как у альшгниста, который ценит
каждый предмет только тогда, когда он разумен, нужен,
поможет взбираться на вершину,—она вся собрана, прак¬
тична и требует ежеминутной готовности. Среднего роста,
сухощавый, с очень зоркими глазами, с небольшим шра¬
мом на высоком выпуклом, действительно бледном лбу,
всегда подтянутый, уже в европейском костюме и без ко¬
жанки, он точно со всех сторон в многоточиях. Этим мно-
59

готочпям дано заменить нашумевшие события, переходы,
восстания, революционные сдвиги в самых неожиданных
краях мира, где нашему солдату революции уже после Ок¬
тября, после гражданской войны довелось участвовать
добровольцем. Мы зовем его иногда между собой «Ово¬
дом». И сходство чудится нам не только во внешнем обли¬
ке. Как настоящий бывалый солдат, он и сейчас чуть по¬
смеивается при шумных словах «романтика», «подвиг».
Это верно. Но каждому из нас ясно, что скатка и рюкзак
его знаний, умений сложены всегда наиболее практично
и пополняются непрерывно именно тем, что может ока¬
заться нужным хоть сегодня, если долг и совесть по¬
зовут.
А в перерывах между этими зовахми совести и долга
трудно представить себе более милого, простого и отзыв¬
чивого друга. Он может неожиданно под вечер, если ря¬
дом не слишком много народу, расхаживая по комнате, не
выпуская сигареты из пальцев, то присаживаясь на подо¬
конник, то на тахту, читать и читать на память целые гла¬
вы из «Чайльд Гарольда». Сначала немного по-английски,
чтоб музыка стиха была слышна во всей ее поэтической
оркестровке, йотом — по-русски.
Он может неожиданно, чтоб подвести черту под вспых¬
нувшим почему-то и всегда неприятным ему разговором
о бытовых неурядицах,—а неурядиц таких не мало в на¬
шей жизни,—чуть лукаво глянуть на виновника и, то ли
спрашивая, то ли утверждая, патетически подняв руку,
обратиться к вам со словами шута из «Короля Лира»:
... Когда попов пахать заставят,
Трактирщик пива не разбавит,
Портной концов не утаит,
Сожгут не ведьм, а волокит,
60

В судах наступит правосудье,
Долгов не будут делать люди,
Забудет клеветник обман,
И не полезет вор в карман,
Закладчик бросит деньги в яму,
Развратник станет строить храмы,
Тогда придет конец времен,
И пошатнется Альбион,
И сделается общей модой
Ходить ногами в эти годы...
Он может после долгого отсутствия, как ни в чем не
бывало, войти, в дверях оглянуться и, с шутливым упре¬
ком покачивая головой, словами гётевского Мефистофеля
заявить:
Взгляну ли вверх, иль вниз, сюда ль, туда ли,
Осталось все, как было, здесь и там;
Цветные стекла лишь мутнее стали
Да паутины больше но углам...—
и потребовать тут же горячего чайку, и расспросить нашу
домоправительницу Зину о последнем экзамене в вечерней
школе, и, потирая руки, лукаво поглядывать на горячий
картофель, который она только что внесла, и, обнимая за
плечи Антоныча, Юлека, шутить, смеяться.
Он может просто забрести на огонек,—он не женат,
а одному бывает иногда трудно,— поставить на стол буты¬
лочку невесть откуда вывезенного коньяка, поглубже
усесться на тахте, подвернув под себя ногу, и целый вечер
молча вчитываться в новинки. Или так же вдруг может
непримиримо сцепиться в споре с Антонычем, с Юлеком,
с Фридой, с Колей о подспудных причинах то ли народных
восстаний, то ли отсутствия оных в каком-нибудь из отда¬
леннейших уголков мира.
Особенное удовольствие доставляет ему, как и Юлеку,
61

когда тяжелую артиллерию своих разнообразнейших зна¬
ний выдвигают вперед самые необуздапные спорщики —
Фрида н Коля, тоже наши близкие друзья. О них здесь
еще не было речи. И следует отдать справедливость, но
умению разбираться в малейших тонкостях политических
и социальных кухонь, по красочному богатству доводов,
оправленных полузабытыми фактами истории, философ¬
скими размышлениями, строфой стиха, они, как нам всем
казалось, Борису ни в чем не уступали. Они — это тонкий,
изящный, деликатно-остроумный Николай Максимович
Гольдберг — превеликий знаток Ближнего Востока, сти¬
хов и прозы Тагора, Омара Хайяма, Низами — в оригина¬
лах, учения Ганди, буддизма, раскопок в Фергане и в
Египте, социальных движений далекого прошлого и того,
что еще не успел опубликовать ТАСС; и Фрида Рубинер —
номецкая коммунистка, бывший редактор «Роте фане».
Громоздкая, некрасивая, с глазами, которым, кажется,
мешали вырваться из орбит и вбуравить в вас всю свою
убежденность только толстые стекла очков. Она всегда сре¬
ди молодых, хотя по возрасту годится нам в бабушки и
защищала докторскую диссертацию в области математики
и философии еще до первой мировой войны. В Швейцарии,
лежа в больнице с туберкулезом позвоночника. Там же в
больнице и влюбился в ее на редкость красивую жажду
деятельности, мысли немецкий поэт Рубинер. Там же она,
поднявшись уже, познакомилась с Лениным, увлеклась
марксизмом и весь свой бурный темперамент отдала про¬
паганде коммунизма. Она приехала делегатом на Первый
конгресс Коминтерна. Ленин предложил ей перевести на
немецкий язык «Государство и революцию». С тех пор
многие лучшие переводы Ленина принадлежат ее перу.
Я могла бы и хотела бы о ней и еще обо многих расска¬
62

зывать и рассказывать здесь. Потому что эти люди сами
но себе необычайно живописны, потому что мы всегда
были рядом с ними, потому что Фучик, о котором идет
здесь главный рассказ, с одними встречался по рабо¬
те и тоже дружил; о других он часто слышал за обедом,
за ужином, расспрашивал, удивленный — присматривал¬
ся, а йотом нет-нет да и перенимал что-то или, наоборот,
укреплялся в своем.
...Да, живем мы в те дни напряженно, дружно, с ап¬
петитом. И в эту жизнь, как свой, входит наш Юлек. Она
ему нравится.
Он сам с удовольствием работает. Садится за стол в
пять-шесть часов утра. Регулярно, почти ежедневно пишет
статьи, очерки для «Руде право». Раза два в неделю вы¬
ступает по радио. Переселившись в «Новомосковскую», он
завтракает большей частью у себя, в гостинице, после того
как уже три-четыре часа потрудился. Ведь ресторан в
гостипице открывается только с девяти-десяти. Потом он,
если надо, посещает заводы, учреждения, а в середине дня,
когда мы на работе, приходит к нам — здесь ему удобней
писать: под рукой книги, справочная литература, энцикло¬
педии. Кроме того, у нас есть строгая хозяйка Зина (тогда
она еще только мечтала стать водителем троллейбуса).
Захочется чаю — она приготовит. Может и кофе сварить.
И любимых Фучиком «огурцей» принесет, а то еще и слад¬
ким побалует.
В нашей семейной «коммунии» Зине принадлежит
командный пост. А она человек энергичный, властный,
любит покомандовать. Фучик утверждает, что стоит толь¬
ко посмотреть, послушать Зину — и сразу становится внд-
03

но, какие огромные возможности уже дала советская
власть человеку из народа... Приехала Зина в Москву из
колхоза Пензенской области с твердым намерением два-
три года поработать в какой-нибудь бездетной семье —
обязательно бездетной,— одеться, обуться, обзавестись
всем необходимым, кончить вечернюю школу для взрос¬
лых, а йотом приобрести специальность. Планы свои она
проводит с неукоснительной точностью, вкладывая в это
даже страсть. От исхода ее последней «контрольной» за¬
висит, будет ли сегодня обед, будут ли поглажены брюки
Антоныча и Фучика... Если контрольная написана на «хо¬
рошо», друзья идут домой и всю дорогу предвкушают
простые, но милые домашние радости; если на «удовлетво¬
рительно» — жить еще можно. Но «плохо» — заставляет
нас в короткие перерывы между работой, собранием и за¬
нятиями печально слоняться по магазинам и находить по¬
спешное утешение в холостяцких полуфабрикатах, пель¬
менях и яичницах.
Поэтому, когда Зина садится делать уроки и особенно
перед контрольной, в нашем доме, как говорит Фучик,
«царит полнейший подхалимаж». Веселый, шутливый, но
подхалимаж: кто бы ни работал за письменным столом,
моментально вскакивает и уступает место Зине, едва толь¬
ко появляется она на пороге с тетрадями. Самому можно
примоститься и за маленьким столиком и просто на тахте.
По первому зову Зины Фучик готов даже написать
письменную за нее. Правда, она предусмотрительно за¬
крывает тетрадь рукой, ибо его вмешательство в русскую
орфографию чревато серьезными опасностями...
Фучик сам смеется, что братья западные и южные сла¬
вяне, по мере сближения с Россией, сначала не прочь бы
смягчить наш климат, потом они решают, что неплохо бы
64

подбавить чуть-чуть мягкости к нашим характерам, а кон¬
чают они тем, что успокаиваются на лишней паре мягких
знаков, поставленных в самых неожиданных местах рус¬
ского слова: «возьмьёшь», «опьять», «вьсдро»...
Фучик любит подолгу и обстоятельно беседовать с Зи¬
ной. Она резковата. «Подумаешь!» — ее обычное словечко.
Но она умна и остра на язык. И о чем только она не рас¬
сказывает! О том, что говорили между собой старички,
усевшиеся в последнем ряду па колхозном собрании; о
вечёрке у подруги, где парии очень уж «лапаться» начали;
о том, как ее брат провез первый трактор по селу; о том,
как ее мама заплакала, когда угоняли телку в колхозное
стадо...
Зинин старший брат, как она говорит, «ходит там в на¬
чальстве», а младший — избач. Фучику доставляет особое
удовольствие читать письма Зининых сестер, матери, сосе¬
док. Письма приходят часто, почтп каждый третий день.
Видно, Зину там любят. А она тут же показывает их сво¬
ему закадычному другу. В письмах — всякое. И хорошее,
и плохое. Но Юлек удивительно точно во всем сам разби¬
рается. Одно — радует его, другое вызывает горячее воз¬
мущение. «Давайте напишем об этом в ЦК!» — тотчас тре¬
бует он, а потом долго раздумывает над нашими трудно¬
стями, над нашими «болезнями роста».
— Ты прав, Антоныч, мы должны знать, мы должны
изучать эти болезни роста. Ребенок тянется, ему не успе¬
вают и рубашки перешивать, все коротко становится, все¬
го не хватает...—Это сравнение полюбилось Фучику, он
воспользовался им и в одной из своих статей.—Вот... бу¬
дем мы у себя завтра тоже строить социализм, и болезни
у нас будут, наверное, такие же,— говорит он, расхаживая
по комнате, сунув руки в карманы.—Неплохо бы уже те-
65

иерь научиться их предупреждать. Надо быть практиками.
Поиимасчиь, практиками!.. А как в науке? Десять опытов
показывают, куда идти не следует, одиннадцатый — прино¬
сит открытие. А то и сто одиннадцатый. Ты понимаешь,
каждый, даже неудавшийся опыт принесет нам огромную
пользу...— Фучик садится верхом на стул и, скрестив руки
на его спинке, упирается в них подбородком. Ногой он вы¬
водит на иолу какой-то замысловатый невидимый чертеж.
Он думает сейчас об этом «завтра».
И это «завтра» Фучик представляет себе совсем зримо.
Вот, прочитав письмо Зининой матери, в котором ста¬
рушка жалуется «на непорядки»: «кбрмов не заготовили»,
«в город добраться не на чем», «в лавке — хоть шаром по¬
кати...», Фучик вскакивает, подходит к Антопычу и не¬
ожиданно показывает целую сцепку: воображаемый разго¬
вор крестьян из чешского села в первые дни организации
там колхоза. Фучик не играет, нет, но вдруг ты видишь
одного, второго, третьего чешского крестьянина. И все это
безошибочно точно и выразительно — и всего несколько
слов и несколько жестов: хозяйственный середнячок обна¬
ружил, что в бывшей его телеге на колхозном дворе уже
потерян (о ужас!), потеряп колышек, который он с таким
старанием приладил «всего только пять лет тому назад».
Крестьянин возмущен. Его утихомиривает сосед — моло¬
дой батрак, который впервые почувствовал себя хозяином.
Как забавно, подчеркнуто официально и важно держится
этот парень. Он называет теперь своего соседа, бывшего
однокашника, не иначе как по фамилии или, по меньшей
мере, «соудруг Бедржих». Он успокаивает крестьянина, но
тут третий сосед предъявляет свой счет: да, да, он акку¬
ратнейшим образом отмечал у себя — его лошадь уже в
седьмой раз запрягают, а лошадь председателя не запря¬

гали ни разу, как же так?!.. Нет, Юлек рисует вовсе не
идиллическую картину.
И у Антоныча вырывается даже невольная шутка:
— Смотри, как бы ваши поначалу швепковать не
вздумали...
Фучик отвечает взрывом негодования, его всегда глу¬
боко оскорбляет, когда увертливость бравого солдата
Швейка приписывают чехам вообще во всех случаях жиз¬
ни. Он говорит:
— А представляешь себе, какие фермы, дома, клубы
отгрохают колхозы иод Прагой. Новые формы, металл, бе¬
тон, стекло... одна стена розовая, другая — голубая. Чтоб
и корове смотреть было приятно... Вот бы тебе, архитектор,
поручили этот проект, а? — Он смеется.— А то, может,
пока без заказа начнешь?..
Разговор снова возвращается к колхозу Зины. Этот
колхоз стал уже совсем «нашим». Когда председатель при¬
езжает в Москву за гвоздями, мы включаемся в поиски. Не
один десяток книг уже отправил Фучик для его избы-чи¬
тальни. Не одно поручение Зининых земляков уже выпол¬
нила под неослабным вниманием Юлека вся наша «комму-
ния». Всякий раз, когда он входит в комнату, первый его
вопрос:
— Ну, Зина, чего там наши просят?..

Антоныча работы не¬
впроворот. И работа
серьезнейшая. Он от¬
вечает за издание на
нескольких языках
произведений Марк-
Я —С ВАМИ	са,	Ленина,	советской	литера¬
туры. Но его еще избрали и сек*
ретарем комитета комсомола, и
в райком. А организация у нас
огромная.
Утром, в обед, под вечер за¬
ходит то один, то другой. У Пети жена заболела. Лина со¬
бирается выйти замуж. Надо посоветоваться. Совета спра¬
шивают по самым неожиданным делам: в какой бы инсти¬
тут пойти учиться? Или — как получить место в общежи¬
тии? Или — что почитать? Или — как наладить работу?
Иной раз придет парень и просит поговорить с женой, — ну
что она каждый раз устраивает сцены ревности, когда со¬
брание. Молодая, а сама никуда идти не хочет и его не
пускает. Антоныч все принимает близко к сердцу. Анто-
иыч заходит ненароком к развоевавшимся супругам. Ан¬
тоныч копается в книжных полках, подбирает роман
поувлекательней. Антоныч до хрипоты спорит с управ¬
делами, взывая к совести, к долгу, к страху перед об¬
щественностью, наконец. А искреннее волнение — оно
ведь заразительно. И Фучик тоже что ни день уже спра¬
шивает:
— Послушай, Вася пошел заниматься в Бауманский?
— Скажи, дали этой воспитаннице детского дома —
Катя зовут ее, что ли? — дали ей комнату?
— Ты знаешь, мне кажется, не стоило бы убеждать ва¬

шего шофера жениться на Инне. Подумаешь, ребенка
ждет! Что в этом страшного?! Лучше не убеждать. Лучше
помочь ей самой стать на ноги. Пусть учится! Ребенка
ведь мы можем пока содержать все сообща, а? Любви у
них, видно, не получилось. Не уважают друг друга. Ру¬
гаются. К чему же связываться людям на всю жизнь?
Нет, знаешь, без любви, без уважения — это даже немо-
ралыю.
Юлек предлагает потихоньку собирать деньги, вещи
для Инны. Потихоньку, чтоб она не ощутила себя зависи¬
мой. Он тоже будет навещать ее, чтоб девушка не почувст¬
вовала одиночества. Он и сам с удовольствием сделает все,
что мы ему поручим,— только бы человек был по-настоя¬
щему счастлив... по-настоящему!..
...Выходной. Решили всей ячейкой поехать в Серебря¬
ный бор. Фучик еще накануне не то спросил, не то сооб¬
щил: «Я с вами?!»
День солнечный, мягкий и уже не слишком жаркий.
Умиротворенно-ласковый день, какие бывают в Москве в
начале сентября.
Машины мчатся мимо деревянных домиков Красной
Пресни, по Хорошевскому шоссе, сворачивают палево,
рквозь сосновый бор, к пологой части берега. Конечно,
поем. Уже перебрали все песни, какие распевала молодежь
со времени гражданской войны и до наших дней. И Фучик
в третий раз затягивает:
Никто пути пройдонного у нас не отберет...
Он очень любит эту песню.
Машина останавливается на опушке бора,, а мы бежим
69

к реке. Прежде всего — окунуться. Здесь, кажется, собра¬
лась вся молодежь Москвы. Бутылки с газированной во¬
дой, эскимо переходят из рук в руки. Хохот, шум, шутки.
Купаемся. А йотом —волейбол.
Трудио теперь среди ребят, мечущихся но нолю в по¬
гоне за мячом, с азартом «подающих свечку» и на лету
«гасящих» чужую, — трудно найти здесь Юлиуса. Пи¬
сатель? Корреспондент? Да нет, азартнейший комсомолец
Юлек возмущенно кричит что-то судье, который проявля¬
ет заметное пристрастие к команде метростроевцев. Игра
идет сейчас с ними. Уже второй или третий раз коман¬
ды сменяются, но Фучик с Антонычем упрямо не ухо¬
дят с поля. Наконец, усталые донельзя, бросаются на
траву.
Раскладываем на газете снедь, и она кажется нам не¬
бывало вкусной. Рядом расположились все то же метро¬
строевцы. Идет ожесточенный спор. И, конечно, опять о
том же. О том же, что взволновало Юлека, когда он про¬
сидел день на призывном пункте.
Сначала Юлек слегка поддразнил несправедливого
судью, потом предложил соседям в знак «мировой» поесть
с нами мороженого, потом, поговорив еще о том о сем,
спросил загорелого светловолосого парнишку Сашу —
центра нападения и секретаря метростроевцев: кем он ду¬
мает стать в будущем? Саша худощав, хрупок, подвижен,
и первое, что бросается в глаза, когда смотришь faa него,—
какая-то особенно быстрая доброжелательная ответность
его карих с золотинкой глаз. Такие обычно начинают с
вами случайный разговор в трамвае, в магазине, точно вы
давно знакомы. Они с доверчивой непринужденностью
смотрят прямо в глаза, открывая себя людям, и уверены,
что окружающие ответят им тем же. И чаще всего не оши¬
?0

баются. На вопрос Юлека Саша, и не подумав кажется,
решительно заявил:
— Конечно, инженером.
— Почему «конечно»?
Теперь удивлены все, кто сидит вокруг. Как «почему»?
Каждый из нас отлично знает, что «техника в период ре¬
конструкции решает все». Каждый знает, что строится
Уралмаш, Кузбасс, Комсомольск-на-Амуре и еще многое-
многое. Ясно, что нужны инженеры, техники, механики...
В первую, во вторую, в третью очередь — техники и сно¬
ва техники. Кому же, как не комсомольцам, понимать
это?
Только теперь ребята заметили, что у спрашивающего
иностранный акцент, — ему необходимо, конечно, как мож¬
но популярнее преподать небольшой курс политграмоты.
Самой простой политграмоты.
Фучик слушает серьезно. Слушает внимательно. Время
от времени даже кивает в знак согласия головой. И эго,
разумеется, усиливает добросовестный напор метростроев¬
цев, на сей раз в области пропаганды. Рвущуюся наружу
лукавинку Фучик упорно заталкивает куда-то в глубину
глаз.
Только что Саша очень смешпо рассказал нам о том,
как идет работа в забое. И об успехе одного фельетона в
стенгазете общежития. Нам даже показалось, что этот
фельетон он сам и написал. Он говорил о занятиях в вечер¬
ней школе и, между прочим, очень жаловался: донельзя
трудно дается ему « проклятая*) математика. А задачи но
физике он просто ненавидит. «Способностей бог не дал!
Да!» Но инженером Саша все-таки станет. Несмотря ни
на что, станет!!!
Фучик с сочувственно-наивным видом спрашивает:
71

— Мода?
На лице Саши — обида, непонимание, даже отчужден¬
ность. Нет, как может этот парень говорить здесь о моде.
Мода — это слепое подражание. Мода — это мещанская
податливость чужому вкусу, чужой воле. А он, Саша, вы¬
брал технику вполне осознанно. Его отец —учитель и вос¬
питатель в детском доме. Очень может быть, что, случись
сейчас другие времена, Саша бы тоже обречен был стать
учителем. Именно «обречен». Но он, к счастью, пошел
строить метро. По призыву комсомола пошел. Сейчас надо
строить! Он будет инженером-строителем, потому что сей¬
час необходимы строители. А то, что природа сварганила
его почему-то так, что его больше влечет к истории и гео¬
графии, так не подчиняться же ей, этой природе! Правда,
он сэкономил деньги за несколько месяцев и купил себе
Ключевского, жизнеописания великих людей Эллады и
Рима Плутарха. Но все это для собственного удовольствия.
Только для собственного удовольствия. Поддайся он своим
слабостям,—да, слабостям! —ему бы пришлось тоже пой¬
ти в учителя. А он этого вовсе не желает, нет! Ему в граж¬
данской не удалось участвовать. А теперь передовая — это
техника. Социализма без машин не построишь...
Саша говорит убежденно, страстно. Может быть, он и
себя в эти минуты уговаривает. Каждому видно, что преж¬
де всего им руководит чувство долга и совести, и только
оно.
— Ну, а для кого же нужна эта техника? — Фучик
спрашивает тихо, осторожно, почти нежно. Всматриваясь
в серьезное лицо юпоши, он теперь не шутит. Даже при¬
вычная в беседе с новым знакомцем доброжелательная
улыбка сошла с его губ. Он обхватил руками колени и
шею вытянул над ними — головой слегка вперед.
72

— Кто же, но-твоему, будет делать этп машины для
социализма? А? Кому должны помочь эти машины? Для
кого этот социализм строится?..
Саша пожимает плечами. Он не понимает, к чему та¬
кой поток наивных вопросов, на которые может ответить
любой пионер. Но он ведь член райкома, он комсомольский
руководитель, он не упустит, конечно, случая разъяснить
человеку, тем более иностранцу, который, очевидно, еще
многого у нас не понимает. Он спрашивает:
— А вы знаете, какую роль сейчас играет у нас моло¬
дежь в строительстве социализма? Ведь вот Магнитку,
Днепрогэс, Комсомольск-на-Амуре строят и строили такие
же ребята, как мы...
Он спрашивает:
— Неужели вы не понимаете — ведь сейчас каждый из
нас обязан думать только по-государственному. Что надо
государству, то надо и нам, что полезно социализму, то
полезно нам...
Слова Саши звучат вроде громковато, но они очень
искренни. Он не только убежден, ему, право же, доставляет
удовольствие отказывать себе в чем-то, урезать себя в чем-
то ради нашей молодой страны, дела которой каждый из
нас считает сейчас действительно своим интимным, семей¬
ным делом. И доводы свои Саша старается аргументиро¬
вать фактами, только фактами. Он протягивает руку в
сторону одного, другого... «Вот у него, к примеру...», «Вот
у нее, например...»
— Да... социализм...— Во взгляде Юлиуса тоже появ¬
ляется теперь упрямое желание, чтоб его правильно поня¬
ли. Он спрашивает: — А кто, по-твоему, будет делать чело¬
века таким, чтоб он мог строить эти машины, эти города
73

для людей, именно для людей! Чтоб он мог строить социа¬
лизм для людей, именно для людей! Чтоб он сам пригоден
был для социализма?..
Фучик поднял голову, смотрит прямо в глаза Саше и
переспрашивает:
— Думаешь, все это получится само собой? Дума¬
ешь, сталь надо отливать, а человека сама жизнь отли¬
вает?..
До сих пор, прислушиваясь к словам парня, Фучик то
ложился на песок, то усаживался поджав коленки, то вы¬
тягивал hoi п и сгребал к ним желтовато-серые холмики пе¬
ска. Но теперь его руки остановились и мысли, как обыч¬
но — в процессе движения,— доходят сначала медленно, по¬
одиночке, доверительно, потом все быстрей, гуще и на¬
пористей.
— Ведь вот ты только что смеялся, что у вас в обще¬
житии парень на два замка сундучок запирает. Смеялся?
А? Не верит вам человек. А ведь это значит, что у него са¬
мого небось душа не чиста. Правда? А ты читал фельетон
в газете про рвача? Деньги ему нужны были, большие
деньги. Собственник! — Это слово Фучик произносит с ка¬
кой-то особенной интонацией. Трудно сказать, чего в ней
больше — насмешки, гадливости или ненависти.—А у
него,— Фучик кивает па Антоныча,— у него в ячейке па¬
рень третью жену обманывает. Не то что разлюбил, а
именно обманывает. А когда узнали, позвали — и секрета¬
ря обманул. Завтра, может быть, и всех нас обманет...
Нет, знаешь, мне кажется, что мы здесь чего-то еще не до¬
думали. Не додумали, нет! Ведь вот...— Фучик поднялся
как был — в трусах, встал, прошелся вокруг нас, стал на¬
против Саши, развел руки с растопыренными пальцами,
точно готовясь обнять что-то огромное, что он видел сей¬
74

час своими прищуренными глазами, и повторил: — Ведь вот
социалистическое общество —это самая большая правда
в мире. А большая правда,—ты понимаешь? — большая
правда, она складывается из миллиона маленьких челове¬
ческих правд! Как большой завод — из миллионов малень¬
ких кирпичей. И мы должны сейчас уже заботиться о том,
что будет думать, что будет знать, как отнесется к собст¬
венности, как отнесется к любви, к другу, к недругу каж¬
дый человек будущего. Да-да, представь себе,—ты ведь
хочешь быть строителем? — так вот представь себе: ты
строишь цех, ты положил один кирпич хороший, второй
неплохой, а третий чуть перекошенный, четвертый с над¬
ломом — со скрытым надломом! — в пятом уголок отколол¬
ся, шестой отсырел, и еще и еще... что будет тогда с
твоим заводом завтра, послезавтра?
Этот разговор, пожалуй слишком серьезный для полу¬
голых ребят и девушек, расположившихся в знойный
полдень на берегу Моеквы-реки, вызывает все же
большой интерес у окружающих. Кто-то подзадоривает
Сашу:
— А ну поддай ему!
— Не сдавайся, Сашко!
Подошел Сулейман. Теперь уж конечно и мороженое
не охладит пыла взаимных убеждений. Фучик опускает
руку на загорелое плечо Сулеймана. Точно в продолжение
давней беседы, он вроде удивляется:
— Послушай, в Варшаве на конкурсе опять победили
ученики Столярского? Как ты думаешь, почему это?
В Брюсселе, в Варшаве —Гилельс, Ойстрах, Флиер... уче¬
ники все того же одесского музыканта... И в который уж
раз на первые места в мире... Ведь он, Столярский, в кон¬
цертах и конкурсах сам даже не участвует? Нет. Он толь¬
75

ко обучает. Тихонько обучает... Так как ты думаешь, в
этом есть какой-то секрет?
Последние слова Фучик обращает уже к Саше. И тут
же спешит возразить парню:
— Ты говоришь «таланты»! Но талантов у нас много.
И в Сибири, и в Ленинграде, и в Москве... И не думай, в
мире их тоже хоть отбавляй.
Юлек убежден, он хочет и Сашу убедить, что далеко не
только одаренность выдвинула вперед воспитанников Сто¬
лярского. Очевидно, здесь заложено какое-то особенное
умение сделать так, чтоб десятки молодых людей душой,
умом, многотерпением и страстью полюбили музыку. Оче¬
видно, Столярский прибавил к их физическим свойствам
таланта свою собственную страсть, свою любознательность,
свою добросовестность, свою искреннюю преданность ми¬
ру звуков, свою всеотданность ему...
— Можно так по-русски сказать — всеотданность? —
Фучик спрашивает, и чувствуешь, насколько мучительна
для него сейчас эта недостаточность словаря. Ему хочется
как можно точнее доказать сыну учителя Саше, что дело
его отца — великое дело, что именно в наше время необхо¬
дим, крайне необходим каждый человек, который смог бы
передавать людям искренность, честность во всем, безбояз¬
ненную прямоту, доброжелательность, жадность только к
знаниям, ясное и немного романтическое представление о
чести человека. Юлеку надо доказать Саше, как необходи¬
мы именно сейчас люди, которые будут искать, находить
таланты, шлифовать их, обогащать.
— А человека без какого-нибудь, хоть маленького, да
таланта не бывает, нет! — в этом Фучик глубоко убежден.
— Ты понимаешь,— говорит он,—это должен быть и
76

геолог, и литейщик, и токарь, и сборщик — все в одном
лице... Но вот — материал, с которым ему придется иметь
дело, самый благородный и самый не изученный еще — че¬
ловек... Эх, если бы я был советским комсомольцем и вы¬
бирал сейчас, я бы обязательно стал учителем...
Фучик опять опускается на горячий песок, поближе к
нам. Опять обхватывает руками колени.
— Ты понимаешь,—говорит он,— ведь это недодумано,
ведь это несправедливо: ткачихе — если она выдала лиш¬
нюю сотню метров ткани, прокатчику — если он дал до¬
полнительную тысячу тонн металла,—им уже посвяще¬
ны очерки, статьи, фильмы. А учитель? Он лепит харак¬
теры вот таких упрямых, настойчивых мастеров, он учит
их думать, учит задумывать... Кто же его вспомнит? По¬
чему его обходят вниманием? Да, обходят! Может быть,
имонно поэтому Саша, который так любит историю и гео¬
графию, так красноречив и так хочет быть там, где пдет
главная битва за социализм,— может быть, именно поэ¬
тому Саша сегодня сказал, что он будет «конечно, инже¬
нером». Он думает, что «главная битва только там, где тех¬
ника...».
Фучик смотрит на спокойную зыбь воды, в которую все
мы сейчас с удовольствием окунемся.
— Нет,— говорит он.— Я все-таки уверен в том, что
закраивать характеры сегодня не мепее важно, чем за¬
краивать сталь для тракторов...— Он поднимается, об¬
нимает загорелые плечи Саши, чуть пригибается к его уху
и очень доверительно говорит: — А может быть, для са¬
мого дальнего прицела — и важнее...
Саша смотрит теперь на Фучика со смущением. Он,
кажется, начинает понимать, что несколько поспешил со
своим уроком политграмоты. Но Фучик не обижен. Он уже
77

привык, и ему даже нравится наш, как он говорит, «обра-
тительский» ныл и ретивая готовность оказать «первую
политическую помощь». Он называет это еще «неомиссио¬
нерством» и, смеясь, кается: ведь и сам он только что под
угрозой солнечного удара тоже не упустил случая «поаги¬
тировать».
Мы все бросаемся в воду.
Потом, натянув на головы треуголки из сложенных ли¬
стов газеты, метростроевцы поют частушки собственного со¬
чинения, рассказывают, какие фантастические неожидан¬
ности встречаются в подземной Москве, декламируют сти¬
хи собственного поэта, и Фучик не выдерживает: «Я к вам
завтра приду».
Метростроевцы рады, им нравится этот «свой парень».
Фучик записывает адрес Сашиного общежития, фамилию
начальника. Назавтра он уже с утра отправляется на уча¬
сток будущей станции, посещает своих друзей, беседует в
общежитии, спускается в шахту. Он уже попробовал .и
поработать там и, возмущенный бытовыми неполадка¬
ми, крупно поговорил с начальством. Он помог Саше
подобрать материал о международном юношеском дви¬
жении — для стенгазеты. Комсомольцы проводили его
в партком, в профорганизацию, в клуб. Они ему столь¬
ко рассказали, что хоть роман пиши. Они просто полюби¬
ли его.
...Уже давно написана серия очерков о метро, но мет¬
ростроевцы все еще звонят к нам, приглашают Фучика,
просят сделать им доклад, провести беседу... А он, доволь¬
ный, посмеивается:
— Как ты думаешь, они меня еще в штат там не зачис¬
лили, а?
Нередко сильные люди, стоит им только заинтересо¬
78

ваться человеком, тотчас стараются вовлечь его в свою
орбиту, подчинить своим мыслям, привычкам, жизненным
правилам, словом — выдернуть этого человека из той поч¬
вы, которая, собственно говоря, и порождает интерес к
нему...
Фучик склонен к обратному. С какой-то особой непри¬
нужденностью, только ему присущей, он, казалось бы, во¬
все забывает о себе, погружается в гущу повседневных за¬
бот, тревог, радостей и даже просто развлечений, которыми
живут его товарищи. И это обогащает его, волевого и силь¬
ного человека, множеством наблюдений. И главное — не¬
посредственным ощущением людей.
Трудно сказать, чего здесь больше: органических ли
свойств Фучика-человека, или умело осуществляемого
намерения Фучика-нисателя, или все это воедино сли¬
лось в нем — в Фучике-коммунисте, который нигде ни¬
когда не может быть только свидетелем. Но он именно
таков.
Встречаешь еще иногда одаренного человека, который
раскрывает себя целиком уже при первом соприкоснове¬
нии с ним — словно нажал кнопку, распахнулся люк, и все
наличие ума, остроумия, знаний привычно выдается на-
гора, чтоб обратить на себя внимание собеседника, осле¬
пить, подчинить, выказать свое превосходство. К первому
впечатлению о таких людях более близкое знакомство ред¬
ко что прибавляет. А бывает и наоборот: сталкиваешься с
человеком подчеркнуто немногословным, как бы только
наблюдающим. За его внешним спокойствием угадываешь
внутреннюю значительность, и это вселяет в тебя уверен¬
ность, что здесь должна быть глубина, в которую стоит
проникнуть.
В поведении Фучика нет ничего нарочитого, подчерк¬
79

нутого, продиктованного стремлением задержать на себе
чье-то внимание. Он по-настоящему открывается только с
друзьями, которые его уже хорошо знают. И если он хочет
сказать что-то, значит, есть у него потребность посовето¬
ваться, убедить, предостеречь, поделиться. И если он мол¬
чит, значит, ему интересно послушать, значит, ему нужно
присмотреться, сопоставить, подумать. И если он хочет по¬
мочь товарищу,— а это происходит сплошь да рядом,—он
становится стеснительным, озадаченно мнется и наконец
просит: «Передай, пожалуйста, этот пакет. Только не гово¬
ри, что от меня, ладно?..»
Он услышал случайно, разговаривая с кем-то в проход¬
ной, что вахтерше тете Маше, пожилой и больной женщи¬
не, очень нужно какое-то патентованное лекарство. А его
трудно достать. Юлек не переспросил — об этом мне потом
сказала тетя Маша,— он ничего не обещал, и один бог
знает, как он вообще запомнил название лекарства. Но не¬
сколько дней спустя он всучивает мне пакетик и просит,
чтобы передала и не назвала, конечно, его имени.
— Не надо,—просит он,— еще благодарности там вся¬
кие пойдут, разговоры... Скажи, что у тебя завалялось, и
всё...
Юлиус заметил, что Сулейман питает слабость к ракам.
Однажды вечером Сулейман вбегает, тащит нас к себе,
хохочет во все свое сверхгулкое горло: кто-то оставил
у него на столике пакет с живыми раками, а они — вольно-
любцы — разворошили бумагу, выбрались из темницы и
в поисках воды, очевидно, расползлись по всей комнате.
Сулейман гоняется за ними. Доволен. Он спрашивает, ра¬
зумеется, не знаем ли мы, кто это догадался принести ему.
А нам уже заранее приказано быть пезнающими. Мы тоже
удивляемся. Вместе с Юлеком.
80

Антоныч по-детски радуется, когда среди развала книг
у Китайгородской стены обнаруживает пожелтевший то¬
мик Ксенофонта, или французских поэтов в оригинале
или в переводе Эренбурга, или мемуары Екатерины I, Сен-
Симона, или еще что-нибудь «вкусненькое». «Вкуснень¬
ким» он называет еще и сыры, которые поострей и попа¬
хучей. Обнаружив такого рода книгу или сыр, он начинает
хвастаться своим особым «охотничьим нюхом»: «Ноздри у
меня такие, видишь!..», находит помудрей изречения и за¬
ставляет их прослушать, подносит ко рту всем, кто в эту
минуту рядом, по куску сыра и не отойдет, пока не рас¬
пробуешь. Для него наслаждение в одиночку —не наслаж¬
дение. Но, представляете себе, сколь велико его удовольст¬
вие, когда на полке рядом с первым томиком Плутарха, ко¬
торый он на прошлой неделе раскопал и гордо водрузил в
ряду ранее приобретенных книг и книжиц, появился отку¬
да-то второй или третий томик, такой же желанный и в той
же мере пострадавший от времени. А комната при этом
еще полнится запахами не то портянок, не то каманбера
или еще более душистого его собрата. И виновник всех
этих радостей, разумеется, виноватым себя ни в чем не
признает.
Николай вслух позавидовал нам, когда увидел только
что купленный дневник Тамерлана. Ох как нужна ему эта
книга! И она была у него, но кто-то «одолжил». Горестно¬
иронический тон, с каким произносится слово «одолжил»,
видно, запал в душу Юлеку. Спустя несколько дней еще
один экземпляр «Дневника» оставлен кем-то на имя Нико¬
лая в бюро пропусков. Наверное, не один букинист по¬
трудился на розысках по просьбе Юлека. А он говорит
Коле:	«Ну,	наверное, тебе вернул тот самый... что
одолжил...»
4 И. Радволина
81

Вы столкнулись с Фучиком по работе, и если не воз¬
никло у него с вами никаких разногласий, вы видите перед
собой внимательного, дельного, мягкого, порой даже слиш¬
ком мягкого, покладистого человека. Он так легко согла¬
шается написать еще одну статью, сделать еще один док¬
лад, подготовить еще какой-то материал... Он никогда
не скажет, что занят, что торопится, что устал, что ему
трудно. И вам покажется, что новое дело вовсе не по¬
требует от пего усилий. Что он даже с удовольствием
прихмется за работу. Хотя, может быть, именно из-за ва¬
шего дела Юлиусу не придется поспать и одну и вторую
ночь.
Но об этом он пи за что не заикнется. Надо сделать —
сделает. И вы услышпте, как о нем говорят: «Фучик,—
ну, это славный парень!», «Фучику скажи,—у него всег¬
да время найдется...», «Надо будет Фучика мобилиз-
и уть...»
А один руководящий товарищ как-то на собрании недо¬
уменно пожал плечами, руками развел и, хитровато побле¬
скивая черным прищуренным глазом, заметил:
— Странно... все жалуются на напряженность работы,
а Фучик выглядит так, точно мог бы еще два воза везти!
Потом выясняется, что он уже гораздо больше написал
очерков и статей, чем другие московские корреспонденты,
и темы у него шире, и освещены они разносторонней, чем
у других. Не понимаю!
Если вы познакомились с Фучиком случайно, в кругу
журналистов, писателей, тогда вы могли бы, пожалуй, и не
задержать свое внимание на этом серьезном или с наивной
откровенностью улыбающемся, внимательном слушателе,
главным образом — слушателе. А он-то уже несомненно
успел приглядеться к вам и уже отпустил два-три мяг¬
82

ких, незаметно подзадоривающих, а то и поддразниваю¬
щих замечания, с тем, чтобы затронуть вас за живое
и понять в собеседнике все, что можно понять в чело¬
веке за одну встречу. Сам же он предпочитает остаться в
тени.
Это было весной 1936 года. Фучик до утра читал не¬
большой сборничек одного из советских очеркистов. При¬
шел взволнованный, протянул книгу, спрашивает: «Ви¬
дели?!» Потом во время завтрака все удивлялся: «Лирика,
понимаешь, и туг же такая точность научных знаний...
Нежность и... техника! Как это у него получается?» И не
переставал сетовать: как вышло, что среди потока жур¬
нального чтива он проглядел это имя? И не преминул
упрекнуть: «Почему же вы мне не подсказали?» В конце
концов, внимательнейшим образом прочитав все, что этог
литератор напечатал за последние годы в периодике, и за¬
ставив даже разыскать его юношеские стихи, Юлек одна¬
жды спросил: «Как бы познакомиться?..»
Встреча состоялась. В сумерки. В небольшой почти пу¬
стой комнате, где каждая вещь была нужна и говорила о
сдержанности вкуса ее обитателей. Фучик стоял у дверей
балкона, поглядывал с восьмого этажа вниз, на зажигаю¬
щиеся в голубой дымке огни улицы Горького, Телеграфа,
Кремля, Замоскворечья. Молчал и слушал обычно очень
малоразговорчивого хозяина. Подбросит словцо-другое.
«Так вы говорите?.. Так вы думаете?.. А разве?..» — и
опять слушает.
Хозяин наш рассказывал в тот вечер многое такое, о
чем Фучик впоследствии часто вспоминал и в беседах и
в письмах. А писатель, наблюдательный и отнюдь не за¬
бывчивый человек, спустя несколько лет долго напрягал
память, прежде чем ответить на вопрос, помнит ли он сво¬
4*
.83

его давнего гостя. В конце концов он неуверенно заметил:
«А, такой славный парень, кажется...» И удивился, узнав,
что это был Юлиус Фучик.
...Но вот в работе или в случайном разговоре возникло
несогласие. Фучик полагает, что настоящий коммунист,
что честный человек должен, скажем, иначе подойти к
проблеме, чем думает собеседник. Он обнаружил подвод¬
ный камень н не склонен искать обходные пути. Куда
теперь исчезла фучиковская мягкость и доброта? Теперь
его трудно не заметить, не запомнить. Язык Фучика ста¬
новится острым, резким, метким. Ему совершенно все рав¬
но: сидит ли перед ним крупный общественный деятель,
или уважаемый писатель, или младший коллега по работе.
Главное — дело! Главное — честность мысли, неразрыв¬
ная с честностью поступков. И чтоб не расходились они
врозь даже в мелочах — эти мысли, слова и поступки. Он
знает, что это выглядит иногда наивно. Он знает, что та¬
кую прямоту иные считают нередко и глуповатой или
объяснят по меньшей мере возрастным отсутствием
мудрости. Но иначе он не может. И не желает поступать
иначе.
Довелось мне однажды присутствовать при окончании
интересного спора. Между Фучиком и видным партийным
работником из-за рубежа.
Это был крупный деятель, человек, которого знали и
уважали. Речи его печатались в «Правде» на целый раз¬
ворот, с портретом и с громкими эпитетами. Может быть,
он и сам уже чуть больше, чем следовало, уверовал в то,
что принадлежит истории. Во всяком случае, разговор
между ними шел, — а об этом Юлек потом рассказал нам,—
разговор шел о том, что партийный руководитель, как бы
высоко он ни стоял, должен почаще бывать на заводе,

среди рабочих, у них дома. Должен! «И не в гости прихо¬
дить, нет! В ячейке состоять! Ни за что не давать себе ото¬
рваться от ячейки».
Именно эти слова я и услышала, когда вошла в вести¬
бюль нашего общежития, а Фучик, покрасневший, взвол¬
нованный, придерживая, как обычно, своего собеседника
за локоть, с горячностью приводил в пример Ленина:
— Он ведь сам вел кружки, да? Сам переписывался
с рабочими, сам принимал их у себя дома, сам встре¬
чался...
Потом, выслушав спокойный, неторопливый, полный
весомой уверенности ответ своего собеседника о том, как
велика общегосударственная и, наконец, парламентская
работа и как на все времени не хватает,— Фучик еще го¬
рячей и резче возразил:
— Знаешь, видно, законы природы во всем одинаковы!
Один старый казах сказал мне когда-то: чем глубже у
яблони корни в земле, тем больше у нее плодов. А чем
больше у нее плодов, тем ближе ее ветви к земли опу¬
скаются!
Заметив снисходительную улыбку собеседника: «Зна¬
ем, мол, вас, молодых и сами зелены были», Фучик совсем
вскипел:
— Понимаешь, это очень страшно, когда человека
перестает тянуть к земле! Значит, он бесплоден! Беспло¬
ден, понимаешь!..
Мы стоим в нарядном вестибюле. У лифтов небольшое
скопление жильцов: в середине — отраженный в двух
огромных зеркалах — несколько озадаченный таким на¬
скоком осанистый старший товарищ. На его округлом
лице примирительная улыбка борется с досадой, кото¬
рая, кажется, не хотела бы, чтоб ее заметили. Вероятно,
85

давно уже никто не разрешал себе так говорить с ним.
Он пытается свести неприятный разговор к шутке.
Но закусивший удила Фучик и эту шутку обращает про¬
тив ее автора. А на прощанье, дружески улыбаясь, добав¬
ляет:
— Ты только на меня не сердись, пожалуйста... Я ведь
нрав!
...Главное в Юлиусе — сердечная любовь к тому, что
принесет людям счастье, к революции. И все, что ей — ре¬
волюции — нужно, становится естественно необходимым
ему, Юлиусу. Все, что ее — революцию — волнует, начи¬
нает глубоко волновать и его, Юлиуса. Все, что ей — ре¬
волюции — мешает, мешает и ему. Это главное в отно¬
шениях Юлиуса с людьми и во всем жизненном укладе
его.
В быту Юлиус и так крайне непривередлив и совсем
нетребователен, но, когда работа захватывает его, он пол¬
ностью забывает о себе.
В такие дни командует со всей присущей ей решитель¬
ностью Зина:
— Товарищ Хвучик, надевайте сегодня свежую рубаш¬
ку, стирать буду...
— А ну давайте штаны поглажу, а то пузыри на ко¬
ленках торчат...
— Товарищ Хвучик, такой молодой, а только один гал¬
стук все время носите...
— Товарищ Хвучик, да как же вы кушаете? Я вам
вчера нечаянно соду заместо соли в суп насыпала, а вы
еще спасибо сказали...
Вот они — отрывки из письма-дуэта Фучика и Густы.
Оно написано в июне 1937 года. Читаешь это письмо и
видишь: там, в Праге, напряженность и темп жизни Фучи¬
86

ка ничем не отличались от его жизни в Москве. Точ¬
нее — видишь, что в Москве он жил, как всегда, как
всюду.
«...Дорогие Драгиды,—пишет он,— вы совсем правы,
ругайте меня, но для того, чтоб я об этом узнал, вы долж¬
ны мне все равно написать... Густа, которой я в короткий
перерыв между двумя рукописями для типографии диктую
это письмо, пусть она будет живым свидетелем того, как
часто я о вас вспоминаю (Это правда! Густа) и как часто
я садился за стол и начинал писать вам. Драган правильно
угадал: я всегда хотел написать вам все, что у меня было
на душе. Чем дальше я собирался, тем больше накоплялось
всего. Я таскал начатые письма в карманах и, конечно, не
кончал их. Я мог бы вам послать без малого собрание сочи¬
нений, состоящее из одних начал писем. (Если бы они,
бедняжки, не были совсем истрепаны. Густа.) Так бы мог¬
ло случиться и с ответом на последнее письмо, которое
Драган провозгласил последним. (А потом все же, старый
добряга, опять послал Юлеку книжку о Киргизии и Турк¬
мении. Не так ли? Густа.) Но в данном случае совесть ока¬
залась сильнее писательских амбиций, и поэтому я допи¬
сываю. Работы у меня в редакции — с ума сойдешь! И
это пусть будет если не оправданием, то хотя бы объясне¬
нием моего долгого молчания. (Ведь я нахожусь так близ¬
ко от него и не могу почти с ним разговаривать. Все толь¬
ко пишет, читает, ходит на собрания, опять пишет, и так
все время. Густа.) Здесь я прервал диктовку и возмущен¬
но запротестовал. Видите, что у меня за жизнь? (А у ме¬
ня? Густа.) И к этой работе прибавилась сейчас еще одна,
не слишком легкая... Мы переводим роман Павленко о
Дальнем Востоке. Переводим для большого буржуазного
издательства «Сфинкс». И считаем это не столько работой
87

литературной, сколько имеющей политическое значение.
Я думаю, что роман Павленко именпо теперь сделает
здесь очень многое и очень многое объяснит. Все книжки,
поскольку я о них знаю, я получал аккуратно и буду вам
очень и очень обязан, если... будете и дальше посылать их.
Уже не раз мне помогали книжки и вырезки, которые вы
посылали. Ведь мы уже вас за это прозвали скрытыми со¬
трудниками нашей редакции. С вами, как с капитаном Немо
на таинственном острове, когда нужда доходит до предела,
как раз тогда от вас появляется что-нибудь именно из то¬
го, что нам нужно. Стучат клавиши линотипа и напомина¬
ют мне, что я должен скоро кончить...»
И еще одно послание. «Работы у нас теперь очень мно¬
го...—пишет Юлиус,— но прямо скажу, это только прият¬
но. Интересная это работа и полезная...»
И вот, если вас особенно близко связывает с Фучиком
совместное участие именно в такой, неизменно интерес¬
ной, неизменно напряженной работе, если он видит в вас
настоящего товарища, с которым можно всегда поделиться
сомнениями, посоветоваться, откровенно душу отвести, тут
его ум, доброта и человечность раскрываются перед вами
с каждым днем все глубже и полнее.
...Сначала вас трогает несколько неловкое, нежно-за¬
ботливое отношение к другу:
— Ты совсем измотался, на — возьми, пей гематоген.—
И с нарочитой грубоватостью, которая должна скрыть за¬
стенчивую улыбку, он извлекает из кармана заранее куп¬
ленный флакон...
— Что ты сегодня расстроен чем-то? Может, пойдем
на Пер Гюнта? — Фучик уверяет, что Пер Гюнт действует
на всех успокаивающе...
88

— Тебе холодно в кепке теперь ходить. Я купил нам
обоим по шапке,— и Фучик сам смеется игре слов, которая
невольно приходит ему в голову: — Это вместо того, чтоб
нам дали по шапке другие...
Он, конечно, не говорит о своей привязанности к дру¬
гу, но я не преувеличу, если скажу, что он всегда оказы¬
вается рядом, когда нужна душевная поддержка, когда
нужно встряхнуть товарища, хотя бы и резким словом.
Антоныч пишет. Фучику нравится, как он пишет. Но рабо¬
та и «добрая душа», как говорит Юлек,— «добрая душа»,
что так безотказно разрешает взваливать на себя множест¬
во общественных дел,—все больше отвлекают Антоныча
от письменного стола. Юлиус не хочет с этим примирить¬
ся. Как можно оставлять неиспользованными любые спо¬
собности коммуниста! Умеешь — значит должен писать...
И он теребит Антоныча, уговаривает, ругает, убеждает то¬
варищей давать Антонычу почаще литературные задания:
«Вы ведь знаете, сам он снова не выберется!» Фучик
радуется удачам Антоныча и часто озабоченно спраши¬
вает:
— Как бы сделать, чтобы у него больше времени вы¬
свободилось для работы? Я бы мог тут чем-нибудь помочь,
как ты думаешь? Я зайду завтра к Ч., поговорю...
Юлиус с удовольствием, конечно, выслушивает и по¬
хвалы друга. Улыбается, радуется. Кто не любит, чтоб его
похвалили? Но критические замечания заставляют Фучи¬
ка насторожиться, собраться со всем вниманием, на кото¬
рое он способен, переспросить, еще раз переспросить, мол¬
ча постоять у окна, у книжных полок и нередко вернуться
к письменному столу.
Бывают споры. И чего только они не касаются. Иногда
Фучик легко идет на примирение. Иногда — упрямо и дол¬

го возражает, рассказывает целые истории, чтоб подтвер¬
дить свою правоту, вытаскивает с полок книги и пальцем
тычет в места, откуда сами великие наши предтечи ему и
только ему протягивают руку помощи. Иногда лбом впе¬
ред идет в атаку. Но даже после сверхожесточенных сты¬
чек, глянув на переполненные пепельницы, он может
с обычной милой заботливостью, сопровождая веселой
улыбкой свою героическую решимость, предложить дру¬
гу вместе бросить курить — ведь Антонычу нельзя
курить так много. И на следующий день утром забегает
на работу, заносит вместе с какой-нибудь книжкой и ко¬
робочку мятных копфет, показывая в своем кармапе та¬
кую же.
...У сотрудника — плохая комната, у уборщицы забо¬
лел сын, в семье знакомых — некрасивая ссора, вахтер К.
бросил учиться... Все это касается Юлека. То и дело слы¬
шишь: «Пусть пока в моей комнате поживет. Я ведь уез¬
жаю...», «Отдайте мою путевку. Мне она не нужна...»,
«Надо сделать что-нибудь для человека...», «Я могу по¬
мочь!.. Черт побери, как облегчить людям жизнь?.. Как
сделать, чтобы интересы людей стали шире, чтобы харак¬
теры стали другими, чтоб отношения стали мягче?!.. Пред¬
ставь себе, Драган...» И он начинает мечтать...
Но для себя... для себя самого ему очень мало надо.
Мебель, лишний костюм, собственность — «нет, знаешь,
это как отмирающие клетки, как жир — отяжеляют чело¬
века, приводят к преждевременной старости».
Единственное, о чем Юлиус мечтает для себя,— это боль¬
шая библиотека. Такая, чтобы в ней были книги на чеш¬
ском, на русском, на пемецком, на французском и па всех
00

других языках, которые он знает или мечтает еще узнать.
Такая, чтобы в ней были книги и по астрономии, по фи¬
зике, по химии, и все, что написано об истории челове¬
чества, и лучшие произведения классиков мировой лите¬
ратуры, и описания природы разных стран, и описания
путешествий, обычаев различных народов, и еще многое,
многое.
Он даже иногда стыдится этой своей жадности. Место,
где он хотел бы обосновать такую библиотеку и где ему
мечталось бы осесть самому,— конечно, уже в старости,
конечно, уже после победы коммунизма во всем мире, ко¬
нечно, уже в те счастливые времена, когда его, Фучика,
не будут больше подгонять «злободневные необходимости»,
когда он уже побывает всюду, где ему хочется побывать:
и в Китае, и в Индии, и в Америке, и в Африке, когда он
уже сможет со спокойной совестью засесть за осуществле¬
ние своих больших замыслов,—это воображаемое пока
место часто меняет свой адрес.
Иногда Юлиуса начинает грызть неизбывная тоска по
родине. В такие минуты он говорит: «Эх, вот построим мы
коммунизм, тогда поселимся с вами в старой Праге, све¬
зем туда все наши книги и будем писать историю челове¬
ческого творчества!.. Хорошо?»
Мы встречаем рассвет в горах Тяпь-Шаня, на круглых
глыбах гранита, возле свирепого потока реки Атбашинки.
Вокруг каждую секунду фантастически меняется окраска
хребтов — то она голубая, то сиреневая, то розовая, то зо¬
лотисто-желтая. Фучик, раскалывая каблуком тонкий ле¬
док, образовавшийся у самого берега за ночь, столь же
уверенно говорит:
— Нет, знаешь, Драгане, мы именно здесь построим
домик. Здесь будем работать. Здесь нагляднее видно, какой
91

огромный путь проделало человечество. Подумай только,
как первым людям было здесь холодно и страшно!
...И постепенно, все больше узнавая Юлиуса, начина¬
ешь понимать: коммунистом он стал не только потому,
что долго, серьезно вникал в теорию, размышлял над со¬
циальными несправедливостями; не только потому, что он
читал и душою принял Маркса, и Энгельса, и Ленина.
Осоэнал, что лишь они могут быть его учителями. Нет, вид¬
но, сначала в нем, еще мальчишке, зародилось живоо
сердечное сострадание к людям, которым было холодно и
голодно, которые, как он говорит, «могли бы прекрасно
жить, если бы им не мешали». С годами это ощущение
перешло в желание помочь — помочь каждому человеку
жить настоящей, большой человеческой жизнью. А потом
уже он нашел и книги, они объяснили ему — как помочь.

акой человек!» т-* в
последние дни эти
слова раздаются у
нас все чаще. Фучик
произносит их с вос¬
хищением и с неко-
вот
ЭТО ЛЮДИ!
торой озадаченностью — точно
он спрашивает: «Как это уда¬
лось человеку вырасти до та¬
ких гигантских размеров?»
Слышится в его интонациях
и нечто неожиданное: кажется,
неотступно думая о Димитрове, Фучик при этом погляды¬
вает на себя, на своих товарищей. Что-то подытоживает,
и сопоставление вызывает в нем явное чувство неудовлет¬
воренности.
Это тем более удивительно, что до сих пор в Фучике
трудно было обнаружить хоть какой-то интерес к сво¬
ей собственной особе — как в смысле довольства собой, так
и в смысле недовольства. Однако тут случилось нечто та¬
кое, что вдруг заставило его подолгу и сосредоточенно раз¬
мышлять не только о жизни других людей, но и о себе.
Это произошло не то в конце марта, не то в начале апре¬
ля 1935 года. Фучик встретился тогда и долго разговари¬
вал с Георгием Димитровым. Никакого официального при¬
глашения этой встрече не предшествовало. Столкнулись в
узком коридоре учреждения Фучик с товарищем и о чем-
то заговорили, деловом, наверное, животрепещущем. В это
время к себе в кабинет проходил Георгий Михайлович.
Остановился, послушал одного, послушал другого, выска¬
зал свои соображения и попросил Фучика зайти еще на не¬
сколько минут к нему.
93

«Несколько минут» растянулись на два-три часа. Геор*
гий Михайлович пригласил Фучика и пообедать с ним.
Вернулся наш друг домой молчаливый, задумчиво улы¬
бающийся и чуть-чуть озадаченный.
До этого он, как и все мы, издали восхищался отвагой
поОедителя на лейпцигском судилище, его блестящей на¬
ходчивостью, неотразимой нацеленностью каждого его сло¬
ва. Фучик вйдел Димитрова не раз и не два. И внешний вид
героя, его львиная, откинутая назад шевелюра, горящие
черные глаза, вся сильная уверенная осанка вполне соот¬
ветствовали романтическому представлению о рыцаре ре¬
волюции. Уже готовому быть увековеченным в мраморе
памятника.
Но, быть может, именно поэтому первое, что бросилось
Фучику в глаза — позднее он рассказывал об этом и пере-
рказывал,— совсем «негероическая» мягкость, удивитель¬
но прямосердечная улыбка Георгия Михайловича; его
очень осторожная чуткость — чуткость доброго человека,
который 8Нает, что весом своего авторитета он может сму¬
тить и подавить собеседника.
Фучика обрадовало, что Георгий Михайлович совсем
но-юношески любит стихи и на память прочел строфы из
дорогих сердцу Юлека Петера Безруча, Станислава Кост-
ки Неймана, Яна Неруды, строфы, которые Фучик — о
стыд какой! — сам наизусть не запомнил... Когда речь за¬
шла о том, как живут рабочие в Пльзспи, Кладно, Брати¬
славе, как настроены писатели, ученые, врачи, учителя,—
Фучика поразила редкостная и словно сама собой раз¬
умеющаяся осведомленность Димитрова. Его все интересо¬
вало, и он, кажется, разбирался в самых запутанных воп¬
росах внутренней жизни и культуры Чехословакии. И вме¬
сте с тем — подробно выспрашивал еще о книгах, о харак¬
94

терах Незвала, Чапека, Пуймановой, о концертах, о вы¬
ставках. Потом его заинтересовало, что успел повидать
Юлек в Советском Союзе. И он завидовал, даже горестно
завидовал: «А мне так нельзя... Эх, если бы мне так...»
И что-то сравнивал, и делал замечания, и вспоминал, и
опять-таки старался не дать почувствовать молодому со¬
беседнику свое превосходство.
Юлека обрадовало — как прост и непосредствен этот
человек, как огромен и интересен мир, в котором он
живет.
Готовился Седьмой конгресс Коминтерна, и в сутолоке
этой подготовки были еще две-три встречи — теперь уже
беглые. Одна из них, даже немного смешная, произо¬
шла на моих глазах. Поэтому я расскажу о ней под¬
робней.
К началу конгресса приурочено было и открытие
огромной выставки революционной книги. Книга должна
была разместиться во всех фойе вокруг Колонного зала
Дома Союзов. Все лестничные пролеты и даже буфет ей
дозволено было оккупировать. Организация этой выставки
поручена была группе редакторов во главе с Антонычем.
Уже несколько недель сидели мы в Доме Союзов, день и
ночь разбирали тысячи тысяч пестрых томов, томищ, то¬
миков выдающихся политических деятелей разных стран,
книги Горького, Маяковского, Барбюса, Серафимовича,
Фурманова, Леонова, Третьякова... По-немецки, по-англий¬
ски, по-французски и еще на десятках языков.
Антоныч с Николаем и Фридой обдумывали, как бы
сделать заметнее эти же имена и названия, так трога¬
тельно и с такой умышленной незаметностью напечатан¬
ные на тонкой рисовой бумаге подпольных изданий.
Архитекторская душа Антоныча еще наслаждалась, раз¬
95

мышляя с художниками, заказывая оформление, делая
наброски витражей, контрфорсов, пытаясь вместить не-
вместимое, объять необъятное море названий, стран, че¬
ловеческой выдумки. И Юлек, разумеется, тоже с удо¬
вольствием плавал в этом море. Он то и дело подходил,
протягивал очередное открытие и радовался:
— Смотри, на обложке Честертон, а внутри... «Ком-
манифест»!
— Смотри, на супере «Любовь моя...» а внутри —
«Как закалялась сталь».
Чем ближе подступал день открытия выставки, тем
меньше выходили мы из Дома Союзов и уже о горячей
нище вспоминали как о чем-то давно минувшем.
Наконец все издания обрели свои места. А плакаты,
стрелы, пояснения, подробные надписи — приступили к
своим обязанностям, рассказывали по мере дозволенного
и возможного о путях и перепутьях этих книг и о тех,
чтр сюда це поспели. Уже полы были натерты, уже залы
урраны. После целой ночи работы почти все разошлись.
А устроителям предстояло еще сдать выставку руковод-
CfjlV. И товарищи должны были прийти примерно часам
к Двум дня.
Фучик стал уговаривать Антоныча и Колю. Право же,
ничего особенного не произойдет, если онц на часок, на
полтора отлучатся. Времени есть еще вдоволь. Можно
зайти, скажем, в кафе «Артистическое», «здесь за углом!»,
перекусить, кофе вкпить. А то Драган совсем уже извел¬
ся и просто свалится сегодня же, здесь же... И конечно,
глупо заболеть в такое время, когда на конгрессе его
ждет еще более интересная работа, еще более серьезная.
Фучик уговаривал, отлично эная чувствительные струны
своего друга:
96

— Книги? Книги не пропадут. Можно, в конце кон¬
цов, оставить Андрюшу у лестницы. Кто-кто, а он уж
действительно никого не пропустит.
О нашем Андрюше я еще до сих пор ничего не рас¬
сказала. Юлек не раз говаривал: когда он уже по-на¬
стоящему почувствует писательскую зрелость, он попро¬
бует, он, может быть, осмелится написать повесть об
Андрюше и его матери.
Небольшого роста, округло полный, с расплывчатым
добрым лицом, очень вежливый, очень доверительно ти¬
хий, Андрюша состоит в нашем отделе как бы на поруче¬
ниях. Ему уже немало лет. Может быть, тридцать, может
быть — тридцать пять. Но это не просто посыльный.
Андрюша — сын старой коммунистки, участницы всех
русских революций. Рассказывают, что мать родила его
не то под пытками в Шлиссельбурге, не то после пыток.
Во всяком случае — он не очень здоров. Ему было трудно
учиться. Многое понимая, глубоко чувствуя, он не слиш¬
ком быстро соображает и несколько неловок в движе¬
ниях. Ему трудно работать. А сидеть без полезного дела
он тоже не может — не так воспитан. И есть еще одно
свойство у него — удивительное... а может быть, и не
столь удивительное, если все время помнить, что отец
его погиб, выполняя свой долг перед народом, в царской
тюрьме, что мать по поручению Ленина, когда смерть
подстерегала ее из-за всех углов, перевозила в Россию
«Искру» и была одним из вожаков на баррикадах Крас¬
ной Пресни в 1905 году... Андрюша, каким бы больным
оц ни родился, — теперь это человек какой-то особенной
безоглядной преданности, добросовестности и долга.
Может быть, до смешного буквально понятого, может
быть, с излишком неловкого усердия выполняемого, но —
97

долга! Н если Андрюше сказано, чтоб он отнес пакет
такому-то, он отнесет. Не отвезет, а именно отнесет.
И, прорвавшись сквозь кордоны бюро пропусков, поста¬
рается передать обязательно из рук в руки. И не поду¬
мает оставить какому-то секретарю, в каком-то окошке
для почты. Он знает точно, что именно велено ему сде¬
лать. Он знает также, что каждое поручение выполнить
надо во что бы то ни стало. Матери удалось приучить
его к этому еще с детства. И способен наш Андрюша по
шесть, по восемь часов просидеть, выжидая, пока появится
тот, кому велено передать пакет... Пусть где-то тревожатся
уже, пусть смеются, а он выполнит свой долг точнейшим
образом.
В общем, Андрюша милый человек. Ему очень хочется
быть полезным. Он так трогательно старателен, так чест¬
но смотрит вам в глаза, так благодарен за ласку, что
многие несуразности легко прощаешь ему. Особенно, если
он, как величайшую государственную тайну, доверитель¬
ным шепотком сообщает вам, что в начале следующей
недели будет исполнена пятая симфония Бетховена или
«Реквием» Моцарта, и жалобно просит достать билет.
Музыка —* это единственная слабость, которую он про¬
щает себе, а доставать билеты не умеет. Мы любим
Андрюшу и по-своему уважаем. Хотя, конечно, и по¬
смеиваемся немного. И стараемся не дать его в обиду.
И конечно, кому-кому, но Андрюше Антоныч может це¬
ликом доверить выставку на этот час. И может не со¬
мневаться — ни один человек не будет сюда допущен, пока
мы будем завтракать. Но все-таки душа его неспокойна.
Он идет еще раз в обход от стенда к стенду, из зала в
зал. Убеждается, что все действительно в порядке. Спус¬
кается вниз и говорит Андрею:

— Так ты смотри, кто бы ни пришел, не пускай! Что
бы тебе ни говорили, отвечай: «Сегодня в два выставку
принимает руководство... Драган Антонович не разрешил,
чтобы кто-нибудь без него ходил здесь». Если надо, пусть
меня позовут. Я в кафе против МХАТа, в «Артистиче¬
ском». Запомнил?
Фучик еще добавил в подкрепление:
— Так и скажи, Драган Антонович не разрешил! Кто
бы ни пришел, становись поперек дороги и не пускай.
А то книги украдут!
...Прошло с полчаса... Не больше. Только лишь подали
завтрак, аппетитный, горячий и самый скоростной из всех
скорых. Только лишь мы пододвинули к себе сосиски и
кофе. И тут — распахнулась дверь, вбежал не то комен¬
дант, не то начальник охраны Дома Союзов. Бледный,
взволнованный, весь в поту. Оглянулся у входа, ринулся,
задыхаясь, к нам, наклонился и что-то лихорадочно за¬
шептал Антонычу на ухо. Антоныч поднялся — в лице
его, кажется, боролись смущение, и смех, и что-то еще,
кивком головы позвал с собой Юлека. Втроем они поспеш¬
но умчались. А мы с Колей, расплатившись, — тут же за
ними следом.
Смешных рассказов Юлека о том, что мы застали в
это время в Доме Союзов, хватило потом на долгие вре¬
мена. Первое, что бросилось в глаза, был багровый уже
от нестерпимой озадаченности Андрей. Он стоял внизу
у подножья мраморной лестницы, раскинув руки, держась
одною за спинку стула, другою — за барьер, и готов был,
пожалуй, отразить любой натиск или погибнуть вот здесь
же на боевом посту. Он уже ничего не видел перед собой
и, пока Антоныч, Юлек и комендант успели добежать
от дверей, два раза повторил еще:

— Драган Антонович приказал никого не пускать!
Драган Антонович не велел!..
А перед Андрюшей, несколько опешив, стояли секре¬
тари ЦК нашей партии, Сталин. С ними Димитров, Мапу-
мльский и еще какие-то люди. Мануильский, посмеиваясь,
убеждал Андрюшу, показывал взглядом на одного высоко¬
го гостя, на другого. Но, должно быть, безуспешно. Нако¬
нец наш верный страж увидел подбегающего Антоныча,
просиял, с радостью, кажется, снял с себя столь затрудни¬
тельную караульную службу и, оправдываясь: «Ведь вы не
разрешили! Ведь вы сказали никого не пускать!», вы¬
слушивал наши расспросы, пока гости поднимались на¬
верх.
Тут к нему подошел Георгий Михайлович. Он поот¬
стал немного от Мануильского. Тот начал уже показывать
книжные витражи. Остановился около нас, улыбнулся,
обнял за плечи растерянного Андрюшу (тот ведь и теперь,
ничего не замечая, продолжал доказывать посмеивающе¬
муся Юлеку, что, разумеется, узнал гостей и понимал,
что книг они не украдут, но — приказ есть приказ...),
послушал и сказал:
— А знаете, самого правильного человека поставил
здесь Драган Антонович. Самого правильного! Конечно,
нас нельзя было пускать без разрешения. Потеряли пол¬
часа? Подумаешь, сами виноваты. Пришли раньше вре¬
мени, не предупредили...—И, кажется чувствуя даже
некоторую вину перед Андрюшей, Георгий Михайлович
еще добавил: — У нас просто заседание раньше кончи¬
лось, и мы решили заехать сюда... Хотелось книжечки
посмотреть... Так что вы были правы, совсем правы, то¬
варищ! Не волнуйтесь! — Димитров взял руку совсем уж
смущенного Андрея в обе свои ладони, крепко тряхнул ее,
100

еще раз тепло улыбнулся и позвал всех смотреть «кни¬
жечки». Это слово и вторично произнес он с аппетитом
настоящего книголюба.
А поднимаясь по лестнице, говорил еще Юлеку и
Драгану:
— Подумайте, какой хороший парень. Ведь это не
каждый смог бы вот так, невзирая на лица, выполнять
свое дело... Так строго, ясно и честно — главное честно...
Нет, вы его не трогайте больше, он совершенно прав...
Очень хороший парень!
...А после этой встречи Фучик слушал выступление
Георгия Михайловича на Седьмом конгрессе Коммунис¬
тического Интернационала. Тут же, в Доме Союзов.
И обаяние этого человека захватывает Юлека целиком.
Он не устает говорить о Димитрове... Вот он пытается,
как химик-апалитик, раскрыть секрет его лейпцигской
победы:
— Ведь это не так просто, понимаешь, — один на один
выйти против всего рейха, быть у них в руках, и при
этом — победить! Нет, здесь дело не только в мужестве
и таланте, не только в отваге, не только в образован¬
ности... Езус Мария, талантливых, отважных, образован¬
ных коммунистов слава богу, на земле много!..
Фучик на минуту замолкает и выглядит при этом
слегка раздосадованным ученым, которому никак не
удается выяснить сложный состав того, что он называет
«характером настоящего коммуниста».
— Первое в нем, конечно... Он человек! И по-настоя¬
щему доброжелателен к каждому. Сочувствует... Вгля¬
101

дывается, понимает и сочувствует. У него даже слишком
добрый взгляд... Второе?.. Второе — цель. Он бы ощутил
себя лично счастливым, если бы ему удалось хоть немного
и со всеми с нами вместе, конечно, пожить в коммунизме.
(Фучик говорит именно «в», а не «при» коммунизме.)
И еще... ему очень хочется как можно скорей увидеть
этот коммунизм во всем мире. У него даже терпения не
хватает... — Фучик смеется, потом опять размышляет. —
И в-третьих... в-третьих, все в нем — все его способности,
все его знания, весь его темперамент — все направлено
к этой цели! Поэтому он умеет так ненавидеть врагов,
хотя ненависть, кажется, вовсе не свойственна его харак¬
теру... Помнишь, как на процессе?
В те дни, когда в Лейпциге судили Димитрова, Фучик
был еще на родине, но он спрашивает Антоныча так,
точно они вместе тогда читали газеты:
— Ты заметил? Он ни разу не проявил озлобленности,
не вышел из себя... Нет-нет, у него ни разу не прозвучало
и нотки ярости обреченного героя... Он даже не защищал¬
ся. Он только нападал. И еще посмеивался над их бес¬
помощностью... Ты понимаешь? Смеялся над их беспо¬
мощностью, когда их стража стояла вокруг скамьи под¬
судимых, на которой он сидел, и при этом смех его
был тоже не злой, а просто пренебрежительный... Пони¬
маешь?..
Очень трудно передать интонацию, движения раз¬
мышляющего вслух человека. В дневнике моем все это
записано подряд — так, как пишут обычно для себя, для
памяти. А произносилось это совсем по-иному: скажет
Фучик два-три слова — остановится, задумается; скажет
еще несколько слов — подойдет к полке, облокотится,
начнет механически перелистывать книжку; потом отло¬
102

жит ее, скажет еще что-нибудь, по-новому освещающее
его мысль, с сосредоточенным лицом пройдется по ком¬
нате, снова вернется к столу, рука его сама возьмет со
стола конфету или папиросу, начнет ее вертеть, мять;
потом, слегка вытянув шею и наклонив вперед голову,
он выслушает собеседника и с радостью подхватит:
— Вот именно, Драгане, ты совершенно прав! Это не
самоотречение ради любимого дела, это — самоутвержде¬
ние в борьбе за дело. Помнишь, как старик сказал мне:
«И вы на моем месте так же поступили бы. Все мы сол¬
даты мировой революции. Пехота!» — И, немного пораз¬
думав, Фучик добавляет: — Раз солдаты, то самое естест¬
венное для нас — состояние борьбы. Надо иметь наготове
оружие, уметь по-солдатски приноровиться к любой обета*
новкс, изучить врага. Но понимаешь... — Фучик подни¬
мает голову и таким характерным для него жестом заби¬
рает в ладонь подбородок, а в глазах его мелькает
насмешливость. — Но, ты понимаешь, ведь далеко не каж¬
дый хочет видеть в себе главным образом рядового сол¬
дата! «И вы бы так поступили...» — задумчиво повторяет
он через минуту.
Где бы в эти дни ни был Фучик, куда бы ни ходил,
что бы ни делал — мысль его все время возвращается
к Димитрову. Видно, Фучику крайне необходимо в этих
размышлениях определить для себя что-то очень важ¬
ное. Порою нам кажется, что Юлиус задумал написать
нечто большое и серьезное об этом замечательном че¬
ловеке.
...Фучик сидит с Антонычем. Они говорят о толь¬
ко что прочитанной книжке «Расщепление атомного
ядра». Беседа как будто касается лишь науки и ее пер¬
спектив, но Юлиус вдруг поднимается с кресла, подходит
103

к окну, потом склоняется над своим другом, ру¬
кой удерживает его от очередного замечания на тему бе¬
седы.
— Ты понимаешь,— говорит он, — каждый из нас как
бы атом человеческого общества, но — атом в себе, не¬
раскрытый еще, нерасщеплепный атом. И, видно, действи¬
тельно нужен «удар» извне, или, как это физики еще на¬
зывают, «бомбардировка»? Словом, нужен толчок, чтобы
этому сцеплению всех талантов, чувств, воли был открыт
выход... — Фучик опять ходит по комнате, говорит мед¬
ленно, раздумчиво, чуть-чуть печально, и почему-то вспо¬
минаются при этом любимые строчки из Маяковского:
...А оказывается —
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения...
Потом он продолжает с тем же оттенком глубокого
раздумья в голосе:
— А ты вспомни, как Маркс, Ленин, Либкнехт...
Посмотри, как Димитров в Лейпциге... Вот это уже рас¬
щепленный атом, это направленный заряд человеческой
энергии... Понимаешь?
...Мы выходим из театра и оживленно разговариваем
о спектакле, в котором Фучика обрадовало удивительпо
гармоническое слияние всех элементов искусства в выра¬
жении одной идеи, одного чувства (подробней я расскажу
об этом позднее). Речь как будто идет только о театре, но
Юлек снова возвращается к своему:
— Ты понимаешь, в искусстве, как и в человеке, важ¬
на гармоничность... Но это не гармония круга, концен¬
104

трически расположившегося вокруг собственного пупа,
а гармония стрелы, гармония направленности. Вот
такая гармония чувствуется во всем облике Димит¬
рова...
В эти недели и месяцы Фучик спит по пять-шесть
часов в сутки. Он и до той норы много читал, но теперь
с каждым днем это чтение приобретает совсем иной
характер. Они с Аптонычем составили подробнейший план
изучения истории. Считают обязательным для себя озна¬
комиться с последними достижениями физики, астроно¬
мии. Делают записи, выписки. Возвращаясь нагруженным
от букинистов, Фучнк доволен:
— Пополняем, братичек, арсеналы, а?
...И сейчас еще стоят передо мной на книжной полке
эти тома, томики, популярные брошюры, в которых то
абзац обведен жирным четырехугольником, то строчка
подчеркнута, то — несколько слов, и сбоку — галочка или
восклицательный знак. А сколько еще было намечено
узнать, прочитать, продумать!..
Теперь Фучика все сильнее пачипает огорчать: он
обнаружил в ком-то из друзей или в одном из товарищей
по партии недостаточно широкий интерес к каким-то
областям знания. Ему кажется, что человек «тонет в во¬
довороте партийной текучки». Оп убежден, что это не¬
дальновидно, что это «утилитаризм». Надо знатыхе только
то, что сегодня может тебе потребоваться, но и то, что
завтра, послезавтра станет необходимым. «Вот, посмот¬
ри — Димитров!..» И Фучик начинает волноваться, вска¬
кивает, у него даже появилась новая привычка, которой
прежде мы не замечали: он опускает руки в карманы пид¬
жака так, что большие пальцы остаются снаружи, и перв-
но постукивает ими в такт шагам. Его густые темные
105

брови сходятся на переносице, и в искренней горести он
восклицает:
— Нет, так нельзя. Коммунист не имеет права чего-то
не знать!
...Случайно заходит к нам знакомый Фучика. Заходит
как раз в тот момент, когда завязывается разговор об оче¬
редной книжке, касающейся все того же «строения атома».
Доклады, радиопередачи, газеты полны сейчас сообще¬
ниями о последних научных открытиях в этой области.
Фучик, добродушно улыбаясь, кивает на книжку:
— Хочешь прочесть?
Товарищ осторожно отговаривается — занят, мол, жена
больна, и вообще у него нет склонности к точным паукам,
к технике... Ни разу еще не приходилось мне видеть тако¬
го взрыва фучиковского негодования.
— И ты считаешь себя коммунистом?! Ты понимаешь,
что даст атомная энергия человечеству?! — обрушивается
он на гостя. С ожесточенной горячностью Фучик пере¬
числяет самые тяжелые виды труда: миллионы людей
добывают уголь, нефть, возводят плотины, и все это толь¬
ко для того, чтобы получить необходимую для жизни
энергию; а силы, заложенные в атомных ядрах, помогли
бы человеку осветить и согреть целые города, приводить
в движение тысячи машин, высвободили бы время
для путешествий, для образования, для искусства; это
принесло бы людям счастье...— Ведь это новая рево¬
люция в технике, как пар, как электричество! — почти
кричит Фучик.—А ты, коммунист, не хочешь знать
силу, которая несет эту революцию, не хочешь использо¬
вать ее!
Я и сейчас вижу опустившегося в кресло, оторопев¬
106

шего гостя. На ого лысине выступили капли пота. Вижу
разъяренного Фучика, который стоит над ним, выставив
голову лбом вперед.
Он еще ждет возражений. Но окончательно сражен¬
ный собеседник протягивает руку к книге. Не знаю,
будет ли он ее читать, но берет и послушно кладет в
портфель. Тогда Фучик вдруг по-детски весело начинает
смеяться, обнимает приятеля за плечи и тащит к столу
ужинать.
...Еще один случай. Как-то вечером, перед уходом к
себе, Фучик просит дать ему перечитать «Евгения Оне¬
гина» и «Фауста». За столом сидит один наш товарищ —
человек, твердо убежденный, что, «пока мировая рево¬
люция еще не состоялась, заниматься всяческими худо¬
жествами просто грех». Он выражает свое изумление
вслух:
— Евгений Онегин? Фауст?? Сейчас???
Фучик рывком поворачивается к нему, распахивает
уже застегнутый было плащ, потом, видно переломив в се¬
бе ярость, сдвигает назад кепку, проходит через всю ком¬
нату к книжной полке, листает тома переписки Маркса
и Энгельса, открывает один из них и сует злополучному
противнику:
— Видишь, Энгельс создавал Коммунистический
Интернационал, годами изучал политэкономию, но, когда
понадобилось, он не постеснялся подкрепить свои доводы
стихами... да-да, и знаешь, чьими?.. Пушкина! Читай:
... и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет,
Отец понять его не мог
И землю отдавал в залог...
107

С силой захлопнув книгу, Фучик подходит к сто¬
лу, опускает на него кулак и с неожиданной жестко¬
стью, почти с ненавистью уставившись на собеседника, го¬
ворит:
— Ты когда-нибудь думал, почему Димитрову удалось
победить на процессе? Думал? Он марксист — не меньше
чем ты, но ему и Гёте помог! Ему Момзен помог! Ему
помогла немецкая история, которую он знал лучше их!
Ему помогло знание законов истории! Если бы его судили
во Франции, он бил бы их силой Гюго, Бальзака, Воль¬
тера, Лафарга и даже Матьеза, понимаешь?.. Он победил
потому, что нет для коммуниста знаний важных и не¬
важных. Мы наследники всей мировой культуры! Мы!
И если мы не овладеем ею, мы перестанем быть комму¬
нистами... Да-да, понимаешь? И история, и физика, и
Гёте, и Пушкин, и Ян Неруда, и Омар Хайям, и Репин,
и Ван-Гог — наши помощники! В этом была сила Маркса.
В этом сила большевиков. Димитров это понял — в этом
его сила!
...У каждого мыслящего человека есть обычно свой
любимый автор. Это может быть писатель, историк, со¬
циолог, биолог... Выбор зависит от того, какая область
размышлений влечет человека больше всего... Ты еще
молод, твои жизненные взгляды еще не определились, и
ты принимаешь на веру идеалы, четко и ясно обрисован¬
ные этим автором. Становясь старше и снова читая ту
же книгу, ты с радостью находишь в ней подтверждение,
объяснение и обобщение своего собственного опыта. Но,
возвращаясь к ней опять и опять, ты все-таки каждый
раз обнаруживаешь на ее страницах нечто новое. Прежде
вот в этих строчках ничего не остановило твоего внима¬
ния. Значит, тогда ты еще не дорос до того «нового», что
108

теперь открылось тебе: ему, этому «новому», еще нечего
было подтвердить в запасах твоих наблюдений... Так
каждое следующее чтение сулит тебе какие-нибудь на¬
ходки. И ты уже привязался к самому автору, тебя вол¬
нуют его удачи и горе, его борьба и в ней победы п пора¬
жения. Ты читаешь его письма или дневники — и каждое
слово дорого тебе, потому что ты знаешь, чем оно вызва¬
но, и потому, что тебе дорог сам человек, написав¬
ший его.
Вот так привык читать Маркса и Энгельса Антоныч.
Еще шестнадцати лет от роду, в подполье, оп прочитал
переписанный кем-то от руки перевод «Коммунистичес¬
кого Манифеста», а потом сам переписывал его для дру¬
гих и запомнил его, и полюбил. Тогда он заинтересовался
и авторами этой поэтичнейшей книги.
...С тех пор сколько уже лет подряд каждую свобод¬
ную минуту Антоныч читает, перечитывает огромные то¬
мища и тоненькие брошюрки, принадлежащие их перу.
Он собирает мемуары, комментарии, все, что могло бы
ему помочь понять и до конца прочувствовать их мысли,
их надежды, их тревоги. И по вечерам или утром в вы¬
ходной из-за стола или с тахты, после удивленного воз¬
гласа: «Ты только посмотри» — можно услышать его са¬
мые новые «открытия».
Это увлечение захватывает и Юлека. Читаем перепис¬
ку Маркса и Энгельса. Где-то упомянут Бекон — в кар¬
мане у Фучика появляется «Новый органон». Речь идет
о Фейербахе — Фучик копается в «Философии будущего».
Толстенный томина Дарвина сменяет «Диалектику при¬
роды». В письмах встретились имена поэтов-современни-
ков Маркса — читаем вслух Гейне, Фрейлиграта...
То «Илиаду», то Демокрита, то Сен-Симона уносят от
109

нас необъятные карманы фучиковского пиджака. Заглянул
в «Ленинские сборники» — появился новый интерес к рус¬
ской истории, к Щедрину, к Некрасову. Мы читаем воспо¬
минания Горького. Мы слушаем «Аиассионату». Мы пе¬
речитываем старые, пожелтевшие уже мемуары.
И снова письма. Иногда — веселые, остроумные. Иног¬
да — озабоченные, печальные. Такие сверхчеловечески
всеобъемлющие и такие человечески милые. И Маркс,
Энгельс, Ленин постепенно спускаются к нам со своих
гранитпых постаментов, становятся людьми, лично зна¬
комыми и от этого еще более чудесными. Нам уже не
верится: не мог ведь Карл не ответить на письмо Фрид¬
риха о смерти его подруги, — наверное, случилось что-то
особенное, наверное, болен был... Нас поражает: опять
ни копейки денег в семье у Маркса, опять нечем запла¬
тить за хлеб, за молоко, — а юмор не оставляет его.
А работу свою продолжает, будто ничего не случилось...
И что значит — друг... ведь Фридрих сам необычайно
талантлив. Ведь каждым его словом можно наслаждаться.
И он так терпеть не может управление этой фабрикой.
А вынужден мучить себя, терять дорогое время, чтоб
помочь Карлу, помочь его семье, чтобы мы, потомки,
узнали во всей доподлинности, каков собой тот самый
капитал, чью власть предстоит свергнуть. И чувства этих
людей, их поступки, симпатии, антипатии, запальчивость,
спокойствие, радость, огорчения становятся такими понят¬
ными, такими родными. С ними, с этими людьми так
хотелось бы поделиться, поговорить о самом главном. На
них хотелось бы походить даже в мелочах. И как надо было
бы хоть иногда с ними просто посоветоваться...
Нас даже увлекает одно время забавная игра.
Просматриваем утром газету, слушаем радио, сидим
110

на собрании, отправляемся вечером в театр, в кино, про¬
гуляться по улицам города, и если встречаем что-то за¬
нятное, смешное, новое, начинается: «Старый бы ска¬
зал...» — «Фридрих ответил бы...»
Они будто рядом с нами — ходят, сидят, едут. Разуме¬
ется, сбрив бороды и надев пиджаки сегодняшнего по¬
кроя. И подшучивают. Ведь они — парни, острые на
язык,—умели многое наперед предвидеть. С ними можно
обсудить хотя бы вот эту «торту», как назвали Фучик с
Антоиычем проект Дворца Советов, который должен быть
воздвигнут на месте храма Христа Спасителя. Их общество
помогло Юлеку терпеливо сидеть в приемной Моссовета,
когда он решил отправиться в приемную и выяснить,
неужели так уж необходимо выкорчевывать все Садовое
кольцо с его тенистыми аллеями. А дожидался там Юлек,
не торопясь сообщить, что он корреспондент, и успел
вдоволь обсудить со «стариками» и приемную, и тех, что
ждали рядом, и строгого секретаря, и вот еще что: когда-
то обезьяна сообразила, что палку можно использовать
как орудие, сбила ею плод, а работа пошла вершить в
ней всяческие изменения химические и физические, пока
она пе стала человеком. Какие же изменения могут про¬
изойти в человеке, когда он взял в руки власть и понял,
что она есть такое?
Они рядом, эти редкостные собеседники наши, они
всегда рядом. Они напоминают, они и посмеиваются, они
заставляют внимательней всмотреться.
...В нашем учреждении работает одна из старейших
российских коммунисток — Цецилия Бобровская. Это спо¬
койная, небольшого роста, полная женщина со снежно¬
111

белым густым узлом волос над удивительно молодым, ро¬
зовым лицом. Молоденькой девушкой вступила она в
РСДРП. Пробиралась когда-то через границу, доставляя
питерским пролетариям по порученью Ленина газеты,
брошюры. Она работала с Владимиром Ильичем. Ее су¬
дили, ссылали. Она участвовала в революциях 1905 и
1917 годов. Вся ее жизнь — это подвиг.
Но ей бы, наверно, показалось странным, если бы
эту ее постоянную потребность целиком всегда, везде
заниматься единственно любимым делом кто-то расцени¬
вал как самоотверженность или как героизм, разделил
бы ее жизнь на столько-то отдельных поступков и счел
нужным за них наградить...
На собраниях она обычно садится в последний ряд.
Пошутит с соседями, посмеется и станет снова надолго
серьезною, сосредоточенной. Выступает редко. Если берет
слово, то никогда не первою. Говорит о деле, практично,
только о самом главном. От нее не услышишь громкого
слова. Когда ее избирают в президиум собрания, она
тоже находит себе местечко где-нибудь не на виду. Смот¬
ришь на нее и думаешь: как хорошо, когда человек
может чувствовать, что он свой долг выполнил, и вместе
с тем уверен в значительно большей важности того, что
еще надо сделать.
Вот сидит она за небольшим столом, разложив гранки
и рукописи. Ее служебная обязанность — подготовить се¬
рию книг, передающих опыт большевиков молодым комму¬
нистам других стран. И, куда ни оглянешься, видишь
сияющий узел волос и высокий выпуклый лоб. Она вся
поглощена работой. Но если к ней зайдет библиотекарь,
секретарь, курьер — она обязательно усадит каждого, обя¬
зательно извинится за то, что пришлось затруднить, рас¬
112

спросит о домашних делах, расспросит тихо, по-материн¬
ски, даст осторожно совет, потом перейдет к делу, очень
точно сказав, что ей надо для работы, и снова изви-
пится.
Вчера она себя плохо почувствовала, температура под¬
нялась. Но на заседание месткома она пришла, конечно.
Выбрали тебя — значит надо отвечать за дело. И еще —
люди будут ждать...
Она обещала провести беседу с нами, с молодежью.
Договорились собраться в таком-то часу. А тут — дождь.
Но Цецилия Самойловна, конечно, придет, и придет, на¬
верное, пораньше нас. А как же? Каждую работу, даже
самую маленькую, надо всегда уважать!
Рядом с таким человеком чувствуешь, что коммунис¬
том ты еще не достоин быть, что в тебе еще есть и себя¬
любие, и излишек тщеславия, что в тебе еще нет доста¬
точной направленности, собранности, воли — вероятно,
оттого, что тебе все слишком легко далось. Эти мысли
возникают непрерывно, и невольно делишься ими, когда
приходишь домой.
Наверное, Цецилия Самойловна и не подозревала, по¬
чему молодой человек, едва знакомый ей чешский писа¬
тель, вдруг стал так часто посещать нашу рабочую ком¬
нату. Он сидит тихо, перелистывает книги, журналы.
Он не, навязчив и вообще мешать работе не любит. Но ког¬
да она сама на минуту отвлекается от дела, когда к слову
начинает о чем-то рассказывать, когда в ответ на чью-
нибудь шутку раздается ее такой молодой смех и возглас:
«Ой не могу!» —Фучик просто счастлив. Он и на собра¬
нии старается сесть к ней поближе. Если Цецилия Самой¬
ловна с интересом отозвалась о новой книге — Фучик
ее обязательно прочтет, если она о ком-нибудь тепло ска¬
5 И. Радволина
113

жет — Фучику хочется как можно больше узнать об этом
человеке.
Фучика трогает в ней все: и сдержанно-тихий голос,
и опрятная скромность одежды, и старенький портфель,
туго набитый книгами, и деловитая походка, и моменталь¬
ный фиксирующий взгляд человека, который всей своей
долгой и сложной жизнью приучен быстро и до тонкостей
разбираться в людях. Даже эту, ослепительной белизны
седину Фучик тоже воспринимает как выражение ее осо¬
бенной внутренней чистоты.
Ему нужно теперь возможно подробнее представить
себе, как жили, как относились друг к другу, как вели
себя в столкновении с врагом, как скрывались от пре¬
следований, как переживали великую победу револю¬
ции и как сейчас живут те, кого мы привыкли называть
простым и привычным словом «большевики» — творцы
этой победы.
— Видишь ли, есть люди, которые жертвуют собой
революции...— Слово «жертвуют» Фучик, кажется, на¬
смешливо подчеркивает. Как обычно, он вводит собесед¬
ника в свою мысль на ходу: ты словно вскакиваешь
в уже набравший скорость поезд. — Они много делают,
это прекрасные люди, умные, сердечные, щедрые, обра¬
зованные...
В своем стремлении быть объективным Фучик, по¬
жалуй, готов нагромоздить еще десятки хвалебных эпи¬
тетов. Но нет, — похвалы кончены: вывод, к которому
пришел Юлек, хотя и может оказаться не очень лестным
для людей, которых он сам привык уважать, этот вывод
ему надо как можно точнее сформулировать для себя,
именно для себя.
— Однако понимаешь, — продолжает Фучик, — они
114

все-таки никогда не забывают, что пришли со стороны.
В их поступках всегда есть элемент восхищения собой.
Они ведь не думают, что жертвуют собой — когда едят?
Или — когда спят? Это их органическое проявление. А вот
революции они — жертвуют собой! От каких-то благ, не¬
хотя, отказываются, что-то заставляют себя, нехотя, при¬
нять... — Чем острее Фучик говорит об этих людях, тем,
видно, труднее ему находить нужные слова, тем замедлен¬
ней становится его речь. — И, понимаешь, они оценивают
себя обязательно выше тех, ради которых «жертвовали
собой...». Они очень точно знают цену этой жертвы. И, ког¬
да цель достигнута,— они не 1 прочь возместить свою
жертву — кто славой, а кто и материальным благополу¬
чием. Совсем как у Иосифа Уткина сказано: «Но и
счастье, и покой я, ей-богу, заработал этой раненой ру¬
кой...» А вот видишь...
Этот разговор происходит на оживленном перекрестке
Москвы — на углу Никольской и Красной площади. Уже
наступил так называемый «час пик». Кончился рабочий
день. Нас толкают. Антоныч, как всегда, торопится —
надо скорее пообедать, чтобы не опоздать на заседание.
Но Фучик поддерживает его за локоть. Фучику тоже,
как всегда, нужно додумать свою мысль вслух, закрепить
ее в надежной формуле. Потом уже мы заспешим все
вместе. В это время мимо нас проходит в своем сереньком
коверкотовом пальто, с неизменным портфелем и пачкой
книг под мышкой Цецилия Бобровская. Она бы, конечно,
могла поохать и на машине. Но — зачем? Разве не прият¬
ней пройтись пешком? Разве не проще сесть в трамвай
со всеми?..
— А вот сумей,— продолжает Фучик, глядя ей
вслед, — сумей делать важнейшее для своего народа
5*
115

дело — просто, скромно и незаметно. Делать, дш ожидая
для себя благ. Делать, потому что ты не наступаешь на
горло собственной песне, а именно эту песню поешь.
По-ыастоящему вели революцию такие люди...
И позднее, возвращаясь к беседе об этом, Фучик го¬
ворит:
— До сих пор я довольно ясно представлял себе, что
такое большевизм. Но я не думал, что большевизм, если
он неподдельный, так неотделим от характера боль¬
шевика...

очь в канун нового,
1935 года. Встречу
устраиваем	« по-до¬
машнему». Юлек про¬
износит эти слова с
удовольствием. Оче¬
видно, многолетний кочевой быт
журналиста и партработника,
которого всегда куда-то посы¬
лают, временами вызывает в
нем чуть сентиментальную тя¬
гу к семье,
посидим сегодня по-семейному
Когда им овладевает такое настроение, Фучик входит
в раж заботливой хозяйственности и появляется у нас,
нагруженный ворохом гастрономовских кульков, пакети¬
ков, консервных банок, а карман при этом топорщится
еще от какой-нибудь специальной круглой щетки или
терки, которая почему-то показалась ему крайне необхо¬
димой в нашем полустуденческом хозяйстве...
Ну а сегодня — новогодний вечер. Сегодня собрались
друзья, стол накрыт. Фучик уже часов в девять звонил,
озабоченно спрашивал, не надо ли чего, установил, что
не хватает только традиционной бутылки шампанского,
и сказал, что идет к нам.
Но его все нет. Проходит час, другой. Антоныч про¬
веряет у портье гостиницы — давно вышел. В тревожных
телефонных розысках проходит еще час. Наступает пол¬
ночь. До сих пор никогда с ним такого не случалось!
Мы начинаем не на шутку беспокоиться... Лишь в начале
первого распахивается дверь и стремительным шагом,
НЕ МОГУ
БЫТЬ ТОЛЬКО
СВИДЕТЕЛЕМ...
— Давайте просто
дома... Почитаем...
117

рассерженный, влетает Фучик. На ходу он что-то бор¬
мочет по-чешски, бросает бутылку на тахту, рывком сни¬
мает с себя куртку и, не обращая внимания на наши
возгласы, взволнованный донельзя, восклицает:
— И это называется член партии! Член партии!
Друзья пытаются исподволь выспросить у него, что
случилось, о ком он говорит. Мы теснее сдвигаемся за
столом, освобождаем его любимое низкое кресло... Нако¬
нец, с некоторым запозданием, чокаемся — ведь все-таки
Новый год!
Понемногу гнев Фучика стихает, и тогда выясняется,
что так задержало его. В предпраздничной магазинной
очереди, куда он забрел за этой самой злополучной бутыл¬
кой шампанского, Фучик услышал, как сосед впереди пего
в раздражении обозвал другого словом, которое запре¬
щено советским законом. Фучик возмутился: «Это ведь
нарушение конституции, это шовинизм!» Он еще сейчас
вспыхивает и готов, кажется, снова ринуться в бой. А там,
в магазине, он оказался на месте преступления. И если
коммунист становится свидетелем безобразия, он должен
тут же принимать меры. В этом Фучик убежден. Раз
навсегда убежден.
Нет, не оскорбленный, а именно он, Юлек, пошел за
милиционером; милиционер не смог отлучиться с поста;
тогда Фучик попросил одного молодого парня, как выяс¬
нилось в разговоре — рабочего с автозавода, помочь ему.
И вместе они отвели обидчика в районное отделение
милиции. Дежурный ие очень точно знал, что предпри¬
нимают в подобных случаях: видно, давно уже такого
случая не было в его практике. Пришлось дозваниваться
городскому начальству. А ночь новогодняя...
В конце концов был составлен протокол, и обнару¬
118

жилось, что обидчик — инженер ленинградской киносту¬
дии, ответственный работник, даже член партии. Он при¬
ехал в командировку, остановился в гостинице (номер
комнаты и телефон у Фучика, конечно, записаны) и
сейчас, по дороге к знакомым, в честь предстоящей встре¬
чи Нового года слегка «перехватил».
— Но ведь вы сами говорите, что у пьяногр на языке,
то у трезвого на уме... А он член партии!
Нет, рассказывая обо всем этом происшествии, Фучик
не может успокоиться. Он не может сидеть в кресле, он
вскакивает:
— Это не мелочь. Я напишу в райком, я напишу к
нему в парторганизацию. Мы не должны терпеть такого в
своих рядах! А если человек не понимает — ему объяс¬
нить надо!
...И назавтра начинается разъяснительная кампания.
Дело облегчается тем, что отрезвевший обидчик, испуган¬
ный возможностью судебной и партийной кары, сам через
ту же милицию утром разыскал Фучика. Он клялся, что
с его стороны это случайная пьяная выходка, что он во¬
все и не думал того, что сказал. Он упросил Фучика анну¬
лировать хотя бы милицейский протокол, раз уже ему
не избежать партийной ответственности, — и теперь бла¬
годарно выслушивал и экскурс в историю, и высказывания
Маркса и Ленина по этому поводу, и даже весьма сар¬
кастические замечания самого Фучика.
— Послушай, приятель, — Фучик все-таки не может
преодолеть неприязнь к этому человеку и не называет
его своим любимым словом «товарищ». — Послушай, прия¬
тель, представь себе: ты идешь по Невскому, а впереди
тебя человек, у которого вдруг хвост появился и завилял,
да еще такой длинный, что кого-то по голове ударил...
119

Что бы ты сделал? — Эта заключительная часть разгово¬
ра идет уже по телефону, Фучик улыбается, в тоне его
вроде дружелюбие, но он безжалостен: — Так что бы ты
сделал? А? Ты бы отвел его в зоопарк? Или к хирургу?
Не так ли? Хвост у обезьяны никого не удивит. А такой
хвост, как у тебя, еще у гитлеровцев бывает! Но им обоим
место в клетке — и гитлеровцу, и обезьяне. А ты — чело¬
век?! Даже коммунист?! У тебя это атавизм — понима¬
ешь? Атавизм!! Вырезать надо!

апреле 1936 года Фу¬
чик едет в Ленин¬
град. Он хочет напи¬
сать о скороходов-
ском мастере Смета¬
нине, о его методах
Я ВЕДЬ	работы. Заодно решил он побы-
НЕ ГОСТЬ1	вать в Ленинградском стомато-
”■	логическом институте, посове¬
товаться: ему нужно вставить
зубы. Они у него сильно попор¬
чены в одной из стычек с праж¬
ской полицией. Старый протез сломался, и беззубость
очень стесняет его... В Ленинграде ему придется и бород¬
ку отрастить: надо подготовиться к предполагаемой поезд¬
ке на родину. А там ему предстоит пожить на нелегаль¬
ном положении. Аккуратно подстриженная «докторская»
бородка, волосы, гладко причесанные на косой пробор,
блестящие белые новые зубы и очки с толстыми стекла¬
ми сделают его неузнаваемым.
Ленинград Фучику, как всегда, очень нравится. Он
ходит в кино, в театры. Конечно, читает все газеты, жур¬
налы и здесь тоже ни к чему не может отнестись рав¬
нодушно.
«Привет из Ленинграда, это уже другой город! Вот
это город!.. — пишет он в первом же письме. — Живу уже
третий день в Стоматологическом институте и удивляюсь
тому, что можно только сделать с зубами человека, с че¬
люстями, с лицом, с носом и вообще со всем тем, что на¬
ходится на лице и под лицом. Это очень увлекательно.
Здесь действительно умеют создавать красивых людей...
Само собой разумеется, что я не сумел остаться здесь зри-
121

тел ем. На «Скороходе» я начал сам изготовлять ботинки,
а в Стоматологическом институте я начал — правда не
изготовлять зубы, а зубы здесь делают мне».
Тут же он спешит сообщить, что прочитал в одной
из центральных газет статью, посвященную чешской му¬
зыке, — он ее очень любит и знает, кажется, и статья
показалась ему неправильной. Совсем неправильной. Не
согласен он и с рецензией о последнем нашумевшем ки¬
нофильме:
«...Что происходит в этом искусстве?.. Хвалят так
«Партийный билет». «Ленинградская правда» превозно¬
сит его, как замечательную картину, которую каждый
должен посмотреть. В Кировске о ней пишут, как о самой
лучшей картине. А вы ведь ее видели. Хотя я не соби¬
раюсь ее совсем развенчивать, но все же я должен ска¬
зать, что больше половины в этом фильме это «кич» —
«подслащенный лубок».
Еще в Москве, накануне отъезда Фучика, когда мы
выходили из кино «Центральный», где обычно смотрели
новинки, разгорелся ожесточенный спор. Мы пересекли
Пушкинскую площадь, застряли надолго у заснеженных
ног Александра Сергеевича, а Юлек, подняв ворот, все
еще задавал вопросы себе, нам, отвечая, размышляя вслух.
Он, разумеется, согласен был с тем, что рассказанное
в фильме «Партийный билет» важно, даже очень важно.
Но разве все это выглядит в жизни так упрощенно, пря¬
молинейно и красивенько? Он сравнивал картину с «Бро¬
неносцем «Потемкиным»,, с «Чапаевым», с «Юностью Мак¬
сима» и приходил к выводу, что в этом ряду такой фильм
больше, чем посредственным, назвать нельзя. Он удивлял¬
ся: ведь критика могла бы отметить своевременность
темы, гражданскую заостренность ее, но тут же пока*
122

зать, в чем художественная слабость картины. Он полагал,
что, в конце концов, и такой фильм имеет, разумеется,
право на существование, но с горячностью доказывал,
что критика не должна возводить его в ранг первоклас¬
сных произведений советского искусства. Иначе молодые
режиссеры, сценаристы, актеры, прислушавшись к словам
прессы, пойдут по ложному пути или, как в запальчивос¬
ти сказал он, «искусство станет не служить народу, а
прислуживать его сегодняшним потребительским нуждам,
то есть превратится в галантерею...».
Теперь уже, разговаривая на ходу, мы довольно быст¬
ро шагали вдоль Тверского бульвара — от Пушкина к
Тимирязеву и обратно. Было холодно, снег еще не стаял,
хотя уже по-весеннему кое-где потемнел и набух. У Дома
Герцена к нам присоединился П. А. — известный писа¬
тель. Он вышел на ночь глядя прогуляться. Мы с Апто-
нычем нередко сталкивались с ним по издательской ра¬
боте, иногда он захаживал и к нам домой. А Фучика
видел впервые. Несколько минут он прислушивался к
нашему спору. Потом — вступился за картину. Он был
не согласен с Юлеком. Резко не согласен. Он настаивал
на том, что в искусстве могут быть произведения стра¬
тегического и тактического характера, что и то и другое
одинаково важно, что шюгда упростить или даже при¬
украсить с тем, чтобы «поднять изображение нашей жиз¬
ни и наших людей», это значит — создать понятные образ¬
цы, по которым следует равняться. «Ведь наши фильмы
ставятся для миллионов!»
— Прежде всего, вы меня, пожалуйста, извините,—
тотчас возразил Фучик, — но приукрасить вовсе не зна¬
чит поднять... Вот «Чапаев» не приукрашен, а поднят.
Пожалуй, лучше русских писателей и режиссеров никто
123

не знает, как можно поднять героя, не делая его наряд¬
ным, красивеньким...— Помедлив немного в поисках нуж¬
ных, точных слов, а может быть, и от своей обычной
стеснительности в присутствии незнакомого человека —
тем более человека, о котором он много уже слышал и к
которому испытывал большой интерес, Фучик продолжал
тихим голосом, с какой-то особой глубокой убежден¬
ностью: — Вы употребили хорошее сравнение, товарищ.
И я думаю — в бою, который мы ведем, художественной
литературе и вообще икусству отведена роль именно ору¬
дия, но орудия дальнего прицела. Оно должно всесторон¬
не воспитывать честного, в первую очередь — честного,
знающего, что такое цель, здорового человека коммунисти¬
ческого общества. И воспитывает оно именно не подсла¬
щенной, не облегченной, не приукрашенной — нашей
правдой. Правдой! И чем оно правдивей, тем оно дейст¬
венней и дальнобойней. Во всяком случае, так мне ка¬
жется! А если, вместо того, чтоб показать поближе,
поподробней характеры наших людей, показать, как им
трудно, как они, голодные, плохо одетые, в мороз, в жару,
строят, возводят, и никакие трудности, никакой враг не
может их заставить отказаться от цели, если вместо всего
этого мы нарядим их в красивые костюмы, поселим в
роскошные киноквартиры, станем сглаживать и упрощать
их жизнь, если будем снижать искусство, поспешно упо¬
требляя его для стрельбы по ближним целям,—что по¬
лучится? Сегодня искусство ратует только 8а бдитель¬
ность, завтра — за железный лом, послезавтра — за то,
чтобы каждый стал снайпером, потом оно просто раз¬
влекает усталых, — вы видели «Веселые ребята»? Не зна¬
чит ли это, что мы будем бить тяжелой артиллерией по
воробьям?..
124

— Постойте, постойте, вы, что же, считаете, что бди¬
тельность — это тема, недостойная литературы? Нече¬
го сказать, воробей! — В голосе П. А. прозвучало воз¬
мущение, его очки словно предостерегающе блеснули
в свете фонаря. Казалось, еще секунда — и он обру¬
шится всей безжалостной «кавалерией острот» на этого
тихого незнакомца, который вдруг так неожиданно,
так запальчиво и по меньшей мере странно поставил во¬
прос.
Но у Фучика вид вовсе не обороняющегося, хотя в
его слегка замедленной речи, пожалуй, чаще, чем обычно,
звучат вежливые «пужальста, пунимаете, извините, ка¬
жется...». Может быть, говорит он острее, чем думает,—
а это, между прочим, он считает даже полезным — так
легче обнаруживается весь запас доводов собеседника.
Но еще в большей степени, чем всегда, ему очень важно
именно теперь выяснить этот вопрос для себя, потому
что он сам начал писать роман, в котором хотел бы, по
его собственному выражению, «как можно точнее про¬
следить процесс выращивания для Чехословакии и в Че¬
хословакии новой культуры человека — чеха-болыневи-
ка...». Некоторые из героев этого романа должны были
жить и работать в СССР. О них я расскажу позд¬
нее.
Фучик далеко не сразу решился приступить к этой
сложной работе и продолжал сомневаться, правильно ли
он сделал, предпочитая «дальнобойную» форму романа
сегодняшнему оперативному репортажу. И еще — пра¬
вильно ли, что он решил не утаивать от читателя ничего
трудного, ничего болезненного в жизни своих героев, —
чехов-колопистов, поселившихся в советской Средней Азии.
«Ведь и мать рожает ребенка в боли и крови, — говорит
125

он, — а мне хочется показать всю закономерность, все бла¬
городство по-настоящему выстраданного, не всегда извне
привлекательного, но всегда прекрасного материнства...» —
эта мысль Фучика была несколько раз им высказана,
и неоднократно в разных вариантах она записана в моем
дневнике.
...Разумеется, обо всем этом Фучик не сказал тогда,
во время встречи на Пушкинском бульваре. Нет, он, как
обычно, взял П. А. за локоть, дружелюбно улыбаясь, слег¬
ка повернулся к нему и просто попросил разрешения по¬
яснить свою мысль:
— ...Видите ли, товарищ, разговор о бдительности,
конечно, не только достоин искусства, но и необходим
нам. Крайне необходим. Однако вопрос в том, как к нему
подойти. Я — газетчик. Я не могу быть против того,
чтобы книга была действенна сегодня. Но я уверен, —
юноша, который захочет быть похожим на Чапаева, па
Максима, на фадеевского Левинсона или даже на тыпя-
новского Кюхлю, будет всюду и везде ненавидеть соб¬
ственников, стяжателей, лжецов и лицемеров-мещан. Бди¬
тельность станет в нем органическим свойством отвра¬
щения ко всему гниющему и больному, станет как слух,
как зрение. Мне кажется, задача большой литературы,
большого искусства — развивать в каждом именно гар¬
монические свойства человека-коммуниста, всесторонне
развивать... И показать реальную жизнь, те трудности,
иногда нечеловеческие условия, в которых эти новые
свойства проходят свое испытание. Мне кажется, с этой
точки зрения и должны рассматривать литературу, искус¬
ство коммунисты-критики.
А такие фильмы, как «Партийный билет», тоже не¬
сомненно полезны, только не следует из «тактических
120

соображений»... — Фучик искоса поглядел на П. А. и
улыбнулся, — из «тактических соображений» не стоит,
например, выдвигать на первый план Лебедева-Кумача
в ущерб Маяковскому, а симфониям Прокофьева и Шоста¬
ковича предпочитать «Спасибо, сердце!.. ».
П. А. ответил шуткой, по-видимому соглашаясь с до¬
водами Фучика. Спор иссяк сам собой, и, прощаясь, они
обменялись крепким рукопожатьем.
...«Спасибо, сердце!..» — теперь, в письме из Ленин¬
града, Фучик снова упоминает об этом популярном тогда
романсе:
«...Я прочитал о вечере чешской музыки. Признают
Сметану, хвалят Дворжака и разносят Яначека, как фор¬
малиста. Езус Мария, где взяли формализм у народного
Яначека? Правда, его не запомнишь так быстро, как
«Спасибо, сердце!..» или какой-нибудь другой модный
мотив сезона, а ведь «шлагеры» — далеко не идеал
музыки. Насколько неглубоко автор этой статьи пони¬
мает музыку, можно видеть по тому, что более доход¬
чивую, гораздо более упрощенную музыку Дворжака
он предпочитает глубокому искусству Сметаны. Зна¬
чит, мой дядя1 со своими маршами и вальсами побе¬
дит Бетховена!.. А каждая строчка в этой газете воспи¬
тывает тысячи людей, формирует их критерии, их
вкус...»
Фучик снова в Москве. Несмотря на срочные сборы
на родину, он не мог удержаться от того, чтоб не по¬
сетить редактора московской газеты, опубликовавшей эту
статью. Он чувствует себя несколько неловко, но считает
1 Дядя Юлиуса Фучика — тоже Юлиус Фучик — был в свое
время довольно популярным в Чехословакии композитором.
127

именно долгом коммуниста изложить свою точку зрения,
доказать свою правоту.
— Я коммунист, я не могу быть только свидетелем!.,
...Фучик звонит к нам на работу. Голос его звучит
жалобно. Он сидит у нас. Пришла Зина, она получила
«неуд». Плачет, сердится. Вдобавок еще разбила тарелку.
Теперь нам совсем несдобровать. Он пытается успокоить
Зину, но ничего не выходит. Лучше, пожалуй, пообедать
сегодня в столовой и встретиться прямо там. Он и Зину
попробует уговорить пойти с нами.
Спустя час-полтора мы пробираемся между столиками,
вдыхая многодневный, густой, неодолимый запах вареной,
пареной, тушеной капусты — один из типичных ароматов
в столовых тех дней.
Фучик сидит за аркой в углу, у самого окна. Он на¬
клонился и что-то возбужденно говорит, рука его придер¬
живает плечо соседа, сидящего спиной к выходу. Нет,
с ним вовсе не наша разобиженная Зина, а Хайнрих —
чешский коммунист. Мы решаем пристроиться за другим
столиком — незачем мешать людям, но Фучик уже заме¬
тил нас, поднялся, настойчиво машет рукой.
Должно быть, разговор взволновал его. Как ни смугло
лицо Фучика, видно, что оно покраснело. В выражении
глаз — необычное сочетание упорства, недовольства и ка¬
кого-то веселого гнева. Не дождавшись, пока мы займем
места, он обращается ко мне:
— Ты ведь коренной советский человек, так скажи:
как ты чувствуешь (он именно так и сказал — не «ду¬
маешь», а «Чувствуешь»), вот мы, иностранные комму¬
нисты, когда мы приезжаем сюда, к вам, мы должны быть
128

только хорошо воспитанными гостями? Только похва¬
ливать и восторгаться? Или говорить прямо все, что ду¬
маем ? Даже если и ошибаемся? Хайнрих, например, счи¬
тает...
Небольшого роста, тщедушный на вид собеседник Фу¬
чика пытается скрыть свое раздражение. Его коротко¬
палая пятерня вздымает и без того преувеличенно пыш¬
ную при таких мелких чертах лица гриву волос. Его
выпуклые, в красных прожилках глаза, окаймленные
всегда воспаленными веками, — этот человек слывет не¬
превзойденным работником, не покидающим письменного
стола ни днем ни ночью, — его глаза молниеносно пере¬
бегают с Фучика на нас и так же молниеносно сменяют
строгий острый взгляд на любезную улыбчивость. Ему не¬
приятно, что к «внутреннему» спору двух чешских ком¬
мунистов привлечены посторонние, и он пытается пога¬
сить веселый азарт Фучика потоком любезностей в наш
адрес. Вне официальных сфер он слывет большим масте¬
ром еще и этого дела.
Но не тут-то было. Юлек не считает нас посторонними.
И, кроме того, он закусил удила.
— Так как же ты, советский человек, чувствуешь? —
повторяет он медленно и настойчиво. — А заодно уж и
ты, Драгане? — Он смотрит на нас в упор.
Потом, молча выслушав ответы, удовлетворенно пово¬
рачивается к собеседнику:
—- Вот видишь, и они так думают! Ты можешь счи¬
тать, что я неправ. Но я, как только приехал в Москву,
решил — я у себя дома! А раз дома, значит — не согла¬
сился с чем-то, открыто сказал. Мне не нравился «курят¬
ник» (так Фучик выражал свое критическое отношение
к новому зданию гостиницы «Москва») —тоже сказал,
129

а вот побывал на призывном пункте или на «Электро¬
стали» в Ногинске... — Фучик снова поворачивается к
нам и улыбается. — Помните, как мы сидели дома у глав¬
ного инженера, и он пел нам арию Ленского? Так я
тогда от радости ни о чем больше и думать не мог.
Видел бы ты тех ребят-призывников, того инженера! —
говорит он Хайнриху. — Но не может ведь человек все
принимать без разбора. И вкусы разные. И это бы значи¬
ло, что все уже закончено, что нет уже места для лучшего.
И скучно было бы жить тогда! Ведь самое прекрасное в
нашей жизни именно то, что мы только начинаем...
А он... — это Юлек опять обратился к нам.
— А он обижает бедного мальчика... — пытается хоть
шуткой прервать столь страстный поток откровенности
собеседник Фучика.
Но тот и не думает останавливаться. Ему, видно, нуж¬
но сейчас же, при поддержке и свидетельстве «посторон¬
них», заново опровергнуть все, что было ему высказано
до нашего прихода... Вот он, Фучик, ходил и сегодня
в Моссовет — интересовался там планами благоустройства
города. Он, конечно, главным образом расспрашивал.
Но не преминул и поспорить. Нет, он не понимает, по¬
чему, например, к устройству небольших уютных уголков,
сквериков, чайных, кафе, где можно было бы поиграть
в шахматы, почитать газеты, посидеть за беседой с прия¬
телем и музыку послушать, почему к организации таких
уголков в каждом квартале не привлечь жителей города,
городские Советы, не предложить комсомольцам этим за¬
няться. И женщинам... Он бы соревнование городов устро¬
ил, он бы...
И он еще не понимает, например, почему Москва
строится так разбросанно... И еще — об архитектуре Фу¬
130

чик не может не говорить — как это разрешили архитек¬
тору, строящему Наркомат обороны, «нарушить спокой¬
ствие очертаний здания какими-то гвоздиками-шпильками,
которые впиваются в небо»? И конечно, о других проек¬
тах тоже поспорили там. И может быть, он даже обидел
людей, сказав, что «величина еще не есть величие», но,
право же, иные макеты зданий, выставленные в празднич¬
ных витринах на улице Горького, «похожи на торту,
да-да, все на ту же торту!..».
Как же он мог не говорить об этом, если уверен, что
прав? А если он ошибается — пусть ему докажут, и это
будет полезно. Так водится между товарищами! Но у
него, у Фучика, есть и некоторое преимущество — если
это только можно считать преимуществом... Он недавно
приехал. Глазу со стороны иногда видней бывают досад¬
ные мелочи. Почему же не помочь друзьям справиться
с ними? Это ведь нормальнее, чем сидеть в кафе «Пуш¬
кин» и посмеиваться про себя. Кто-кто, а он мечтает,
чтоб Москва уже сейчас стала самым прекрасным городом
в мире. Даже прекрасней Праги! И он может признать¬
ся, что совсем не так уж бескорыстен в этом своем же¬
лании. Скоро Праге понадобится образец нового, неизве¬
данного, чтобы по нему равняться. Лучший образец! —
Фучик подмигивает собеседнику и на этот раз дружелюб¬
но смеется. Вот именно, из пражского ■— да, да, из
пражского! — патриотизма он хочет в меру своих скром¬
ных способностей помочь москвичам. А Хайнрих сердится
на него, говорит, что он мог бы поменьше совать свой
нос, говорит...
Собеседник Фучика, только что доверительно нам улы¬
бавшийся, становится теперь все отчужденней, начальст¬
венней и строже. Подозрительно дружелюбный тон про-
131

тйвника его настораживает. Должно быть, ему очень
хотелось бы как-нибудь без слов, просто своим авторите¬
том прекратить эти экспансивные признания. Глаза его
смотрят напряженно. Наконец он не выдерживает и
медленно чеканит:
— Все, что говорит Хайнрих, он может изложить
сам... Но вопрос надо поднять на принципиальную вы¬
соту...
И Хайнрих с назидательным видом опытного старшего
товарища произносит весьма патетическую речь, полную
азбучно верных, раз навсегда проверенных, тысячи раз
повторенных слов о великом примере Советского Союза,
об огромном, неисчерпаемом опыте большевистской пар¬
тии, о колоссальном международном политическом зна¬
чении этого опыта для пролетариев всего мира, о том, что
скромный молодой чешский коммунист должен с поч¬
тением смотреть и учиться, да-да! учиться, и еще о мно¬
гом столь же хорошо известном и Фучику, и нам —
невольным участникам спора. Однако в тоне говорящего
звучит упрек, почти обвинение...
Бывает иногда — станет человек проповедовать исклю¬
чительную добродетельность, призывать к крестовому по¬
ходу за честность, настойчиво доказывать, что сам он за
всю свою жизнь и спички чужой в карман не положил,
и ты, слушая его, невольно начинаешь вдруг чувство¬
вать неловкость, руки твои сами собой ощупывают кар¬
ман, па всякий случай, а не попали ли туда эти самые
спички... Ты поеживаешься — уж не подозревают ли тебя
черт знает в чем: иначе к чему защищать то, что ни в
ком не вызывает сомнений. И у тебя появляется даже
с трудом сдерживаемое желание в чем-то заранее оправ¬
дываться. Зачем все это говорится при тебе? Ты не по¬
132

нимаешь, и лишь впоследствии какая-то цепь событий
наводит на мысль, что далеко неспроста было потрачено
на тебя столько красноречия...
Должно быть, нечто подобное чувствовал и думал
теперь Фучик, ковыряя вилкой недоеденные сосиски и
исподлобья поглядывая на собеседника. А тот серьезно,
с едва заметной покровительственной усмешкой продол¬
жал свою речь, полный уверенности, что все эти безуко¬
ризненно правильные слова, во всяком случае, заставят
противника перейти к самозащите.
Никогда еще мне не приходилось видеть на лице
Юлека такого недоумения и такой скуки. Именно скуки.
Ну неужели же ему, автору книги «В стране, где наше
завтра стало уже вчерашним днем», нужно все это дока¬
зывать?! Ну неужели уместно все это говорить перед
такой небольшой аудиторией — перед тремя вполне со¬
знательными товарищами! И разве об этом идет сейчас
речь?..
Фучик нервно отодвигает тарелку, упирает оба локтя
в стол и на скрещенные пальцы опускает упрямый под¬
бородок. Он поглядывает на нас. Мы-то хорошо знаем,
как давно уже длится этот спор с Хайнрихом, спор между
мертвенным воплощением добропорядочного бюрократизма
и самой жизнью. Мы знаем, сколько крови испортил
Фучику этот маленький красноглазый человечек и сколь¬
ко раз, приходя домой, после разговора с ним Юлек уста¬
ло отодвигал от себя свое самое любимое блюдо, стара¬
тельно приготовленное Зиной, угрюмо молчал и в ответ
на ее попреки как бы оправдывался словами Маяковского:
«Знаешь ведь? Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему,
просто глуп...» Потом хватал томик «утешителя» — Омара
Хайяма и бросался в кресло.
133

А сегодня он, видимо, понадеялся хоть с нашей по¬
мощью сдвинуть этого человека, разогреть его. Но, как
уже не однажды говаривал Фучик, «непроницаемая бро¬
ня, сшитая из готовых стальных листов проверенных
фраз, ничего не пропускает внутрь».
Юлек отворачивается от собеседника, опускает свою
ладонь на руку Антоныча, сжимающую край стола, и,
обращаясь только к нам, говорит:
— Знаешь, меня иногда обижало, что советские люди,
да вот и она поначалу тоже, — Фучик кивает в мою сто¬
рону, — стоило мне только запросто сказать, что такую-то
книжку надо было бы лучше оформить, что я не пони¬
маю, почему спектакль, который мне понравился, обруга¬
ли в прессе, что галстуки, например, можно было бы
делать с большим вкусом или что кофе в кафе не так
сварили... Короче говоря, стоило мне только покритико¬
вать что-нибудь, как любой из москвичей, услышав это,
начинал сразу искать оправдание дурному, объяснять
мне, что советская власть все-таки хорошая — как будто
я чужой... Как будто я не понимаю, что, когда дом пере¬
страивают и расширяют, в нем могут и стружки валяться
на полу, и грязь может быть еще не убрана, и тебя
самого могут облить известкой. Меня словно впускали
только с парадного входа, толкали в гостиную для чужих.
Но я ведь не гость! И я знал, что между собой вы небось
порезче говорили о том же самом. И меня обижало, что
передо мной, как перед чужим, вы, конечно, сора из избы
не хотели выносить...
Собеседник Фучика обрадованно прерывает его:
— Вот видишь!..
Но Фучик не обращает внимания на этот возглас, он
смотрит на скатерть, мнет катышки из черного хлеба
134

и шарик за шариком, по три в ряд, раскладывает их
перед собой. Он продолжает:
— Меня обижало это, мне казалось, будто вы не ве¬
рите в меня, в мою способность все уразуметь и все по¬
чувствовать. Но потом я понял, что меня никто не хочет
обидеть, что у вас, людей, строящих социализм, в этом
сказывается как бы отцовское чувство к своему детищу,
и кажется... — Фучик смеется, — кажется, я сам заболел
этой болезнью. На днях я его здесь же уговаривал, —
кивок в сторону собеседника, — что эти сосиски ничем
не хуже наших пражских парок. Так вот, я все понял...
Но того, что он говорит... Нет, — поправляется Фучик, —
не того, что он говорит, а того, что он думает, этого я
все-таки никогда понять не смогу. Куда бы я ни попал,
пусть — на Ямайку, в Гваделупу, я и там среди комму¬
нистов только гостем быть не смогу...

сякий раз, когда в
Москву приезжают
какие-нибудь делега¬
ции или просто гости
с родины Фучика,
для него настают ча-
РАДУШНЫЙ
ХОЗЯИН
сы, дни, недели сплошных
забот. В нем пробуждается
чувство ответственности госте¬
приимного и ревнивого хозя¬
ина.
Гостиницы, питание, тран¬
спорт — все это, конечно, обес¬
печат другие. Но кто лучше него знает, что именно в
Москве произведет наибольшее впечатление на чеха?!
И кто столь же безошибочно решит, какому чеху что
полезнее здесь посмотреть?!
Я уже говорила, нашу столицу Фучик знает отлично.
Пожалуй, не все коренные москвичи так изучили ее.
Ему важно не только то, о чем сообщают туристам путе¬
водители: не только театры, музеи, парки, метро, крупные
заводы... Он побывал и в цехах швейной фабрики в За-
рядье; он провел не один вечер в районных читальнях, в
рабочем клубе имени Зуева; он хорошо знаком с редакто¬
ром стенгазеты районной поликлиники; в доме отдыха за¬
вода «Компрессор» он отдыхал...
Каждую из классических постановок МХАТа Фучик с
наслаждением смотрит, и по нескольку раз. Он частый
гость в этом зале, где на занавеси изображена чайка.
Но все больше влечет его и скромный театр на площади
имени Маяковского. Тот, что называется «Реалистичес¬
ким». Там на крошечной сцене — теперь ее едва хватает
136

для кукол Образцова, — совсем без занавеса, в несколько
условном оформлении идут спектакли Охлопкова. А они
волнуют Фучика молодым задором, находчивостью и прос¬
то человеческой страстью. «Ты увидишь, это будет за¬
мечательный театр!»
Спектакли театра Завадского, тогда еще тоже молодого
коллектива, неизменно приводят Фучика в один из пере¬
улков Сретенки. Он и здесь радуется завтрашнему дню
советского искусства.
Фучик прекрасно знает Третьяковскую галерею — по¬
просите его, и он тотчас приведет вас к одному из осо¬
бенно полюбившихся ему рисунков Серова, к полотнам
Репина или какого-нибудь малоизвестного художника...
«Ночное кафе» Ван-Гога, таитянки Гогена, голубой Пикас¬
со нередко привлекают его в Музей западной живописи
на улице Кропоткина... Интерес к картинам Дейнеки,
Сарьяна и других наших мастеров заставляет его с нетер¬
пением ожидать открытия каждой сезонной выставки со¬
ветских художников...
Фучик, как и все окружающие, восхищенно говорит о
подвиге челюскинцев или стратонавтов, эпроновцев, чьими
именами заполнены страницы газет. Однако, по правде
сказать, не менее взволнованно он расскажет вам еще и
о самоотверженности служащей на Московском централь¬
ном телеграфе, или старого библиотекаря из Ленинской
библиотеки, или учителя из школы в Леонтьеве ком, или
вагоновожатой, — словом, о том, что он называет «тихим
героизмом» людей не яркого, но повседневного и, как
он убежден, не менее трудного подвига...
Вот так любя и чувствуд Москву во всем разнообра¬
зии и сложности ее жизни, Фучик умеет и показать нашу
столицу своим соотечественникам. Это доставляет ему
137

истинное удовольствие. А главное — в исполнении своей
добровольной миссии он видит долг коммуниста. Каждый
чех, которому понравилась наша жизнь, вернется домой
и будет рассказывать. По его следу приедут другие.
К нему будут прислушиваться. Он может и помочь. Ведь
симпатии приходят разными путями.
...Приехал в Москву на конгресс физиологов молодой
чешский ученый — доктор Милош Недвед. Это высочен¬
ный, широкоплечий человек с мягкими правильными чер¬
тами лица — очень серьезного, но совсем еще юношески
румяного и несколько наивного. Он мог бы показаться
полным, если бы не был столь огромен. Таким представ¬
ляешь себе Пьера Бевухова. На вид ему нет и тридцати.
Несколько лет назад он окончил медицинский институт
и с тех пор работает в одной из пражских клиник, но
пока еще не ваработал ни кроны. Однако этот много¬
обещающий медик считает себя счастливым: ведь ему
удается, хоть и бесплатно, работать ассистентом при
одном из светил чешской науки. Содержит его отец-депу¬
тат. В Москве чеха-врача кроме конгресса физиоло¬
гов интересуют прежде всего и главным образом дости¬
жения советской медицины. Он предупреждает об этом
сразу.
Поезд прибыл утром. Утром раздался и звонок Недве-
да. Он с трудом разыскал Фучика. Он хочет срочно пови¬
даться. Он должен как можно рациональнее провести
здесь время. Театры? Нет, ему нужно побольше больниц
посмотреть. Нет-нет, он не смеет ни минуты урвать у
своего главного дела. Если можно, он сейчас же придет —
посоветоваться... Все это, доброжелательно, даже любовно
посмеиваясь, рассказывает Фучик, пока приезжий доби¬
рается до лас. Фучик, по телефону назначил ему иервую
138

встречу здесь, чтобы не возвращаться специально в
гостиницу...
Сначала доктор Милош, не без поспешности, отдает
дань живому интересу своего земляка к последним праж¬
ским новостям. Они сдвинули кресла, усаживаются лицом
к лицу, разговор идет отрывистый: вопрос — ответ, во¬
прос — ответ. Зажженная сигарета, так и не докуренная,
дотлевает до самых пальцев Фучика. Потом приходит
очередь столь же нетерпеливого Недведа. Он, конечно,
немало знает о медицине в СССР, но здесь столько лечеб¬
ных учреждений, институтов, клиник, что Фучик должен
ему, Недведу, помочь разобраться в этом богатстве: что
важнее, с чего начать?
Фучик растерянно пожимает плечами. Это так неожи¬
данно, он ведь не медик. Быть может, отложить деловой
разговор до завтра, посоветоваться с кем-нибудь в Нар-
комздраве? Сегодня выходной, все отдыхают.
Гость удручен — целый день пройдет без пользы. А в
его распоряжении так мало дней! Фучцк теряется: как
помочь человеку? Вообще-то он и сам интересовался со¬
стоянием советского здравоохранения, но ведь это даже
не любительский интерес, а просто,— Фучик виновато
смеется, — просто любознательность журналиста. Ну, к
примеру...
Пожалуй, многим из нас было бы интересно и теперь
прослушать столь исчерпывающий рассказ о нашей меди¬
цине, который с такой опаской и с такими оговорками
повел Фучик.
— Понимаешь, культуру страны следовало бы опре¬
делять по тому месту, которое занимают в ней учителя
и врачи... Кто-то сказал уже это... — Фучик верен себе:
едва только высказанная им мысль покажется ему че¬
*39

ресчур афористичной или он ощутит в ней излишек ка¬
тегоричности, как его внутренний, всегда немного насмеш¬
ливый голос поспешит приписать эту мысль кому-нибудь
из великих.
Кончено короткое вступление. Фучик продолжает, ссы¬
лаясь уже только на факты. Он объясняет Недведу нашу
систему медицинского обслуживания населения. Он не
забывает женских и детских консультаций, туберкулез¬
ных диспансеров, специальных клиник. Затем переходит
к научно-исследовательским учреждениям. У него в ру¬
ках появляется ручка. На листке блокнота он стрелками
чертит схему движения статистических данных о забо¬
леваниях: вот они поступают из больниц, из клиник в
Наркомздрав, вот они подвергаются здесь систематизации
и обобщению, вот уже намечены лечебные проблемы, ко¬
торые должны быть разрешены, вот эти проблемы «спуска¬
ются» в научно-исследовательские институты. Конечно,
не все еще хорошо... Больниц не хватает... Врачей не хва¬
тает... Белья не хватает... Кормят пе ахти как... Но сколь¬
ко нового...
ВИЭМ. Фучик говорит о работах Сперанского, Шере-
шевского, других ученых. Откуда у него столько сведе¬
ний? Но это, оказывается, еще не все. Фучик обращается
к работам Павлова. Недведу, конечно, лучше, чем ему,
известно содержание книги «Полушария головного моз¬
га» и остальных работ великого ученого. Но Фучик с та¬
кими подробностями описывает еще павловские опыты,
выводы из них, конкретное значение этих выводов для
медицины, педагогики, философии, что теперь все в ком¬
нате слушают его с огромным интересом.
Он уже больше не сидит. Ему стало жарко, он распа¬
хивает ворот рубашки, пиджак летит на тахту, узел его
140

красно-черно-белого галстука сдвигается куда-то в сто¬
рону. Он уже огорчен, что сам не получил медицинского
образования, он... Вдруг Фучик останавливается перед
счастливо улыбающимся, но совершенно ошарашенным
гостем, нагибается к нему и неожиданно заканчивает свой
страстный монолог коротким предложением:
— Знаешь что, Милоше, после конгресса не мотайся
здесь зря, отправляйся на два месяца прямо в павловские
Колтуши. Там ключ ко всему!
Если меня не обманывает память, Недвед так и посту¬
пил. И было это, помнится, весной 1935 года.
В своем последнем «Репортаже с петлей на шее» Фучик
рассказал о подвиге Милоша Недведа. Это именно он при¬
шел к больному Юлеку, оторванному ото всех после про¬
вала ЦК. Это он помог Юлеку найти одного из уцелевших
руководителей подполья. «Чудесный товарищ, доктор Нед¬
вед, стал нашим связным...»
Фучик сожалел, что ему не удалось написать портреты
многих героев Сопротивления, в последниё минуты жизни
он повторял: «...У меня осталось лишь несколько часов —
слишком мало даже для песни, в которой быстро поется
о том, что в жизни совершается медленно Вот хотя
бы доктор Милош Недвед — прекрасный, благородный то¬
варищ, который за свою ежедневную помощь заключен¬
ным поплатился жизнью в Освенциме...»
...Октябрьские праздники в Москве. Как обычно, гости¬
ница «Европа» заполнена иностранными делегациями.
Приехали и чехи. Днем Фучик побывал у них. Вечером
приходит расстроенный.
Ш

— Ты понимаешь, опять делегацию возглавляет этот
старик. Сколько раз я говорил! Ну хорошо, он друг СССР.
Он неплохой человек, так пусть себе один приезжает,
с женой, с детьми, если они у него имеются... Но зачем
ему доверять делегацию? Люди узпают все об архитекту¬
ре, о балете, а о том, как живут и управляют страной
рабочие, — могут и не услышать... Если мы им, конечно,
не расскажем! Он превращает пребывание делегаций в
СССР только в развлекательную поездку... Это же по¬
литика!
Состав делегаций пестрый. В ней люди различных
профессий и члены различных партий. Но это — рабочие.
Фучику не по душе глава делегации, этот высокий, пред¬
ставительный, всегда улыбающийся человек, кажется
профсоюзный деятель. Хотя тот неуемно восторгается
великими достижениями советской культуры, восхваляет
наш театр, музыку, живопись. Эдакий односторонний
«эстетический уклон» всерьез смущает Фучика. И по¬
скольку он очевиден, то тут уже вступает принцип: «Я не
могу быть только свидетелем, я коммунист...»
Фучик очень взволнован. Он советуется с Антонычем.
Как вырвать делегацию из-под влияния руководителя?
Как ослабить его очень тонкое, очень осторожное, внешне
почти незаметное, но весьма меткое нацеливание деле¬
гации на нашу бытовую неустроенность? Как подсказать
самим рабочим, что их прежде всего может интересовать
в СССР?
На другой день Фучик едет в ВЦСПС — спорит, дока¬
зывает. Потом он становится постоянным спутником гос¬
тей. На ходу подсказывает маршруты: цехи, завкомы,
клубы, поликлиники, квартиры рабочих, общежития... не
обязательно лучшие, образцовые. Ничего, что жилье часто
142

не блещет удобствами, — разве ради укрепления своей
власти и своих будущих богатств рабочему не стоит се¬
годня стеснить себя кое в чем? Даже во многом? Стоит!
Зато советский человек знает, что ему не грозит завтра
безработица. Зато его дети обеспечены... Фучик всюду
задает вопросы, точно и он член делегации. А спрашивает
он о том, о чем его земляки, быть может, не решились бы
или не сообразили бы спросить сами, но что их несомнен¬
но волнует, о чем их обязательно будут допрашивать на
первом же собрании в Праге, в Злыне, в Братиславе или
Брно... И старый рабочий — директор советского завода —
рассказывает им о своей жизни. Другой рабочий — член
ВЦИКа — делится с ними своим жизненным опытом, он
участвовал еще в боях революции 1905 года...
Вот теперь Фучик доволен. Красивые дома, огромные
предприятия, хорошие театры, волнующие кинофильмы —
это у многих есть. У одних лучше, у других хуже. Но —
пролетарская революция, забота о здоровье — каждому и
бесплатно, культура — для всех, но народ — хозяин своей
судьбы,— это только наше достояние! Об этом Фучик го¬
тов рассказывать день и ночь. И он счастлив, что чехи
увидели не только советские театры и музеи. Они обога¬
тились неповторимым опытом советского рабочего, кото¬
рый пока что один во всем мире сумел стать хозяином
своей страны и учится ею управлять. Вот это — глав¬
ное!
Делегаты возвращаются на родину, и сколько радости
доставляют Юлеку письма от них, их просьбы прислать
дополнительные материалы, как можно скорей рассказать
еще об одном законе, о другом, их сожаления, что о мно¬
гом они упустили возможность порасспросить на месте...
Фучик отвечает каждому. Но пространней всего — через
143

«Руде право», и еще — по радио. Он теперь убежден,
что заботы его были не напрасны, — и это делает его
уверенней, спокойней.
...Из той же Праги, но совсем иные гости — владельцы
левого издательства, близкого к партии, но несколько
своеобразного.
Не в первый раз приходилось нам сначала заочно,
но рассказам Фучика, знакомиться с людьми, а потом
сразу узнавать их при встрече. Мы даже невольно улыб¬
нулись, впервые увидев супругов Т., и переглянулись.
Именно такими они и должны были выглядеть: высокий,
не только тонкий, но в каждом движении утонченный
муж и плотная, среднего роста жена, входящая в комнату
энергичными, четкими шажками деловой женщины.
Супруги Т. выпускают не только книги, а книги-унику¬
мы, книги-изюминки. И молва об их фирме такова, что
каждый чех, претендующий на звание высококультурного
человека, обязательно приобретает их последнее издание.
Тиражи у супругов невелики, но зато шедевры какие!
Отбор — дело мужа, истинного и утонченного любителя
художественного слова. А вот оформление, прекрасная бу¬
мага, изысканные шрифты, уникальные иллюстрации и...
цены (тоже уникальные!) — это дело жены. У них уже вы¬
шло кое-что из произведений советских писателей. Но они
могли бы издавать больше, обеспечив доступ советским
книгам в такие круги чешской интеллигенции, представи¬
тели которых — «принципиально беспартийные» — чаще
всего просто не купят книгу с маркой коммунистического
издательства. Надо пошире показать супругам Т. богатство
и своеобразие советской литературы.
144

Однако их интересы пока не выходят за пределы добро¬
желательной, очень доброжелательной любознательности.
О, их все, конечно, занимает!.. Они все похваливают. Го¬
стиница «Москва» — «да, симпатичное здание». Художест¬
венная выставка — «очень, очень мило!». Пьеса Афиноге¬
нова в МХАТе — «очаровательнаяпостановка!». Все мило,
все симпатично, все очаровательно... Правда, восторги ис¬
точает только жена, а муж очень внимательно присматри¬
вается ко всему и несколько беспомощно улыбается. Он —
убежденный сторонник коммунизма, но в эстетике, как го¬
ворит Фучик, считает единственными современными мери¬
лами красоты: в поэзии—Рембо, в живописи — Пикассо, в
архитектуре — Корбюзье... Это он любит, к этому он при¬
вязан и, как видно, достаточно уважает своих собеседни¬
ков, чтобы не кривить душой в угоду любезности.
И странное дело — Фучик не спешит спорить с ним.
А госпоже Т. он даже возражает: нет, гостиница «Моск¬
ва» кажется ему, Фучику, лично, неудачпым произведе¬
нием архитектуры, зато дом Совета Труда и Обороны нра¬
вится ему. А выставка тоже не вся хороша — были там
картины и малоудачные... Много было неудачных кар¬
тин...
Фучик возражает госпоже Т. очень спокойно, с ленцой,
внешне совершенно незаинтересованно.
Гости хотят посмотреть, как отдыхают москвичи? По¬
жалуйста. В Москве есть несколько парков культуры —
центральный, районные. Хотите обычный районный? По¬
жалуйста. Может быть, Сокольнический? Пожалуйста. Фу¬
чик ни на чем не настаивает. Но он рад выбору-
Хороши предвечерние летние часы в Сокольниках.
Здесь меньше парадности, чем, скажем, в Центральном
парке культуры и отдыха имени Горького, и...— Юлек
б И. Радволина
145

смеется,— «здесь еще геометрия не одолела природу, и де¬
ревья растут так, как они привыкли расти». Фучик любит
Сокольники, знает там красивые уголки, знает, где можно
посидеть, побеседовать, где можно, расположившись под
душистой липой, в удобном кресле, тихо почитать или про¬
сто поразмышлять. В отличие от Центрального парка, он
называет Сокольники «парком отдыха и культуры».
Гостям здесь тоже нравится. Они с любопытством за¬
глядывают в ресторан, в закусочную, в молочную — всюду
много людей, всюду оживленное веселье. Сосиски как буд¬
то не хуже пражских — только горчица слишком остра...
На танцевальной площадке госпожу Т., кажется, смущает
непритязательность туалетов, но она внимательна, любез¬
на, хвалит все. Мы останавливаемся у волейбольной пло¬
щадки, у карусели. Потом выходим на уютную лужайку.
В середине под навесом — длинный стол, а вокруг еще
круглые столики, под деревьями— просто кресла. Много
света. Тишина, хотя везде сидят люди; у кого в руках кни¬
га, у кого — газета. Читальня...
Фучик оставляет гостей, заинтересовавшихся транспа¬
рантами, а мы втроем подходим к библиотекарше. Он про¬
сит позволения посмотреть несколько формуляров. Что
больше всего читают? Шолохова? Николая Островского?
Стендаля — «Пармский монастырь»? Фучик записывает
эти сведения в блокнот. Листает страницы книг, смотрит
на обороте тиражи. Госпожу Т., которая в эту минуту подо¬
спела к нему, он спрашивает, словно между прочим, каков
тираж последнего издания их фирмы.
— Тысяча экземпляров? М-да... А вот эта книга изда¬
на двадцатипятитысячным тиражом.
Он протягивает уже несколько потрепанное, но непло¬
хое издание. Потом берет с витрины томик «Тысячи и од¬
146

ной ночи», госпожа Т., кажется, выходит из состояния не¬
возмутимой, все похваливающей любезности человека, за¬
ранее уверенного в своем превосходстве: вместе с мужем
она внимательно, даже придирчиво рассматривает каждый
том. А Фучик не теряет времени — он просит дать ему на
одну минуту вон то прекрасно оформленное издание поэ¬
мы Маяковского «Хорошо!». И еще — «Думу про Опанаса»
Багрицкого. Он просит показать ему «Поднятую целину»
в роман-газете. Вид ее не столь соблазнителен, но тираж —
полмиллиона! Самое большое число читателей, которым до
сих пор удавалось гордиться супругам Т.,— три тысячи...
И что же, магазины, наверно, завалены этими кни¬
гами? — Госпожа Т. не может себе представить, чтобы Шо¬
лохова, а тем более Стендаля читали миллионы.
— Пройдемся завтра по книжным магазинам.
Но госпожа Т. хочет сегодня получить ответ. Это ведь
дело ее жизни. Фучик смеется:
— Если книга вышла четыре-пять дней тому назад,
вам ее уже не найти.
Теперь гости заинтересованы по-настоящему. Фучик
идет с ними в книжные магазины, в Гослитиздат, в «Ака¬
демию», которая своими изданиями особенно поразила их
воображение, к директору Когиза. Он не прочь ошарашить
этих любителей камерной книги грандиозностью размаха и
путями, какими наша литература приходит к читателю.
— Но ведь Джойса много не издашь, не купят...— гос¬
пожа Т. говорит это с явным огорчением.
— А вы возьмите что-нибудь другое... побольше дру¬
гого...
— Да, но ведь нельзя все время про колхоз, про за¬
вод.
Мягкий, корректный господин Т. смущен прямоли-
6*
147

нейностыо своей жепы. Но Фучик обрадован. Наконец
можно просто заговорить о том, что тебя волнует. Он ужо
собирался было «закруглять» эту беседу, происходившую
под тентом кафе «Красный мак» в Столешниковом переул¬
ке, подозвал официантку, чтобы расплатиться, но теперь
стоит еще посидеть, и вот по странной рассеянности он за¬
казывает снова пломбир. Разговор продолжается.
Он, конечно, не спорит, не настаивает, не отрицает. Для
начала спросив по какому-то поводу Антоныча, что бы тот
сделал, если бы получил неожиданно миллион, Фучик за¬
тем заставляет гостей хохотать над похождениями Остапа
Бендера. Потом он рассказывает, что накануне — букваль¬
но только что! — прочел роман Леонова «Скутаревский»;
довольно любопытная судьба старого профессора, разрыв в
семье, ломка психологии, быта... Потом, к слову, вспомина¬
ет недавно изданную книгу Бориса Агапова:
— Вы понимаете, это — рассказы о машинах, об обык¬
новенных умных машинах, но за ними встает такой не¬
обыкновенно умный творец этих машин, что не остается
сомнений: прекрасно написанная книга — именно о людях.
Гости узнают и тыняновского «Кюхлю», и Стендаля по
роману Виноградова «Три цвета времени». Фучик пытает¬
ся сам прочитать стихотворение Светлова «Лирический
управдом», но тут уж его сбивает с ритма некоторая не¬
правильность произношения, и, весело посмеиваясь над са¬
мим собой, он ограничивается только рассказами о поэтах...
Теперь гости, кажется, отбросили уже мысль об одно¬
образии советской литературы. Им, наверное, непонятно
только, почему Фучик до сих пор не старался переубедить
их... Но мне в эти минуты вспоминается то, о чем рассказы¬
вал Юлек в первый день нашего знакомства: мне вспоми¬
нается утонченный интеллигент Петржих, прекрасный че¬
148

ловек, умный, образованный. Он любит все красивое, он
был, есть и будет «нашим»,— только не навязывай ему
свои вкусы, свои мнения, покажи умело то, что действи¬
тельно его заставит согласиться с тобой, не вызывай в нем
духа противоречия своим наставительным тоном, дай ему
самому сделать все выводы.
Фучик снова и снова удивляет своим умением убеж¬
дать.
В последние предотъездные дни гости полны необычного
для них радостного оживления. Эту уравновешенную, спо¬
койную, любезную пару словно подменили. Они мечтали
бы, чтоб Фаворский сделал иллюстрации к какому-либо из
их изданий, они с жадностью приобретают наши «унику¬
мы»... А по возвращении в Прагу, как узнаем мы позднее,
они становятся влюбленными пропагандистами советской
книги, советской культуры.
В Москве гостит чехословацкая футбольная команда.
Фучик часто встречается с земляками. Как всегда, он по
горло занят ими. Но, кажется, впервые выглядит таким
огорченным и озадаченным. Уже несколько дней, как он
замечает, вернее — едва улавливает непонятную нотку
чуть презрительного неверия в разговоре своих «подопеч¬
ных».
Он не может понять: в чем дело? Встретили людей пре¬
красно. Номера в гостинице хорошие. Условия для трени¬
ровок отличные. Стадион им нравится... Фучик перечисля¬
ет все это, загибая палец за пальцем на левой руке. Он опу¬
скается глубоко в кресло, трет свой небритый подбородок,
потом вскакивает и долго стоит у окна. Это окно, как из¬
вестно, помогает ему в разрешении самых неразрешимых
149

вопросов... Наша дорогая Фрида, заходя к нам в третий
раз на протяжении часа, застает его все на том же месте.
Она шутит:
— У этого окна я бы, наверное, уже закончила свою
диссертацию о перпетуум-мобиле,— как ты думаешь,
Юлек?
Но Фучику не до шуток. Он снова перебирает в памяти
день за днем и удивляется:
— Ведь у них, пожалуй, на первом матче было поболь¬
ше болельщиков, чем у москвичей! И все-таки что-то не¬
ладно!
Когда Юлек огорчен, это отражается на его внешности
так же, как и увлечение спортом. Ворот расстегнут, гал¬
стук вылез наружу — узел торчит где-то сбоку, брюки вы¬
тянулись на коленях пузырем. Теперь оп, как подтруни¬
вает Зипа, «может съесть и сапог вместо отбивной». Даже
чтение вслух любимых стихов сейчас его не успокаивает.
Писать он совсем не может.
Наконец случайный разговор, вернее — шутка, отпу¬
щенная одним из футболистов за ужином, все проясняет.
Оказалось, что нам чуть было не повредило наше собст¬
венное, прославленное на весь мир русское гостеприимство.
В неуемном стремлении принять друзей как можно лучше
организаторы встречи обеспечили им, между прочим, и са¬
мый богатый, самый питательный, самый изысканный
стол. Зернистая икра, красная рыба, всяческие деликатесы,
крепчайшие бульоны, лучшие вина... В чем, в чем, а в ску¬
пости нас еще никто не обвинял!
Тренер команды, представитель буржуазного спортив¬
ного общества, любезно благодарил за гостеприимство. Но
кто-то, быть может и он сам, пустил слушок, будто вся эта
изысканная еда предназначена лишь для того, чтобы со¬
150

блазнить футболистов и вывести их из спортивной формы:
советские спортсмены, прикрываясь гостеприимством, хо¬
тят, мол, победить своих противников не на футбольном
поле, а за обеденным столом. Это был злой слушок. И чем
больше старались наши товарищи, тем подозрительней ста¬
новились взгляды игроков, бросаемые на столь манящую
иностранцев и столь чреватую «опасностями» зернистую
икру...
Сколькими антисоветскими статьями это грозило нам!
Сколько бед этот злостный слушок мог доставить чешским
коммунистам! Но теперь уже все было легко исправить.
Футболистов попросили, чтобы они сами выработали ре¬
жим своего питания. И Фучик неукоснительно следил за
исполнением этого условия. Теперь участники команды с
каждым вопросом стали обращаться уже не к тренеру, а к
Фучику. Он провел с ними не только все дни их пребыва¬
ния в СССР, но даже проводил новых приятелей до гра¬
ницы.
— Понимаешь, футбол у нас — самая любимая игра.
Футболист, побывавший в СССР, может рассказать о том,
что увидел, своим болельщикам. А это не так уж мало!
Долго еще шутил Фучик по поводу гостеприимного ра¬
жа наших физкультурников и рассказывал всем, как, не
утолив своей жажды угощать, они снабдили уже отъез¬
жавших футболистов таким количеством синих коробок с
икрой, что таможенная охрана отказалась разрешить этот
незаконный «экспорт». Икрой угощалась вся станция Не¬
горелое, кучу банок Фучик привез обратно в Москву и раз¬
давал их друзьям и знакомым в нашем общежитии. Потом
в течение почти шести суток нашего пути в Среднюю
Азию весь вагон, в котором мы ехали, тоже поглощал эту
икру... Но о путешествии отдельный рассказ.

озднее лето 1935 го¬
да. Только что закон¬
чился VII конгресс
Коминтерна. Прошла
страда. Все это время
Фучик и Антоныч
МЫ ЕДЕМ	работали с утра и до ночи.
В СРЕДНЮЮ АЗИЮ В 31ЮЙНЫЙ «епь’ СИДЯ в нашей
м	душной комнате, мы мечтатель¬
но размышляем — как провести
предстоящий отпуск... Поехать
на побережье Крыма? На Кав¬
каз? Может быть, на озеро Селигер? Или, ради новизны,—
по Волге, с длительными остановками в городах? Антоны-
чу понравился север, он готов повторить поездку в Хи¬
бины...
Юлек молча перелистывает толстенный томище Семе-
нова-Тян-Шанского «Туркестанский край». С каким тор¬
жеством приобрел он недавно в маленькой букинистиче¬
ской лавчонке эту книгу и еще книгу Вамбери. Он рас¬
кладывает карту, делает на ней какие-то пометки каранда¬
шом, потом поднимает голову и пол у просит, иол у предла¬
гает:
— А может, мы вместе махнем в Среднюю Азию? Смот¬
рите, какой хороший маршрут...
Он протягивает карту, на которой уже успел обозна¬
чить будущий путь. И расчет количества дней на останов¬
ки в каждом пункте.
— Мы уложимся точно в два месяца, а мне для романа
надо бы туда...
Но, видно, доводы кажутся Фучику недостаточно убе¬
дительными, он соблазняет нас еще фотографиями тамер-
152

лановских мечетей, гробниц в Самарканде и Бухаре, оп ци¬
тирует все те же стихи Омара Хайяма и Джами. Однако
все это уже совсем излишне: удивительно, как до сих пор
нам не приходила в голову такая мысль,— конечно, по¬
едем!
Юлек смеется: «Надо кувать железо, пока горячо!» Уже
на следующий день друзья возвращаются домой весе¬
лые, возбужденно-озабоченные: все оформлено — отпуска,
справки, даже билеты заказаны. Договорились и с врачом
обо мне (у меня накануне ночью температура поднялась
до сорока). Едем послезавтра. Антоныча попросили тоже
написать несколько статей о республиках Средней Азии —
и он может задержаться в поездке.
— А ты не беспокойся, мы сами все приготовим, толь¬
ко поскорей вылечись...— Оба вытаскивают из карманов
порошки, таблетки, что-то наливают, кажется водку, что-то
размешивают.—- Вот тебе, выпьешь, и уже в вагоне выздо¬
ровеешь! — Знакомые Фучика убедили его, что эта смесь
и мертвых подымает.
Вдвоем они усаживаются за письменный стол и, полу¬
шепотом, деловито переговариваясь, составляют подроб¬
нейший список необходимых вещей — ведь мы намерены
подниматься в горы, посетить самые отдаленные селения,
и не миновать нам пустыни.
Список составлен. Теперь по-братски распределяется,
кто что должен обеспечить. Фучик не забывает в тот же ве¬
чер навестить и портного, который как раз кончает шить
ему спортивный костюм из присланного Густой серого
вельвета. Надо успеть попросить мастера прорезать еще
два глубоких внутренних кармана в пиджаке. Карманов
будет всего одиннадцать, и, как шутит Фучик, «багаж
почти целиком можно будет уместить на себе».
153

Весь следующий день он то приходит, то уходит, прино¬
сит покупки, которые тут же укладывает в чемоданы. Зво¬
нит Антонычу:
— Все в порядке. Первые пять пунктов выполнены,
сейчас буду лечить...
Требует, чтоб никакого вмешательства: «Лежи спокой¬
но и выздоравливай!»
Опять сосредоточенно перемешивает аспирин и еще ка¬
кие-то неизвестные снадобья, смеется:
— Честное слово, завтра будешь здоровой! — И, озабо¬
ченный, вспотевший, бежит куда-то опять. Он живет сей¬
час только предстоящим путешествием.
Юлек уже побывал в Средней Азии в 1930 году. На не¬
сколько дней заезжал в Ташкент в тридцать четвертом. То
и дело вспоминает об этих поездках. И каждый раз не упу*
скает случая заметить: он должен, он обязан снова поехать
туда, посетить еще Хорезм, и Бухару, и Самарканд, и Фер¬
гану, и Сталинабад, и бог весть еще какие селения этого
края.
Любая книга или брошюра, касающаяся истории Сред¬
ней Азии, ее культуры, экономики, географии, с жадностью
приобретаются, внимательно прочитываются и откладыва¬
ются в специальную стопку: придет время — а они уже
наготове!
Время пришло, и видно — всеми мыслями сейчас он
уже на Чирчикстрое, или в лаборатории по использованию
солнечной энергии (ori прочел о ней недавно в одном из
научных журналов), или в чешской колонии «Интергель-
по» в Киргизии, где живут герои его будущего романа.
После первого посещения Средней Азии у него остались
там приятели: журналист в «Комсомольце Узбекистана»
(«увидишь, какой прекрасный парень!»), молодой узбек¬
154

ский писатель («превосходный человек, увидишь его!»),
председатель чехословацкой коммуны Саму эль («такого
человека вы еще не встречали!»).
1. в путы	Чемоданы	в последний раз
утрамбовываются. И вот наконец,
после невообразимой занятости и
московской спешки последних
месяцев, после выставки, конгресса, десятков совещаний
занимаем свое купе в поезде Москва — Джалилабад. Мы
полны нетерпеливого предвкушения отдыха. Впереди —
новые знакомства, новые края.
Здесь, в вагоне, предстоит нам провести почти неделю
в необязательном и, может быть, поэтому всегда интерес¬
ном кругу случайных спутников. Фучик стоит в проходе
спиной к окну, слегка откинувшись назад, п с детским лю¬
бопытством разглядывает входящих пассажиров.
Поезд трогается. Фучик входит в купе, с удовольствием
проводит рукой по полированным стенам. Медленно ве¬
шает плащ, снимает с себя пиджак и тоже вешает. Теперь
они с Драганом начинают хозяйственно извлекать из чемо¬
дана все, что потребуется в долгой дороге: пижамы, тапоч¬
ки, полотенца и, конечно, книги... Оба сосредоточенно ко¬
паются в вещах и вдруг поворачиваются друг к другу:
— А что мы будем есть?
— Да, что мы будем есть?
Мы хбхочем. Что еще остается делать? Поезд уже мчит¬
ся вдоль пригородов Москвы. Теперь не вернешься. С на¬
ми хохочет и четвертый пассажир нашего купе — милая
смешливая женщина, жена советского дипломата в Синь¬
цзяне.
155

Итак, «предусмотрев все», «совершенно все», захватив
с собой справочники и ученые труды, экономические отче¬
ты о республиках Средней Азии и карты, обернутые с та¬
кой нежной заботливостью старые издания трудов Прже¬
вальского и Вамбери, новенькие издания Омара Хайяма и
Низами, Джами и Лахути, позаботившись о блокнотах,
ручках, карандашах, горных ботинках, компасах, рюкза¬
ках,—- друзья позабыли о... еде.
Нет, не совсем забыли! В знаменитых фучиковских кар¬
манах обнаружились три синие килограммовые коробки с
зернистой икрой: остатки той самой злополучной икры,
которую не смогли увезти столь щедро одаренные чешские
футболисты. Выходя из дому, Фучик искал что-то в шка¬
фу, заметил эти коробки и прихватил с собой — зачем зря
пропадать добру! В кармане у Драгана тоже обнаружился
сюрприз: две пачки печенья. Это все, чем мы будем богаты
на протяжении шести дней путешествия но дороге, которая
в те дни изобилием похвастать не могла.
Мы продолжаем хохотать. К нам присоединяются но¬
вые знакомые из соседних куне. Они утешают нас:
— Ничего, устроим вагон-коммуну.
Юлек бесконечно рад. Он когда-нибудь назовет свой
очерк или лучше, пожалуй, главу в книге об СССР — «Ва¬
гон-коммуна».
Так началась наша поездка в Среднюю Азию. Она
оставила неизгладимый след в душе Фучика и в его твор¬
честве.
-..Первый день в вагоне мы отдыхаем. Фучик с Антоны-
чем лежат на верхних полках. Обняли тощие вагонные по¬
душечки, густо присыпанные дорожной пылью, и часами
смотрят в окно. Временами — перекинутся словечком; вре¬
менами — протянут руку за несколько оригинальным бу¬
156

тербродом: печенье с икрой; временами — возьмут кни¬
гу — полистают, отложат; выйдут покурить в коридор, по¬
шутят с проводником, чайку выпросят, еще чайку и, раз¬
моренные, снова — на полку... Но уже к вечеру познава¬
тельный раж оказывается сильнее и жары и усталости.
Этот «раж» мучит Фучика. Не дает ему покоя. Юлеку
необходимо сейчас же и побольше, и поподробней узнать
обо всем на свете. И вызвано это беспокойство какой-то со¬
всем уж детской уверенностью в том, что каждый человек,
или предмет, или явление, чаще даже совсем не замеча¬
тельные внешне, таят в себе нечто загадочно интересное и
обязательно хорошее. Как же не заглянуть внутрь?
«Заглядывание внутрь» начинается еще в вагоне.
— Знаешь, рядом едут, оказывается, на Чирчнк инже¬
неры, электрики. Прекрасные люди! Этот, что поменьше, в
очках — он и Днепрогэс строил...— И Фучик, полный со¬
чувствия, рассказывает, как «такого властного на вид» че¬
ловека недавно только оставила жена.— Потому что ей на¬
доело кочевать со стройки на стройку. Захотелось дурочке
тихой домашней жизни в центре. Если бы я был советским
писателем, я бы о нем и о ней роман написал...
Полночи простоял Фучик с соседом у окна в коридоре.
И под мерный стук колес, в полумраке, так располагаю¬
щем людей к сближению, слушал раздумья о трудной и вы¬
зывающей настоящую зависть человеческой жизни. А вот
сейчас, утром, он уже успел поговорить и с микробиоло¬
гом, соседкой инженера. Едет к мужу в Самарканд, а по¬
том — опять за работу.
— Я и не представлял себе, какая это романтическая
профессия...— Ясно, в первом же станционном книжном
киоске Фучик постарается достать что-нибудь по микро¬
биологии. Не достанет — будет искать в Ташкенте.
157

— А как ты думаешь, какая профессия у этого малень¬
кого белесого толстячка?
Наблюдение за домовитым пассажиром из второго от
нас купе развлекает Юлека. Юлек подглядывает, как пред¬
усмотрительно раскладывает тот на салфеточках и таре¬
лочках свои домашние деликатесы. Но приступает к этому
серьезному делу всякий раз, когда трое его соседей по купе
отправляются покурить в коридор или заходят к нам. Со
смехом Фучик рассказывает, что этот человечек перед тем,
как выйти на остановке из вагона, по нескольку раз шепот¬
ком переспрашивает соседку, не отойдет ли та от вещей, а
выходя из купе, и на нее бросает опасливый взгляд.
— Вот посмотри, говорят, что сильнее всего националь¬
ный характер... А мне кажется, что в людях значительно
сильней характер социальный. Значительно сильнее! Он
делает людей разных национальностей удивительно похо¬
жими друг на друга. Вот если бы ты села в поезд Прага —
Карловы Вары, таких людей, как этот, ты увидела бы не¬
мало,— пожалуй, больше половины было бы именно та¬
ких...
Фучик смеется:
— А здесь он, кажется, один!
Всякий раз, когда поезд наш приближается к какому-
нибудь большому городу, где расписание обещает хотя бы
получасовую стоянку, Антоныч Фучику или Фучик Анто-
нычу с азартом предлагают:
— Пошли?
— Сели на трамвай? Проедемся немного?
— У нас уйма времени. Большой город... Мы его еще
не видели...
Так прокатились они по Куйбышеву, едва успев догнать
последний вагон нашего состава. Так в Оренбурге они про¬
158

бежались по привокзальным улицам, заглянули в парик¬
махерскую, разговорились с мастерами и потом — снова на
ходу, наполовину побритые, наполовину покрытые мыль¬
ной пеной,— вскочили все в тот же последний вагон. Не¬
что похожее повторялось и во Фрунзе, и в Самарканде —
друзьям, казалось, жаль было пропустить хоть одну ми¬
нуту жизни, не насытив ее радостью познавания.
2.	НА ЧИРЧИКБ	Мы	стоим на мостках буду¬
щей крыши будущей гостиницы
будущего города, неподалеку от
будущего Чирчикского канала.
Худощавый загорелый человек в пенсне показывает корот¬
ким жестом руки куда-то далеко вперед — «там будет ком¬
бинат и электростанция», потом направо — «там пройдет
водная трасса», потом налево — «здесь будет соцгородок»...
Все это пока еще только строительные леса и котлова¬
ны. Но вместе с тем все это давно живет в воображении
инженера Кандалова и громадностью своих масштабов
удивлять его самого больше не может. Фучик смотрит иа
его острое лицо в мелких сухих морщинках, на егочслегка
помятый серый костюм влюбленными глазами. Такой вы¬
жженный на солнце, кажется — выцветший вид в людях
большой жизни, большого дела, как я уже говорила, всегда
особенно привлекает Юлека. В который уже раз повторя¬
ет он, что такого рода незатейливая внешность заставляет
верить: каждый из нас скрывает в себе огромные, совсем не-
разведанпые залежи душевных богатств и возможностей.
Фучик спрашивает инженера Кандалова, найдется ли
у него часок просто посидеть — побеседовать. Можно по¬
поздней, вечерком, у нас в гостинице. Можно в любое вре¬
159

мя. В любом месте. Фучик будет очень благодарен. Ведь
это ему, Иннокентию Ивановичу, посчастливилось быть
одним из руководителей великой стройки на Днепре?
И, кажется, потом ему также довелось работать на других
крупнейших гидростроительствах страны. Не так ли? А те¬
перь он — главный инженер Чирчикстроя...
Среди заметок в блокноте Антоныча есть запись:
«21 сентября 1935 года. Чирчикстрой. Крыша гостини¬
цы. Внизу работа кипит. Загорелые, раскрасневшиеся на
солнце девушки и парни таскают кирпичи, бетон, железо¬
бетонные рамы. К седьмому ноября хотят закончить пло¬
тину, гостиницу, общежитие, десять жилых домов... С на¬
ми главный инженер К. Данные о его жизни у Фучика.
Проехали по дну будущего канала. Остановки: головной
участок, поселок Искандер, поселок Газалкент, потом —
до самого Чимгана — там дом отдыха чирчикстроевцев. За¬
мечательные люди: десятник Лямзеков переспорил ин¬
женеров... добился удешевления процесса сортировки гра¬
вия в три-четыре раза... Бригада Фарвазова — от радости,
когда пошел бетон,— две смены не уходила с работы. Быв¬
шая буфетчица — ее все время обсчитывали — теперь на¬
шла свое призвание: следит за механизхмами насоса... Быв¬
ший помощник кочегара стал кочегаром, потом — помощ¬
ником машиниста, сейчас управляет экскаватором. Вопит
так, что в горах эхом отдается — ему не хватает грузови¬
ков, он не хочет простоев... Сидим в бригаде Рассулаева —
во время обеда читают вслух газеты. В бригаде все нацио¬
нальности, даже китаец. «Получили переходящее крас¬
ное знамя...»
Не раз приходилось мне наблюдать: Фучик увлечен
грандиозностью перспектив, романтикой какого-нибудь из
наших великих дел, в котором он видит обязательно роман¬
160

тику вселенского переустройства. Его потрясает цифры.
Он встрепал пятерней шевелюру и углубился в планы...
Но вдруг, словно подтягивая вожжи своего разыгравшего¬
ся воображения, он сам начинает торопить себя «поскорее
спуститься на землю», поглубже залезть в будничные за¬
боты людей, побывать в бараках, в столовых, в красных
уголках, у строителей, у монтажников, у тех, кто на его
глазах это дело осуществляет. Вот и сейчас он все внима¬
тельней вслушивается в замечания одного из руководите¬
лей стройки, моложавого, подтянутого узбека в выгорев¬
шей гимнастерке и черной тюбетейке с белыми луночками.
Его фамилия Хамудханов. Нам еще в Ташкенте говорили,
что это талантливый партийный и хозяйственный работник,
что он умеет позаботиться о людях и разжечь в них ого¬
нек веселого состязания в работе, что ему очень важно
стройку эту сделать и своеобразной школой новой жизни
для тысяч людей. А они ведь пришли сюда из кишлаков.
Но цепкий взгляд Фучика с особенным внимапием начи¬
нает непрерывно следовать за Хамудхановым с той мину¬
ты, когда ои, почтительно выслушав четкие объяснения
Иннокентия Ивановича Кандалова, с неожиданным нетер¬
пением в голосе предлагает:
— А теперь пойдемте вниз, к строителям...
Он приводит нас в землеройную бригаду. Потом — к ка¬
менщикам. Потом — к бетонщикам. Кажется, всех он зна¬
ет здесь по имени. Точно предугадывая желания гостей, он
окликает то одного, то другого из тысяч людей, снующих
в этом раскаленном, серовато-желтом от лесса, дрожащем
и дребезжащем мареве, и подолгу расспрашивает каждо¬
го о жизни. О том, что было вчера еще, о том, как живется
сегодня. И, переводя нам,— совсем не скрывает тяжкою.
Да — много детей. Да — прокормить их еще трудно. Да —
101

воду пьют еще из арыков. Да — с грамотностью пока со¬
всем неважно. И — старые законы шариата еще держат
людей в своих лапищах, и если не бай, так мулла пуекает
слушки, ставит палки в колеса. И все же каждая из этих
биографий на свой лад свидетельствует о сказочном изме¬
нении человеческих судеб в бывшей царской колонии —
Узбекистане.
— Вот смотри, настоящего коммуниста всегда узнаешь,
даже если он будет говорить по-узбекски, по-японски, по-
монгольски... Его ветви тянет к земле!
Уже в который раз приходится мне слышать от Юле¬
ка в связи с тем или иным случаем это мудрое восточное
сравнение — оно не просто нравится ему. Юлек видит в
нем мерило человеческой весомости.
И внимание Фучика к Хамудханову становится все
пристальней по мере того, как этот весело-энергичный че¬
ловек, забывая о нас, все чаще обращается то к десятнику,
то к бригадиру. Вот он приказывает, чтобы грузовик подъ¬
езжал к экскаватору с той стороны, где меньше рытвин,—
«а то и покрышек не напасешься!». Затем выслушивает
жалобу на то, что не хватает питьевой воды, бросает гроз¬
ный взгляд на местного начальника и тут же, не долго раз¬
думывая, посылает на базу машину, в которой мы приеха¬
ли,— «пусть поскорей везут, а гости — они свои люди, не
обидятся: человек с утра работает в таком пекле, и напить¬
ся негде. Может, прикажете посылать его туда — к ледни¬
кам...».
Хамудханов с трудом сдерживает ярость и со злой из¬
девкой кивает в сторону далекого горизонта, где сквозь
колеблющуюся, раскаленную мгу едва проступают не то
горы, не то облака. Машина уходит. Теперь Хамудханова
обнаружили кетменщики, что-то показывают, на что-то яв¬
102

но жалуются. А в Фучике вместе с заинтересованностью
растет, кажется, и чувство неловкости: люди с таким
напряжением трудятся, копают, возят, переносят, а оп
тут разъезжает себе гостем и только время у них отни¬
мает...
— А мы можем чем-нибудь помочь, товарищ?
Нет, наша помощь, к явному сожалению Юлека, не
нужна. Впрочем... Уже минут двадцать Хамудханов ведет
нас по береговому откосу еще безводного канала к далекой
перемычке. Фучик с Антонычем уже сняли рубашки и
остались в одних майках. Наконец мы подходим к огром¬
ному натянутому тенту, и Хамудханов усаживает нас в
большой круг до половины обнаженных коричневых зем¬
лекопов из Ферганы. Они только что принялись за свой
обеденный плов.
— Вот уртак Фучик и уртак Драган расскажут вам о
том, как живут и работают за границей...
Каждый, кому приходилось когда-нибудь выступать пе¬
ред большой или маленькой незнакомой аудиторией, знает
эту решающую минуту, когда определяется: удалось ли те¬
бе овладеть вниманием слушателя, или слова твои пошли
по касательной — тебя учтиво слушали, по не слышали,
па тебя смотрели, но не видели, сидели вокруг тебя, но
мыслями и чувствами были где-то далеко...
Когда мы подошли, взгляды обедавших — их было че¬
ловек тридцать пять — оторвались от дымящихся пиал и
обратились к нам с откровенно веселым любопытством. Мо¬
жет быть, они ждали, что мы споем, станцуем что-нибудь
или фокусы покажем. Мало ли с чем приезжали сюда теа¬
тральные бригады. Но после сообщения Хамудханова лю¬
бопытство это заметно погасло, уступив место на одних ли¬
цах вежливой, но отстраняющей внимательности: «надо
163

послушать — ничего не поделаешь, послушаем...», а на
других — понимающему сочувствию: «что ж, у каждого
своя работа, и вам, наверное, не весело в такую жару
докладать...» Видно, на недостаток докладчиков здесь так¬
же пожаловаться не могли.
И тут мне впервые довелось услышать и увидеть Фу-
чика-пропагандиста.
— Э, нет! Сначала и мы отдохнем. Плов поедим. Вы,
может быть, угостите нас, товарищи?.. Я очень люблю
плов...— Фучик стеснительно улыбается своей доверчиво¬
открытой улыбкой, тотчас снимает майку — ведь здесь все
без маек,— потом, по обычаю, моет руки в поданной ему
миске, берет гостеприимно протянутую пиалу с чаем, при¬
кладывает левую руку к груди, произносит несколько уз¬
бекских слов благодарности: «Рахмат! Рахмат!» — и, ото¬
двинув ложку, неожиданно умело загребает фончиками
пальцев горсть риса с бараниной.
Удивительно: смуглого, в черно-белой тюбетейке, его
теперь почти не отличить от окружающих. Кто-то из вновь
вошедших даже обращается к нему по-узбекски (это бу¬
дет служить потом предметом его гордости добрых две не¬
дели). Фучик отвечает шуткой. И тут обнаруживается, что
его запас узбекских слов еще далеко не исчерпан: он при¬
поминает даже какое-то мудрое изречение из корана и
поэтические строфы о строителе Фархаде. Конечно, про¬
звучали эти строфы с невероятным чешско-русским акцен¬
том, но какое удовольствие родные слова доставили хозя¬
евам.
Кстати, только вчера в ташкентском парке мы слушали
на открытой сцене оперу «Фархад и Ширин». Девичий вы¬
сокий, ровный, без вибрации, нежно-проникновенный го¬
лос Ширин так взволновал Фучика, что он всю дорогу из
164

старого города до гостиницы и потом в номере, восторжен¬
но повторял:
— Нет, какая естественность! Какая искренность! Это
не дается одной выучкой. Это пел человек огромного чув¬
ства... Это большая артистка!
И теперь Фучик рассказывает ферганским дехканам об
их собственном театре,— многие из них, наверное, еще и
не бывали там, — об этой актрисе... Он узнал, что она из
очень бедной семьи, что выросла в интернате, что теперь
знаменита по всему Советскому Союзу. И как близок ста¬
новится им этот чужестранец, чешский писатель, сумев¬
ший так понять и полюбить их край, их язык, их историю,
их песни. Да нет, какой же он чужестранец?! Он совсем
свой, простой, бывалый человек. И, вспоминая о своих
земляках чехах, он говорит тоже о простых крестьянах, о
слесарях, о литейщиках. Вот только в таких больших де¬
лах, как это, Чирчикское строительство, его землякам пока
едва ли приходится участвовать, да и вообще работы у них
все меньше и меньше. И не до театров нм, и дети их...
— Вы слышали моего друга? — перебивает самого себя
Фучик, показывая рукой на Антоныча.
Драган еще в начале беседы рассказал о жизни трудо¬
вого люда за рубежом. И к слову припомнил, как он, буду¬
чи студентом, вынужден был летом — в каникулы, а зи¬
мой — в свободные от занятий часы работать каменщиком,
бетонщиком, землекопом на стройках Праги, чтоб зарабо¬
тать на жизнь и на учение...
— Не то что у вас — стипендия...— Фучик улыбается
пожилохму узбеку, который в начале беседы похвалился:
«Сын учится, дохтур будет...»
Фучик рассказывает историю чешской рабочей семьи.
О том же Клеме с женой и детьми рассказывает. Потом
105

вспоминает семью знакомых крестьян из-под Пльзени. Не¬
сколько штрихов — и нарисован благоустроеннейший, пре¬
красный город Прага, с отличными квартирами, магазина¬
ми, вещами. О, чехи умеют как следует поработать! И Фу¬
чик гордится своими земляками. Но почему в этом пре¬
красном городе такое множество людей, у которых нет
средств, чтобы жить в этих квартирах, чтобы покупать эти
вещи?! Вещи, которые они делают собственными руками.
«Вот если бы как у вас...»
Фучик приводит и цифру. Он как бы ставит ее за чер¬
той, подытоживающей главное из сказанного: «У нас, зна¬
ете, только безработных, бедствующих семей — столько-то
сотен тысяч!» Но тут же цифра кажется Фучику еще не¬
достаточно убедительной, он несколько секунд молчит и
потом поясняет: «Вот если бы собрать безработных из од¬
ной лишь Праги, они могли бы построить три, нет,— три
с половиной таких комбината, как ваш Чирчик. А люди
годами ничего полезного не делают... понимаете?!»
Бригада ферганских дехкан отлично его понимает. Они
готовы и помочь чешским пролетариям, если бы только
можно было... Тогда Фучик, точно ловя их на слове, про¬
сит поподробней рассказать о себе, о своей Фергане, о сво¬
ем прошлом и настоящем — он об этом напишет, чтобы его
земляки узнали, где и как искать выход из своей нужды.
И ферганцы начинают рассказывать, а Фучик жадно слу¬
шает.
...На Чирчикстрой мы приезжаем всякий раз, когда
освобождается время. Фучика неодолимо тянет туда... Вот
осматриваем мы гелиолабораторию профессора Трофимова,
и осмотр кончается раньше намеченного часа — Фучик
166

тотчас предлагает: «Давайте на Чирчик!..» Посещение тек¬
стильного комбината оказалось коротким— Фучик снова:
«После обеда — на Чирчик!..» Он сам говорит, что матери¬
ала уже «хоть книгу биографий пиши», но его все тянет и
тянет к строительным лесам и котлованам.
Однажды, поздним вечером, мы возвращаемся из пар¬
ка, где на этот раз драматический театр имени Хамзы по¬
казывал на своей открытой сцене новую постановку «Гам¬
лет».
Театр всегда производит на Фучика огромное впечатле¬
ние. Он сам с детства играл в спектаклях любительского и
полупрофессионального театров. Его отец — пльзенский ра¬
бочий— по вечерам превращался в оперного певца, актера,
выступал на настоящей сцене, ездил даже на гастроли и,
случалось, брал сына с собой. Часто посмеиваясь над сво¬
им «блестящим прошлым», Фучик все же как-то по-осо¬
бенному следит за игрой актеров —кажется, он живо пред¬
ставляет себя на их месте, в той жизни, которую они ведут
сейчас на сцене. Видимо, он глубоко верит во все происхо¬
дящее на подмостках... Так и в этот вечер он непрерывно
следит за Хидоятовым — Гамлетом. Он сжимает руку со¬
седа и чуть приподымается, когда звучит голос нежно-пе¬
чальной Офелии — Сары Ишантураевой. Он сам, кажется,
перевоплощается в принца датского. И когда опускается
занавес, взволнованный, произносит:
— Нет, это, пожалуй, лучший Гамлет, какого я видел!..
А в антракте Юлек прислушивается ко всему, что рас¬
сказывают об этих двух молодых людях и о их режиссе¬
ре — Уйгуре. Да, они только что закончили студию в Моск¬
ве, специальную узбекскую студию. Раньше здесь играли
по-иному, и женские роли играли только мужчины...
А учились все они у лучших актеров Художественного,
167

Вахтанговского, других московских театров... А Сара — о,
это редкая женщина, тонкий, чуткий, умнейший человек..,
И она из очень бедной семьи... Если бы она вам рассказа¬
ла, как ее голодная мать — вдова с четырьмя детишками —
отдала ее совсем чужим людям и навсегда... И эти люди
были тоже очень бедны, но еще и бездетны в придачу...
Если бы она вам рассказала, как однажды летней ночью
отчим с узлом, а за ним, сгорбившись под грузом, мачеха,
а вслед за ними она, Сара, и еще кот — позади по дорож¬
ке, проложенной лунным светом, под шелест серебрящих¬
ся тополей, безмолвно уходили из родного Янгикука в
Ташкент... Потому что басмачи жить не давали... Потому
что голодно было... Потому что там, говорили, новая жизнь
начинается... Если бы она вам рассказала,— а она удиви¬
тельно рассказывает, и на всю жизнь запомнишь, как она
рассказывает,— если бы вы услышали, как ее чуть было
замуж не продали... как она впервые грамоту и книги по¬
любила, обученная русскими ребятишками, с которыми по¬
дружилась на улице, как она бежала в интернат, чтобы
учиться, как впервые выступила на сцене, как играла Джа¬
милю, чья судьба была, кажется, точной копией ее собст¬
венной судьбы... как в студии в Москве и в Ташкенте изу¬
чала такие чужие ей нравы, обычаи, повадку то русских
купцов — чтоб сыграть Катерину в «Грозе», то придворной
знати — чтоб стать настоящей Офелией... И как она пере¬
читывала все, что наппсал Шекспир, все, что написано о
Шекспире, чтоб помочь своему другу Абрару Хидоятову,
который хуже нее знал русский язык, помочь продумать
и понять своего Гамлета... Если бы она вам рассказала...
...И весь антракт, когда мы поглощаем несметное коли¬
чество кок-чая, сидя над журчащим арыком в фантастиче¬
ски освещенной из-под нависших ветвей чайхане парка
168

имени Икрамова, и перед началом очередного действия,
когда мы с любопытством разглядываем женщин-зритель-
ниц — еще в паранджах и чачванах (они все же осмели¬
лись прийти в театр посмотреть Шекспира), и после спек¬
такля, когда мы идем мимо мечети старого города — сло¬
вом, и в этот вечер, когда окружающая жизнь предъявля¬
ет воображению Фучика свои нрава, он снова и снова воз¬
вращается к главной занимающей его мысли, к тому, что
и послужило, очевидно, причиной его неудержимого стрем¬
ления сюда, в Среднюю Азию:
— Нет, понимаешь, здесь наглядней всего видно, как
растет человек при социализме, хоть ставь его, как ребен¬
ка, к двери и отмечай: сегодня на целый Чирчик вырос,
завтра — вот на такой спектакль, послезавтра...— Фучик
смеется:— Только где найдешь такую дверь? — Некоторое
время он идет молча, потом добавляет: — И знаешь, что
еще? Только здесь видишь, что значит опыт русского на¬
рода, что значит помощь русского рабочего.
Когда мы входим к себе, Фучик говорит:
— Пожалуй, я еще попишу немного...
Он вынимает из чемодана и раскладывает на круглом
столе гостиной книги, блокноты, стопку бумаги, нарезан¬
ной по любимому им образцу — небольшими листками, и
садится писать.
Антоныч — на диване, который служит в нашем об¬
щем двухкомнатном номере постелью для Фучика,— про¬
сматривает местную прессу. Тишина. На свет низко опу¬
щенной лампы в большом желтом абажуре слетелась мош¬
кара, и только ее назойливое жужжание нарушает эту ра¬
бочую тишину в поздний ночной час.
Некоторое время Фучик пишет залпом: хорошо проду¬
манная вступительная часть очерка дается ему легко. По¬
169

том он останавливается, начинает листать блокнот, окли¬
кает Драгана и о чем-то спрашивает, достает издания Гос¬
плана УзССР, вспоминает о бригаде землекопов из Ферга¬
ны... И вдруг — отодвигает бумагу, решительно завинчи¬
вает ручку: нет, он писать еще не может. Он должен еще
раньше съездить в Самарканд. Там все-таки история наро¬
да наглядней видна. Он должен посмотреть саму Фергану.
Он должен побыть там хоть день, поговорить со старика¬
ми, увидеть природу, дома, быт. Он должен...
— Я не могу писать об этой их работе-празднике, не
зная их будней. Значит, надо ехать дальше.
Спустя много дней Фучик читает нам главку из очерка,
первые слова которой до сих пор еще звучат в моей памя¬
ти: «...Если ты любишь человека вообще, ты полюбишь и
этот край, в котором увидишь всю силу людей, их творче¬
ские способности в полном зените».
А до этого — мы снова отправляемся в путь...
3.	В САМАРКАНДЕ	...Секретарь Самаркандского гор¬
кома партии огорчен:
— У вас всего два дня? Мало,
очень мало! Придется вам посмот¬
реть только самое главное: во-первых, Республиканскую
больницу, это лучшая больница в Узбекистане; во-вторых,
университет; в-третьих, шелкомотальную фабрику «Худ-
жум», там работают представители семнадцати националь¬
ностей, главным образом женщины, у них целый комбинат
обслуживания — столовая, ясли, школа, клуб... Потом —
кожзавод. И хорошо бы еще хоть в один наш колхоз по¬
ехать!
Фучик поднимает голову, отрывает глаза от блокнота,
170

где записывал этот план, переглядывается с Антонычем,
хочет что-то сказать, но, видно, не решается. А тем време¬
нем секретарь, человек занятой, обняв обоих за плечи и
провожая к дверям, уже произносит напутственно:
— Вот вам товарищ из горкома, он все организует так,
чтобы у вас и минуты не пропало. Будьте здоровы,
друзья!
И действительно — в эти два дня у нас не пропадает ни
одной минуты даром. Как мы ни мечтаем высвободить се¬
бе часок-другой, чтоб просто посмотреть город, это не по¬
лучается.
А Фучик еще в Москве собирал и завлекал нас фотогра¬
фиями памятников старины Самарканда. В Третьяковской
галерее с особенной внимательностью разглядывал средне¬
азиатские работы Верещагина. В дороге мы знакомились с
историей самаркандских достопримечательностей. Сиби-
Ханым, Шахи-Зинда, Улуг-бек — не сходили с уст Юлека.
Вслух читали дневник Тамерлана... Как же, побывав здесь,
в его столице, не увидеть мавзолея, где он похоронен, двор¬
ца, усыпальницы его жены, соратников и потомков, по¬
строенных им мечетей, медресе, древней обсерватории!
Но куда там... В шесть часов утра подходит машина и
везет нас на фабрику «Худжум». Фучик, как всегда, увле¬
ченно беседует с работницами в цехе, в столовой, в поли¬
клинике, в клубе. Ему трудно оторваться от них. Мы
окликаем его — пора дальше, в поселок, оттуда, возможно,
успеем сегодня же на завод, тогда завтра, может быть,
удастся попасть и в старый город... Но нет, он оборачи¬
вается и, напротив, подзывает нас:	«Вы	послушайте
только...»
Товарищ из горкома уже не может скрыть своего не¬
терпения — он уже не успеет показать нам всего, что ре¬
171

комендовал посмотреть секретарь. А от Фучика по-преж¬
нему слышишь только: «Подожди минуточку... Одну се¬
кунду... Сейчас...»
Потом спешим на кожзавод, оттуда — в квартиры рабо¬
чего поселка. Больница, университет и колхоз поглогцают
весь следующий день. Вечером, прямо из колхоза, мчимся
на вокзал, не заезжая в гостиницу: заботливые товарищи
обещали доставить к поезду наши вещи и билеты.
Фучик угрюм. Стремительный «газик» подбрасывает
нас на колдобинах, мотает из стороны в сторону. Но Фу¬
чик умудряется не сводить глаз с раскрытого тома Семе-
нова-Тян-Шанского (мы ночему-то захватили с собой эту
книгу) — в полутьме, конечно, ничего не разглядеть, одна¬
ко печально-обреченный взгляд Фучика не может ото¬
рваться от снимков все тех же Шахи-Зинда, Биби-Ханым,
надгробного камня на могиле Тамерлана... Он вспоминает,
что камень этот — темно-зеленый. Драган насмешливо по¬
глядывает на него. Фучик отвечает грустной улыбкой:
«Сами виноваты, ничего не поделаешь!» До чего же им
обоим хочется сейчас забыть о графике путешествия, об
обещании поспеть в Ташкент к открытию I съезда жен¬
ской молодежи Узбекистана и о многом другом. Но оба —
люди слова: в Ташкенте ждут. Придется, как говорит Фу¬
чик, посидев у полного стола, уйти не солоно хлебавши.
До отхода поезда осталось еще сорок минут. Машина
мчится. Но вдруг — о радость! — «газик» застопорил, за¬
скользил вправо задним колесом и остановился поперек
дороги.
Никому еще, наверное, не приходилось видеть у людей,
потерпевших хоть небольшую, но все-таки аварию, таких
оживленных, освещенных надеждою лиц. Фучик, до этой
минуты неразговорчивый, теперь почему-то смеется, пред¬
172

лагает всем закурить, подхватывает под руки Антоныча и
товарища из горкома, рассказывает им какую-то смешную
историю.
Время от времени он и Антоныч спрашивают, разумеет¬
ся: успеем ли мы за сорок минут, за тридцать, за два¬
дцать, не опоздаем ли? Но перемену в их настроении заме¬
тил даже водитель. Он украдкой подмигивает нам, отлично
понимая, в чем дело. И к негодовапшо нашего спутника из
горкома — слишком долго меняет покрышку да еще за¬
чем-то проверяет мотор...
Мы влетаем, наконец, на опустевший уже после отхода
поезда перрон. Товарищи, которые пришли с цветами нас
проводить, приготовились утешать своих незадачливых го¬
стей. Но гости выглядят вовсе не такими уж огорченными.
Они еще в машине прикинули, что если и не удастся по¬
спеть к открытию съезда девушек, то остальное, во всяком
случае, можно будет наверстать потом. Зато они все-таки
увидят легендарную старину. Теперь даже прокуренный
коридор вокзала и маленькая комнатушка с тремя жест¬
коватыми постелями в самаркандской гостинице (наши но¬
мера оказались уже занятыми), даже холодный поздний
чай в столовке — все вызывает приливы неудержимого
веселья.
Оставив еще с ночи свой чемодан в бюро хранения, мы,
как сбежавшие с урока школьники, на следующий день с
рассвета до позднего вечера ходим по площадям и закоул¬
кам старого города.
— Нет, ты только посмотри! И этого я мог не увидеть!
Как бы я тогда писал о Средней Азии?! — Фучик стоит, но
сводя глаз со сказочно-сверкающих голубых куполов, что
венчают Шахи-Зинда, подходит вплотную к каждой стен¬
ке, по-детски пробует рукой цветную вязь фантастически

переплетающихся орнаментов и надписей на майоликовой
облицовке. В земле, затоптанный, лежит обломок, фиоле¬
товый и желтый в голубых разводах,— Фучик, как ма¬
ленький, оглядывается, носком выворачивает его, подни¬
мает, вытирает носовым платком и кладет в карман. Анто¬
ныч тоже не прочь сунуть в карман такой сувенир...
Еще в первые годы войны эти пестрые обломки лежали
у нас на письменном столе ярким напоминанием о тех
чудесных днях.
...Потом мы долго сидим в чайхане на площади Реги-
стана. Оттуда особенно четко видны в искрящемся голу¬
бом небе сиренево-голубовато-желтые, все утончающиеся
кверху, минареты.
Спускаясь в гробницу Тамерлана, Фучик берет у маль-
чика-ироводника керосиновую лампу и держит ее так,
чтобы видно было, как просвечивает молочно-белый мра¬
мор стен. Разглядывая узорчатые персидские письмена на
темной надгробной плите хромого Тимура, он немного пе¬
чально, немного насмешливо повторяет полюбившиеся ему
строки из Омара Хайяма:
...Я к гончару зашел.
Он за комком комок
Клал глину влажную
На круглый свой станок.
Лепил он горлышки
и ручки для сосудов
Из царских черепов
и из пастушьих ног.
...Поезд медленно отходит от темной, немноголюдной
станции Самарканд. Фучик стоит у окна. Он говорит:
— Ты подумай только, какою огромной ощущают здесь
174

узбеки свою новую жизнь, если такое великое искусство,
такую великую культуру прошлого они не сочли достаточ¬
но большою, чтоб показать ее нам — ну хотя бы среди
всего самого важного в городе...
4.	У ТАДЖИХОН	Они распахнули дверь: усталые, в
ШАДИЕВОЙ	пыли, оттягивая от вспотевших
В ФЕРГАНЕ	тел прилипающий шелк рубашек.
И первые слова их были произне¬
сены почти дуэтом:
— Можешь пожалеть! Один раз осталась дома (домом
назывался теперь наш гостиничный номер в Ташкенте) и
самое интересное прозевала. Самое важное! — Это сказал
Фучик.
Антоныч тоже не пожалел соли на рану:
— Нашла время болеть! Ты бы только посмотрела на
эту женщину: Петр великий в юбке — энергичная, умная,
лукавая...
За последние недели мы уже повстречали здесь немало
славных людей, а такого восторга еще не бывало. Должно
быть, мне всерьез не повезло. Поездка в Фергану к Таджи-
хон Шадиевой захватила моих спутников так, что думать,
говорить, даже шутить они могли теперь только о ней.
— Маленькая вроде. Две черные косички из-под тюбе¬
тейки, а командует, заботится, обдумывает, будто никогда
ничем другим и не занималась...
— И как она разговаривала со стариком — председа¬
телем в чайхане — послушно и властно... И все это одно¬
временно!..
— А как она распоряжалась насчет детского сада!..
— А как хлопок проверяла!..
175

Друзья уже вдоволь наплескались над умывальником,
попеременно поливая один другому затылки из большого
белого кувшина. Несмотря на поздний час, они принялись
за свои любимые крепко поперченные ломтики помидоров,
прикрытые тонкими колечками лука, и заказали обяза¬
тельные манты. С пловом вдобавок. Но удивление их, и
радость, и снова удивление никак не истощались.
— А она-то, она... решила сбежать от гостей... Мы в
политотдел, а хозяйка... в колхозы... Хватит, мол, с нас и
заместителя ее...
— Но ведь ей действительно надоели, наверно, все эти
репортеры, фотографы, писатели. Как нам мухи в Самар¬
канде. А тут еще какие-то подозрительные иностранцы...
Фучику очень смешно. Он должен подробнейшим обра¬
зом рассказать, вновь увидеть, вновь пережить романти¬
ческую погоню за первой у нас в Союзе женщиной — на¬
чальником политотдела, членом бюро ЦК Узбекистана,
ЦИК СССР, знаменитой Таджнхои.
— Но ничего, мы тоже не дураки...— У Фучика появи¬
лись даже интонации восточные, и совсем уж по-восточно¬
му поводит он округло растопыренной ладонью. — Мы
посадили с собой в машину этого заместителя и все вместе
помчались по ее следу. В одном колхозе нет. В другом —
нет. В третьем догнали...
Фучик доволен, очень доволен, хотя начало вышло,
кажется, не совсем удачным.
— Думаешь, она рада была гостям? Нам-то она, конеч¬
но, улыбнулась, но на заместителя метнула такой
взгляд!..— Фучик хохочет. Он и на этот раз не прочь шут¬
ливо похвалиться, будто у его глаз есть нечто вроде боко¬
вого видоискателя — не смотрят, кажется, а все видят.—
Зато,— продолжает он,— когда я поддел Таджихон с этим
176

ее соревнованием, с заявлением в ЦК на собственного му¬
жа, тут уж официальную любезность смело как тайфу¬
ном... Ничего от нее не осталось!
Такие слова прозвучали бы совсем уж хвастливо,
если бы в них не ощущалось столько почти детского удо¬
вольствия. И как было не радоваться?
Уже сколько дней в Ташкенте, в Самарканде, снова в
Ташкенте нам рассказывали об этой удивительной жен¬
щине. Говорили парни и девушки, русские и узбеки, те,
что только слушали ее на собраниях, съездах, и ближай¬
шие друзья. И хотя стоял в те дни в зените мирный
1935 год, от рассказов о ней веяло семнадцатым, опасно¬
стями борьбы, отвагой, романтикой и искренней прямо¬
той революции.
— Таджихон Шадиева? — говорил один наш знако¬
мый.— А вы знаете, какой она была всего лет десять — две¬
надцать назад? Ее отец, шахтер, вынужден был продать
Таджихон восьмой женой богатому табибу. Кажется, за
пару сотен рублей и мешок муки, если не меньше... А ей
тогда было всего двенадцать лет. И муж запер ее. Даже
родную мать не пускал к ней. Босую сестренку ей разре¬
шили по снегу привести к себе домой уже только тогда,
когда мать умерла от голода... Рабыней была!.. А теперь...
Фучик слушал этот рассказ, заинтересованно погляды¬
вал. Гарем! Восьмая жена! И член бюро ЦК Узбекистана...
Кое-что записывал, все — запоминал. И потом удивлялся.
— Таджихон Шадиева? Знаете, как она паранджу сня¬
ла? — рассказывала одна из подруг Таджихон.—Это было
на Шестом съезде комсомола, в двадцать четвертом... Она
уже была активисткой тогда... И грамоте училась, но в
Москву-то она поехала еще в парандже... И муж ее сопро¬
вождал... Боялся отпустить одну... Таджихон повели в
7 И. Радволина
177

президиум — она должна была преподнести съезду зна¬
мя — закрытую еще, в парандже. Она поднялась на сце¬
ну, а в зале закричали: «Откройся! Откройся!» Она села.
А рядом, в президиуме,— Крупская. Уговаривает ее все
время: «Снимите паранджу... Ведь люди волнуются. За¬
чем вам закрывать лицо? Вы такая молоденькая, а здесь
все свои...» Но выступать Таджихон пошла все-таки со
спущенным чачваном. Начала говорить... а знаете, как она
увлекается, когда говорит!..
Мы уже слышали, что Таджихон Шадиева — отличней¬
ший оратор, горячий, искренний, остроумный. И в кино¬
хрониках тех дней нередко можно было увидеть ее то на
трибуне съезда, то среди убирающих хлопок на полях
Ферганы. Уже в юнгштурмовке, в кепке. Но Фучик пере¬
спросил, и подруга ее продолжала свой рассказ:
— Когда Таджихон дали слово, она так заволновалась,
так заволновалась... стала рассказывать о своем детстве.
Подняла знамя, увлеклась... И все еще закрытая чачваном,
все еще... Тогда кто-то сзади сдернул паранджу. Таджихон
испугалась, закрыла лицо рукой, замолчала,— сколько не¬
знакомых мужчин в зале! — но все аплодировали, привет¬
ствовали ее. Встали со своих мест. Записки посыпались.
А Надежда Константиновна читала ей и приговаривала:
«Вот видите, как хорошо, как все радуются...»
Нам говорила это подруга Таджихон, русская девушка,
отвечая на настойчивые расспросы Фучика. Она давно уже
жила в Узбекистане. Прищурив глаза и задумчиво погля¬
дывая на нас, она качала головой:
— Не-ет, вы, наверное, и не представляете себе, что
означало здесь... тогда!., снять паранджу... Это ведь на¬
стоящая революция. Женщина по законам мусульманской
веры, по шариату — это только собственность мужчины.
178

Как ишак, как верблюд. Он покупает ее. Он может кормить
ее, может оставить и без еды. Может запороть до смерти,
может заставить работать с утра до ночи, может еще одну,
еще пять жен завести — только бы денег хватило, может вы¬
гнать... Он все может, а она должна слушаться и молчать.
И муж Таджихон был такой. Хотя на людях он притворял¬
ся прогрессивным человеком, и речи об освобождении про¬
износил... И в партию вступил... Но по дороге со съезда он
заставил Таджихон опять надеть паранджу и, когда при¬
ехали в Фергану, снова запер ее. А Таджихон уже испро¬
бовала, что значит свобода. Теперь она тайком отправила
письмо в областной комитет... И стала так воевать за Худ-
жум!.. Вы знаете, что такое Худжум?..
О том, что это узбекское слово вбирает в себя весь по¬
рыв, все опасности, всю находчивость, все страсти борьбы
женщин Востока за свое человеческое достоинство, за пра¬
во быть человеком, за простейшее раскрепощение, нам уже
не раз говорили. А больше всего — на шелкомотальной
фабрике в Самарканде, которая так и называется «Худ¬
жум». Она, эта фабрика, была ведь главной «виновницей»
того, что мы чуть было не уехали из бывшей столицы Узбе¬
кистана «не солоно хлебавши», не повидав ее старины...
А в двадцатых годах за то, чтоб обосновать у себя такое
большое для тех времен предприятие и дать наконец жен¬
щинам возможность самостоятельпо встать на ноги,— по¬
спорили несколько районов этого края. Говорят, что даже
сам председатель ЦИК ферганец Ахун Бабаев ревниво не
желал уступить такой радости самаркандцу — секретарю
ЦК Акмалу Икрамову. И там, на фабрике «Худжум», в
клубе фабрики кажется, секретарь парткома говорил нам:
— А на Таджихон-опа сколько раз покушались, стре¬
ляли в нее, засады устраивали. Об этом и вспоминать
7*
179

страшно. Вы слышали, как она выступала общественным
обвинителем на суде?.. Курбаши избили тогда — в два¬
дцать седьмом это было — нашего агитатора. Полумертво¬
го сунули в бочку и написали на ней свой ультиматум:
«Женщин вернуть под паранджу,
снять запрет с калыма,
закрыть женские школы,
запретить женщинам работать в Советах...»
Они еще напали тогда на милицию и затеяли восстание.
Семьдесят два человека судили мы тогда. А Таджихон-опа
выступала обвинителем. И каким обвинителем!.. Все в зало
плакали. Вы должны обязательно поехать к Таджи¬
хон-опа...
Мы уже знали, что приставка «опа» выражает по-уз¬
бекски высокую степень уважения к той, о ком говорят.
Так называют обычно старшую сестру, почитаемую в ро¬
де... И здесь на «Худжуме» нам была рассказана очеред¬
ная — страшная и романтическая — история все о той же
Таджихон. А Фучик слушал, записывал, конечно, пере¬
спрашивал и снова слушал.
Одно время рядом с домом Таджихон прижился какой-
то блаженненький. А может быть, и тихий сумасшедший.
Он взбирался почему-то на деревья, на забор, воображал,
будто скачет верхом на лошади; ободранный, несчаст¬
ный — пел печальные песенки и всегда голодный бродил
вокруг ее дома. Таджихон жалела его. Она попросила мать
кормить беднягу, дать ему халат какой-нибудь, рубашки,
защищать от мальчишек, которые приставали к дурачку,
приголубить.
А несколько месяцев спустя органы безопасности на¬
ткнулись на следы одной из подпольных организаций. Баи
180

и муллы задумали ни много ни мало, как свергнуть новую
власть с ее Худжумом. И подзадоривали эту организацию
мусульманские центры зарубежного Востока.
Ко всеобщему удивлению махалы и самой Таджихон,
нить расследований привела и к блаженненькому. А на от¬
крытом суде выяснилось, что он — религиозный фанатик,
что ему велено было проследить за Таджихон и покончить
с ней. Фанатиков, очевидно, приводили в ярость успехи
молодой женщины: неузнаваемая, пользуясь паранджой на
этот раз как прикрытием, она проникала на женские по¬
ловины одного кишлака, другого, одной махалы, другой и
за песнями, за танцами умела многое объяснить. Недаром
ведь после ее отъезда девушки, а нередко и их матери бро¬
сали в костры свои черные чачваны, становились несго¬
ворчивыми, обращались за помощью в сельсоветы...
На суде блаженненький пренорАмально признался: Тад¬
жихон была очень добра, у нее такое хорошее сердце, она
так жалела его, так защищала, и он попросту не смог за¬
ставить себя убить ее. Хотя собирался это сделать и ему
было действительно поручено такое...
Это рассказали нам в Самарканде. А потом мы верну¬
лись в Ташкент. И в тот же вечер встретились с двумя
выдающимися актрисами... Они только что пели, танце¬
вали и так обрадовали Фучика своим исполнением веду¬
щих ролей в национальной опере «Фархад и Ширин». Обе
они здесь же за кулисами, вспоминая о своем голодном
детстве, совсем уж неожиданно заговорили все о той же
Таджихон. Оказывается, к ней пришли когда-то матери
этих девушек рассказывать о своих мытарствах, и она за¬
беспокоилась, сама повела их в интернат, сама потом на¬
вещала их, к себе брала, следила за успехами...
Фучик слушал и спрашивал:
181

— А она что, родственница вам? Вы были соседями?
Нет? Совсем не знали ее раньше?!
Потом с утра и до вечера мы сидели на I съезде деву-
шек-ударниц. Одна из них — пышная красавица — особен¬
но поразила воображение Фучика. Она расхаживала по
фойе самая нарядная, царственно важная — в новехоньких
резиновых блестящих ботах поверх ботинок, в фиолетовом
бархатном салопе поверх солнечно-пестрого платья, из-под
которого еще белели кружева, в цветастом шерстяном плат¬
ке, короной поднимавшемся над тюбетейкой. И все эти
наглядные символы изобилия вместе с наивной гордостью
многослойно окутывали ее в знойный октябрьский день,
когда простая рубашка с короткими рукавами казалась
моим спутникам слишком большой данью цивилизации.
Походкой, статью, нарядом эта девушка точно говори¬
ла всем: «Смотрите — вот что дала мне моя работа, вот ка¬
кая я теперь богатая, умелая, свободная, самостоятельная
и опять-таки богатая!» Во всяком случае, именно это про¬
читал Фучик в ее взгляде, мило пошутил по такому поводу
и спросил парнишку-журналиста, что вышел с нами из за¬
ла во время перерыва, нельзя ли познакомиться с девуш¬
кой. Но паренек, поглядев на нас, кажется, заподозрил в
Фучике некоторое пристрастие к экзотике. Он усмехнулся
и сказал: «Разумеется, можно это сделать. Хоть сейчас.
Воля гостя — закон! Но чрезвычайно интересно будет по¬
говорить, например, вон с той девушкой — она агроном, и
еще вон с той — она бригадир, и еще с другой — с пара¬
шютисткой. А совершенно необходимо нам встретиться и
побеседовать с Шадиевой». И тут же серия не то расска¬
зов, не то легенд о Таджихон дополнилась еще одной, не¬
много смешной и очень характерной для тех времен. Пожа¬
луй, она-то и заставила моих друзей, не откладывая боль¬
182

ше поездку, на следующий же день помчаться в Фергану.
А рассказал нам паренек вот о чем.
Таджихон была в это время начальником Ферганского
политотдела. Ее муж — не тот, конечпо, что пытался снова
запереть ее после комсомольского съезда, а новый, настоя¬
щий друг и товарищ,— был начальником соседнего полит¬
отдела, маргеланского. Недавно еще они вместе учились в
Москве, а теперь — рядом работали. Но Таджихон азарт¬
на. И она вызвала мужа и его район на соревнование: кто
из них добьется большего достатка для своих колхозников.
Заключили договор. Заговорили об этом договоре в газе¬
тах. Начали проверять друг друга. Со страстью проверять,
а может быть, и с пристрастием. Ничего не поделаешь, за
последние годы ни один из них не привык уступать в пер¬
венстве. Как известно, источник всех богатств в Средней
Азии — это вода. Есть вода — будет хлопок, виноград, хлеб,
все будет. Не хватит воды — все может погибнуть. А воду
здесь то пропускают из каналов по густо ветвящимся ары¬
кам, то придерживают. Вот тут-то и разрослось яблоко
раздора.
Ирригационная сеть Ферганского района проходила
частично по соседнему, маргеланскому краю, где работал
муж Таджихон. А каналы, дававшие воду маргеланским
арыкам, частично проходили по полям Ферганского рай¬
она, о котором пеклась Таджихон сама. И Таджихон па-
чало казаться, будто ее муж...— мужчины, они всегда счи¬
тают себя хозяевами положения!..— ей начало казаться,
что муж обделяет водой колхозников Ферганы и, пожалуй,
слишком щедр к своим маргеланцам. Возможно, и ему при¬
ходило на ум такое же: а вдруг горячая Таджихон, кото¬
рой так хочется, чтоб именно ее район оказался лучшим из
лучших, удерживает лишнюю влагу для своих — для фер-
183

ганцев... Спор разгорался. И когда они, усталые, измучен¬
ные, возвращались ночью домой, он вспыхивал с особой
силой. Спор уже перекочевал, как рассказывали, и в гор¬
ком, и в обком... Там, говорят, хотели шуткой успокоить
ретивых соревнователей-супругов, но ничего не выходило.
Таджихон нужна была справедливость. Ей всегда и везде
нужна справедливость! «Знаете, какая она справедли¬
вая?!» И никаких скидок на личные отношения! Ведь не
за себя хлопочет, за людей! А когда за людей — тут уж она
готова была, конечно, пожертвовать не только миром в
семье... Таджихон написала в ЦК — пусть наверху разбе¬
рутся. Она-то может страдать. Она может переживать, но
на компромиссы с совестью ни за что не пойдет! И своих
дехкан в обиду не даст! Даже собственному мужу!
Слушая эту историю, Фучик хохотал до упаду, а потом
задумался:
— Вот видишь, совсем новый конфликт в семье! Совсем
необычная драма! Нет, это здорово! Оказывается, не толь¬
ко любовь, ревность, личные страсти могут довести чувства
до такого накала!.. Оказывается, главным арбитром в се¬
мейном споре может стать...— Фучик опять засмеялся,—
может стать Центральный Комитет! Оказывается, личное
счастье, счастье ее семьи может для нее сейчас быть на¬
столько менее важным, чем счастье всех тех людей, кото¬
рые ей доверены...—Но вдруг Юлек усомнился: — Цослу-
шай, а что, если она просто не любит мужа, а?.. А если...
Нет, медлить больше нельзя. Завтра едем в Фергану, уви¬
дим эту Таджихон... Обязательно увидим...
И на рассвете они тронулись в путь. И, кажется, не
случайно ее не застали. Гонялись по колхозам. А когда
догнали наконец, она вроде не пожелала по-настоящему
разговаривать с ними. То есть говорить-то она говорила, но
Ш

думала перехитрить, показать хлопок, сады, привести в
одно правление, в другое, в ясли, в чайхану, к кому-нибудь
из колхозников домой и отделаться официальной програм¬
мой приема почетных гостей. Как же было теперь не похва¬
лить себя за такую превеликую победу над ее женским лу¬
кавством?!
— Я поддел ее этим самым заявлением на мужа: прав¬
да ли, что самой ей силенок не хватило справиться дома,
так она тяжелую артиллерию —^ЦК на помощь позвала?
Она расхохоталась. Ты бы посмотрела, как она хохочет!
И тут уж мы заговорили совсем как свои люди... Мы объ¬
яснили ей, насколько важно, чтоб рабочие у нас поточнее
представили себе жизнь таких людей, как она. Она ведь
умна и, кажется, настоящий коммунист. Она все поняла,
и разговор пошел просто человеческий.
Таджихон повезла гостей к себе домой, пообедать. И ко¬
нечно, пловом кормила. А плов начинают обычно готовить
в тот момент, когда гость входит в дом. И готовят его об¬
стоятельно, не торопясь. И едят его тоже с чувством, с
толком, с расстановкой. При этом можно и поговорить
всласть, и поделиться, и выспросить, и обменяться сообра¬
жениями.
Мои спутники отправились потом с Таджихон и в ма-
халу, где она родилась. Здесь же, в Фергане. Я была там
позднее. Это — маленький тупичок в старом городе с глу¬
хими высоченными глиняными стенами дувалов. Она пока¬
зала им свой дом. И плоскую Крышу дома соседей — туда
она девчонкой частенько забиралась, чтоб украсть высу¬
шенный на горячем солнце ломоть лепешки. Семья ее жи¬
ла впроголодь. Мать варила похлебку из травы, которую
собирали ребята, и заправляла ее скупой горстью муки.
А в особо везучие дни покупала на базаре хвост барана!
185

Право же, судя по лицу рассказывающего, даже вообра¬
жаемый вкус этого супа и этого хвоста бараньего далеко
не радовал Фучика.
Таджихон рассказала еще своим гостям, какой «бедо¬
вой» она была в детстве. Так Фучик и повторил: «Бедовой».
«Между прочим, это и сегодня совсем не трудно предста¬
вить себе! Совсем не трудно — только погляди на нее!»
Ее прозвали в махале «мальчишкой». И больше всего на
свете она ненавидела богатых ребят. «Ты бы поглядела,
как она это говорит!» Не могла видеть на ком-нибудь из
них новое платье, халатик,— подбежит, вымажет, выва¬
ляет, разорвет — чтобы не слишком гордился!.. Видно,
очень трудно было матери улаживать ухарства своей
дочки — и это, кажется, особенно пришлось по душе
Юлеку.
Таджихон показала своим гостям, где жили эти ребя¬
та — сын муллы, дочь лавочника... И рассказала, как отсю¬
да, из махалы, решили изгнать ее родителей, чтоб не позо¬
рили соседей. Отец работал в те годы на шахте в Кызыл-
Кие. И жил там же. И потому не мог посещать мечеть в
Фергане. А махала — она ревностно следила за религиоз¬
ным усердием и добропорядочностью своих соседей-прихо-
жан. Так требовал мулла. Невесело было семье Таджихон
перебираться с насиженного родного места на шахты, в сы¬
рую землянку. Невесело было матери ее уходить на целый
день, разыскивать в поле мышиные норы, чтоб обнаружить
там хоть немного зерна и подкормить ораву детей — мал
мала меньше... У них и надеть-то было — одна пара галош
на семерых.
Должно быть, Таджихон вспоминала обо всем этом
очень подробно и очень печально. Рассказ Юлека звучал
так же.
166

— А представь себе такую картину,— говорил он.—
Ее старшую сестру пришел сватать жених. Он не знал, что
сестра уже сосватана, и принес гору лакомств. Таджихон
как увидела конфеты и печенье на скатерти, на полу, так
не смогла больше с места сдвинуться. Тут-то жених и при¬
смотрел ее для себя. Выплатил отцу калым за младшую —
увел, запер ее... Одну запер... Ты представляешь себе?!
Юлеку очень важно, чтоб каждый, кто слушает его, и,
должно быть, каждый, кто прочтет позднее то, что он на¬
пишет, мог представить себе горе девочки: она привыкла
бегать с ребятами по махале, болтать с ними. А тут сиди с
утра и до ночи одна... маленькая... обездоленная... и раз¬
говаривай сама с собой...
Он повторяет:
— Сама с собой... Может быть, поэтому ее так завлекла
грамота и слухи о русских женщинах, которые ведут со¬
всем иную жизнь... и слухи о том, что и она могла бы жить
иначе. Она и ее подруги...
На второй, на третий день после поездки в Фергану,
куда бы мы ни ходили, где бы мы ни бывали, размышления
вслух о Таджихон сопутствуют нам. Размышления и еще
больше — выспрашивания. Ведь сама-то она на рассказы
о своих геройствах не слишком щедра была. У нее, как
написал позднее в своем очерке Фучик, «теперь... другие
заботы, которые отгоняют воспоминания: колхозу нужна
новая школа, в районе идут испытания нового сорта хлоп¬
чатника...».
И все-таки, услышав что-нибудь новое о ней, неожидан¬
но-волнующее, Фучик обижается:
— Ну подумай, и этого она не говорила нам: в ЦК
ведь уже однажды написали даже некролог о ней. Похо¬
ронная комиссия была назначена...— И рассказывает толь¬
187

ко что услышанное в редакции или в горкоме. И садится за¬
писывать о том, как за упрямую голову Таджихон духовен¬
ство тайком назначило вознаграждение. И не малое. И в
канун Октябрьских праздников двадцать восьмого или два¬
дцать девятого года возле той самой фабрики «Худжум»
убили девушку, одетую так же, как Таджихон. И поторо¬
пились распустить слух, что убита именно она. Только слу¬
чайность спасла тогда Таджихон. Она выехала пораньше
намеченного, чтоб поспеть еще в махалу и оттуда уже в го¬
родской театр к праздничному торжественному собранию.
На похороны этой девушки вышел весь город. А пойман¬
ные убийцы признались, за кем они охотились.
Очерк о Таджихон для «Руде право» Фучик писал дня
два — по утрам. Накануне отъезда из Ташкента. Часов с
ияти-шести, как обычно. Пока мы приводили в порядок
номер, просматривали газеты — московские, местные, пе¬
ребирали накупленные за это время книги, чтоб отправить
их в Москву почтой. Очерк, кажется, не давался Юлеку.
Он жаловался, что тонет в материале, и даже раздраженно
спрашивал:
— Почему у вас говорят, что каши маслом не испор¬
тишь?
Он дал просмотреть несколько листков Антонычу. Анто-
нычу понравилось, а Юлек отбросил написанное и начал все
сначала. Потом вслух читал нам. Многое из того, что он
так взволнованно перебирал в своей памяти все эти дни,
сюда не вошло. Пожалуй, большая часть. Даже то, что
Юлека особенно трогало в Таджихон. Остались лишь кон¬
туры ее жизненного пути. Очень четкие, как и вся она,—
стремительные, но все-таки только контуры. Юлек читал
188

нам и посматривал, перевернул последнюю страничку в
блокноте и опять посмотрел. Очевидно, заметил во взгля¬
дах своих слушателей некоторое недоумение. Резко под¬
нялся из-за стола, подошел к нам, перелистал газету, опять
вернулся и очень взволнованно сказал Антонычу:
— Ты думаешь, что раньше было лучше? Думаешь,
здесь я главного не сказал? Нет, главное придется оставить
для книги. Придется. Разве на нескольких страничках рас¬
скажешь про эту удивительную женщину? И так, чтобы
люди из совсем другого мира могли увидеть и представить
себе ее живою и поверить? Ведь без подробностей не пой¬
мешь, как именно складывается вот такое новое в челове¬
ке. И я бы не понял. И я бы не поверил.— Фучик пожал
плечами, растопырил руки, потряс ими в воздухе.— Ведь
раскрыть надо самое сокровенное: почему, например, этот
секретарь райкома и сегодня еще, кажется, готов разо¬
рвать, растоптать чье-то богатое платье, чье-то показное
богатство? Почему? Почему она и ее друзья так строго и
скромно живут? Потому, что они не знают, что моя^ет быть
жизнь удобней, красивей, или пренебрегают этими удобст¬
вами? Почему она не может видеть бедности без того, чтоб
тут же не постараться помочь? И сама стесняется при этом
жить лучше, чем ее дехкане. Да, стесняется! Как это мо¬
жет быть, чтоб ее душе, именно душе, важней была вода
для арыков, электричество для кишлака, чем ее собствен¬
ное семейное счастье? Ведь я видел, она любит своего му¬
жа. Я-то уж проверил!
В этих словах Юлека опять прозвучало то самое, почти
по-детски лукавое удовольствие: «перехитрил, мол, все
высмотрел!» Но только на секунду. И тут же он снова серь¬
езно, совсем серьезно закончил свою мысль. И кажется,
больше самому себе, чем нам, досказал:
189

— Очень трудно показать в небольшом газетном очер¬
ке, как вырастает личность, как созревает чувство собст¬
венного достоинства, когда человек ставит себе задачу по¬
шире, когда его искренне заботит судьба не только собст¬
венной семьи, а всего общества... И показать так, чтоб по¬
верили, чтоб каждая женщина у нас поверила... чтоб уви¬
дела Таджихон — маленькую, энергичную, красивую, чтоб
представила себе ее глаза, вот такие, немного прищурен¬
ные, и строгие, и веселые, и добрые, и гневные, и пронзи-
тельно-видящие, и смеющиеся, и хитроватые, и с пе¬
чалью — и все одновременно... Чтоб увидела, ты понима¬
ешь, и — поверила... Как я поверил...
Последние слова Фучик договаривал, стоя посредине
комнаты, сложив руки на груди, опустив голову. А взгляд
его блуждал или точнее — остановился где-то совсем дале¬
ко, может быть в Фергане, у Таджихон.
...Статья о ней уже была написана и даже отправлена в
Москву, чтоб оттуда ее переслали в Прагу. А расспросы
продолжались исподволь и прямо, в шутку и всерьез. Вид¬
но, в будущей книге очерков Юлиуса глава о Тадяшхон
должна была занять немалое место...
5.	У ГЕРОЕВ	К станции Пишпек мы подъезжаем
будущего	на рассвете.
РОМАНА	Чем	дольше	длится	наше	путе¬
шествие, тем чаще Фучик расска¬
зывает нам о герое своего будущего романа — Самуэле,
одном из организаторов, теперь — председателе чехосло¬
вацкой коммуны в СССР.
Мы уже во всех подробностях представляем себе этого
коренастого энергичного человека. Мы знаем, что при
190

встрече он обязательно обеими своими широкопалыми ру¬
ками встряхнет наши руки, на мгновенье улыбнется и тут
же засыплет нас невероятно деловой смесью из чешских,
немецких, словацких, венгерских, русских и киргизских
слов, завершив свое воистину интернациональное привет-
стйие возгласом «и хорме!». Фучику до сих пор не уда¬
лось установить лингвистическое происхождение этого воз¬
гласа, к которому Самуэль питает особое пристрастие и
произносит его со множеством всяческих оттенков.
Мы знаем, что у Самуэля каштановые, сильно выгорев¬
шие волосы, что глаза его желтоваты и ходит он немного
сутулясь, вразвалку, тяжеловатой походкой старого масте¬
рового. Мы знаем, что на нем должен быть коричневый,
немало претерпевший на своем веку рабочий костюм и
совсем уже порыжевшая кепка.
— Посмотришь, у него просто никогда не хватает вре¬
мени купить новую! — заверяет нас Фучик.
С особенной гордостью Фучик рассказывает, какой Са¬
муэль ретивый хозяйственник и как он рассматривает все
с точки зрения интересов коммуны. Фучик смеется:
— Вот увидите, он нам сразу же все выложит — и о
пристройке на мебельной, и о том, что не хватает сырья
па суконной, и о каком-то бюрократе из облисполкома...—
Фучик досадует на себя.— Все-таки нехорошо, что я не
выполнил его поручение в Госплане. Но правда ведь, Дра¬
ган, я не мог!
Еще в Москве Фучик показывал нам фотографию семьи
Самуэля. И мы знаем, что у него маленькие детишки и
очень милая жена. Теперь мы узнаем еще, что она умеет
на особый чешский манер откармливать гусей: Фучик
здесь же, в вагоне, демонстрирует нам, как зажимают гу¬
ся между колен, раскрывают его клюв и вталкивают ему в
101

горло один за другим специально сваренные шарики из ку-
курузной муки, проводят потом мягким, массирующим дви¬
жением по шее и груди птицы, сопровождая шарик до
места назначения. Она научила этому способу всех жен¬
щин в поселке, и теперь коммуна гордится не только свои¬
ми сукнами, стульями, кроватями, кожей, но и на ред¬
кость жирными гусями...
Нам уже рассказано так много, что мы начинаем по¬
дозревать — не участвует ли в описаниях Самуэля богатая
писательская фантазия Юлека? Неужели ему в самом деле
удалось все это подметить и понять за те недолгие дни пре¬
бывания во Фрунзе, когда он приезжал сюда с делегацией
в тридцатом году?
Но, странное дело, едва поезд наш подходит к станции,
как мы с Антонычем замечаем тяжеловато шагающую по
перрону, словно давно знакомую, коренастую фигуру в по¬
рыжевшем костюме и, почти одновременно повернувшись
к Фучику, спрашиваем:
— Самуэль?
Повторяется то, что уже было при встрече с доктором
Недведом, и с супругами Т., и еще десятки раз. Юлек ра¬
достно смеется:
—- Ага, узнали? Я ведь вам говорил!
И дальше все происходит, как и предвидел Фучик.
— Так ты в Госплане был? — требовательно допраши¬
вает Самуэль своего друга тут же на перроне.— Понима¬
ешь, хорме, не дают нам расширить мебельную! Сырья,
млувят, нет. Я хотел в ЦК писать, но думаю, йок, надо
Юлко почкать. А ты там млувил?
Фучик горячо оправдывается. Тем временем Самуэль
уже успевает кивком, жестом распорядиться: наши чемо¬
даны увозит подвода, а мы идем по поселку пешком.
192

Вдали, по ту сторону железнодорожного полотна, гро¬
моздятся суровые вершины Ала-Тау. Снежные шапки гор
уже освещены лучами восходящего солнца. Но здесь, в
удивительно ровной долине, еще тонут в синеватой утрен¬
ней тени геометрически правильные линии улиц поселка
Интергельпо.
Широкие, в три створки, окна побеленных домиков,
большие застекленные террасы, остроконечные крыши,
крытые черепицей, аккуратно подстриженные деревья в
палисадниках и вдоль тротуаров — вся эта ухоженность
выдает родство поселка с далеким Западом.
Справа высятся заводские здания. Самуэль кивает:
— Наши! В этом году обеспечим мебелью все киргиз¬
ские семьи, которые переселяются из юрт в дома...
Интергельпо уже проснулось. В трусах, без рубашки,
но в красном пионерском галстуке прошел белоголовый
мальчик, по-чешски покрикивая на сонно бредущих ко¬
ров. Из калитки вышел средних лет мужчина в синем ра¬
бочем комбинезоне, кивнул Самуэлю и быстро направился
к заводам. Спустилась с террасы хозяйка, пригоршнями
рассыпая просо, и начала скликать птицу.
Фучик заметно волнуется. Он снял свой многострадаль¬
ный пиджак, небрежно сунул его под мышку, так что бро¬
шюрки и книжки стали торчком, вылезая изо всех восьми
карманов и угрожая засыпать тротуар. Оглядываясь по
сторонам, он то обращается к Самуэлю — «смотри, у вас
уже делый город вырос?!», то к нам — «видите?!».
Его тянет тут же, по дороге, хоть словечком перемол¬
виться со своими земляками, которым выпало счастье жить
совсем другой жизнью, чем живет их родина. Он так и го¬
ворит об этом:
193

— Ты пойми, они ведь счастливые I Мы еще должны
будем драться. Может быть, не все выживем. А они уже
строят именно то, что им нужно: социализм1 Счастливые
люди!
Он подходит к забору и весело окликает хозяйку:
— Чест праци, соудружка! Мужа накормила, детей на¬
кормила, остались только цыплята?
Как всегда, стоит Юлеку попасть в среду рабочих лю¬
дей, и у него тотчас появляется на редкость располагаю¬
щая манера знакомиться и разговаривать: точно вот до¬
брался он наконец до своего дома — может себя чувство¬
вать свободно и по-домашнему непринужденно.
Хозяйка подошла к забору, из дома выбежали два
парня.
— Откуда? Когда приехали? Остался ли кто из семьи
в Чехословакии? Как учатся дети? Хватает ли заработка?
Не забыла ли стряпать по-чешски? Не забыла ли язык? —
Все эти вопросы Фучик задает вперемежку с веселыми
шутками и с невеселыми рассказами о родине. У него уже,
конечно, нашлись общие знакомые с хозяйкой, и бывал он,
конечно, в том городке, откуда хозяйка родом... И вот нас
уже приглашают в дом позавтракать...
Если бы не огорчение ревниво следящего за всем этим
Самуэля, мы бы, наверное, так и застряли здесь, в этом
первом же гостеприимном доме, где нам сулят настоя¬
щие «швесткове кнедлики».
Самуэлю все же удается оттащить Фучика от такого со¬
блазна: такие же кнедлики ждут нас и в его, Самуэлевом,
доме... Но пожилой хозяин соседней усадьбы, старый ме¬
таллист из Брно, тоже хотел бы поговорить с Фучиком.
К счастью, ему по дороге с нами. И дальше мы, словно
ком, обрастаем земляками Юлека, которые теперь уже
194

специально выходят на улицу, оповещенные вездесущими
ребятишками.
Мы идем в толпе медлительных, спокойных людей; они
неторопливо говорят о своей жизни, шутят, делая это в
особой чешской манере — чем смешнее то, что они говорят,
тем серьезнее выглядят их лица...
История Интергельпо — коммуны чехословацких рабо¬
чих в СССР — сама по себе примечательна. Но она особен¬
но интересна нам сегодня потому, что именно по пригла¬
шению интергельповцев Юлиус Фучик впервые приехал в
Советский Союз в 1930 году.
На заглавном листе книги Фучика «В стране, где наше
завтра стало уже вчерашним днем» написано: «Товарищам
из коммуны Интергельпо в городе Фрунзе в Киргизской
ССР». А в замечательном послании к иптергельповцам
Фучик писал:
«Товарищи, эта книга возникла благодаря вам. Вы
позвали нас, четырех рабочих и одного журналиста, чтобы
мы ознакомились с вашей коммуной и рассказали о ва¬
шей жизни рабочим страны, из которой вы приехали и в
которой для вас не нашлось даже хлеба».
Наконец, история Интергельпо интересна еще и пото¬
му, что судьба коммунаров должна была стать, как мы
узнаем, судьбой основных героев будущего романа Фучи¬
ка. Он писал этот роман с конца 1935 до мая 1936 года.
Позднее, в письмах своих из Праги он жаловался, что не
может снова засесть за эту большую работу — нет време¬
ни, журналистская текучка заедает.
Я не ставлю себе целью сейчас здесь изложить настоя¬
щую историю Интергельпо. Коммуна эта и ее создатели
195

сами по себе достойны не одной книги. Я изложу эту
историю примерно так, как ее несколько раз и по разным
поводам рассказывал при мне Фучик. Однако рассказы¬
вал он почти всегда в связи с тем, как он будет писать ее
в романе. И поэтому, быть может, черты различных людей
и эпизоды из их жизни Фучик, как свойственно вообще
художникам, уже невольно отбирал, объединял, а иногда и
обогащал фантазией, пока в воображении его созревал об¬
раз того, кто должен был стать в центре романа. От себя я
внесу лишь одно изменение — Фучик обычно называл Са-
муэля его собственным именем, но иногда уже говорил о
нем как о герое романа — Янеке. Для удобства повество¬
вания я оставлю только второе.
...Это было в середине двадцатых годов. На Западе на¬
чинался кризис. Закрывались заводы, все больше и боль¬
ше рабочих слонялись без дела у бирж труда, они брели
пешком из города в город, из селения в селение в поисках
работы.
Газеты и журналы Коммунистической партии Чехосло¬
вакии в это время печатали статьи о размахе восстанови¬
тельных работ в Советском Союзе. Вернувшиеся из Рос¬
сии бывшие военнопленные, те, что присоединились к вос¬
ставшим русским рабочим и участвовали в нашей револю¬
ции, рассказывали о самоотверженной борьбе советского
народа. Молодые ребята, чехословацкие комсомольцы и
члены партии, в том числе и сам Фучик, всюду, где можно
было, раздавали свежие номера коммунистических газет,
читали их вслух или просто рассказывали, что в них на¬
писано. И вот среди рабочих и безработных Праги, Бра¬
тиславы, Пльзеня пбявились энтузиасты, они решили по¬
ехать в СССР «помочь русским строить социализм».
Люди знали, что в нашей стране, после недавней раз¬
196

рухи, живется еще не легко, совсем не легко, по они зара¬
нее отказывались от каких-либо преимуществ — тех, что
обычно требовали для себя иностранные специалисты. Нет,
они не желали считаться у нас иностранцами. Они хотели
одного — чтоб их допустили на равных правах с советски¬
ми людьми строить новую жизнь. С этой просьбой они и
обратились к советскому правительству.
Им разрешили приехать. Тогда они выбрали и посла¬
ли вперед «разведчика» — самого расторопного, самого
энергичного и самого хозяйственного из своей среды —
Янека. Ему было дано довольно сложное поручение: он
должен был найти место — красивое, желательно у под¬
ножия гор, и такое, где мог бы пригодиться любой вид
труда — и слесаря, и деревообделочника, и кожевника, и
даже сельскохозяйственного рабочего...
Безработные различнейших специальностей хотели на¬
учиться в СССР жить коммуной, настоящей коммуной!
Сложность поручения не пугала Янека. Ему казалось,
что все осуществится без особых затруднений. Ну, про¬
едется он по стране, глянет туда, глянет сюда — и вы¬
берет. Однако уже в поезде, по дороге к Москве, Янека на¬
чала охватывать растерянность: только тут он понял, что
представляют собой бескрайние просторы Советского Сою¬
за, его поля и леса, нескончаемые ленты дорог, которые на
карте прочерчены небольшими отрезками между черными
точками городов... Рассказывая об этом, Фучик каждый
раз долго и заразительно хохотал.
— Ты понимаешь, он думал, что здесь, как у нас: про¬
едется в Судеты, посмотрит всё — день-два, в Брно — тоже,
в Братиславу завернет на день, в Злин еще... Осмотрелся
и — «хорме»! А тут на тебе — одну Украину объехать ме¬
сяц нужен! А Поволжье, Сибирь, Дальний Восток, Сред¬
197

няя Азия?.. Да здесь и за год не все увидишь! Но люди
ведь ждут там! Что делать?
В Москве Янеку порекомендовали пойти посоветовать¬
ся к самому Михаилу Ивановичу Калинину. Пробыл он у
всесоюзного старосты несколько часов. Если, бывало,
Фучик хотел упрекнуть кого-нибудь из товарищей в бю¬
рократизме или зазнайстве, он всегда вспоминал рассказ
об этом приеме.
...Вначале Янек смутился. Все-таки к президенту Совет¬
ского Союза попал! Но Калинин сделал вид, что и не за¬
метил этого смущения. Он начал расспрашивать о стап-
ках, на которых в последнее время приходилось работать
Янеку; посмеялся над устаревшими станками, на которых
ему самому довелось потрудиться еще до революции; раз¬
говор зашел профессиональный — разговор двух мастеро¬
вых. Янек почувствовал себя уверенней. И Михаил Ива¬
нович стал подробно расспрашивать о людях, которые со¬
бираются приехать: какие у них специальности? Сколько
среди них членов партии? Сколько семейных? Как они жи¬
ли до сих пор? В каких квартирах? Как питались? Где жи¬
ли — в больших городах или в заводских поселках? Миха¬
ил Иванович интересовался привычками людей, подроб¬
ностями быта и на всякий случай предложил:	а	может
быть, им все-таки лучше будет поехать туда, где начина¬
ются большие стройки — на Волгу, в Кузбасс, на Днепр...
Там будет лучше организовано бытовое обслуживание,
особенно для иностранцев.
Янек твердил только одно — и Фучик не упускал слу¬
чая подчеркнуть это,— он твердил, что будущей коммуне
нужен участок посложней. Советские люди переносят труд¬
ности, и им, будущим коммунарам, трудности тоже не
страшны. Они решили на собственные небольшие сбере-
198

женин и на средства, собранные чешскими и словацкими
рабочими, купить на родине машины для оборудования не¬
скольких небольших предприятий. Надо только устано¬
вить, что и где нужнее всего...
Михаил Иванович подвел Янека к карте.
— Значит, вам бы хотелось поближе к горам? — так
передавал Юлек слова Калинина, обращенные к его лю¬
бимцу.— К Татрам привыкли? Что ж, горы есть на Кав¬
казе, в Сибири, в Средней Азии. В Сибири будет вам, по¬
жалуй, холодненько...— Фучик, кстати, утверждал, что с
тех пор Янек не признавал слова «холодно»: раз товарищ
Калинин сказал «холодненько» — значит, только «холод¬
ненько» и есть в русском языке — «холодненько, и хорме!».
Михаил Иванович рассказал Янеку о Кавказе, потом
о Средней Азии и тут заметил:
— Горы-то там самые высокие, земли — сколько угод¬
но, дел — по горло, народ — хороший, но удобств — ника¬
ких!
Как раз против «удобств» Янек и возражал. Имен¬
но — возражал! Когда же он услышал, что киргизы в боль¬
шинстве своем еще кочевники, что лишь сейчас они поне¬
многу оседают на земле, он уже готов был принять окон¬
чательное решение. Но Михаил Иванович порекомендовал
ему все-таки съездить в республики Средней Азии и на
месте приглядеться.
Янеку, конечно, хотелось посмотреть и улицы Москвы,
и, если выгорит, добраться до Ленинграда, «Аврору», Зим¬
ний поглядеть и главное — на заводах побывать. Однако
дело есть дело. Уже назавтра поезд увозил его в Узбеки¬
стан. Местные товарищи, заботливо предупрежденные Ми¬
хаилом Ивановичем, гостеприимно встретили посланца
чехословацких пролетариев. Потом начали возить его но
199

всей Средней Азии. Но больше всего воображение Янека
пленила первозданная красота Пишпекской долины. Зеле¬
ная равнина, над которой, словно встав на дыбы, подни¬
мались вершины Ала-Тау, показалась ему самым краси¬
вым местом на земле.
...Вот и сейчас — мы идем по поселку, а Самуэль сно¬
ва и снова повторяет Юлеку: «Посмотри, как красиво, го¬
ры, al И, понимаешь, только травы и горы были тут, когда
мы приехали!»
Здесь, в этой долине, неподалеку от товарной станции
города Фрунзе, решено было заложить поселок будущей
чехословацкой коммуны «Интергельпо». Янек, человек
предусмотрительный и аккуратный, побывал в ЦИК Кир¬
гизии, в партийных органах, продумал все, прикинул план:
в первую очередь надо везти сюда оборудование для дере¬
вообделочной фабрики — придется строить дома и мебель
делать. И для себя и для киргизских семей, решивших, как
Фучик говорил, «оседлаться». Затем следует оборудовать
кожевенный заводик и ткацкую фабрику: киргизы ското¬
воды — значит, сырье здесь обеспечено...
Все было подсчитано, обо всем договорено, и Янек вер¬
нулся на родину. Теперь он ездил по Чехословакии с до¬
кладами. Будущие коммунары складывали свои сбереже¬
ния, заказывали станки, инструменты, распределяли обя¬
занности, готовились. И через год несколько сот чехов,
словаков и венгров, живших в Чехословакии, с семьями, со
всей домашней утварью, сопровождаемые эшелонами с обо¬
рудованием, прибыли сюда, на нетронутую пишпекскую
целину.
...Сегодня здесь уже полным ходом действуют три заво¬
да. Они целиком включились в хозяйственную жизнь стра¬
ны. Они разрастаются. Рядом с чехами работают и русские,
200

и украинские мастера, многие киргизские рабочие получи¬
ли здесь свою профессию.
У коммунаров большое хозяйство в горах — велико¬
лепные стада, сады. Они построили живописный поселок
со школой, клубом, столовой. Улицы засадили прямыми
рядами пирамидальных тополей.
И всем этим огромным, сложным делом заправляет че¬
ловек, которого так любит и уважает наш друг,—- славный
работяга Самуэль. Фучик убеждает нас: Самуэль — поэт!
— Да-да, поэт! Подумай, вот я хочу написать роман о
людях Интергельпо. Я хочу показать их настоящими —
один приехал сюда, потому что мечтал о справедливости,
другой — потому что надоело всегда со страхом думать о
завтрашнем дне, третий — потому что начитался книжонок
о прериях, о Клондайке, четвертый — потому что захоте¬
лось большого дела... Я хочу написать, как все эти чешские
рабочие парни проходят академию советской жизни... Как
каждый чех способен просто, без большого насилия над
самим собой, стать коммунаром, членом советского общест¬
ва... Ты понимаешь? Я — только записываю... А вот Са¬
муэль, он — творец, поэт! Он —один из зачинателей идеи
Интергельпо. Он создает для Чехословакии этот опытный
участок будущего коммунизма, сам вырос, людей вокруг
себя вырастил, создает в жизни роман— бери только го¬
товенькое и пиши! Это человек с богатейшим воображе¬
нием, понимаешь?
Солнце уже поднялось совсем высоко над долиной, ста¬
ло томительно жарко, когда мы, заглянув и в клуб,— разве
мог Самуэль не показать нам сразу же эту гордость Интер¬
гельпо! — побывав в правлении, выслушав попутно десят¬
ки коротких, но внушительных замечаний председателя
коммуны, которые он вполголоса бросал то одному, то дру¬
201

гому на своем удивительно емком интернациональном на¬
речии, добрались наконец до первой «плановою стоянки —
к Самуэлю домой.
Окруженная стайкой своих и соседских белоголовых
ребят, жена Самуэля усаживает нас за стол и к невырази¬
мой радости Юлека подает обещанные душистые «швест-
кове кнедлики». Настоящие чешские! Но в радости Фучи¬
ка не только безудержная веселость, а что-то еще, невыска¬
занное и вовсе не веселое...
Прошло много лет с тех пор. Мне и самой пришлось
долго пожить за границей. Человек сравнительно легко
привыкает к улицам чужестранного города, к языку, ко
многим обычаям чужого народа, ко вкусу непривычной
еды. Но лишь тогда, когда простые блины с присланной
из Москвы селедкой или кусочек тоже присланного черно¬
го хлеба приобретали какой-то необыкновенно желанный,
родной вкус и запах, когда мы, люди вовсе не голодные, с
трогательной жадностью набрасывались на эти непритя¬
зательные блюда,— лишь тогда я действительно поняла,
что стояло за той давней радостью Фучика. Порой скрытая
от нас самих тоска по родине всегда живет в человеке и
ищет повода вырваться наружу.
Интергельпо было для Фучика вдвойне дорого: здесь
разговаривали на его родном языке, ели кнедлики, шутили,
как он, и пели, как он. Но не только в этом было главное.
Нет, это был еще кусочек его любимой родины, но уже в
ее завтрашнем дне.
...Мы сидим за столом.
Старый мастеровой жалуется: человек внес разумное
предложение, а его не понимают. Председатель завкома
202

рассказывает, куда кого послали в этом году отдыхать.
Жена Самуэля и ее соседка подтрунивают над новым увле¬
чением председателя — над крольчатником. Самуэль хва¬
лит пионеров, которые со всей достойной этого дела госу¬
дарственной серьезностью взяли на себя снабжение рабо¬
чей столовой кроличьим мясом...
Здесь идет наша обычная советская жизнь тридцатых
годов. Со всеми ее сложностями. Есть здесь и ударники,
есть и лодыри. Как же без этого? Одним кажется, что все¬
го довольно: работа есть, в доме достаток и дом этот свой,
чего еще человеку надо?! Другим хочется, чтобы вся Кир¬
гизия жила в таких же хороших домах, разводила породи¬
стый скот, богатела. Все они интересуют Фучика, но с
последними он особенно дружит и твердит все время: «Это
люди завтрашней Чехословакии». Ему веселее с ними,
и он счастлив, что может сидеть сейчас и есть родные кнед-
лики в завтрашнем дне своей родины. Это делает его осо¬
бенно радостным и оживленным.
Мы засиживаемся у Самуэля до позднего вечера. Из
раскрытых окон террасы тянет теперь прохладой. Людей
вокруг нас становится все больше. То и дело с крыльца
раздается радостное «чест праци, Юлек!». Фучик подни¬
мается, одной рукой крепко трясет руку вошедшего, дру¬
гой обнимает его за плечи, привлекает к себе. Си¬
дящие сдвигаются еще плотней, еще один тугой штопор
дыма начинает ввинчиваться в густоту прокуренного воз¬
духа.
Хозяйка зажигает свет. Теперь видно, что и за окнами
всюду толпятся люди. Здесь знают Фучика и любят его.
Еще в тридцатом году интергельповцы избрали Фучика
своим почетным депутатом в городской Совет Фрунзе. Его
помнят по Чехословакии. Читали его очерки, знают его
203

выступления. И теперь всем хочется послушать, что рас¬
скажет он о только что закончившемся VII конгрессе Ко¬
минтерна.
Нет, это вовсе не доклад. И хотя почти вся коммуна уже
здесь и Юлек перекочевал на подоконник, чтоб слышно бы¬
ло и тем, что стоят за окном, разговор идет дружески-ин-
тимный, вполголоса, иногда полусловом, полуфразой, не¬
договоренной шуткой, которая всем здесь, разумеется, по¬
нятна.
Нет, это вовсе не доклад. Конечно, Фучик говорит о са¬
мом важном, что прозвучало на конгрессе. Говорит о На¬
родном фронте, об объединении всех прогрессивных лю¬
дей на земле против фашизма, который рвется к власти.
Но Юлек еще, как обычно, двумя-тремя штрихами рисует
облик выступавших, таких своеобразных и таких замеча¬
тельных людей...
Он говорит о речи Мануильского, и перед глазами воз¬
никает этот полный жизни, остроумный, на редкость со¬
бранный человек с молодыми и озорными глазами. Вот
сейчас он всем своим темпераментом свирепо тряхнет ку¬
лаком, сейчас логически докажет беспочвенность утверж¬
дений врага и еще расправится необычайно точно наце¬
ленным острием шутки. Но этого мало. Фучик еще рас¬
сказывает, как прост, как отзывчив, весел и деятелен
Дмитрий Захарович в будние дни, как он обязательно по¬
здоровается с каждым курьером, как он не прочь зайти в
секретариат и между делом рассказать веселую историю.
И чувствуешь, насколько близок становится этот человек
каждому интергельповцу и как важно для них будет сей¬
час каждое его слово. Передавая речь Тольятти, Фучик
даже становится худощавей, и кажется — это на его носу
сейчас от порывистого движения соскользнули вниз очки.
204

Наконец голос Фучика становится особенно мечтатель¬
но-нежным. Ясно — сейчас он заговорит о Димитрове.
С радостью художника описывает Юлек содержание
речи Димитрова, его манеру говорить, его черную гриву
волос, блестящие черные глаза, привычку отбрасывать на¬
зад спадающую на лоб волнистую прядь, его красивые
широкие жесты; Фучик показывает, как стоит Димитров
на трибуне, отталкиваясь обеими руками и весь—голо¬
вой, плечами, грудью — устремясь к залу. Он словно
лепит облик этого человека, но вдруг, будто устыдившись
своего юношеского увлечения внешностью, смущенно улы¬
бается н говорит: «...Но ведь это не главное. Еще извест¬
ный поэт Джами говорил: «Тело — что ножны, душа —
что меч. В булатном мече, а не в ножнах вся суть!».
...Уже поздней ночью, сопровождаемые дружелюбными
напутствиями коммунаров и под настороженную пере¬
кличку лающих из-за каждого забора и лязгаю¬
щих цепями здоровенных овчарок, мы проходим в домик,
который отведен нам на все время, пока мы здесь пробу¬
дем. Хозяева домика уехали всей семьей отдыхать на озе¬
ро Иссык-Куль. Чья-то заботливая рука уже приготовила
нам постели, доставила сюда наши вещи, и усталые, после
шумного, взволнованного дня, мы засыпаем.
6.	ДНИ РАБОТЫ	Шесть часов утра. Фучик методич¬
но, со свойственной ему целеуст¬
ремленностью, начинает знако¬
миться с жизнью героев своего ро¬
мана.
— Будем завтракать в общей столовой. Больше мы
здесь не гости,— говорит он.
205

На длинных столах, покрытых белыми скатертями, сто¬
ят металлические чайники с кофе «Здоровье», тарелки с
нарезанным хлебом и перечница с красным перцем —
паприкой. Девушка в белом халате без излишних расспро¬
сов подносит каждому по тарелке плавающего в оранже¬
вом соусе «куриного паприкаша». Курица кажется нам
чуть сладковатой, но мы и этот день и во все последующие,
под каким бы соусом она ни подавалась, едим ее с превели¬
ким аппетитом и лишь перед отъездом узнаем, что это и
есть те самые «пионерские кролики», которыми в послед¬
нее время увлекается Самуэль.
Сейчас Самуэль сидит рядом с нами и пока не выдает
своего секрета. Блокнот Фучика — на столе. Поглощая
«курицу», он в то же время продумывает план своего пре¬
бывания здесь, составляет список особенно интересующих
его людей. Самуэль подсказывает имена. Мы спешим на
мебельную фабрику коммуны. Самуэль не слишком охот¬
но, но все же с должной гостеприимностью спрашивает, не
надо ли нас сопровождать. Однако тут уж Фучик проте¬
стует:
— Иди! Ты занимайся своими делами, а мы своими...
Блокнот исчезает в одном из карманов фучиковского
пиджака. Во время своих корреспондентских походов
Фучик никогда не держит в руках ни карандаша, ни пера,
ни бумаги. Я еще в Самарканде однажды спросила его:
как надеется он без предварительных записей воспроизве¬
сти потом такое множество разнообразных впечатлений?
— Ты понимаешь, я ведь не буду писать о машинах, о
выработке рабочих,— ответил он.— Машинами наших не
удивишь. Я должен писать о живых советских людях. Для
меня главное — понять их, почувствовать. Для того, чтобы
простым людям Чехословакии еще и еще раз рассказать:
206

не боги горшки обжигают, не боги коммунизм строят. Он
каждому нужен, каждому доступен и даже выгоден —
этот коммунизм... Понимаешь?
Очевидно, на моем лице Фучик заметил тогда недоуме¬
ние: чем же может помешать ему в этом деле блокнот?
И он с еще большим жаром начал доказывать.
Он хочет рассказать простой чешке, домашней хозяйке,
матери, которая заботится о семье, ревнует мужа, бережно
разглаживает складки на белье, любит красивые и недо¬
рогие платья и туфли,— он, Фучик, хочет рассказать ей,
что советская женщина тоже заботится о семье, тоже рев¬
нует мужа, тоже стряпает не кнедлики, так вареники или
манты, тоже любит красивые платья и туфли. Женщина
как женщина. Но в Советской стране она дальновидней —
она обеспечивает еще счастливый завтрашний день для
своей семьи и для всех людей. И Юлеку важно показать,
что это в равной мере доступно и чешке. «Ведь не боги
горшки обжигают!» — повторяет он. Но для того, чтоб ему
поверили, Юлек должен хорошо узнать, почувствовать,
чем живет человек, о котором он пишет...
— Если я подойду к нему с блокнотом, что я увижу?
Что я почувствую? Неважный человек станет в позу, как
перед фотографом. Хороший — отделается формальностя¬
ми, цифрами о работе, сухим перечнем дел: он ведь знает,
что нашему брату, корреспонденту, надо! Он сам читает
газеты... Ты помнишь, как было с той докторшей в боль¬
нице? — Фучик улыбнулся.
А было вот что:
Мы ходили по сверкающим белизною новеньким пала¬
там Республиканской больницы в Самарканде, похрусты¬
вая свеженакрахмаленными, сверкающими халатами. Нас
сопровождали несколько товарищей, и среди них узбеч¬
207

ка, врач. Очень красивая, статная, уверенная в себе
женщина средних лет, со слегка подведенными сурьмой ка¬
рими глазами. Она любезно показывала нам новейшее со¬
ветское и заграничное медицинское оборудование больни¬
цы, рассказывала о мощности немецких микроскопов
Цейса, о вольтаже электролечебных машин... Фучик пы¬
тался то серьезным вопросом, то шуткой направить ее рас¬
сказ по другому руслу — ему хотелось услышать о людях,
о врачах, о больных. Ему хотелось, наконец, узнать, заму¬
жем ли она, есть ли у нее дети, как к ней относятся паци¬
енты-мужчины... Но врач Н. продолжала добросовестно и
точно «рапортовать» о количестве операций, об изучении
болезней, о методах лечения...
У входа в одну из палат мы с Антонычем спросили о
чем-то главного врача, тот увел нас на минуту в соседнюю
лабораторию, и, выйдя, мы разминулись с остальными.
Встретились мы перед уходом в кабинете директора.
Фучик, веселый, смеющийся, тихо зашептал:
— Вы бы только послушали, что она мне потом расска¬
зывала! Это ты был виноват, Драгане. У тебя сегодня все
время блокнот в руках, поэтому она и «докладывала»...
И потом уж, сидя в чайхане старого города, Фучик пе¬
ресказывал нам то, что услышал от Н.
Ей было шесть лет, когда бедняки родители продали ее
в жены баю. До самой революции она была заперта в доме
престарелого мужа и света божьего не видела. Когда ей
удавалось вырваться на улицу, ее с головы до ног укуты¬
вал серый балахон паранджи, а лицо закрывала черная
сетка чачвана.
— Помните ведь, как связаны позади рукава этого ха¬
лата? Они должны были каждому внушить — «вот раба!».
Понимаете, эта женщина — раба?
208

И действительно, до нелепости трудно и страшно было
представить себе такую уверенную, так отчетливо осознаю¬
щую свое важное место в жизни доктора Н.— рабой.
В двадцатых годах, когда и среди жен уцелевшего бая
стали поговаривать о свободе, шестнадцатилетняя Н. ре¬
шила бежать от мужа. А куда бежать? В Самарканде, в
Ташкенте он ее найдет. Надо подальше. Она побежит пря¬
мо к Ленину в Москву. Ленин, о котором она уже столько
слышала, ее поймет.
Уж очень живописен был рассказ Фучика о том, каки¬
ми сложными путями, зная всего несколько русских слов,
без копейки денег добралась Н. до Москвы. И случилось
это в конце января 1924 года. Дух перехватывало от холо¬
да. Она увидела — стоят на морозе толпы людей. Спраши¬
вает: «Как пройти к Ленину?» Ей отвечают: «Становись,
мы все идем к нему...»
Три дня и три ночи шла с этой безмолвной вереницей
молчаливая, испуганная молоденькая узбечка. ВДла к
Ленину, Ленин ей поможет! Она грелась у костров. Какие-
то женщины уводили ее к себе на час, на два: отдохнуть,
выпить чаю. И лишь на четвертые сутки, попав в Дом Сою¬
зов, она поняла, что опоздала. Нет больше Ленина!
— Ты себе представляешь ее горе? — спрашивал Фу¬
чик.— Ты понимаешь, она уже узнала, что значит свобода,
она увидела женщин с открытыми лицами, она в Москве,
она так верила... А теперь ей показалось, что всему конец.
Надо возвращаться к мужу, надеть чачван, заживо уме¬
реть...
Убитая, поплелась она обратно к вокзалу. И вдруг из
новых русских слов, которые она за эти дни узнала, ей
вспомнилось слово «жена». Она решила поискать жену
1Д8 И. Радволина
209

Ленина. У такого хорошего человека должна быть и жена
хорошая. И она нашла Крупскую. Надежда Константинов¬
на выслушала молодую женщину, устроила ее учиться, по¬
заботилась об общежитии и все долгие годы, пока Н. учи¬
лась, интересовалась ею...
— И вот теперь, вы сами видели,— Н. врач, доцент,
вернулась сюда. Она депутат горсовета. У нее и муж те¬
перь другой. Говорит, хороший муж. Говорит, что стоит
ей увидеть женщину в чачване, как ее трясти начинает...
Вот. Видите? А она нам рассказывала о микроскопах Цей¬
са! — Фучик поворачивается к Антонычу и просит его: —
Дорогой мой, хочешь, я тебе три чайника с кок-чаем зака¬
жу, хочешь вон тот арбуз, только не вынимай больше сво¬
его блокнота, когда мы на людях.
Мы в одном из цехов мебельной фабрики Интергельпо.
Фучик присел к столику старшего мастера и уже добрый
час разговаривает с ним, просматривает рапортички, ли¬
стает папку с рабочими предложениями. Он внимательно
читает приказы по фабрике. Заглядывает всюду. Подхо¬
дит и к цеховой стенгазете. Здесь уже не выдерживает и
делает какие-то выписки. Потом поворачивается и долго
смотрит, как работает цех. Сейчас его занимают движения
людей, ритм работы, или, как он потом говорит,— новое
самочувствие человека, который трудится на себя. Ведь
он этих людей наблюдал и тогда, когда они работали на
Батю, на Шкоду...
Остановился один из станков. Фучик подходит к рабо¬
чему. Копаясь в машине, тот охотно отвечает на шутки
Юлека, на расспросы. В разговоре Фучика нет панибрат¬
ства, нет и поощряющего превосходства. Он разговаривает
210

как мастер своего дела с мастером дела не менее сложно¬
го и говорит о вопросах мастерства.
Оба смеются, уточняют, где завтра вечером встретятся,
чтобы и поужинать вместе. Выспрашивать о житье-бытье
здесь, в этом шуме, Фучик и не собирается. Вечером, до¬
ма, в разговоре по душам, может быть, за кружкой пи¬
ва человек раскроется весь, и прошлое его станет
яснее, и сам он станет ближе. Тогда можно будет не толь¬
ко узнать о поступках его, можно будет понять причины
поступков, понять, что дало такую непоколебимую уве¬
ренность в себе этому, не скрою, оценивающе и очень спо¬
койно поглядывающему на нас человеку. Конечно, больше
всего хотелось бы Юлеку просто поработать рядом с ним
годик-два. Вот тогда можно было бы и писать по-челове¬
чески. Но ведь пока это несбыточная мечта. Пока он,
Юлек,— боец и должен уметь быстро ориентироваться в
любой обстановке.
Входим в бухгалтерию. Казалось бы, что может быть
скучнее бухгалтерских отчетов для такого поэтически при¬
поднятого человека, как Фучик? Но он погружается в этот
зажатый аккуратными берегами переплетов океан цифр
с необычайным удовольствием и каждый раз «выныри¬
вает» с сияющей улыбкой. Он что-то подсчитывает, за¬
ставляет нас выписывать, сам выписывает. А когда работ¬
ники бухгалтерии уходят на обед, оставив нас на полчаса
одних, вскакивает и говорит:
— Ты прав, Драго, есть какая-то высшая педагогика
Советского государства. И она очень умна, очень умна! Вот
смотри: оказывается, государственная помощь, которую
они получали за все это время, уже во много раз превысила
стоимость того, что интергельповцы привезли с собой.
А у них только и слышишь: «Мы привезли, мы построили,
211

мы сделали, наше...» — Фучик ходит между столами, оста¬
навливается, говорит медленно, будто руками лепит каж¬
дую мысль: — Когда хочешь воспитать в ребенке чувство
творца, водишь его за руку, складываешь с ним вместе
дворец из кубиков и говоришь: «Это ты сам ходишь, это
ты сам сделал, это ты можешь еще лучше сделать, только
постарайся!» — ты в него веришь, и с твоей помощью у
него появляется уверенность в себе. Он оплатит это до¬
верие сторицей!
Позднее, когда мы идем уже в столовую, Фучик воз¬
вращается все к тому же. Видно, сейчас мысль о том, как
создается характер человека, характер общества, если по¬
строить его на «упреждающей» — так называет ее Анто¬
ныч,— как бы авансом выраженной безграничной вере в
тебя, в меня, в каждого человека, целиком владеет Фу¬
чиком.
— А знаешь, я ведь сам такой. Все мы, наверно, такие...
Выругают: не так сделал, мало сделал,—конечно, начи¬
наешь делать больше, делаешь по-другому, потому что на¬
до делать, но трудишься без души, как из-под палки... А вот
похвалят, даже в плохом найдут что-то хорошее — тогда
хочется работать, тогда ты делаешь лучше и больше, не
просто потому, что «надо», а потому, что уже не можешь
делать иначе! Очень много значит вера в твои силы, до¬
верие к тебе и отсюда — твоя уверенность в себе! Много
значит, когда жена, друг верит в тебя... А когда государст¬
во... Общество?!
Проходя по коридору, мы увидели объявление о засе¬
дании завкома и вечером снова приходим сюда.
Меня, как и всегда, удивляет умение Фучика ни на
минуту нигде не оставаться гостем. Это — не привычная
корреспондентская развязность. Нет, это именно, как он
212

сам говорит, серьезное, деловитое умение солдата, комму¬
ниста, куда бы его ни бросили, моментально найти свое
даесто в бою.
Идет собрание. Фучик пристроился на окне, за спиной
председателя, и тут же полностью углубился в обсуждение
проблем коммуны. В повестке дня уйма вопросов: итоги
соревнования к Октябрьским праздникам, премии, награ¬
ды; некоторым рабочим надо оказать помощь — дать бес¬
платные путевки; надо срочно послать приветствие вто¬
рой чехословацкой коммуне, расположенной в Повол¬
жье,—она празднует свое десятилетие.
Кончает говорить председатель завкома. Солидно, мед¬
лительным баском заговорил наш утренний знакомый —
мастер. Фучик переспросил, что-то предложил, ему возра¬
зили, он, рассеянно прочесывая растопыренной пятерней
волосы, выслушивает ответ, шутит, и люди уже совсем за¬
были, что перед ними новый в коммуне человек, спорят с
ним:, спрашивают совета, просят узнать о чем-то в Москве
и, наконец, поручают ему и Антонычу тут же на месте
написать приветствие «Рефлектору» — второй чехословац¬
кой коммуне.
Текст телеграммы еще по сей день хранится в том са¬
мом «запретном» блокноте Антоныча (который не должен
был больше появляться на людях).
И теперь, много лет спустя, когда я перелистываю этот
блокнот, перед моими глазами опять прокуренная комната
завкома, белые стены, увешанные плакатами, списками,
портретами, коренастые рабочие, разместившиеся на не¬
крашеных табуретках, на столах и даже на подоконниках,
то и дело дребезжащий у окна телефон, ручку которого
беспрерывно накручивает Самуэль. И главное, что мне осо¬
бенно запомнилось, —удивительный язык этого собрания.
8 И. Радволина
213

В нем необычайно легко, как и в самой коммуне, ужились
и чешские, и словацкие, и немецкие, и венгерские, и рус¬
ские слова вперемежку с киргизскими возгласами «йок!»т
«якши!», и словно скрепленные то и дело повторяющимся
самуэлевским «в общем и в целом и хорме!».
Самуэль не знает, что Фучик собирается писать роман
об Интергельпо. Он и не должен знать. Как утверждает
Юлек, это может нарушить естественность отношений.
Для Самуэля достаточно того, что корреспондент «Руде
право» хотел бы написать статью о коммуне. Самуэль дал
для этой статьи все нужные материалы, помог осмотреть
хозяйство коммуны и доволен, что у его друга остается в
течение дпя немало времени для отдыха.
Самуэлю, кажется, измысли в голову не приходит, что
Юлек работает непрерывно и продолжает работать даже в
те поздние, густо-черные, южные вечера, когда мы до по¬
луночи засиживаемся в столовой коммуны, или на зава¬
линке нашего дома, или у него, у Самуэля, на террасе...
Невзначай задав вопрос, взволнованно рассказав о чем-
то своем, Юлек старается не показать, как нетерпеливо он
ждет ответной откровенности Самуэля. Фучику нужно по¬
глубже, пошире разглядеть, чем жив, чем дышит этот да¬
леко не разговорчивый, сдержанный и, когда дело каса¬
ется его самого, даже скрытный человек. Хотя с Юлеком
Самуэль охотно беседует, но — о судьбах и взаимоотноше¬
ниях других людей здесь в коммуне. Мы уже отлично пред¬
ставляем себе, каков характер у Милана, каковы склон¬
ности у Петера, почему повздорил Иржи с Михалем, отчего
никогда не следует назначать на одну работу Иржинку с
Маней или Яна с Анджеем. По всему видно, Самуэль на¬
блюдателен и отличный психолог. К большой радости Фу¬
чика, он склонен видеть в человеке хорошее. Но он не за¬
214

бывает и о том, как меняет людей сложная и часто
безжалостная жизнь. И это нельзя вычеркнуть из песни.
Он никогда не упускает случая рассказать о матери, об
отце своего соседа, о письмах, которые приходят в ту или
иную семью из дому. Он жалеет людей, и ругает, и сер¬
дится, и любуется, и советуется... Однако стоит только Фу¬
чику спросить Самуэля о нем самом, о его родных, о его
личных заботах, как тот становится попросту косноязыч¬
ным и угрюмо бурчит:
— Ну, знаешь как, хорме?.. Как у всех, так и у меня...
Своей замкнутостью он, сам того не подозревая, задает
много «лишней» работы другу... Сидя в правлении комму¬
ны, изучая балансы, переписку, приказы, Фучик все время
поглядывает на Самуэля и прислушивается к каждой его
интонации. Мне даже порой начинает казаться, что и увле¬
ченность статистикой должна послужить здесь как бы
маскировкой: Фучику не хочется, чтобы Самуэль заметил
столь пристрастное внимание к его особе.
Сегодня после завтрака Фучик съездил с Самуэлем в
горком партии и в исполком. На кожевенпом возник ка¬
кой-то конфликт,— Фучик пошел с Самуэлем разбирать.
Возвращались они, споря. Фучик считал, что меры, при¬
нятые Самуэлем, чрезмерно суровы. Ведь сам говорил, что
людей лучше добром воспитывать. Самуэль в сотый раз
повторяет цифру убытка, который принесли коммуне на¬
казанные им люди.
Обедали мы вместе — спор еще продолжался. Убедить
друг друга никак не удавалось. Потом они поехали на ка¬
кую-то базу. Юлек сказал, что и эту базу по известной ему
крайне важной причине необходимо посмотреть...
А сейчас — сидим уже после ужина все на той же тер¬
расе Самуэля. И Фучик вдруг начинает утверждать, что
8*
215

нигде так красиво не поют народные песни, как у него
в Смихове. По правде говоря, мне кажется, что это он под¬
бирает еще один ключик к душе своего любимца. Ведь до
сих пор в Юлеке не заметить было особого «смиховского
патриотизма». Но, видно, разговор о песнях и сами песни
родины напоминают человеку о детстве, о юности, о чем-то
дорогом и близком — кажется, и Самуэлю они многое на¬
поминают.
Есть у Фучика еще одно удивительное уменье — уменье
слушать. Это не профессиональный интерес к тому, что
может быть полезным. Его глаз не способен отсутствующе
холодеть, когда рассказ собеседника становится менее за¬
нимателен. Он переживает вместе с тобой. Ему важно все.
Даже это бессилие нарисовать покрасочней свою безуслов¬
но яркую жизнь. И он не просто слушает. Он безмолв¬
но участвует в рассказе. Выражение его оживленного
лица меняется в зависимости от интонации говорящего.
Пальцы Фучика то мнут так и не зажженную сигаретку,
то сжихмаются в кулаки, то облегченно ложатся на колени,
то сочувственно гладят говорящего по спине. И человеку
доставляет удовольствие рассказывать именно ему о се¬
бе... Сдается наконец и Самуэль.
Роман Фучика будет разделен на две части: первая —
история его героев до приезда в СССР, вторая — создание
коммуны и жизнь ее в тридцатые годы. Дни наши тоже,
естественно, делятся на утренние, дневные, рабочие часы —
когда Фучик бывает на предприятиях, в хозяйственных
учреждениях, в поликлинике, в правлении и со свойствен¬
ной ему методичностью вникает во все, чем живет ком¬
муна; потом идут обеденные, поздние часы ужина, когда
мы засиживаемся в семьях коммунаров. И эа чашкой чая
или стопкой водки, в той, особенно доверительной, по¬
216

семейному родной атмосфере, которую умеет вокруг себя
создать Юлек, пожилой хозяйственный мастер из Брно
вспоминает свое детство и юность; жена соседа рассказы¬
вает, как отец, тоже мастеровой, не пускал ее на собрания
молодежи, хотя сам бастовал в 1919 году; школьный учи¬
тель жалуется на нехватку учебников и мечтает повезти
старших учеников в Москву, в Ленинград.
Фучик работает очень много. Когда мы просыпаемся —
в пять, шесть часов утра, он уже сидит и что-то пишет.
Он просит Антоныча просмотреть какие-то бумаги. Мне
поручает переговорить с некоторыми женщинами, особен¬
но с женой Самуэля. «Женщины тебе скорей расскажут о
своих переживаниях, чем мне»,— утверждает Фучик, хотя
мы отлично знаем и нередко шутим по поводу того, что
именно жены здесь уже не раз приглашали его быть по¬
средником в семейных ссорах.
Интергельпо расположено в предместье Фрунзе и мно¬
гими нитями связано со столицей Киргизии — поэтому мы
живем два дня в самом городе. Осматриваем его достопри¬
мечательности, заходим во все учреждения, хоть в малей¬
шей мере соприкасающиеся с Интергельпо. Даже завтра¬
кать, обедать, ужинать мы стараемся то в киргизской сто¬
ловой, то в русской, а попить кумыса и закусить огненпо
перченными лепешками с мясом заходим на постоялый
двор, где останавливаются казахи, дунгане, киргизы и мно¬
гие другие обитатели гор Средней Азии.
На фабриках Интергельпо работают молодые парни из
соседнего кишлака. Мы проводим не один день в этом киш¬
лаке. Фучик знакомится с ребятами, с их родителями и
потом с удовольствием подшучивает над тем, как в одной
из юрт медленно-протяжно и, должно быть, подробно рас¬
сказывал о жизни семьи старый киргиз-отец и как лако¬
217

нично-коротко прозвучал перевод этого рассказа в устах
сына-комсомольца. Он спешил к невесте. На следующий
вечер влюбленный парень пригласил нас, чтобы познако¬
мить со своей девушкой.
Фучик продолжает работать и тогда, когда «ничего не
делает» — не корпит над бумагами, не беседует с Самуэлем,
не наблюдает людей и их дела.
Поздний вечер, мы сидим в отведенном нам домике.
Он начинает размышлять вслух о характерах и судьбах
людей, с которыми мы так подружились здесь, об опыте
Интергельпо. Он говорит о «мичуринской сущности этого
опыта» (ему хорошо известны труды Мичурина, он побы¬
вал и в Козлове у великого преобразователя природы).
Кажется, ни о чем другом он не может сейчас думать,
внутренняя работа над романом идет в нем безостано¬
вочно.
— Попимаешь, пересадили людей из одного националь¬
ного и социального климата в благоприятный климат со¬
циалистической революции,— развивает свою любимую
мысль Фучик,— и ты посмотри, какие это дало всходы! —
Юлек обращается ко мне: —Ты удивлялась, почему я не¬
сколько раз спрашивал, откладывают ли они на черный
день хоть понемногу? Ты этого не понимаешь. У вас с Дра-
ганом небось и на конец месяца ни копейки не отложено...
А они всю жизнь, если хоть крона лишняя выкраивалась,
должны были ее припрятывать. Должны были! Теперь у
них — а они ведь настоящие чехи,— у них появилась осо¬
бая, советская широта, да-да, советская уверенность...
Фучик тут же вспоминает одного из интергельповцев.
Его зовут, кажется, Ярославом. Это подтянутый, хозяйст¬
венный человек, как все говорят — образцовый работник.
Сын его учится в техникуме. Он выписывает журналы.
218

Покупает книги. У него в столовой на полочке Фучик на¬
шел на днях «Овод» Войнич и, оказывается, впервые про¬
читал эту кпигу. Сюда Ярослав приехал беспартийным.
Недавно стал членом партии. Фучик любит его меткие за¬
мечания и ценит его острый критический глаз. Малейшая
бесхозяйственность в коммуне — попусту истратили обще¬
ственные деньги, не использовали машину как следует —
приводит этого человека в бешенство. А вот дома Ярослав
стал несравненно щедрее, чем был.
— Ты понимаешь, ведь прежде, даже если бы он и
имел уже хороший заработок, он бы, наверное, еще поду¬
мал — позвать ли нас всех к себе ужинать или нет. Он при¬
вык копить понемногу, если не про черный день, так на
покупку вещи. Ты знаешь, как у нас вещи съедают лю¬
дей?
Эту тему уже не впервые затрагивает Фучик, и вызы¬
вает она в нем и печаль, и раздражение, и озадаченность.
Появление страсти к вещам он считает смертельной бо¬
лезнью для коммуниста, «как рак, как туберкулез...». Но
теперь мысли о власти денег и вещей занимают его не во¬
обще, а переплетаются с раздумьями о жизни одпого из тех,
кто тоже поселится на страницах его романа.
— Был у нас в Праге вроде хороший парень,— расска¬
зывает Фучик,— рабочий парень, веселый, молодой, компа¬
нейский. Нам сочувствовал. Но вот — женился. Квартирка.
Кое-что получили в приданое. Сами скопили на одну вещь,
на другую, на третью. Приятно на хорошую вещь смотреть.
Очень приятно! Жена ходит с тряпочкой — тут подотрет,
там протрет, чтобы даже следа от пальцев не дай бог не
осталось. Третья вещь тянет за собой четвертую. И они
уже начинают себе во всем отказывать: лучше вещь, чем
поехать куда-нибудь, лучше вещь, чем в театре посмотреть
219

что-нибудь, лучше вещь, чем встреча с друзьями. Встреча
может привести к непредвиденным расходам. И замыкает¬
ся парень в себе и в своих вещах. Он уже ничем больше не
рискует. Он уже дорожит своим благополучием. Что ему
теперь до людей, до партии?..
Однако Юлеку трудно, очень трудно окончательно осу¬
дить человека, вынести приговор п отойти в сторонку. Он
не ищет и оправдания. Он приглядывается к причинам —
приглядывается для того, чтоб помочь, чтоб найти выход.
— Видишь ли,—помолчав, договаривает он,— вещи,
конечно, необходимы, удобны... но они завладевают чело¬
веком часто помимо его воли. Там, дома, я думал, что от
них надо просто отказываться, пока для каждого не будет
создано столько вещей, что человек перестанет придавать
им цену. Но тут, в Интергельно, жизнь нашла другие фор¬
мы. Ярослав не отказывается от вещей, но он перестал
быть их рабом. И тот парень из Праги здесь не сошел бы
с верного пути...
Люди из Интергельно дороги Фучику. Идешь уже те¬
перь утром но улице поселка, и почти из-за каждого плет¬
ня раздается: «Чест праци, Юлко!», «Чест праци, Драга-
не!», «Когда зайдете на кнедлики?», «Не скучаете у нас?»
И уже образ за образом накапливаются в голове Юлека.
Размышлять вслух ему теперь совершенно необходимо.
Иногда он высказывает заведомо спорное мнение, чтобы на
возражениях собеседника проверить себя. Но чаще всего,
в беседе, он нащупывает новые и новые повороты все то¬
го же, основного.
— Больше всего меня радует,— говорит он,— что
Ингергельпо за эти годы перестало быть чехословацким
островком в советском океане. Коммуна так слилась и пе¬
реплелась с советской жизнью, так вросла в нее, что теперь
220

уже вырвать Интергельпо из этой жизни нельзя. Теперь
уже Самуэль сам ставит вопрос о том, чтоб передать ком¬
муну целиком в общую систему государственных пред¬
приятий. «Меньше хлопот будет и больше пользы!» Ведь
в этих фабриках осталось столько же прежнего, привезен¬
ного, сколько в этих людях осталось от прежних брати¬
славских, пльзенских и пражских безработных *. И поду¬
май только, какую роль может сыграть такой «академик»
нового строительства в будущей молодой социалистической
Чехословакии! Ты подумай, ведь он уже знает, и как со¬
ставляют план, и как проверяют соревнование, и как за¬
слушивают доклад директора на партийном собрании. О fui
умеют и покритиковать директора, и слушаться его... По¬
мнишь, как они ругали Самуэля на последнем заседании
эавкома?..
Мечты Фучика о будущем Чехословакии всегда чрез¬
вычайно конкретны. Я бы сказала — хозяйственны. И при
всей их внешней шутливости — очень метки. Он представ¬
ляет себе, какими будут первые законы чешского народно¬
го правительства, и как их воспримет шкодовский мастер,
и кому из товарищей в какой области хорошо было бы ра-
1 Впоследствии предприятия Интергельпо действительно пере¬
шли в промышленность Киргизской ССР. На их базе в г. Фрунзе
ныне выросли — крупный завод сельскохозяйственных машин, де¬
ревообделочный комбинат, кожевенный и моторостроительный за¬
воды, суконная фабрика и др. В послевоенные годы, когда в Чехо¬
словакии, Венгрии и в ряде других стран Европы был установлен
народно-демократический строй, часть бывших членов коммуны
вернулась в Чехословакию, а руководитель Интергельпо выехал
в Венгрию. Большинство же иптергельповцев осталось в Киргизии.
Только во Фрунзе живет более 200 их семейств. Они работают на
тех же предприятиях, и многие из них заслуженно славятся как
отличные мастера.
221

ботать, и что сможет предложить этот старый рабочий
шкодовских заводов — интергельиовец, вернувшийся с та¬
ким опытом на свою родину, и даже кто в чем склонен
ошибаться. Тут уж конечно достается и Фучику самому.
— Меня, наверное, будут обвинять в либерализме, во
всеядности, в чем хочешь,— смеется Фучик и повторяет
уже несколько раз сказанное: — Мне хотелось бы из совет¬
ского опыта больше всего воспользоваться удивительной
педагогикой строителей Беломорканала, макаренковской
коммуны. Я бы начал с того, что в каждого человека по¬
верил бы и каждому — доверил. Я убежден, что умная ве¬
ра в человека перерождает его.— Фучик побывал в 1930 го¬
ду и в коммуне Дзержинского и оставил там свою запись.
...Кажется, все уже изучено в Интергельпо. Но нет, у
коммуны есть еще скотоводческие фермы. Они раскину¬
лись высоко в горах. Коммунары называют их «совхозом».
Решено — едем в горы.
— Все надо увидеть,—твердит Фучик,—иначе писать
нельзя!
7.	В ГОРАХ	Солнечное,	но уже прохладное
октябрьское утро. Сорок километ¬
ров вверх, в горы, по ухабам из¬
вилистой, еще недостроенной до¬
роги мчит нас грузовик. Три легких венских стула, на кото¬
рых мы сидим в кузове, сносит то к левому борту, то к
правому. Фучик называет это «тренировкой наездника».
— Чест праци, соудруг! — приветствует нас на пороге
маленькой сторожки полная пожилая хозяйка. Грудь ее
крест-накрест, по-русски, перевязана серым оренбургским
платком.
222

И здесь, над белыми, аккуратно оштукатуренными
стенами домика, приютившегося у стыка двух скал,
рысится остроконечная красная черепичная крыша.
И здесь широколицый степенный человек в толстом доб¬
ротном свитере радостно трясет руку Фучика. И здесь уго¬
щают нас чешскими блюдами... Здесь тоже кусочек буду¬
щей родины Фучика.
Вечером у окошка, за узким столом сидят рядом с на¬
ми на ящиках, на свежевыструганных табуретках два сло¬
вака, один русский, один украинец и один киргиз. Мы пьем
парное молоко и снова слушаем необыкновенные челове¬
ческие истории. Всех этих людей — одного из Праги, дру¬
гого из Братиславы, третьего из-под Винницы, четвертого
из-под Архангельска, пятого с Памира — занесла сюда, на
Ала-Тау, наша революция. Работа соединила их. И живут
опи здесь дружной семьей. А как различны их привычки,
обычаи, понятия... Каждый из них даже ест по-своему.
Прослушав рассказ киргиза-пастуха, Фучик сам, улы¬
баясь, вспоминает, как в детстве он мечтал уйти в горы со
стадом овец — и все оттого, что в какой-то сказке ему по¬
нравился справедливый пастух Гонза... С зоотехником-
украинцем Фучик' пытается установить степень родствен¬
ности чешского и украинского языков... Он читает письма,
полученные хозяйкой из далекой Братиславы. Письма пол¬
ны печальной озабоченности. В них вопросы и вопросы.
Вернее, в них звучит один взволнованный, на разные лады
повторяющийся, все тот же единственный вопрос: «Неуже¬
ли вы действительно нашли там выход из этой нашей без¬
надежности?»
Фучик спрашивает, что ответила наша дорогая хозя¬
юшка. Потом просит разрешения сделать выписки из пи¬
сем — он, разумеется, не назовет имени, пусть она не бес¬
223

покоится,— но в своих корреспонденциях он обязательно
ответит и подробно расскажет о том, что так тревожит ее
братиславских земляков.
Огонек керосиновой лампы начинает вспыхивать и ды¬
мить. Давно уже сидим мы. На глазах у хозяйки слезы.
13 счастливых заботах о детях, о муже, о товарищах забы¬
валось здесь, какова она собой, эта безвыходная нужда,
многое начало забываться... А теперь вдруг вспомнилась
он родная Словакия и стало жалко близких. Она просит
Фучика спеть хоть одну песенку, которую поет теперь
молодежь. Они с мужем помнят только старые, словац¬
кие... Фучика трогает печаль этой женщины. Он кивает
Лятонычу, и вместе они затягивают популярную теперь в
Праге, тоже печальную, песенку Вериха и Восковца:
...Ветер гонит шапку по пустому полю.
Чья же это шапка?
Чью голову она защищала...
В песне то же уныние, что и в письме из Братиславы,
но после двух четверостиший Фучик подмигивает Антоны*
чу и переходит на свою любимую:
Никто пути пройденного
У нас не отберет...
Теперь уже поем все мы, вместе. И становится ве¬
селей.
Поздно. В комнатушке нестерпимая духота. Мы выхо¬
дим из дома. На угольно-черном небе — россыпи звезд»
Вокруг — скорей ощущаешь, чем видишь очертания гор.
Тишина. Молча идем по едва освещенной из окошка тро¬
пинке. Площадка — выступ в горе — не велика. Подходим
к обрыву. Далеко внизу глухо ворчит, обегая подножия
224

скал, нетерпеливая горная речка. Глаза привыкают к тем¬
ноте. Горы нависают, огромные, молчаливо-невозмутимые,
кажется — такие же, какими они были и тысячи тысяч лет
тому назад... Долго стоим над обрывом, ощущая подавляю¬
щее величие этой красоты. Именно — подавляющее. Чело¬
век начинает казаться маленьким, бессильным, суетливым,
как вот та речонка внизу. Но Фучик вдруг тихо и убежден¬
но говорит:
— А знаешь, здесь, в этой первозданной дикости, легче
понять, как много человек сделал на земле... Как много он
может сделать! — Вывод Фучика и сейчас в пользу че¬
ловека.
Наутро мы отправляемся к елям. Вечером еще Юлек
договорился с хозяевами: нам дают проводника и ло¬
шадей.
Мы, конечно, знали, что Фучика влекли сюда не только
богатые стада и молочное хозяйство коммуны. Мы знали,
что в районе пастбищ Интергельпо ему во что бы то ни
стало надо увидеть высокогорные тянь-шаньские ели: об
этих знаменитых серебристых елях упоминается в любой
книге о Тянь-Шане, о них поют киргизские акыны и, нако¬
нец, под сеныо этих елей герою романа Фучика — словац¬
кому токарю Янеку — предстоит объясниться в любви сво¬
ей будущей жене, ткачихе Ружене...
Мы, разумеется, шутим: для объяснения можно было бы
найти место поближе и поудобней. Но Фучик настаива¬
ет — он уверяет, что неповторимо прекрасные чувства в
человеке инстинктивно ищут неповторимо прекрасную об¬
становку. Чтобы проявить себя во всей полноте и силе.
Светает. Фучик уже сходил за проводником. Торопит
нас — поскорей собираться. Требует, чтобы мы потеплей
оделись. Натягивает свитер и лыжные брюки. В нетерпе¬
225

нии он сам несет от хозяйки свежие лепешки с парным
молоком. Наконец во главе с влюбленным в эти места про-
водником-украинцем мы трогаемся в путь.
Как далеко до елей — никто из нас представления не
имеет. Одни говорят, что туда километров десять. Дру¬
гие — семь-восемь. Кто-то сказал, что двенадцать с гаком.
Старый киргиз-пастух не то серьезно, не то шутливо за¬
метил, что, пожалуй, будут и все двадцать пять. Провод¬
ник смеется: не больше пяти километров, хоть голову с
плеч! Мы охотно верим — чем ближе, тем лучше...
Горы, ночью угрожающе нависавшие над нами, теперь
расступились, их серовато-голубые вершины вовсе не ка¬
жутся грозными. В расселинах между ними лежат облака.
Резкий свежий воздух врывается в легкие, распирает
грудь. Как раз в тот момент, когда мы достигаем перевала,
после спуска с которого где-то справа должны находиться
заветные ели,— как раз в этот момент именно там, справа,
между двумя сверкающими снежными шапками, восходит
солнце.
Сколько раз доводилось мне видеть это как бы притих¬
шее, серьезное выражение лица Фучика с примесью почти
детского восторга и странной озадаченности... Так удивил
его полгода назад прозрачно-весенний день в подмосковной
березово-сосновой роще на станции Планерная; так гля¬
дел он недавно на переливы золотисто-сиренево-голубых
минаретов самаркандской мечети-усыпальницы Шир-Дор;
так удивит его вскоре взбушевавшееся горное озеро Иссык-
Куль; так смотрит он сейчас. Сам не замечая того, он
подергивает поводья, и лошадь вместе с ним поворачивает
голову то направо, то налево. Переступая с ноги на ногу,
она подходит к краю узенькой площадки на гребне горы.
И тут, видимо от полноты чувств, Фучик внезапно при¬
226

шпоривает ее и мчится вниз. Тропа крута, проводник пре¬
достерегающе кричит, пытается сдержать бег наших лоша¬
дей, тоже устремившихся под гору, но тщетно — лошади
несутся, точно одичав, осыпающиеся камни бьют их по но¬
гам, они еще ускоряют свой бег, осыпь с грохотом летит
вдогонку за ними, и думать приходится только о том, как
бы не свалиться и не попасть под их копыта.
Наконец мы у подножия, откуда предстоит нам сразу
же повый подъем. Переводим дух. Фучик улыбается как
ни в чем не бывало, будто не он затеял эту бешеную скачку.
Куда ехать дальше?
Вчера вечером, сегодня утром, только что там — па-
верху—наш веселый проводник утверждал, что к «елоч¬
кам» можно пробраться по ущелью, спустившись именно
с этого перевала, который уже остался позади. Но теперь
он почему-то твердит со смешком, что лучше, пожалуй,
«идти по прямой», то есть подняться снова вверх и потом
снова спуститься вниз.
— Та еще пять километров — и мы там!
Фучик удивлен:
— Всё еще пять?!
«Прямая» упирается почти перпендикулярно в небо.
Лошади идут с трудом. Солнце уже начинает понемногу
склоняться к западу, когда мы добираемся до новой верши¬
ны. Проводник с гордостью показывает нам новую цепь
снеговых хребтов, выросших на горизонте. Нам уже все
понятно — он так влюблен в эти места, что лишний деся¬
ток километров, лишний подъем для него просто ничего не
вначит. На вопрос, сколько еще осталось до едей, он, вни¬
мательно посмотрев вниз, все тан же бодро Заверяет нас:
— Та километров пять еще, не больше!
Уже пятый час пополудни. ФучиК растерян: когда же
227

мы вернемся обратно, если до цели все те же неразменные
«пять километров». Хоть бы сказал — четыре с половиной,
а то снова — пять. Фучик печально и мечтательно смотрит
вниз, туда, где начинается новое желанное ущелье, и обре¬
ченно произносит:
Нет, дальше так ехать нельзя. Придется поворачи¬
вать... Видно, не суждено мне написать этот роман...
Мы пытаемся успокоить его: вот поедем к Иссык-Кулю,
там, наверное, встретятся такие же ели, и вообще, поду¬
маешь — тянь-шаньские елки... Что, он не может подмо¬
сковные описать?
Юлек соскакивает с лошади и совершенно всерьез,
точно утратил вдруг все свое, казалось неистощимое, чув¬
ство юмора, возражает:
— Это тебе не фантастический роман, это — роман-
нравда! И я хочу, чтоб мне верили... «Волнует тот, кто
сам волнуется, вызывает гнев тот, кто действительно сер¬
дится!»—так сказал не я, так сказал Аристотель. Я не
смогу описать волнения Янека, когда он попал с любимой
девушкой в это ущелье, именно к этим елям, если я сам,
своими глазами их не видел. Не смогу!
Разве можно разрешить себе стать виновником гибе¬
ли еще не рожденного, но уже заранее любимого нами
романа? Мы так привязались к его героям. Мы уже
столько раз втроем, то сидя в нашей комнате в Москве,
то вот так в дороге, обсуждали перипетии их судеб... Нет,
будь что будет, а добираться к елям надо! В конце концов,
вернемся домой ночью или утром — вот и все... И мы сно¬
ва пускаемся в путь.
Лаконическое описание того, что происходило дальше,
выписываю из блокнота Антоныча:
«...Одиннадцатого октября. Проехали верхом вглубь
228

по ущелью, против течения реки... Часто обрывалась тро¬
пинка по почти вертикальному склону горы, и нашим ло¬
шадям приходилось, как диким козам, прыгать с седока¬
ми на спине через обрывы, расщелины, по щебню,
осыпающемуся в головокружительную глубину... Г1о
этому же пути, так живо напоминающему Дантов ад, мы
возвращались ночью при еле заметном свете луны. Про¬
голодавшиеся лошади неудержимо мчались домой, уси¬
ливая наши муки,— ведь мы не привыкли ездить верхом...
И все-таки мы добрались до елей, к которым так рвался
Фучик и без которых, если ему не придется их увидеть,
он не сможет, как он упорно утверждает, написать свой
роман об Интергельпо...»
Уже поздняя ночь, а мы еще сидим в горной сторожке
и вспоминаем все рискованное и смешное в нашей поездке
к месту объяснения в любви Янека и Ружены. Фучик
посмеивается, он рад, что увидел эту долину в ночном
освещении, он похваливает проводника: ведь обратная до¬
рога даже ночью заняла всего полтора часа... Молодец
парень — значит, ему просто хотелось побольше нам по¬
казать, и — увлекся. А может быть, и испытать нас, го¬
рожан, захотелось.
Фучик настроен мечтательно. Он растроган. Он гово¬
рит Антонычу то, что потом повторил на берегу Атбашин-
ки и о чем я уже вскользь упоминала:
— Эх, знаешь, Дорогуша, когда мы станем старень¬
кими, у тебя уже брюшко отрастет, а у меня появится лы¬
сина... Давай тогда приедем сюда. Домик здесь оборудуем.
Библиотеку привезем и будем писать... Здесь можно очень
умные книги писать..,
229

Я перечитываю эти строки в своем дневничке и снова
вспоминаю те чудесные ночные часы, взволнованные ти¬
хие голоса, планы, увлекательнейшие планы друзей. Гли¬
няное блюдечко уже доверху заполнено окурками. Нако¬
нец Фучик поднимается, высовывается в окошко, со вку¬
сом вдыхает свежий воздух и изумляется:
— Смотри, уже утро!
Потягиваясь, отодвигает стул и высоченный Антоныч.
Он хочет выпрямиться, но Фучик посмеиваясь предупреж¬
дает:
— Осторожней, потолок продавишь... Самуэль убытка
не простит. Пойдем лучше погуляем до завтрака.
Они выходят, так и не вздремнув после целого дня
верховой езды, целой ночи разговоров. Слышу, как оба
вполголоса с кем-то беседуют. Драган заглядывает в окно:
— Ты отдохни. Мы пойдем побродить немного.
И долго еще, постепенно затихая, слышатся их шаги
и смех.
Полдень. Они еще не вернулись. Хозяин озабоченно
спрашивает: «Приходилось ли им раньше бывать в го¬
рах?» Заходит еще раз: «Есть у них компас?» Возвраща¬
ется снова: «Как они вообще ориентируются?» Прибегав
ет хозяйка, спрашивает, в чем они пошли. Огорчается!
«А я им и поесть с собой не дала...» Приходит пастузЬ
Молча сидит и покачивает головой.
Тревожиться как будто нечего. Один — уроженец гор¬
ного городка, другой —не раз поднимался на Татры. Да
и во время нашего путешествия подобная вылазка не
первая. Правда, кто-то говорит, что наверху снежная
буря. Но это далеко отсюда.
230

Надвигается вечер. Несколько человек вскакивают на
лошадей и едут в том направлении, куда так давно уже
ушли Юлек и Антоныч. Тревога переходит в уверен¬
ность — что-то случилось!
И как раз в эти минуты слышатся радостные крики.
Друзья появляются совсем с другой стороны. У них не¬
сколько потрепанный, по весьма удалой вид. У Фучика
болтается полуоторванный рукав, он показывает на него
и еще издали кричит со смехом:
— Воспользовался, чудак, своим правом на самоопре¬
деление, даже отделиться захотел!
Оба подходят к окну и, виновато посмеиваясь, отвеча¬
ют: прогулка была, разумеется, отличная... Фучику хоте¬
лось высмотреть еще какие-то детали для пейзажей буду¬
щего романа... и — подумаешь! — вообще ведь приятно
повыше подняться в горы.
Лишь в Москве я узнала правду, прочтя все в том нее
блокноте Антоныча запись об этой «прогулке». Вот она:
«...12 октября... Мы с Фучиком «прогулялись» в горы...
и чуть не погибли... Заблудились на высоте в 3500 метров.
Вот и приключение! Гуляли, поднимались по склону го¬
ры, удивлялись прекрасным видам бесконечных снежных
вершин, открывающихся над пеленой облаков, увлеклись
и незаметно переступили снежный рубеж. Карабкались
все выше и выше, пока не заметили, что окутаны туманом
облака, севшего на гору. Когда подымались, был прекрас¬
ный солнечный день. И мы, одетые в летние костюмы,
ботинки, без еды, без компаса, карт, без всего, что требу¬
ется для подобного рода туристских «прогулок»,—вдруг
оказались в снежном буране; морозный ветер страшной
силы; неведомая нам местность среди крутых, белых гор¬
ных хребтов, скал и ледников.
231

Теперь мы не знали, ни куда пришли, ни куда спус¬
титься. Мы долго обдумывали свое положение, искали до¬
рогу, блуждали, пробирались ощупью, ползли, прижи¬
маясь к выступам скал, чтоб хоть немного защититься от
свирепствующего ветра. Когда на мгновенье разрывалась
вата холодного тумана, мы вглядывались в долину, в
вершины, стараясь высмотреть какие-нибудь знакомые
приметы — где мы и куда нам идти?
Мы брели уже по колено в снегу. Не было и надежды
найти хотя бы наши следы. Ураганный вой и рев оглушал
нас. Мы изо всех сил звали, кричали, чтобы хоть друг
друга не потерять. Но тут мы, наконец, наткнулись на
знакомую глыбу и... путь обратно в долину. Какая была
радость! Мы не спускались, мы скатывались, бежали, ва¬
лились, прыгали и... очутились внизу, в совхозе».
8.	НА тянь-шане	— Об этой ночи к когда-нибудь
напишу... Маленькие, маленькие
рассказы... Ты представляешь себе,
вот — природа... — Фучик показы¬
вает вперед и по сторонам неуклюжей рукой в меховой
рукавице и говорит приглушенно, почти шепотом:—Здесь
ничего и придумывать не придется...
И действительно, лучше не придумаешь! Снежные го¬
ры сверху, снизу, кругом. Черное небо. Грузовик над про¬
пастью. И двенадцать советских людей, которые только
что чуть было в нее не свалились.
Угроза несчастья, как обычно, сблизила всех. Холод¬
но. Мы сидим в кузове плотным четырехугольником
вдоль бортов машины, взволнованные, еще немного испу¬
ганные, но веселые. По-братски разложили снедь и...
232

Фучик тихо смеется:
— Я напишу так — было темно, а никто ни разу но
ршибся: брал у соседа, выпивал, наливал снова и переда¬
вал дальше единственный бокал — консервную банку из-
под бычков, наполненную «ерофеичем»...
Нечем чокнуться, и в честь своего Спасенья мы просто
пожимаем друг другу руки. Чем чаще наш единствен¬
ный бокал обходит круг, тем откровеннее и теплее стано¬
вятся рассказы. Люди говорят почему-то вполголоса, едва
слышно... Здесь как в храме -- хочешь не хочешь, а не¬
вольно притихаешь.
— Только как передашь эту тишину? — спрашивает
все тем же полушепотом Фучик.
И здесь, на Тянь-Шане, Юлек вслух делает наброски
своих будущих рассказов, что-то точно вычеркивает, к
какой-то мысли возвращается и снова огорчается тем,
как беден язык, как недостает ему образов и сравнений,
чтобы передать все то прекрасное, что он видит и слышит
в последние дни.
— Нет, сперва пойдет рассказ о том, как наш старик
Касымов хотел выдать замуж свою дочку...—В голосе
Фучика звучит упрямство, точно он оспаривает какой-то
другой, свой же собственный вариант начала этого, как
Он говорит, лирического цикла рассказов.— Потом уж
пойдет история Карима, поэма о похождениях Карима!
Потом — о встрече судьи с басмачом, которого он сам ког¬
да-то судил и осудил. Потом... знаешь, я и этого рыжего
строителя Магаршака сюда из Рыбачьего перетащу...
Фучик понимает плечами, улыбается:
— Подумаешь, какая разница, где прозвучали его
рассказы, в Рыбачьем или здесь? — Но, видимо вспомнив
Свою недавнюю тираду в горах за совхозом Интергельйо
233

о необходимости «увидеть именно эти ели» и как бы отве-
чая на слегка насмешливый взгляд поборника последова¬
тельности Антоныча, Фучик спрашивает: — Ты думаешь,
не надо Магаршака перетаскивать?
Уже пятые сутки взбираемся мы по трассе будущего
Великого памирского пути. Сейчас дорога, высеченная в
гранитной скале, вползая вверх, становится все уже и
уже. Говорят, что до вершины горы, на выступе которой
застигла нас ночь, еще километр-полтора. Но если пово¬
рачиваешься лицом к ней, видишь только эту почти от¬
весную стену, уходящую в черное небо. Говорят, что где-
то внизу, как в каждом порядочном ущелье, мчится река,
по грохот ее сюда не доносится. Машина наша стоит уже
часа три, погрузившись до половины колес в свежий
мягкий снежок. Мы остановились невдалеке от одного из
перевалов в центре Тянь-Шаня.
Во Фрунзе, в Токмаке стоят сейчас последние дни
жаркого бабьего лета. Повыше — на Иссык-Куле, в при¬
земистом, одноуличном поселке, который люди щедрой
фантазии называют городом,— нас встретил осенний ка¬
менный град— «улан». Этот ветер с бешеной силой вры-<
вается в долину из Буамского ущелья, подхватывает и
крутит щебень, гальку, воду над озером. Он заставляет
людей строить дома, наполовину вкопанные в землю.
А здесь, на Атбаш-Тау, и осень прошла. Уже зима. Снег
и под нами — на остроконечных каменных грядах, и над
нами, и вокруг. Днем на солнце он сегодня подтаивал.
К вечеру присыпало еще, А сейчас подмораживает.
Шофер сказал, что ехать дальше пока нельзя: темно,—*
» нам предстоит за близким уже перевалом крутой спуск,
там дорога так узка, ято второе колесо виснет над самым
обрывом«
234

До рассвета еще далеко. Мы только что кончили ужин.
Среди наших спутников два пожилых колхозника (кирги¬
зы из крупного селения в глубине Тянь-Шаня — из Ат-
башей), выездная тройка народного суда (все трое завзя¬
тые охотники и еще большие любители охотничьих анек¬
дотов), два строителя с глубинного участка Памирского
тракта (они везут валенки и одежду для своих товарищей),
шофер Зубков и любимец Фучика Карим — тоже работ¬
ник Памирстроя. Карим — единственный человек, кото¬
рый решился пошутить как раз в тот момент, когда правое
переднее колесо нашей машины на миг оказалось в возду¬
хе, над пропастью, и только каким-то невероятным
усилием рук и воли Зубкова уцепилось все-таки за крао-
шек земли и вывезло нас.
Карим — узбек, комсомолец, участвовал в прокладке
Памирского тракта со стороны Таджикистана на отрезке
Ош — Хорог. Он хорошо знаком с обычаями здешних мест,
рассказывает десятки правдивых и выдуманных историй
о старых, уже оставленных жителями киргизских селе¬
ниях. У него неистощимый запас легенд. К каждому слу¬
чаю он находит прибаутку, присказку. На любом участке
дороги его встречают радостным возгласом: «А, Карим
приехал!» — и оказывают особое гостеприимство.
Ужинали мы долго и основательно. Много раз обошел
наш бокал по кругу, все уже были на «ты» и знали друг
о друге немало...
Быть может, судья и преувеличил слегка количество
кикилек и джейранов, которых он подстрелил в здешних
горах; быть может, осужденный им басмач, который вы¬
секает теперь дорогу в таких же гранитных скалах Па¬
мира, не так уже легко дал себя перевоспитать; но, право,
этот судья, как утверждает Фучик, «прекрасный парень».
235

И Юлек понимает его: хочется ведь человеку, чтоб все
шло легче, прямее и главное — быстрее! А разве tie
поэтому каждый из нас, сам того не замечая, частенько
выдает желаемое за сущее? Нет, Фучику судья очень
нравится...
Как и над охотничьими историями судьи, Фучик хо¬
хочет над рассказом старика киргиза. Старик не то жалу¬
ется, не то хвалится: уж очень ловко провела его дочь.
Он поехал забрать ее из фельдшерской школы — нашел
девушке выгодного жениха. И тот, разумеется, говорит,
что не к чему ей дальше учиться, пора обзавестись своей
юртой в своем ауле. Но она, оказывается, сама тем вре¬
менем о себе позаботилась, проказница. Вышла замуж за
молодого врача. Тоже вроде выгодная партия! А написать,
говорит, стеснялась. Думала прямо с мужем к родным
приехать. Все хорошо, но что он, старый отец, скажет
теперь злополучному жениху? Получается, что он уже и
дочке своей не хозяин?..
Пришла очередь Юлека рассказать что-нибудь. Вспом¬
нил он о родных местах, о том, как перехитрил однажды
жандарма в Пльзене, когда еще мальчиком носил отцу
обед на завод. Потом вспомнил о путешествии на север
Франции, которое он когда-то предпринял с друзьями, о
суровом быте рыбацкого поселка Дуарнене. Там даже
дети перестали родиться, так тяжко жилось семьям ры¬
баков... Как обычно, Фучик не упустил случая рассме¬
шить своих собеседников, но сам стал почему-то задумчи¬
во-сосредоточенным. От воспоминаний ли? От ощущения
ли красоты и величия гор? От ледяной тишины? Он сам
теперь нередко посмеивается, что для прозаически-деловой
профессии журналиста в нем, пожалуй, появилась у нас
излишняя доза лирики и впечатлительности.
236

Но вот, как острит Фучик, «и этот ужин горных
шехерезад» окончился. Шофер Зубков позвал всех прой¬
тись по нашей так называемой дороге — посмотреть, не
появились ли оползни, не надо ли где расчистить снег,
камней подложить: следующий участок за поворотом и
будет самым опасным.
Мы пошли было со всеми. Но Зубков попросил нас вер¬
нуться — посторожить грузовик, зажечь фары, давать
время от времени сигналы, чтобы кто-нибудь ненаро¬
ком не наскочил на нас сзади. Эти сигналы понадобятся и
Ому самому, — а то как бы не увел он людей слишком
далеко.
Расхаживаем — шагов пятьдесят вправо от грузовика,
шагов пятьдесят влево. Огромные, растопыренные книзу
тулупы делают Фучика и Антоныча неповоротливо-тяже¬
лыми. Снег начинает хрустеть — мороз крепчает, но, как
видно, эта непроницаемая для холода одежда досаждает
Фучику.
— Не человек, а юрта ходячая! — Наконец он раздра¬
женно снимает тулуп и бросает его в кузов машины, туда,
куда уже закинул свой тулуп и Антоныч. — Мож-
^о остаться и просто в плащах. Альпинисты мы или
нет?!
Теперь, облегченно вздохнув, Фучик вдруг замолкает.
Он ошеломленно смотрит на противоположные склоны
ущелья: появилась луна, и в ее подсиненном свете фанта¬
стически быстро меняются очертания снежных вершин.
У Фучика вид ребенка, которого впервые привели на та¬
инственно разукрашенную елку и который ждет теперь
еще бог весть какого чуда.
— Я еще никогда не был так счастлив, никогда! —
тихо произносит он.
237

Накануне, рано утром, когда мы умывались в ледяной
прозрачно-зеленоватой воде горного ручья, Фучик, рас¬
сматривая гальку и песок, вдруг полушутя, полусерьезпо
сказал, что жадность его к людям выглядит, наверное,
так же смешно, как жадность первых золотоискателей,
когда они набрели на россыпи Клондайка: «Уже карманы
полны, уже и за пазуху насыпано, а уйти никак не
могут!»
Мы провели ночь в одиноком домике дорожного сторо¬
жа на дне Караункурта — Черного ущелья. За длинным,
во всю ширину комнаты, свежеостроганным столом и на
кошме, покрывавшей иол, сидели вперемежку киргизы,
дунгане, русские; резали щедрыми ломтями жирный за¬
лом, угощалп друг друга все тем же вездесущим «ерофеи¬
чем», ели дымящийся «картофель в мундире», который
только что так в ведрах и поставила перед нами, видно,
привыкшая к таким нашествиям гостей, но все-таки сму¬
щенная хозяйка. И, конечно, шел разговор. И, как обычно,
говорили кто о чем. Обвиняли Чемберлена в двуличии —
он и с Гитлером «дружит», и с нами ссориться не хочет.
Придумывали, как бы затащить на Атбашинку какого-то
инженера Памирстроя. Сетовали на страшную силу ве¬
ковых привычек — иначе не было бы так трудно приучить
киргизские семьи топить печи, а не разжигать костры в
новых, только что построенных для них домиках — точно
ото юрты. Говорили о том, что в Атбашах школа, конеч¬
но, будет хорошая, но с этим чертовым Рыбачьим — горе:
рвется человек, рвется с дальних участков дороги в
«центр», а приедет на денек —даже сходить некуда, клу¬
ба еще в Рыбачьем нет, магазина приличного нет, «в кино
все тухнет электричество», только пивных да водки вдо¬
воль, даже больше, чем следует...
238

Нам предстояла тяжелая дорога, было уже поздно, но
уговорить Фучика хоть на часок, ради короткого сна, вы¬
ключиться из этой беседы, причудливо перескакивавшей
с Тянь-Шаня в Москву, в Лондон и снова сюда, к грани¬
цам Синь-Цзяна, не удавалось никак.
— Нет, ну посидим еще немного,— тихо, чтоб не слы¬
шали соседи, упрашивал он. И, пригнувшись к нам, шеп¬
тал: — Видишь, они вроде жалуются. Как будто всем не¬
довольны. Я обязательно напишу очерк о таком вот
недовольстве — возьму «бйка за роги»: это ведь показа¬
тель их роста! Да-да, и скука в Рыбачьем, и водка, и сго¬
рел у киргиза новый домик, а ведь раньше здесь некому
было пить, некому было скучать, не было домиков, кото¬
рые могли бы сгореть, не было школ, даже этой дороги
не было. Понимаешь, это же стремительное продвижение
культуры!
И уже под утро, с трудом поднимаясь на затекшие
ноги, он все еще жалел:
— Ах, я бы просидел здесь хоть целый год... Как хо¬
рошо было бы...
Эти слова мы слышали уже от него и накануне, когда
восседали по-восточному на кошме гостеприимной кир¬
гизской юрты в кругу большой семьи — здесь были и пра¬
дед, и дед, и правнуки... И хоэяйка подала нам в пиалах
непривычно малосольный суп из баранины, и хозяин хва¬
лился сыном-учителем (к нему в Атбаши мы потом
заехали), и внучка показывала Фучику пестрый кален¬
дарь — подарок школы-юрты (туда мы заглянули часом
раньше), и старый дед заставлял Фучика и Антоныча
принять в дар по искусно сплетенной кожаной камче, ко¬
торую каждый из них имел неосторожность похвалить
И Фучик негодовал, что безжалостный шофер Зубков дает
239

уже третий, четвертый, пятый сигнал, сзывая нас к ма¬
шине...
И еще раньше — в Рыбачьем, в приземистой комнате
дорожников Памирстроя, куда на два дня загнал нас сви¬
репствовавший «улан», где на постелях, покрытых сол¬
датскими одеялами, лежали и сидели небритые шоферы,
десятники, прорабы, угрюмо пережидавшие непогоду,
Фучика одолевала все та же золотоискательская страсть
и жадность счастливчика, нашедшего россыпь. Он не мог
отвести глаз от инженера Магаршака, высокого, длинно¬
лицего человека с огненными вихрами. Сначала ленингра¬
дец Магаршак жаловался на отсутствие здесь ванной,
хорошей парикмахерской, концертного зала, на то, что
ничья жена в эту проклятую дыру не приедет, а потом с
тем же жаром стал убеждать Фучика и Антоныча, что
в наши дни единственная настоящая профессия — это,
конечно, прокладывать дороги. «Сначала дороги, а по¬
том уж по ним приходят строители, жители и ваша бра¬
тия — писатели!»
Фучик бросился было в бой за честь писателя-комму-
ниста-первопроходчика, но у Магаршака, без всякой
внешней связи с этим спором, вдруг вырвалось мечта¬
тельное:
— Эх, хорошо было бы сейчас послушать Героическую
Бетховена! — И Фучик разом забыл все свои аргументы.
В этой прокуренной комнате с потемневшим от чада
керосиновой лампы потолком целый день шли деловые
разговоры о цементе, о валенках, о ходе соревнования
между бригадой бывших правонарушителей и бригадой
бывших басмачей, заканчивавших шоссе в Буамском
ущелье. Теперь здесь под аккомпанемент стучащегося
камнями в окно «улана», на берегу вообразившего себя
240

океаном высокогорного озера Иссык-Куль загорелся но¬
вый спор — спор о тонкостях исполнения Бетховена, об
истинной народности музыки, о мелодичности, о Шоста¬
ковиче, о музыке будущего. И если бы спорщиков не раз¬
морило обильно выпитое пиво, пожалуй, и в ту ночь не
довелось бы нам отдохнуть. Пожалуй, до утра заставляли
бы Драгана в порядке иллюстрации, конечно, напевать то
какую-нибудь фугу Баха, то «то самое место» из «Рек¬
виема» Моцарта, то целые куски из Первой симфонии
Шостаковича.
Кстати, о пиве: памирстроевцы поставили на стол на¬
стоящее, не просто похожее на чешское, а настоящее
пльзенское пиво. Темное, горькое, с густой белой пеной в
две трети стакана. Золотоискательский пыл тотчас повел
Фучика по следу этой пены. И он, конечно, нашел в Ры¬
бачьем — кого бы вы думали? — именно чеха-пивовара.
Пожилого мастера, который еще в годы первой мировой
войны застрял в русском плену, осел в Иссык-кульской
додине, обзавелся семьей, вырастил здесь детей и работал
теперь в кооперативе. Допоздна засиделся Юлек у этого
старика. И к его превеликой радости, пивовар признался,
что он, разумеется, не прочь поглядеть на свою родную
Пльзень, но уверен, что долго там не выдержит — к дру¬
гой жизни уже привык...
— Нет, наши приживутся к социализму быстро, очень
быстро! Увидишь! — задумчиво повторял Фучик.
...Итак, миновали мы уже десятки подъемов и спусков,
перевалов и долин, Юлек разговаривал с сотнями людей
в аулах, селеньях, стойбищах, умывался в шумных лед¬
никовых водах Чу, Нарына и Атбашинки. А теперь —
еще один перевал, и последний пункт нашего пути,
Атбаши.
241

Стоим возле грузовика. Сторожим, строго выполняя
поручение водителя. Фучик дал очередной сигнал и по¬
ежился. Становится все прохладней. Луна уже осветила
острия вершин перед нами, заснеженный выступ нашей
дороги, гранитную стену позади, Фучик вытаскивает из-
за борта машины тулуп Антоныча. Посмеиваясь, дает
ему: «Еще простудишься!» Из-под сиденья Зубкова доста¬
ет остатки «ерофеича», глотает прямо из горлышка и про¬
тягивает бутылку Антонычу. Оба понимающе улыбаются.
Теперь очередь Антоныча пожалеть друга и с той же на¬
смешливой галантностью опустить на его плечи второй
огромный бараний кожух. Оба пробуют согреться — тя¬
желоватыми петушками наскакивают друг на друга.
Фучик заглядывает в глаза Антоныча:
— А правда, хорошо, что мы дали себя увезти памир-
строевцам?
Его немного мучит, что товарищи из обкома во Фрун¬
зе могли обидеться: сбежали гости! Но как было не
сбежать?
Несколько дней назад, гуляя по Фрунзе, мы случайно
забрели в правление Памирстроя. Хотели разузнать о
рейсах и маршрутах в глубь страны. Но главный инженер
предложил нам завтра же на рассвете в «голубом экспрес¬
се» отправиться к Иссык-Кулю, чтобы не опоздать к
маршрутной машине Карима. Она должна будет пройти
по всей трассе будущего Памирского тракта, из Рыбачье¬
го к Атбашам и развезти валенки строителям.
— Другой такой возможности у вас больше не будет
в этом году. Это, наверное, последняя машина,— преду¬
преждал инженер.
Нам повезло. Наш дребезжащий, вылинявший, видав¬
ший виды автобус с романтическим названьем «голубой
242

экспресс» застрял в Токмаке. Но, к счастью, «улан» за¬
держал в Рыбачьем и машину Карима. И Фучику уда¬
лось то, о чем он мечтал: увидеть Иссык-Куль.
Теперь путь подходит к концу. Еще немного — и по¬
вернем обратно, хочется еще добраться по Иссык-Кулю
до Пржевальска: в тех краях, говорят, виден сам Хан-
Тенгри. А там... мечтаем сначала вслух, потом — про
себя...
Светает. Фучик смотрит, как обращенные к востоку
боковины хребтов начинают голубеть, а дальние вершины
едва заметно розовеют.
Издалека уже слышится голос Карима. Наши спутники
возвращаются. Фучик дает очередной сигнал. Ему, ка¬
жется, доставляет удовольствие будить этот покой. Или,
может быть, просто захотелось услышать эхо в горах.
Фучик подходит, обнимает нас за плечи, шумно вбирает
полную грудь морозного воздуха и повторяет:
— Хорошо! Я еще никогда не был так счастлив!
Нам пришлось вернуться в Москву раньше, чем Юле¬
ку: в Рыбачьем Антоныча и меня ждала телеграмма с вы¬
зовом на работу.
Фучик еще несколько дней продолжал свое путешест¬
вие по Средней Азии один.
Мне хочется привести здесь письмо Фучика. Он при¬
слал его нам в начале ноября из Ташкента. Письмо это
естественно завершает мой короткий рассказ о послед¬
нем этапе нашего путешествия.
«...Разрешите мне поздравить вас с праздником из
Ташкента. Недавно я вернулся с демонстрации. Никогда
бы не смог себе представить, что в Ташкенте она бывает
243

такой многолюдной. Прошло несколько красивых колонн,
особенно колонна Наркомзема — то есть хлопок. Теперь
у меня первая свободная минута, и я могу вам написать,
так как в Ташкент я приехал только вчера утром. До это¬
го я все еще бродил по киргизским вершинам. Во Фрунзе
я остановился всего лишь на один-единственный день.
И так я намного опаздываю. Разговор с фрунзенским
культпропом меня не беспокоит. Не думаю, чтоб они могли
мне дать больше, чем «обобщение» того, что я видел сам.
А видел я очень многое. До первого числа я жил в аулах
и кишлаках. Был еще далеко за Караколом (Пржевальск),
словно прошел обратно по пути, который проделали в
своем развитии киргизы: я стал кочевником... На пароходе
мы ехали превосходно... но обратно я добирался на авто¬
мобиле, и это было адское мучение. Дорога просто неве¬
роятная. По сравнению с ней — дорога Рыбачье — Атбаши
может показаться первоклассным асфальтированным
шоссе. К тому же еще изменилась погода. Шел дождь и
снег. Двести тридцать пять километров иа Каракола в
Рыбачье мы проделали в два с половиной дня и... по край¬
ней мере треть пути — на одном боку. Задние колеса ма¬
шины все время скользили. Наконец им удалось стащить
нас с дороги чуть ли не в самый Иссык-Куль.
К счастью, ни с кем ничего не случилось. Автомобиль
лег набок, но не совсем перевернулся.
С нашим шофером Зубковым, с которым мы проделали
наше путешествие в Атбаши и обратно, кончилось гораз¬
до хуже. В следующий рейс по тому же маршруту, как
раз в то время, когда он выбрался из Нарына, пошел снег.
Примерно на том же месте, где и с нами это случилось,
автомобиль забуксовал и слетел с дороги в пропасть.
Итог — печальный: четверо убитых, восемь тяжело ранен¬
244

ных, в том числе и сам Зубков. А Карим, говорят,— смер¬
тельно. Теперь уже путешествовать здесь очень одасйо.
От Быстровки до Фрунзе мы ехали по снегу... Промерз
я за последние дни так, что сейчас еще у меня ноги и
пальцы рук лишены чувствительности, хотя здесь, в Таш¬
кенте, красиво, и солнце печет не меньше, чем в лучшие
дни нашего пребывания... Говорят, что в «Правде Восто¬
ка» написали о нас целый роман. Я еще этого не читал,
но боюсь... Теперь я опять могу начать писать. В горах
это действительно никак не удавалось... Еду снова на
Чирчикстрой — закладывают плотину!.. Множество раз
приветствую вас.
Юлек»

осква. Морозные де¬
кабрьские сумерки.
Фучик болен. Когда
недели две тому на¬
зад он выходил из
вагона ташкентского
ЧТО СКАЖЕТ	поезда,	ему уже не давал покоя
iiÀrTED и ne la	кашель	и глаза его подозри-
тельно блестели. Поехали к
нам. Врач посмотрел, сказал:
«Воспаление легких. В боль¬
ницу!»
Фучик не согласился. Нет, он знает себя. Это только
небольшая простуда. Он переедет к себе в гостиницу.
После долгого спора пришли наконец к компромис¬
сному решению: он останется у нас и будет лежать на сво¬
ей любимой тахте возле книжных полок, а мы должны
устроить ему подставку, чтобы он мог писать.
Так вот, болезнь болезнью, но «план выполнять надо!».
А план Юлека, как всегда, большой. И Юлек начинает
нервничать, попросту физически страдать, если что-ни¬
будь не удается выполнить вовремя. Вот и в одном из
пражских писем он пишет нам:
«Многое у меня на душе, но сегодня уже не все выска¬
жу— машинка ждет «передовичку». Работаю так, что по
количеству я бы перевыполнил московский план на пять¬
десят процентов...»
Это он писал из Праги. А тогда, в Москве, тяжело
больной Юлек жаловался:
— Люди ждут, я не могу валяться без дела. Я и так
разъезжал сколько... И столько рассказать надо... И столь¬
ко необходимо еще записать для будущей книги...
246

Он пищет в постели: о праздновании юбилея славного
патриарха таджикской литературы Садриддина Айни —
Фучик успел съездить в Душанбе и произнес там горя¬
чую речь на чествовании писателя. Речь эта была напе¬
чатана в «Коммунисте Таджикистана». Теперь пишет
очерк. Он должен быть коротким, должен вмещать глав¬
ное. Но ведь опять-таки для будущей книги хочется за¬
писать поподробней, потеплей; записать о том, как они
с Айни сидели вечерком в саду дома партийного общежи¬
тия, под чьей крышей случайно оказались соседями; за¬
писать, как он, Юлек, хитрил, «лукавил», даже «ловчил»,
чтоб услышать из уст самого писателя все, что тот пере¬
жил, продумал и прочувствовал, когда слуги эмира бро¬
сили его, до смерти избитого, на земляной пол глухой
одиночки в бухарском дворце; оттуда его вызволили крас¬
ные. А беседовать со стариком было трудно — Айни не
владел ни русским, ни тем более чешским, Юлеку не¬
доступен был язык Саади, как и узбекский, а присоеди¬
нившийся к ним в столовой добровольный переводчик
излагал, очевидно, по мере сил своих, слова одного и
другого, как Фучик смеялся, «в обчем и в целом...».
Юлеку еще надо записать, как Айни стыдится ходить
в богатом халате, когда простые люди его края еще на
халат из стеганого ситца не всегда зарабатывают (это
рассказали друзья писателя); как он принимает у себя
земляков из родного Самарканда — садится с ними в круг
на пол, пьет не спеша чай, ест лепешку, и слушает, слу¬
шает, и что-то мерно объясняет, и смеется, и опять слу¬
шает.
Фучику еще необходимо записать подробней все, что
рассказал Касым Дейдями, который показывал ему Ду¬
шанбе и его округу. С ним, со старым коммунистом Дейля-
247

ми, Юлек отправился и на Памир, на Гарм. Ведь этот чер¬
ноглазый, энергичный Дейлями, которому ни одна голово¬
ломная тропа на Памире не страшна, сам по себе достоин
был бы не только очерка, но повести, ромаца. Родом он из
Ирана, но тоже все оставил у себя на родине, чтоб помочь
таджикам строить первую в мире народную республику.
А такие люди Юлеку особенно близки. Ему вообще необы¬
чайно дорог каждый, кто, сохраняя в себе национальное,
понимает, что, если ты помогаешь свободе другой нации,
ты воюешь за освобождение своей. Такие, как Байрон в
Греции, такие, как Домбровский в дни Парижской ком¬
муны... Такие, наконец, как интергельповцы — во Фрун¬
зе... И надо поподробней запомнить, как Отправился Дей-
лями воевать с басмачами в двадцатые годы. Как при¬
ехал в Душанбе — а здесь еще ни одной книги не издава¬
лось, учителей не было, типографии настоящей не было,
о театре и говорить нечего. Самого Душанбе еще не бы¬
ло — два небольших селения рядом, и только. И все это
приходилось создавать своими руками — вместе с теми
самыми товарищами, рядом с которыми на полу комна¬
тушки в общежитии ему, Дейлями, отведено было место
в день приезда... Здесь было почти все руководство зарож¬
давшейся тогда республики. А в районах еще держа¬
лись баи, муллы, царские чиновники... Они распускали
злостные слухи, они помогали басмачам, они сами
нередко были басмачами... Теперь там, конечно, все
иначе.
Теперь Дейлями, после того, как показал Юлеку но¬
вый Душанбе и его округу, прихватил своего гостя с со¬
бой в служебную поездку на Гарм. Туда, где он помогал
когда-то устанавливать настоящую советскую власть.
Они поехали верхом — из колхоза в колхоз. Их проноси¬
248

ли горные лошадки над такими обрывами, каких мы на
Тянь-Шане и не видывали... Они даже останавливались
в одной мечети. Кажется, Фузель-Максум называется
этот городок... И вечером во дворе этой мечети собрались
все, кто знал Дейлями... И каждый что-нибудь принес с
собой: кто кислое молоко, кто лепешку, кто сухие фрук¬
ты, чай,, плов... а пиала на всех одна. И пили по оче¬
реди — сначала хозяин, затем гости по кругу. При¬
шлось и непривычному Юлеку также пить, когда его че¬
ред наступил. И он был горд этим (хотя и несколько оза¬
дачен поначалу). Он видел в этом признак взаимного ува¬
жения и доверия.
А сколько удивительных историй о прошлом, по его,
Юлека, просьбе, рассказано было тогда у костра. Ночью,
там лее в мечети. Дейлями переводил, отлично переводил.
И, разумеется, от себя еще добавлял. Даже песни, кото¬
рые им там пели, излагал подробно. И о герое восстания
против эмира бухарского Усмане Янкалике рассказал.
И еще о том, как однажды в двадцатых годах здешние
горцы пришли к нему с жалобой — у них, мол, землю
крадут! А когда он начал исследовать, оказалось, что
раньше в этих краях тот, у кого был ишак, мог отправить¬
ся километров за двадцать, за двадцать пять, привезти
себе в мешках немного земли, рассыпать ее на крышо
своего дома и... засеять. Ну а тот, у кого ишака не было,
случалось, и воровал эту землю и сам сеял. Голодно было
тогда на Памире. Дейлями даже научил Юлека, как де¬
лают лепешки из сушеных ягод шелковицы, которыми
питались горцы в голодные зимы.
Куда только не возил с собой, чего только не показал
ему, Юлеку, Дейлями в те дни. Он ведь здесь в свое вре¬
мя был уполномоченным ЦИК по борьбе с басмачеством.
9 И. Радволина
249

И хотя потом уже стал редактором центральной газеты,
директором государственного издательства, такого весело¬
го, общительного человека, которому, казалось, для себя
ничего и не нужно, только бы людям помочь, помнили,
конечно, и любили в этих краях.
Так и ехали они вдвоем — через горные перевалы, по
содрогающимся от каждого шага мосткам над пропастя¬
ми, из селения в селение. Дейлями занимался своим де¬
лом — в колхозе, в райсовете, в горкоме. И Юлек был все
время тут. Дейлями обедал, ужинал у друзей — пастухов,
учителей, колхозников, и Юлек был тут. Дейлями повез
Юлека в новую школу, в новый интернат для сирот на
Гарме. Затащил купаться в горной речке, где водится на¬
стоящий хрусталь, помог раздобыть для родных в Праге
украшение памирских девушек — пестрые ковровые чул¬
ки, вместе с местной молодежью посадил Юлека на весь¬
ма буйного жеребца, чтоб мог человек по-настоящему
ощутить гордость джигита... Но главное — он дал послу¬
шать Юлеку, о чем и как говорит советская власть с
крестьянами этих совсем еще отсталых районов, как по¬
могает им.
И все это Юлеку надо записать, поскорее, поточнее.
В горах времени не хватало. И надо тоже поскорей напи¬
сать рассказ о Нуренисе. Это же удивительная история.
Он ведь говорил нам о ней. А тут — мы заставляем его
лежать... Болезнь какая-то... постель!..
Каждый день приходит врач. Каждый день ставят ему
банки и горчичники. И каждый день Фучик утверждает,
что теперь уже выздоровел окончательно. Ставит на
секунду термометр под мышку, потом, по-детски плутова¬
то озираясь, сует его под подушку. На термометре — не¬
изменные тридцать шесть и шесть. Значит, можно оде¬
250

ваться! Но показания температуры разительно расходят¬
ся с показаниями пульса. Доктор предлагает кому-нибудь
из нас взять бюллетень и проследить за тем, чтоб боль¬
ной лежал. Трудный больной!
Теперь уж Фучик, как обычно, утверждает, что лучше
всего «побеждать» болезнь работой... Он это практикует.
Правда, не всегда удачно. Вот и в письме из Праги он
пишет нам:
«...Только что вернулся в редакцию после неприятной
болезни (хотел победить грипп, а получил воспаление
нервов)... Работы тут у нас теперь много. И после болез¬
ни — для меня, конечно, еще больше. Но, прямо скажу,—
это только приятно. Интересная это работа и полезная...»
Морозные декабрьские сумерки. За окном сквозь ве¬
чернюю синеву видны уже огни в окнах противополож¬
ного крыла нашего дома. И в комнате синеет все. Только
желтое старинное сюзане, которое Фучик сам выпекал на
ташкентском базаре, сохраняет солнечное тепло свопх
красок. Сюзане висит у Фучика над изголовьем. Он по¬
требовал, чтобы на время его болезни было снято зеленое
и повешено это, желтое, его любимое. Воля больного —
закон... Зажженная лампочка освещает побледневшее
лицо Фучика. Он сбрил наконец бороду, отросшую за вре¬
мя болезни, и видно, насколько резче выступают скулы
и глубже запали глаза. Он полусидит, полулежит, обло¬
котившись на выложенные углом подушки, ноги прикры¬
ты полосатым таджикским халатом — это подарок Айни.
Фучик читает вслух свой только что написанный
очерк о Нуренисе Гулям, которую муж — гордый ее тру¬
довыми успехами — провез по родному селению верхом
иа осле: впервые — она ехала, а он шел.
Фучик работал с утра. Сначала долго листал блокнот.
9*
251

Потом долго смотрел в окно. Просил дать ему Семенова-
Тян-Шанского, сам достал с полки какие-то книги. Про¬
сил прочитать немного Омара Хайяма и Джами. Стихи
ему, очевидно, необходимы, чтобы найти верную тональ¬
ность. Они служат ему своего рода лирическим камер¬
тоном.
Когда он писал очерки о Москве, о Ленинграде, о при¬
зыве в Красную Армию, о двух депутатах Моссовета, он
каждый раз тоже просил мепя или Антоныча почитать
ему стихи. Но тогда это бывали Маяковский, Багрицкий,
Тихопов, а иногда — Лермонтов, Пушкин, Блок...
Сегодня ему захотелось послушать Омара Хайяма и
еще Лахути. Наконец он взял ручку и потом весь день
заполнял листок за листком густой мелкой зеленой вязью.
Писал он быстро, не отвлекаясь. Зашла медсестра взять
кровь на анализ. Он выставил руку, не отводя глаз от
очередного листка, и попросил:
«Поскорей только!»
Поставили перед ним еду, он отодвинул тарелку в сто¬
рону:
«Подожди!»
Еще немного, и работа, кажется, закончена, он выпи¬
вает залпом чай, закусывает, но глаза его все еще пока-
шиваются на написанное, а рука переворачивает листки.
Сейчас он читает вслух. Голос его звучит чуть приглу¬
шенно. Все-таки слаб еще. Устал. Но нет, не все еще в
порядке. Он вдруг замолкает, взглядом пробегает прочи¬
танное п вычеркивает добрых полстраницы... Непонятно.
Как будто ничего плохого в них не было: подробное опи¬
сание пейзажа, мусульманских обычаев, неожиданное,
несколько усложненное, но точное сравнение — любой
писатель не устыдился бы этих строк.
252

Читает дальше. Снова останавливается, снова перечи¬
тывает и снова вычеркивает. Правда, ассоциация пошла
здесь по литературному руслу, но он остроумно возразил
знаменитому путешественнику Вамбери, писавшему об
этих краях. Разве это плохо? Нет, снова непонятно, что им
движет.
Еще несколько таких же остановок. Еще несколько
таких же ампутаций. Даже жалко становится. Вычеркну¬
то точное описание аула, вычеркнута завистливая болтовня
кумушек, вычеркнуты переживания мужа Нуренисы, ко¬
торому не так просто идти пешком позади осла, когда он
всю жизнь ездил верхом, а она шла позади. И, наконец,
вычеркнуты полные лирической прелести взволнованные
признания самого Фучика. Чтение закончено. Фучик еще
раз, теперь только глазами, пробегает по тексту и, от¬
ложив на столик аккуратную стопку почти квадратных,
мелко исписанных листков, усталый, но, кажется, доволь¬
ный, опускается на подушки.
Несколько минут мы молчим.
— А мастеровому Клему твой очерк понравится?
Уже давно хотелось задать ему этот вопрос. Сегодня
он вырвался не случайно. И не только потому, что вспомни¬
лось, как в первый день нашего знакомства Фучик с глу¬
бокой заинтересованностью говорил о суровом немного-
словии и требовательности вечно занятого своим делом
чешского мастерового Клема — читателя особого склада.
Не только потому. В который уже раз Фучик читает нам
свои очерки, и в который раз приходится быть свидетелем
таких свирепых хирургических мер. А на днях мы читали
вслух и долго обсуждали небольшой рассказ Лиона
Фейхтвангера «После сезона» («Кельнер Франц»). Речь
там идет о прославленном европейском писателе и о ма¬
253

леньком кельнере в провинциальном курортном городке.
Писателя этого уже давно признала и захвалила пресса.
Он богат, популярен, каждое его произведение публика
встречает с восторгом. Однако есть лишь один человек,
чьим мнением он по-настоящему дорожит. Это — кельнер
Франц...
Маленький, сдержанный кельнер всю жизнь подает
кофе. Он услужлив. Но писатель знает, а Франц и не
скрывает этого, что он, кельнер, вовсе не желает прекло¬
няться перед признанной знаменитостью только оттого,
что она знаменитость. В судьи он не напрашивается, но
писатель все чаще и чаще мысленно обращается к этому
независимому человеку. Он все больше уважает его и,
быть может, невольно, но всегда осознанно «прочитывает»
каждое свое слово глазами маленького кельнера...
Знаменитый писатель при смерти. С трудом пишет он
последнее свое произведение. И мысль — что скажет о
нем кельнер Франц — его последняя мысль.
К разговору о взаимоотношениях писателя и кельнера
Франца мы возвращаемся много раз.
— Да, каждый писатель, если это не мещанин, не эго¬
центрик, должен иметь своего кельнера Франца...— Фу¬
чик обдумывает сказанное, потом уточняет: — Даже эго¬
центрик все-таки всегда на кого-нибудь оглядывается...
В какой-то связи мы снова затрагиваем эту тему, и
Фучик говорит:
— Конечно, от характера писателя зависит, станет ли
он подлаживаться под мнения этого своего Франца или
сумеет увлечь Франца за собой... Но, разумеется, надо
чувствовать полную ответственность перед тем, кто тебе
доверился или кому доверился ты...
И, наконец, только вчера Фучик вовсе без повода, мед¬
254

ленно почесывая затылок и с какой-то озадаченной улыб¬
кой на лице, закончил свою мысль, которая, видно все это
время созревая, «барахталась в его мозгу»:
— Главное, конечно, кого ты избрал своим Францем!
У героя Фейхтвангера это — кельнер, у Джойса... Да, все
это субъективно и зависит от писателя. Но еще больше от
этого зависит писатель сам...
— Так ты думаешь, мастеру Клему твой очерк по¬
нравится?
Фучик лежит, сцепив пальцы рук под головой. Он
не удивлен вопросом и, кажется, рад, что секрет его раз¬
гадан без психологических объяснений, до которых он
вообще небольшой охотник. Как бы оправдывая все сокра¬
щения в рассказе о Нуренисе Гулям, он говорит:
— Сейчас, когда я так далеко от дома, я особенно ча¬
сто сажаю Клема рядом с собой...
— Но ведь ты сам любишь эти слова Чехова: «Надо
не Гоголя опускать до народа, а народ поднимать до
Гоголя!»
Фучик даже подскакивает. Он в обиде за мастерового
Клема:
— Почему — опускать? Почему — поднимать? Я гово¬
рю с рабочим человеком, который не привык зря терять
времени, не привык делать лишние движения! Он знает,
что лишняя нарезка может только испортить гайку, что
лишний выступ на машине только уменьшит ее скорость.
Я учусь у него этой великой экономии. Ведь в этом мас¬
терство, ты понимаешь?
Этот разговор с Фучиком я всегда во всех его подроб¬
ностях вспоминаю, когда думаю о работе, которой он от¬
давал все свободное время после возвращения из путеше¬
ствия,— о романе.
255

з блокнота Анто¬
ныча:
«12 марта 1936 го¬
да. Вечером Фучпк
начал нам читать
первые главы рома-
РОМАН	па. Мы сидели почти до утра,
не шелохнувшись... Как будто
знали этих людей, как будто
даже говорили с ними и о них.
А когда Ю. рассказал об их
детстве, юности, познакомил с
их семьями, средой,— они показались совсем другими,
Янек —	тот	же	Самуэль.	Правда, немного моложе. Прав¬
да, некоторые факты	из	его биографии изменены. Но
внешний вид, черты характера, да и все остальное очень
похоже. Приземистый, не блещущий внешней красотой
и немного суровый рабочий парень, достаточно познав¬
ший трудовую жизнь, чтобы знать ей цену.
Особенно хорош пока Вацек. Но Ю. придется, пожа¬
луй, много поработать, чтобы себя в нем законспириро¬
вать. И потом еще он начнет во имя своего мастера Кле¬
ма подчищать все «личное». А почему он хочет это де¬
лать — непонятно... Не излишен ли этот наш литератур¬
ный (только ли литературный) аскетизм? В Вацеке чрез¬
вычайно привлекает особенное сочетание эмоциональной
отзывчивости, настоящей доброты (мы почему-то переста¬
ли уважать это качество) с вдумчивой, ищущей, иногда
безжалостной аналитичностью ума. У нас ведь почти нет
книг, в которых раскрывалось бы все, что думаем, замыш¬
ляем и переживаем мы, люди, которые взяли на себя не¬
человеческий труд сделать мир справедливым.
256

Хороши и остальные. Все выписано с натуры точно,
и узнаёшь людей, и начинаешь даже себя упрекать: как
же ты в этих людях многого не разглядел? Тебе что-то
показалось в Самуэле упрямством оскупевшего хозяйст¬
венника, а теперь ты понимаешь, откуда взялась эта чер¬
та, понимаешь, что иначе и быть не могло. Даже этот не¬
достаток становится тебе мил.
Славное начало... А Фучик недоволен. И он, конечно,
пойдет, еще не дописав, вычеркивать... Жалко...» Это за¬
писал в своем блокноте Драган.
...Мы сидим на высокой пружинистой кровати в ком¬
нате Фучика. Он сам — на кресле у письменного стола.
Второй стул завален кипой книг, газет, журналов. От зеле¬
ной тени канцелярского стеклянного абажура профиль
его склоненного лица кажется еще смуглей. Он читает
нам первые главы романа.
Со дня приезда из Средней Азии началась эта лихо¬
радочная работа. Он писал корреспонденции для «Руде
право», выступал на радио, но главное, чем были заняты
его мысли,— роман. Он вставал чуть свет. Как только
оставался с нами наедине, речь сразу заходила об этой
всепоглощающей работе. Он проштудировал уже десятки
трудов из области географии, экономики, истории. Из
Киргизии мы увезли чемодан с его книгами, но вдогонку
Фучик пишет нам: «...Ага, книжки! Знаешь, почему вы
не нашли Джурамбаева? Потому что он был в моем че¬
модане и кроме него еще примерно десять килограммов
книг. Вы забыли туда заглянуть...»
Теперь все это просмотрено, прочувствовано, изучено.
Фучик пишет и жалуется: «Не выходит!», «Плохо»—и
продолжает писать...
Сегодня был трудный день. У всех — много работы.
257

После ужина решили пойти погулять. Снежок падал.
Взбалмошный, мартовский снежок. Шли по излюбленно¬
му маршруту, по мягким белым тропинкам Александров¬
ского сада, к мосту, к набережной, вокруг Кремля. Устали.
О серьезном говорить не хотелось. Расшалившись, стали
даже в снежки играть. Но когда мы, смеясь, подымались
по пригорку у Боровицких ворот Кремля, произошла слу¬
чайная встреча, которая оставила неприятный осадок
в каждом из нас и вернула Фучика к мыслям о романе.
Мы взбирались, отряхивая снег, не слишком успешно
наводя на себя серьезный и достойный вид московских
пешеходов, и заметили, как сверху на наше уже не сти¬
хающее юношеское веселье поглядел с недоуменным
упреком солидный мужчина в тяжелом драповом пальто
и на европейский манер приспущенной фетровой шляпе.
Он держал в руке большой желтый портфель и медленно
пересекал дорожку.
Смущению нашему не было конца, когда, сделав еще
несколько шагов и подойдя вплотную, мы столкнулись с
человеком, с которым, правда, мои друзья были знакомы
до сих пор только по моим рассказам, но в этих расска¬
зах преобладали тона чрезвычайной восторженности.
Сын потомственного слесаря с харьковского завода,
этот товарищ и сам долго работал в цехе, вечерами учил¬
ся, не отказывал себе все-таки в удовольствии — именно
в удовольствии!—выполнять десятки общественных по¬
ручений, получил высшее образование, послан был за
границу на практику и со стремительной быстротой дви¬
гался по всем ступеням от мастера до главного инженера,
члена коллегии Народного комиссариата и, кажется, даже
члена ЦИК.
Все эти вехи, быть может, и не засели бы так крепко
258

в памяти, если бы с детства этот человек но запомнился
мне узколицым, длинноногим, костлявым юношей, увле¬
ченным комсоргом,— тогда это, кажется, иначе называ¬
лось; от комсомола он был прикреплен к пионерской
организации детского дома, где я росла.
Мы его очень любили. С речами обращался он к нам
редко, но волшебное умение все делать своими руками,
придумать такую игру, в которой рабочая выдумка вдруг
приобретала романтический, увлекательный характер, вы¬
зывало в нас, детях, не блекнущее от времени чувство
восторга. Мы любили «нашего Костю» самозабвенно — за
его любознательность и хитроумную догадливость, за стес¬
нительную скромность с воспитателями, которая прибли¬
жала его к нам, за то, что он не подчеркивал разницы в на¬
ших возрастах и живо интересовался, чем каждый из нас
живет, не прочь был поиграть с нами в волейбол и обсу¬
дить в перерыве ближайшие перспективы мировой рево¬
люции, за то, что он имел счастье мальчиком повоевать
несколько последних месяцев гражданской войны, за то,
что он работал у настоящего станка и был настоящим ра¬
бочим, и еще, конечно, за его тихий, все подмечающий
юмор.
Многие из нас, поглядывая на Костю, мечтали стать
тоже «настоящими пролетариями», и заблаговременного
дороге с уроков труда, мы шли из мастерских, гордо по¬
казывая прохожим свои «мозолистые» черные руки.
Мы стали уже взрослыми. Разъехались по разным
городам страны, но слухи о дальнейших успехах Кости
продолжали радовать. И в нашей «семейной коммуне» имя
его не раз упоминалось.
С тех пор прошло сравнительно не так уж много лет.
Однако в эту минуту перед нами стоял совсем другой че¬
259

ловек. Его, пожалуй, и узнать нельзя было. Это был круп¬
ный, песколько одутловатый мужчина с каким-то очень
уж окладистым вторым подбородком, в поджатом жирке
которого, казалось, утонули твердые линии первого и точ¬
но отслаивалось все его довольство собой.
С нами он заговорил с несколько усталой покрови¬
тельственной доброжелательностью. Он очень рад. Вот он
только что отправил свою машину, решил попросту прой¬
тись по улице. Ведь он тоже как-никак человек. И даль¬
ше, по мере того как естественное оживление встречи
брало верх, он говорил все откровенней. Но эта откровен-
нось вовсе не радовала нас.
Он говорил все время один, не спеша, жирным баском.
Если кто-нибудь из нас пытался вставить слово, он очень
ласково большой побелевшей рукой придерживал того за
кисть и бросал взгляд мягкого отеческого упрека — разве
старших перебивают? Он говорил с упоением, и говорил
о себе. Вот он только что оттуда — многозначительный
кивок на Кремль, у себя в учреждении он, конечно, «бог
и царь», с ним советуются, его уважают, его вызывают,
его посылают, его принимают, он создает (один он!), он
производит (один он!), он решает, он...
И все это он говорил очень всерьез, без искорки юмо¬
ра, без привычного увлечения и смешинки в глазах, и
уже начинало казаться, что все запомнившиеся черты, как
и его славное прошлое,— это плод детской фантазии.
Однако нет же, он действительно много сделал, много¬
го достиг, и, конечно, содействовали этому и его способ¬
ности, его настойчивость, его воля.
Но ведь он жил с людьми, работал с людьми и люди
его поддерживали. И теперь даже не вспомнить, не спро¬
сить о тех, кого, казалось, он так любил всего несколько
260

лет назад. На вопрос об отце, о семье он бросил что-то
беглое, небрежное. Казалось, все хорошее в нем вытесне¬
но было этим разрастающимся, как опухоль, мягким, жир¬
ным, все отжимающим в сторону «я».
На лицах моих спутников, как и следовало ожидать,
смущение, потом интерес сменился едва скрываемой ску¬
кой и раздраженной жалостью.
И все же, когда мы расстались, Фучик вдруг начал
искать ему оправдание:
— В этом виноваты мы! Мы сами! Тебя удивляет, как
это получается? Да очень просто! Разве он один такой?
А разве с В. не то же самое? — Фучик назвал имя про¬
славившейся в те дни ткачихи.— Хорошо поработал чело¬
век, его оценили, похвалили. Отлично! В нем выросла
уверенность в себе. И это законно! Но тут мы сами — нам
это нужно было, скажем, для воспитания других,— мы
сами стали все выше и выше поднимать температуру по¬
хвал и «создавать ему условия». Мы говорили, писали,
что он добился огромных успехов — он! — и человек по¬
верил в это. Ведь о мастере, который помогал, об инжене¬
ре, о парторге, которые поддержали, об остальных рабо¬
чих, которые вовремя все подавали ему под руку, гово¬
рилось только вскользь. Писали о нем! Его выдвинули,
и все пошло как по маслу. Перед своими он уже не отчи¬
тывается. Ему уже и дома льстят. Он уже действительно
стал думать, что не он — благодаря людям, а люди благо¬
даря ему, не он обязан людям, а люди обязаны ему. Он
уже в трамвае не ездит, от гостиницы до Кремля пешком
пройти — это, кажется, уже заслуга, о которой стоит по¬
говорить. Ателье, магазин, даже преподаватели приходят
в номер. Мы умеем «создавать условия»! Он уже стал по¬
крикивать, и мы это даже замечаем. Но мы почему-то не
261

одергиваем, не напоминаем, не отзываем, наконец... Ведь
еще гром не грянул, он продолжает пока неплохо рабо¬
тать. да и...—Фучик покачивает головой,—да и дело, по¬
жалуй, тут не в том, чтоб одергивать, а в том, чтобы соз¬
дать такие отношения в коллективе...
О своем идеале отношений в коллективе, где каж¬
дый — будь то начальник, будь то курьер — чувствует себя
равноправным, независимым, чувствует ответственность
за остальных и за дело, Фучик размышляет не впервые.
Он и в Праге об этом заботится.
«Я уже привык здесь, и ребята уже привыкли к моим
требованиям. Отношения между людьми у нас теперь
действительно более чем совершенны. Я всегда себе имен¬
но так представлял...» — писал он в одном из писем к нам.
И теперь эта мысль бесконечно волнует его. Он оста¬
новился, настойчиво пытается сколоть ледок с парапета
набережной, раздраженно смахивает с бровей и ресниц
прилипчивые пушистые снежинки и продолжает:
— Ты понимаешь, в любом органическом веществе
при повышении температуры, как известно, начинают
плодиться бактерии. Ты понимаешь, если припухает
ткань, это просто опухоль, но потом она может стать зло¬
качественной. Мы еще не научились прививать людям
иммунитет против самой опасной болезни, против своего
«эго». Мы все еще надеемся на врожденный иммунитет,
но не у всех он есть. И я тебе скажу,— Фучик на минуту
замолкает,—я тебе скажу, не так уж этот Костя ви¬
новат.
Он поднимает голову, все еще невидящие глаза пере¬
водит с реки на нас, на прохожих и каким-то особым,
внутри по-своему обоснованным поворотом мысли, вопре¬
ки своей же воле, возвращается к роману:
262

— Видишь, даже у нас, в социалистическом обществе,
иногда мы сами невольно создаем условия, которые спо¬
собствуют развитию характера совсем не социалистиче¬
ского. Да-да, не социалистического. А ведь в условиях
буржуазного общества искажение характера становится
не исключением, а законом. И я хочу вызвать в романе
своем ненависть не столько к людям капиталистического
строя, потому что большая часть из них именно не ви¬
новата, сколько к самому строю, который уродует жизнь
и людей. А мой сегодняшний газетный запал мешает уви¬
деть и врага человеком. Понимаешь, мешает! Я слишком
зол на врага, и мне кажется, что он даже родился крикли¬
вым, слюнявым, рыхлым, шатким и при этом еще считает
себя выше всех. Нет, у меня ни-че-го не выходит.
Фучик очень огорчен. А мы убеждены, что его опасе¬
ния, его неуверенность в себе вызваны усталостью, да и
просто тем размахом задач, которые с каждым днем ставит
перед ним роман.
Мы подходим к Москворецкому мосту —- старому еще
Москворецкому мосту. За ним высится Новомосковская
гостиница. Фучик предлагает:
— Зайдите ко мне. Я вам почитаю. Сами увидите...
Прочитанные в тот вечер главы никогда не были опуб¬
ликованы. Рукопись до сих пор не удалось найти. Но об
этом позже.
Я, разумеется, не могу взять на себя смелость дать
вдесь достойное изложение написанных Фучиком частей
романа. Но не могу и не рассказать о тех его страницах,
которые произвели на нас наибольшее впечатление и ко¬
торые, может быть, помогут читателю полнее представить
себе самого Фучика.
Старый дневник, блокнот Антоныча, записи, заметки,
263

которые мы с ним делали по настойчивому требованию
Юлека, во время чтения, чтобы потом, как он говорил,
«разнести в пух и прах», помогли мне восстановить основ¬
ное содержание законченных глав романа и тех/ о кото¬
рых Фучик только рассказывал.
Роман начинался так.
Пестрое рекламное шествие медленно движется по
улицам Праги. Впереди идут два клоуна на огромных хо¬
дулях, и покачивается высокая полотняно-фанерная буд¬
ка, вся в пляшущих по нотным полосам разноцветных
буквах. Наряженные клоунами, акробатами, факирами,
карликами, зверями, верхом на осликах и слонах, с пла¬
катами в руках размалеванные люди смешат публику,
зазывая ее на последнее осеннее представление цирка.
Время от времени они вполголоса переговариваются
между собой, знакомятся, шутками подзадоривают и под¬
бадривают друг друга. Из обрывков разговора выясняет¬
ся, что все они — вовсе не актеры цирка. Каких разных
людей собрал здесь Фучик! Безработные, гимназисты,
бедные студенты, которым не на что жить и учиться, ин¬
валиды, которым отказано в пособии, есть среди них даже
журналист, уволенный за неугодную кому-то информацию.
Хозяин собрал их в этом шествии случайно. Он повесил
только объявление, и они сбежались, чтобы завтра снова
разойтись. Но все-таки есть нечто, объединяющее всех:
несколько крон кажутся достоянием любому из них.
Шествие минует мост через Влтаву. Под грохот бара¬
бана, позванивая бубенцами, оно идет мимо оперного
театра по тесной и шумной улице к центру города.
Мне не под силу, конечно, воспроизвести здесь удиви¬
264

тельное описание Праги: средневековых Градчан, высоко
вознесенных над гладью реки, все гаммы оттенков осенней
листвы деревьев, оживления нарядной толпы пешеходов,
пестрого разнообразия завсегдатаев кафе, которые из-за
огромных стеклянных витрин с любопытством поглядыва¬
ют на завлекательное шествие.
Для того чтобы с такой любовыо, с таким упоением и
вместе с тем с таким точным ощущением света и тени
описать все это, и описать так, чтобы и через восемна¬
дцать лет оно зрительно представлялось человеку, никог¬
да в Праге не бывавшему, надо было бесконечно любить
свой город. И, пожалуй, не только любить. Надо было еще
хоть ненадолго отдалиться от него, стосковавшимся
взглядом посмотреть на него издалека, а на земляков
своих посмотреть сочувственно, взглядом человека, живу¬
щего уже в будущем.
«Я знаю по собственному опыту, что оттуда (из Моск¬
вы) человек лучше и шире видит...» — снова вспоминают¬
ся слова из пражского письма Фучика к нам.
А шествие бесконечно движется по прекрасной — бо¬
гатой и бедной, веселой и печальной — многоликой Праге.
Голодные люди проходят мимо переполненных всякой
всячиной магазинов, мимо богатых особняков и, еще раз
пересекая но мосту Влтаву, направляются к рабочему
предместью Смихов. Они долго идут и по дороге многое
успевают узнать друг о друге.
Клоун на ходулях — студент историко-филологическо¬
го факультета Вацек. Второй клоун — неудачливый жур¬
налист Иржи. Ходячая будка — безработный из Братисла¬
вы Янек. Все трое — молоды. Первых двух и нужда не
лишает юмора. Но Янека с трудом удается рассмешить.
Он не то чтобы печален, а скорее раздражен своей глупой
265

никчемностью в этом шествии. Он относится к новым зна¬
комым с холодной настороженностью, сурово и немного¬
словно отвечает на их расспросы. В вопросах студента
Вацека, склонного пошутить и посмеяться,— сердечное
сочувствие, доброта. А Иржи язвителен,— видно, озлоб¬
лен на все и вся. Ему, кажется, доставляет удовольствие
выставить человека смешным. Он вызывает в Янеке
неприязнь.
Усталые люди, честно заработав жалкие кроны, теперь
уже по другим улицам возвращаются обратно. Проходят
они мимо биржи труда. Сюда должен завтра — в который
уже раз — придти на перерегистрацию безработный Янек.
Не избежать этой участи и неудачливому журналисту.
Вацек предлагает на следующий день встретиться здесь
в пивнушке* против самой биржи. Ему, кстати, и по делу
надо будет тут побывать.
Так в первой главе представляет Фучик трех парней,
которые уже давно занимают немалое место в его во¬
ображении.
Нетрудно дать схематическое представление о развитии
действия в романе, но кратко передать его содержание —
задача почти невыполнимая. Юлека занимало вовсе не те¬
чение в общем несложного сюжета, а характеры, психоло¬
гия, причины поступков этих парней, причины того или
иного поворота в судьбе таких различных людей.
В следующих главах Фучик рассказывает об их детст¬
ве и юности. Потом каждый из них в какой-то момент
вступает в революционную борьбу чешских рабочих, точ¬
но плавится в ней, и, наконец, каждый своим путем по¬
падает в СССР. А дальше идет повесть о суровом Янеке —
Самуэле, повесть об Интергельпо; повесть о брюзге жур¬
налисте Иржи, который в конце концов оказывается в
266

стане врага. Борьба обостряется, в ней нет больше места
для разросшегося «я» этого шаткого себялюбца. Он, как
журналист, едет в Советский Союз, но в деловом и часто
неласковом быте времен первых пятилеток его отталкива¬
ют напряжение и суровость нашей жизни. Он недоволен
Москвой, он недоволен коммуной, он ворчит, мечется и
бежит в конце концов из СССР. А логика шаткости приво¬
дит его во враждебный лагерь.
И наконец повесть о славном юноше Вацеке: пресле¬
дования, тюрьмы, личные невзгоды — ничто не могло по¬
мешать ему «стать солдатом революции». Больше всего
на свете ему нужно, чтоб простые люди вокруг него счаст¬
ливо жили. Ему становятся все более чуждыми колеблю¬
щиеся, маловеры. Он спешит рассказать людям о счаст¬
ливом опыте Янека, чтоб показать, какое «завтра» нужно
чешскому рабочему. Он едет в далекую чехословацкую
коммуну в СССР и пишет книгу о ней, и книга эта откры¬
вается рекламным шествием цирка, где встречаются Янек,
Вацек и Иржи. Фучик любит этот музыкальный прием
повтора.
Таков незамысловатый сюжетный стержень романа.
Но уже с первых страниц каждый из этих парней но-
своему заинтересовал нас.
Иржи — болезненный, нервный, раздражительный юно¬
ша. Не лишен ума, остроумия и добрых чувств. Но всё —
порывами. Он вырос в семье уважаемого почтового чи¬
новника в маленьком городишке Северной Чехии. По¬
явился на свет очень долгожданным сыном, после многих
дочек. Это была оскаредевшая в долгих мечтах о достат¬
ке бюргерская семья.
Отец высидел наконец пост начальника почтового от¬
деления, скопил кое-что, купил себе домик с садом, при¬
267

личную обстановку. Немного удалось и отложить. Ему
оставалось еще несколько лет до пенсии.
Многого ждала семья от своего единственного сына.
Отец мечтал сделать его инженером, мать — врачом. Но
Иржи с детства пристрастился к литературе. Он очень
много читал. И жил он, казалось, двумя жизнями: в
одной — озабоченная мать, подсовывая ему самый вкус¬
ный кусочек штрудля, подливая погуще сливки в кофе, то
и дело нудно внушала, что штанишки надо беречь, что
на деревья лазить не полагается, что дружить следует с
мальчиками воспитанными, ну, например, с сыном адво¬
ката, сыном врача... В этой жизни все было скучно, все
было расписано по родительским «можно и нельзя»; в
другой жизни — Иржи путешествовал где-то по далеким
мирам, в фантастических краях, бросался на помощь
гибнущим, совершал подвиги, и тайком написанная им
повесть рассказывала об индейском радже и о благород¬
ном капитане-спасителе, хоть в Индии мальчик никогда
не бывал и моря в глаза не видел.
Книги все больше отдаляли его от сверстников. Он
был еще и близорук, неловок, рос особняком и с одно¬
классниками не сближался. С привычной пренебрежи¬
тельностью относился он к обожанию сестер и матери.
Он жил в пестром мире своего воображения, и только в
одном совпадали видения Иржи и окружавшая его дейст¬
вительность — и здесь, и там главным лицом, центром,
всегда был он сам.
Разразилась первая мировая война. В семье Иржи ца¬
рила лишь одна забота — как бы не потерять того, что на¬
жито, как бы не лишиться надежд на пенсию. На
развалинах Австро-Венгерской империи возникает моло¬
дое Чехословацкое государство. Отец Иржи испуган —
268

а вдруг повая администрация вздумает заменить его
кем-нибудь, снять с такого насиженного места; мать
боится, что дочки останутся без приданого, без жени¬
хов. '
Но этот постоянный мелкий страх за себя, за свое
местечко в жизни претит романтически настроенному
юноше. Он мечтает о чем-то большем.
Часами может он просиживать у своего столика или в
садике у дома, воображая себя в ореоле будущей славы.
Он напишет о великих героях освобождения Чехии, он уже
видит себя одним из этих героев, защитником справедливо¬
сти, правды, необычайно привлекательным сочетанием Яна
Гуса с графом Монте-Кристо, Джека Лондона с Максимом
Горьким.
Но отец требует, чтобы Иржи стал инженером. Он счи¬
тает литературу, эстетику, философию бесплодной тратой
времени, доступной лишь богатым шалопаям. Он, конечно,
любит своего Иржи, но разбрасывать деньги, которые та¬
ким трудом удалось скопить, он не позволит.
Сын сдается. В начале двадцатых годов после долгих
споров он уступает отцу и соглашается поехать в пражскую
«Технику» — высшее техническое учебное заведение Че¬
хословакии. Однако выдерживает он здесь недолго. Отец
может отказать ему в поддержке. Ему угрожает нужда, и
все же он не столько из протеста, сколько из лени бросает
ненавистные высшую математику, механику, чертежи и
нанимается репортером в небольшую газету. Ничего, мно¬
гие великие писатели начинали с репортажа!..
Пожалуй, в том, как противопоставляет Фучик дейст¬
венность воображения юного Иржи его пассивности в жиз¬
ни, действительно прорывается некоторая пристрастность
автора. Однако нам она пока не мешает. Может быть, по¬
269

тому, что мы знаем настоящего Иржи, и знаем, как хоте¬
лось бы Фучику не осуждать его.
Широкие планы Иржи еще не осуществлены, но быт
его все больше приобретает именно тот характер, который
он считает свойственным человеку творческого труда.
Снята мансарда. Он проводит вечера в кафе. Деньги отца
и небольшой заработок вполне обеспечивают ему эту воз¬
можность. Иржи попадает в декадентские литературные
круги, и его великое юношеское стремление выступить
воителем справедливости выглядит здесь провинциально¬
наивным, смешным, оно все больше уступает место жела¬
нию не отстать от новых друзей.
Родные еще ничего не знают, но крах приближается.
Наступают каникулы. Иржи дома. Отец педантичен. Он
любит во всем счет. Жена обычно тоже записывает для ного,
сколько на что потрачено, что приобретено. Отец хочет
увидеть и «индекс» сына. Сын, правда, уже человек взрос¬
лый, но все-таки «индекс», зачетная книжка — это некото¬
рое возмещение потраченных денег, учет приобретенных
знаний.
Иржи приходится увиливать, ускользать, придумывать
что-то. Обман гнетет его, но идти на открытый, тяжкий
разговор с отцом Иржи тоже не может. Иржи всегда
склонен обойти неприятное. Он старается ускорить отъ¬
езд из дому.
Именно эти поспешные сборы и вызывают подозрения
отца. Он приезжает в Прагу, и все становится ясным. Отец
озлоблен, он не внемлет воплям матери и сестер, он лиша¬
ет Иржи материальной помощи. Хочешь поступать по-сво¬
ему — корми себя сам!
Я, конечно, не в силах передать здесь парисованные
Фучиком характерные особенности быта, всей сложности
270

взаимоотношений в этой мещанской чешской семье, скуч¬
ная, мелочная практичность которой вырастила такого
себялюбца и загнала его в мир фантазии. Мне трудно пе¬
редать ироническую и одновременно полную любви и со¬
жаления интонацию Фучика. Он далеко не оправдывает
суровость отца, он просто понимает, как постепенно в этих
жалких кронах для старика все больше олицетворяется то,
в чем он, и жена его, и дети отказывали себе на протяже¬
нии долгой и трудной жизни. Фучику обидно, что столько
человеческих сил, столько стра,сти, выдумки, даже таланта
уходит впустую, на жалкое приобретательство, на тщетпые
попытки надолго вперед защитить свою и только свою ма¬
ленькую семейную крепость.
Иржи любит отца. Он привык быть внешне почтитель¬
ным. Он противоречив. В нем совестливость еще не заду¬
шена желанием всегда успокоить себя, всегда оправдать.
Ему неприятно это разоблачение, но вместе с тем оно в ка¬
кой-то мере его даже радует. На небольшой заработок в
газете он сможет прожить и так. А семьей он пока не ду¬
мает обзаводиться. Он может полностью посвятить себя
литературе. Он напишет роман, он добьется славы. Отец
еще пожалеет...
Иржи садится за стол. Он только собрался записать
мысль, которая обрадовала его своей новизной, но фантазия
уже рисует восторженного читателя, увлеченного этой
мыслью, литературных друзей, удивленных небывалостью
образа, вдохновенного профессора Неедлы, превозносяще¬
го эту мысль, и газеты, десятки газет, в которых он, Иржи,
прославляется как гордость чешского народа. Но дописать
саму мысль Иржи так и не успевает. Сначала его на¬
долго уводят мечты, потом его увозят друзья. И когда
он снова возвращается к своему письменному столу, нет
271

уже мысли, испарились уже чувства, воспоминания, кото¬
рые вызвали ее, и работа движется все медленней и мед¬
ленней.
Газета предлагает Иржи дать в хронике описания про¬
исшествия в рабочем предместье. Какая-то сложная исто¬
рия с самоубийством девушки, приехавшей из деревни к
жениху, история с приданым, которое ей с таким трудом
удалось сколотить и которое отобрала сестра, история с
женихом, оставившим ее, беременную, потому что придано¬
го не оказалось.
Иржи и не предполагал, что его может хоть что-нибудь
так взволновать. До сих пор он социальными вопросами
вовсе не интересовался. Отец презирал политику. Дру¬
зей его интересовали стихи Рембо, они часами спорили о
каких-то ультрасовременных формах, о раздвоении челове¬
ческого «я», о Ницше, но при этом сама действительность
точно тонула в словесной воде этих споров. Однако теперь
он сам почувствовал, что затронут жгучим «социальным
вопросом». Он не только напишет репортаж, он отложит
свой роман и напишет пьесу об этой девушке.
К сожалению, репортаж обострил его отношения с шеф-
редактором газеты. Тот не пожелал видеть в Иржи буду¬
щего гения и придирчиво отчитал за написанное. Иржи
ответил грубостью, его уволили.
Постепенно он начинает понимать и что такое «социаль¬
ный гнев». Он сидит теперь без гроша и пишет пьесу.
Жизнь и смерть этой девушки по-настоящему затронули
его за живое. Он раскроет позор строя, который из-за
денег заставляет человека отказаться от жизненной цели,
который из-за вещей заставляет человека пожертвовать
жизнью.
По привычке он уже воображает, как будут выглядеть
272

декорации в театре Бурьяна, как обвинительным пригово¬
ром прозвучат слова героини и как все газеты — от солид¬
ной «Право лиду», которую читает его отец, до коммуни¬
стической «Руде право» — все признают его совестью на¬
рода.
Приближается конец лета. Иссякли и случайные за¬
работки. Иржи пишет, однако нужда временами начинает
казаться ему скучней и надоедливей техники. Он, может,
и не прочь бы пойти снова на переговоры с отцом, если б
тот оказался ненароком в Праге, если б он случайно завел
разговор о будущем Иржи и дал бы сыну возможность
разыграть гордое самоотречение, произнести уже давно
заготовленный монолог.
Но отец не приезжает. Он уверен, что избалованный
сын и сам вернется. Он верит в силу денег, которые,
кстати, совсем иссякли у Иржи. Именно это и приводит
молодого человека в рекламное шествие цирка.
На пути к большой цели человеку обычно приходится
пройти через разные виды испытаний: сначала испытания
нуждой, голодом, непризнанием — это преодолевают мно¬
гие; потом испытание богатством, славой, властью — через
это, сохранив себя, проходят одиночки. Иржи готов был
сдаться уже при первом испытании. Его все меньше вол¬
новала судьба героини пьесы и все больше своя собст¬
венная. В нем появилось раздражение, презрение к рав¬
ным и озлобленная зависть к людям имущим, к удаче
других.
Он сначала сомневается, пойти ли ему па условленную
встречу с новыми знакомцами, но ему нравится добродуш¬
ный юмор Вацека, и вечерок, проведенный вместе в пив¬
нушке, никого ни к чему не обяжет. А хороший человек
всегда может пригодиться. Именно пригодиться.
273

Вацек.
Читая эту главу, Фучик, пожалуй, чаще, чем обычпо,
поглядывает на нас. В беседах о романе он много говорил
об Иржи, о Самуэле-Янеке, но образ Вацека, казалось, его
меньше занимал, во всяком случае Фучик рассказывал о
нем бегло, как о лице второстепенном. А тут третья гла¬
ва — глава о Вацеке — оказалась самой лирической, самой
взволнованной из прочитанного. Теперь понятно стало, по¬
чему Фучик в последнее время часто вспоминал свое дет¬
ство, своего веселого певучего отца — токаря и артиста,
свою жалостливую мать, которая всегда то шьет, то вяжет,
то готовит для квартиранта обед. Она помогает отцу про¬
кормить и одеть семью.
Фучик вспоминал своих пльзенских товарищей: с ними
вместе он, мальчиком еще, в годы мировой войны проста¬
ивал ночи напролет за буханкой кукурузного хлеба для ма¬
леньких сестренок. С ними вместе вступил он в революци¬
онное движение. Теперь понятно, почему новые судки в
витрине магазина на Неглинной — на них случайно оста¬
новился взгляд Фучика — вызвали у него почти востор¬
женный возглас: «Вот именно такие!» И потом уже всю до¬
рогу Фучик рассказывал, как он в те же годы первой миро¬
вой войны каждый день носил отцу в таких же точно суд¬
ках обед на артиллерийский завод Шкбды. Отца мобили¬
зовали туда с самого начала военных действий. Юлек вспо¬
минал волнения после взрыва на пороховом заводе, куда
была брошена вся полиция Пльзеня, вспоминал ужас,
охвативший его, когда на площади среди трупов он увидел
своих сверстников, своих друзей. Он пытался их растор¬
мошить и долго не мог понять, что мальчики уже мертвы.
Теперь понятно, почему в последнее время Юлек с та¬
ким удовольствием рассказывает о друзьях более позднего
274

периода: об энергичной и деловитой, немного эстетствую¬
щей, но вместе с тем умеющей с удивительной практич¬
ностью осуществить любое полезное дело подруге его юно¬
сти Ванниковой, и об остроумном, любознательном, страст¬
ном адвокате, коммунисте Иване Секанина, и об одном
из молодых руководителей чешского рабочего движения,
очень много знающем, но таком простом и сердечном Яне
Шверма, и снова о том самом мастеровом Клеме.
Слушая эту главу, мы все больше замечали, как щедро
отдал Фучик многое из своей собственной жизни, из сво¬
его опыта, своих раздумий Вацеку. Читая, он то и дело под¬
нимает голову, смущепно поглядывает на нас и говорит,
что в дальнейшей работе над романом ему, конечно, при¬
дется Вацека несколько больше законспирировать. А пока...
Удивительная вещь — среда. И Вацек и Иржи, оба еще
со школьной скамьи любили музыку, стихи. Оба писали.
Оба не прочь были пофантазировать. Вацек и Иржи ро¬
весники. Мечты стать рыцарями справедливости присущи
были и одному и другому. Но насколько различны пред¬
ставления о самой «справедливости» и о пути к ней у
этих двух юношей, таких похожих по характеру своих спо¬
собностей и таких не похожих по восприятию жизни.
Отец Вацека работал на одном из шкодовских заводов в
Пльзене. Он глубоко уважал свою профессию, работа до¬
ставляла ему и удовлетворение и удовольствие; однако
это был человек разносторонне одаренный, и, пожалуй,
главный его талант был талант артистический. Он пел ве¬
дущие партии в лучшем профсоюзном хоре. Он выступал
в любительских спектаклях, а бывали периоды — и нема¬
лые,— когда он играл и в профессиональном театре. В нем
275

с неожиданной легкостью уживались педантичпый ору¬
жейный мастер и врожденный артист. Это даже отража¬
лось и на внешнем облике отца: за станком он стоял в
аккуратном синем комбинезоне, но только он возвращал¬
ся домой, умывался, надевал рубашку с галстуком-бабоч¬
кой — и в доме воцарялась музыка. Еды не хватало, брю¬
ки были неизменно штопаны и перештопаны, но в песнях
недостачи не ощущалось. Пел он, пели дочери, пел сын —
Вацек, пела жена. К музыке относились в семье с при¬
дирчивой страстью влюбленных, и, видно, она и была все¬
поглощающим увлечением и утешением отца.
У отца был брат музыкант, сочинитель вальсов. Одна¬
ко к нему семья Вацека относилась хотя и с любовыо, но
несколько свысока. В этой рабочей семье больше всего
ценили высшее мастерство во всем; в музыке — народную
песню или Бетховена. Середины здесь не признавали.
По рассказам -матери Вацек знал, что сначала бедность
родителей, а потом и семья, война, мобилизация помешали
отцу целиком посвятить себя театру. Но он не унывал.
У него был удивительный характер; даже в самых печаль¬
ных обстоятельствах он всегда находил что-нибудь смеш¬
ное, веселое. Он был одним из тех талантливых, всегда
оживленных людей, которые обычно вовлекают всех близ¬
ких в энергический круговорот своей деятельности.
Он и маленького Вацека водил с собой на спектакли,
приучал играть на сцене, прививал ему вкус к музыке.
По дороге им доставляло огромное удовольствие вместо
выдумывать сказки, мелодии, песни. Отец разговаривал с
ним, как с равным, с товарищем, и так влюбленно расска¬
зывал о гриме, который может человека превратить в чер¬
та и в ангела, о декорациях, которые могут перенести его
и в сказочные джунгли, и в страну вечных снегов, о раз-
276

нообразпой, но всегда волнующей жизни на сцене, когда
сегодня ты кпязь, завтра — принц или нищий, послезавтра
легендарный Робин Гуд,— что несбывшаяся мечта отца
становилась постепенно и мечтой сына.
Идет первая мировая война. Надо заботиться о голод¬
ной семье. Отец все позже задерживается на работе. Вацек
ходит в школу, но все больше времени проводит в очере¬
дях за хлебом. С какой удивительной теплотой описан Фу¬
чиком вечер в семье Вацека, когда он сидит за столом с ма¬
терью и сестрами, и сын уговаривает мать, а мать — сына
отведать хоть кусочек этого хлеба, и каждый из них «вовсе
не голоден», и каждый думает об этих маленьких девочках
и об усталом отце.
А Вацек — он уже взрослый. Ему уже четырнадцать
лет! Он должен заботиться о других. На заводе забастовка.
Несколько дней отец не приходит домой. Вацек с ребята-
ми-сверстниками организует целую команду но обслужи¬
ванию стачечников. Он прекрасно знает, почему бастуют
его старшие друзья.
На заводе увольняют профсоюзных активистов. А это
как раз те самые парни, которых Вацек считает бесстраш¬
ными, настоящими героями.
Вацеку незачем придумывать какие-то отвлеченные
справедливости и несправедливости, незачем преклоняться
перед героями, подобными графу Монте-Кристо и капита¬
нам Жюля Верна. Он ненавидит бесправие людей, которые
лично ему близки. Он еще мальчик, но хочет им помочь,
принести им поесть, выполнить их поручение. Это опасно,
но он понимает всю важность такого дела. Вацек полон
сочувствия к своим друзьям. Ему хочется пошутить, разве¬
селить их, он собирает ребят и выпускает юмористический
журнал, который нравится взрослым. Он тоже много чп-
277

тает, но вовсе не ищет себя в книгах, как это делает Иржи.
В Вертере, в Жюльене Сореле, в стихах Неруды он радует¬
ся подтверждению каких-то своих мыслей, уже вызванных
жизнью. Вацек ведет записи этих серьезных и смешных,
наивных и зрелых раздумий. Но прячет их. Он пишет сти¬
хи. Но ему так много хочется сделать, а слова кажутся еще
пока бессильными. Вацека любят на заводе, и старшие ра¬
бочие-социалисты начинают заводить с ним серьезные раз¬
говоры.
Война близится к концу. В России революция. В юно¬
шеском кружке гимназистов, студентов и молодых рабочих
читают «Коммунистический манифест» и нелегальные
статьи, требующие освобождения чехов и словаков от авст¬
рийского гнета. В стране забастовки, митинги. В Пльзене
хлебный бунт. Солдаты окружают завод. Солдаты стре¬
ляют в голодных детей. Обстановка все напряженней.
И наконец — крах Австро-Венгрии. Воля обретена!
Чехословакия существует, она свободна, и теперь все
социальные и национальные несправедливости будут уст¬
ранены,— так обещали Крамарж, Массарик, Бенеш. Так
думает отец Вацека. Так думает и сам Вацек.
Но старый друг отца, тоже шкодовский рабочий (кста¬
ти, образ этого человека в романе удивительно напоминает
мастера Клема),— старый друг отца совсем не убежден в
этом. Он уже выслушал за свою долгую жизнь достаточно
обещаний и уверений. Он даже не очень спорит. Но его
короткие насмешливые замечания, само выражение его
лица действуют на Вацека, пожалуй, еще убедительнее.
Порядки на заводе не меняются, старые хозяева оста¬
лись на своих местах, хотя страной сейчас управляет сам
Массарик и чешский язык объявлен государственным.
Далеко не так просто восторженному парню, с такой ра¬
278

достью встретившему долгожданную национальную побе¬
ду, с детства верившему, что Массарик заботится о каждом
чехе,— не так просто ему понять, что победа принесла во¬
все не ту свободу, которую он, Вацек, ждал.
Особенно зримо возникает в памяти нарисованная Фу¬
чиком картина собрания молодежи.
Сумерки. В прокуренной комнате его друга у стола и
на диване сидят гимназисты, два-три заводских парня и
две девушки, в которых Вацек, кстати, одновременно влюб¬
лен. Идет ожесточенный спор. Товарищ Вацека, тоже гим¬
назист, твердит, что теперь раскалывать народ разговора¬
ми о социальном неравенстве нельзя, что народ должен
быть един в построении своего — понимаешь, своего! — го¬
сударства; другой доказывает, что государство вовсе и не
принадлежит народу и что надо еще бороться. Вацек все
больше убеждается, что прав последний. Но хочет для
тебя окончательно все уяснить. И в споре даже высказы¬
вает заведомо неверное суждение, чтобы услышать от дру¬
гих как можно больше доводов в защиту своей же собст¬
венной мысли. Эта веселая хитрость, кстати, еще больше
запутывает его в выборе девушки. Обе подруги горячо об¬
рушиваются на Вацека, пытаются защитить то, что и он
по-настоящему думает, и еще больше нравятся ему. Но в
главном — спор все-таки помогает ему — он приходит к
окончательному решению. А решение это — борьба!
До сих пор природные склонности Вацека влекли его
к искусству, к театру, к музыке. Но теперь мечта, уносив¬
шая парня в мир мелодий, мечта отца, начала казаться
ему даже странной. Что музыка, когда люди голодны?!
Музыкой не выскажешь своего сочувствия людям, не
скажешь, как, против кого, когда надо бороться. Музыкой
не выразишь всех своих мыслей и чувств, не поможешь
279

близким, когда их лишают работы, жилища. И, наконец,
музыка не стреляет. А Вацек начинает понимать, что доб¬
рыми разговорами не обойдешься.
У Вацека есть еще одна склонность — литература. Но
он слишком полон сил, чтобы удовлетвориться только «сло¬
весной стрельбой по врагу». Он не может оставаться в сто¬
роне, когда на улицу выходят демонстранты, когда поли¬
цейские избивают его товарищей. Он горяч, непосредст¬
вен, добр, отзывчив. Он, конечно, делает все, что ему по¬
ручают в кружке. Нужны листовки — он пишет листовки.
У драматического кружка не хватает программных номе¬
ров — он пишет скетчи. Нужна музыка — он создает песни.
Он остается простым, непосредственным, богато ода¬
ренным парнишкой, и в то же время в нем крепнет чувство
совести и долга. Незаметно он становится мастером на все
руки, его любят, он нужен людям. Но все чаще он ощу¬
щает, что мог бы сделать во много раз больше.
А в семье даже эта малость вызывает сопротивление.
Отец, бастовавший, когда все бастовали, теперь уверен, что
бороться больше нечего, что ссориться стоило с австрияка¬
ми, а чехи между собой и так поладят. Ведь Массарик обе¬
щал...
Они с матерыо хотели бы, чтобы сын пошел дальше
учиться. Трудно, конечно, надо будет поднатужиться, но
Вацек должен достигнуть большего, чем удалось достиг¬
нуть ему самому...
Родители предлагают сыну поехать в Прагу. В душе
оба они надеются: там, в столице,— университет. Там бу¬
дет работа — мальчику, конечно, придется зарабатывать
себе на жизнь. Там еще музыка, и театр, и новые друзья.
И все это вместе отвлечет их сына от опасного выбора.
Вацек едет. Семья смогла наскрести ему только на до¬
280

рогу и еще несколько крон на первые дни пребывания в
столице. Однако что может устрашить парня, который и
руками поработать не прочь, и грамотен, и спеть умеет, и
при случае с любым делом привык справляться?
Пожалуй, самым поэтичным остался в памяти рассказ
Фучика о постепенном сближении Вацека с Прагой. Оно
запомнилось как постепенное интимное сближение с лю¬
бимым человеком, в котором каждый день открываешь
нечто новое и еще лучшее, чем открылось вчера. Ва¬
цек без конца ходит по улицам, жадно приглядывается к
нравам города. В кинозале, что разместился глубоко под
землей, он впервые видит «Броненосец «Потемкин» и Чар¬
ли Чаплина.
Прага, с ее удобными кафе, где можно, заказав чаше¬
чку кофе, просмотреть все газеты мира, с удивительным
сочетанием средневековой старины и облагороженного
специфически славянским чувством красоты сверхсовре¬
менного, с ее особенно мягкой, доброй природой, вызывает
в юноше все большую влюбленность и желание вновь и
вповь узнавать уже узнанное и увидеть уже увиденное.
Наконец сын провинциального рабочего Вацек прохо¬
дит но оживленным коридорам стариннейшего универси¬
тета Европы. О чем-то спорящие молодые пражане, юные
сербы, хорваты, словенцы привлекают его внимание. Он с
интересом прислушивается к вольнолюбивым речам и до¬
гадывается, почему споры идут вполголоса. Раскраснев¬
шиеся юноши стрелой вылетают из экзаменационных
аудиторий. Их возгласы вызывают робкое любопытство
будущего студента.
Вацек приехал в Прагу в начале лета, чтобы успеть
подработать: ему хочется хоть первую зиму проучиться
без помех. Он грузит кирпичи на какой-то постройке, он
10 И. Радволина
281

выходит статистом в массовых сценах гастролирующего в
Праге театра, батрачит на огородах в предместье города.
Зима прошла, заполненная занятиями, встречами с но¬
выми друзьями, новыми мыслями. В первые же дни, вопре¬
ки надеждам родителей, он, конечно, находит своих дру¬
зей по партии. И еще — он все больше и больше обнару¬
живает, как богат мир книг. К этому миру Вацека привле¬
кает и его первая подруга, студентка Иржинка. Но о ней
позже.
Как бы готовя своего героя к близкому знакомству с
Советской Россией, словно вводя сначала только слегка на¬
меченную мелодию, которая в дальнейшем должна была
разрастись и стать ведущей в симфонии романа, им за¬
думанного,— Фучик поселил Вацека на окраине города, в
семье дяди-учителя, который много лет, почти всю миро¬
вую войну и до конца гражданской, провел в русском пле¬
ну. Это человек, далекий от политики, мягкий, работяга,
немного безвольный — дома им командует жена. Но в нем
живет трогательная привязанность к русским людям, к
русской книге, к русским обычаям. Он и к революции от¬
носится с удивленным восхищением человека, не страдаю¬
щего избытком смелости, но, может быть, именно поэтому
еще больше ценящего это качество в других. В России
осталась девушка, которую он любил. По взволнованным
репликам тетки, когда муж и его друзья вспоминают о
далекой Самаре, видно, что и ему и ей эта тема еще дале¬
ко не'безразлична. Но, мягко посмеиваясь над собой и над
женой, дядюшка все-таки приучил свою семью по празд¬
никам пить чай «по-русски». И под шумок неизвестно ка¬
ким образом вывезенного и сохраненного самовара он лю¬
бит воскресным вечером читать за столом русские стихи —
Пушкина и Блока...
282

Здесь же, у дяди, Вацек часто встречается с его другом
и братом жены — тоже бывшим военнопленным в России.
Это порывистый, веселый и очень увлекающийся человек.
Юношей он попал в австрийскую армию, сам вскоре сдал¬
ся в плен — не желал воевать, но, как только началась ре¬
волюция в России, вступил в отряд Красной гвардии и,
сражаясь, прошел Сибирь, Семиречье, Киргизию, до само¬
го Памира. На родину он вернулся влюбленным в народ¬
ное восстание, и приехал с тем, чтоб отсюда помочь рус¬
ским рабочим.
Беспорядочные, но всегда взволнованные воспоминания
дяди о русских людях и рассказы его друга о том, как
трудна и прекрасна революция, волновали Вацека, как бы
приближали Россию и делали ее родною.
К весне Вацеку снова пришлось поработать. Несколько
неДель он заменял больного писца в банке, развозил мо¬
локо на рассвете. И вот опять сидит без заработка. Нахо¬
дить работу становится все труднее.
Бросить университет, вернуться к родным — об этом у
Вацека и мысли не возникает. Он пробует отнести в редак¬
цию левого журнала рассказ о забастовке, написанный еще
в Пльзени. Раньше он думал повременить с печатанием.
Рассказ кажется ему и теперь беспомощпым. И действи¬
тельно, его не приняли, но Вацек произвел впечатление
вдумчивого, серьезного человека, и ему предложили на¬
писать рецензию на спектакль, о котором он здесь же рас¬
сказал. В первой и последней сценах этого спектакля ему
довелось выходить статистом, а остальные он смотрел отку¬
да-то с галерки. Рецензия понравилась. Ему заказали еще
одну, обещали напечатать и оплатить.
Много ли нужно увлекающемуся молодому парню для
того, чтобы почувствовать себя уверенным? И Вацеку ио-
10*
283

казалось, что все пути для него сейчас открыты. Конечно,
потрудиться надо, конечно, надо приложить побольше уси¬
лий, но ведь сил-то у него много. Он сможет со всем спра¬
виться, он даже решил жениться сейчас.
Правда, ссорятся они с Иржинкой, пожалуй, чаще чем
следует. Но ведь виноват сам Вацек: Иржинка говорит,
что он разбросан, неорганизован, что все его таланты —
как «лебедь, рак да щука» из русской басни, которую чи¬
тал им Вацеков дядя,— тянут его в разные стороны. А воз
может навсегда застрять на месте.
Вацек отдает должное рассудительному уму и собран¬
ности своей подруги. Эти черты ее характера вызывают
в нем чувство гордости и удивления. Они кажутся ему тем
лучше, чем меньше он обнаруживает их в себе. Он гордит¬
ся ее красотой, решительностью, определенностью сужде¬
ний, поступков, даже твердостью ее походки. Нет, именно
она сможет ему во всем помочь! Только вот родители ее,
люди зажиточные, против этого брака. Они мечтали о дру¬
гом женихе для своей единственной дочери. Но ведь
Иржинка сама предложила не сообщать отцу и матери,
если они решат пожениться. Старики живут в провинции
и до поры до времени ничего определенного знать не будут.
А они с Вацеком достаточно самостоятельные, современ¬
ные молодые люди — они сами смогут устроить свою
жизнь.
Все как будто идет хорошо. Но денег пока нет. Про¬
читав объявление о том, что цирку нужны люди для хо¬
дячей рекламы, Вацек решил пойти и наняться. Даже при¬
ятно — пройдется по городу. А Прага осенью особенно хо¬
роша! И еще с людьми познакомится. Нет, это интересно...
Если жизни Вацека Фучик подарил только некоторую
часть фактов из своей биографии, то характер своего героя
284

он явно обогатил самым заметным, что было в нем са¬
мом,— добротой к людям и «зологоискательством». Каж¬
дый новый человек всегда вызывал в Вацеке жадный ин¬
терес.
Вацек пригласил Иржи и Янека в пивнушку против
биржи. Ему хотелось угостить этих славных ребят из пер¬
вого гонорара, который он, наверное, завтра получит.
Правда, он обещал Иржинке эти деньги сохранить на по¬
купку костюма. Но ничего,— Иржинка пожурит его, а по¬
том будет сама вместе с ним смеяться. Они ведь друзья —
это главное.
В пивнушке против биржи началась на следующий
день дружба Вацека с Янеком, пражского студента-ком-
муниста с рабочим парнем, которого он искренне по¬
любил.
Янек — главный герой будущей книги. О Янеке Фучик
больше всего говорил нам. И до сих пор казалось, что это
будет скорей не роман, а повесть о Янеке-Самуэле. Может
быть, и самому Юлеку так казалось. Но потом, очевидно,
каждый из парней по-своему расположился в воображении
автора, и вместе они заставили расширить берега повество¬
вания.
В главе о детстве и юности Вацека еще едва разгля¬
деть было дядю и его друга. Но в дальнейших главах им
предстояло занять все больше и больше места. И попут¬
но — от страницы к странице ясней становилось, как по¬
степенно мечту отца вытесняло в Вацеке чувство совести,
долга, как обдуманно он становился «солдатом рево¬
люции». Этому перерождению помогла и дружба с Яне¬
ком.
Фучик вглядывается в лирически-экспансивного сту¬
дента и угрюмо замкнутого безработного, Фучик замечает
285

в них очень много общего, хотя па вид они совсем не по¬
хожи друг на друга. Им почти всегда одно и то же нравит¬
ся. Правда, в первом — удовольствие рождает стремитель¬
ную радость и желание тотчас ею поделиться, а во вто¬
ром — только сдержанную улыбку. В них всегда одно п то
же вызывает ненависть. Но Вацек тут же готов, сжав ку¬
лаки, броситься на то, что ему ненавистно, а Янек точно
уходит в себя, становится угрюмей.
Сын рабочего из Братиславы Янек несколько старше
Вацека. Он сдержан, немногословен, кажется суровым. Но
это от стеснительности. От постоянной привычки всем
своим вниманием углубиться в какое-то дело. Мальчиком
привел его отец на фабрику. У него есть еще брат помоло¬
же и сестра. Когда он учился в школе, отец по вечерам
приучал его, старшего, слесарить, столярить, мастерить
что-то. Сначала, если Янеку хотелось просто побегать, в
футбол поиграть, отец заставлял его сидеть рядом, раз¬
жигая погасавшее время от времени усердие ремнем. По¬
том руки сами приучились всегда делать что-нибудь по¬
лезное. И пареньку доставляло радость смастерить из
кусочка железного лома, из завалящей доски какую-ни¬
будь замысловатую чернильницу со вздыбившейся лошад¬
кой на крышке или игрушку для малышей.
В шестнадцатом году отца взяли на войну, и он погиб
в первом же бою. Кормильцем остался Янек.
Очень немногословно, но с любовной внимательностью
выписывает Фучик образ Янека. В доме, где жила семья,
уже все хозяйки давно прониклись уважением к умельцу
юноше, и если надо заменить пробки, починить мясорубку,
заааять кастрюлю, звали только его. Он уже поработал и
слесарем, и токарем, научился водить грузовик. Его ува¬
жали старшие мастера и друзья-одногодки. Уважали, быть
286

может, именно за эту спокойную деловитость и невозмути¬
мую неразговорчивость, а может быть, просто за внима¬
тельный взгляд из-под светлых, но густых бровей, который
всегда подмечает, кому надо помочь, и всем своим сущест¬
вом внушает уверенность, что кто-кто, а Янек не подве¬
дет.
В Братиславе была и невеста у Янека. Правда, как
шутили в то время его друзья, он еще не осмелился ей
объясниться в любви. Но ее мать и — главное — отец, пе¬
карь, уже давным-давно порешили, что Янек вполне под¬
ходит их дочери. Шкаф с приданым, да и сама девушка, ко¬
торая, пожалуй, с излишней точностью знала, сколько про¬
стыней и стульев ей надо для полного семейного счастья,—
все это ждало лишь того дня, когда Янек станет наконец
помощником мастера.
Однако все его уменья не спасли Янека, когда не стало
на фабрике заказов. Поиски работы привели его в Прагу.
По-разному были окрашены воспоминания о детстве и
юности у Янека и Вацека, но представления о будущем
становились у них все более схожими. Этому особепно по¬
могла их дружба.
Янеку негде ночевать — Вацек приводит его к себе.
Янеку не хватает знаний... Вацек приносит ему книги, при¬
учает читать «Руде право», рассказывает о стране, где ра¬
бота есть для каждого, водит с собой на собрания. Поне¬
многу замкнутый Янек начинает раскрываться.
Янек подходит к людям практичней, строже; Вацеку
хочется видеть в каждом человеке только лучшее. И, за¬
метив плохое, он всегда пытается найти оправдание. Ему
хочется оправдать и эгоистичность Иржи. Вацек и его по-
своему любит. Никто не умеет говорить так остро и краси¬
во, как Иржи. Вот он решает учиться, наверстать пропу¬
287

щенное — теперь его иикто не догонит. Иржи талантлив,
и, когда станет адвокатом, он будет выступать защитником
в процессах коммунистов. Ведь как он красиво говорит об
этом! И Вацек верит ему. Но Янека с Иржи примирить
нельзя.
Доверие и любовь Янека к Вацеку растут. Одному Ва-
цеку решается Янек показывать полные горечи письма
невесты, которая пойдет за него, только если он «твердо
станет на ноги». Возможное крушение личного счастья по¬
стоянно тревожит парня. Вацек романтик, но в нем есть
уменье то ли обнаруживать, то ли самому вызвать в лю¬
дях веру в возможность лучшей жизни. Это чувствует
Янек.
Идет забастовка строителей. Партия посылает туда Ва¬
цека. Янек вызывается пойти с ним. Теперь они и в борьбе
неразлучны. Молодые люди все больше привязываются
друг к другу. И надо сказать, что медлительный, вдумчи¬
вый Янек нередко своими лаконичными вопросами: «А ко¬
му это надо?», «А кому это пользу принесет?» — удержи¬
вает Вацека от порывистых, опрометчивых поступков.
Однако замечательную дружбу наших двух парней ста¬
вит под угрозу женитьба Вацека. Иржинка привыкла быть
всогда и везде средоточием внимания окружающих. Это —
одаренная, умная, смелая девушка. Она тоже член партии,
увлекается новым искусством и литературой, но не без
пристрастия к изысканности. Вместе с тем она очень прак¬
тична и деловита.
Вацека она любит. Она с восхищением слушает его
выступления, в ней вызывают гордость его полные задора
споры со старыми профессорами, его статьи. Но чем даль¬
ше, тем меньше понимает она, как может он, такой талант¬
ливый человек, «размениваться на мелкую возню» с ли¬
288

стовками, статейками, просто беседами. Зачем ему нужна
такая обременительная дружба с этим «неучем» Янеком?
Ее раздражает, как она говорит, «патологическая скром¬
ность» Вацека. У нее веселый, жизнерадостный нрав. Она
любит музыку, рисует, прекрасный спортсмен, ее всегда
что-то увлекает. Но она властна, и ей хочется переломить
Вацека. Сделать таким, каким она хотела бы видеть своего
мужа: блестящим, преуспевающим, заметным. Ведь он та¬
лантлив, все об этом говорят...
Я остановилась столь подробно на пересказе этих глав
романа потому, что в них Фучик знакомил читателя с ге¬
роями своей книги, знакомил этих героев между собой,
столкнул их, и дальше они уже должны были действовать
каждый сообразно с темпераментом и характером, очер¬
ченным здесь же, на этих маленьких страничках, исписан¬
ных все той же мелкой зеленой вязью. И они уже действо¬
вали, иногда даже вопреки воле Юлека.
Не буду излагать содержание следующей главы, лири-
чески-веселой, рассказывающей о туристском походе все
еще влюбленного в свою жену Вацека, Иржинки, Янека
и Иржи. Молодые супруги решили вместе с друзьями от¬
праздновать третью годовщину своего брака. И здесь, в
мелких столкновениях, казалось бы, только в шуточных
спорах, упреках прорывается неприязнь Иржинки к Яне¬
ку и ее согласие во всем с Иржи.
Вечером, после какого-то затянувшегося собрания, Ва¬
цек не застает Иржинку дома, находит ее в кафе с Иржи.
Ему это становится неприятно. Разговоры сидящих рядом
за столиками приятелей, журналистов, остроты, шутки,
беглые замечания точно втягивают вас в круг этих людей,
289

рассказывают об их интересах, нравах, о самом быте «ле¬
вой интеллигенции», о людях, для которых коммунизм в
ту пору был весьма модной темой разговора, однако вовсе
еще не делом жизни. Среди этих людей Иржинка чувст¬
вует себя как дома. А Вацек, хотя это ему и больно, все
чаще начинает видеть в них размягченность, неспособ¬
ность от чего-то отказаться, чем-то пренебречь, действо¬
вать.
В одной из последующих глав Фучик рассказывает, как
Вацек едет по партийному поручению на шахты. Занятия
его в университете опять срываются. Видно, ему суждено
остаться вечным студентом. Он начал писать большую ра¬
боту. И в который уже раз приходится откладывать ее.
Теперь забастовка на шахтах. Семьи шахтеров голодают,
надо поддержать людей, помочь им. Придется пока снова
отказаться от личных планов.
Решение ехать на север вызывает резкий протест Ир-
жиики: она больше не может терпеть этого, она забросила
свою курсовую работу, начала зарабатывать, чтобы соз¬
дать ему, Вацеку, все условия для творчества, а он... что
делает он? В конце концов, партии не меньше нужны та¬
лантливые писатели, творцы, чем люди, умеющие только
выполнять разные мелкие поручения. И вообще — она ве¬
рила в него, в его исключительность, в его силу, а ока¬
зывается, он просто добрая, послушная «партийная
кляча»...
Эта ссора, которую Вацек сначала хотел обратить в
шутку, становится началом конца их совместной жизни.
Быть может, именно сила его любви к Иржинке, жестокая
боль, вызванная предчувствием разрыва, заставила его
окончательно понять, что значит для него судьба его на¬
рода, счастье народа.
290

Расстановка пикетов у шахт, выпуск листовок, совеща¬
ния штаба бастующих, организация помощи семьям и еще
сотни больших и малых забот незаметно точно сдвигают
на задний план все личное. Неделями не успевает он дать
знать Иржинке о себе. Он много и тепло думает о ней,
ему кажется, что все ее злые слова — от любви к нему.
То он верит, что когда-нибудь она поймет его, то сомне¬
вается... Но очередные события наползают, затягивают, и
письма остаются недописанными. А вернувшись в Прагу,
он узнает, что Иржинка, окончательно потеряв надежду
«сделать его человеком», ушла...
Ушла к Иржи.
Так близость с этой девушкой, первая любовь Вацека
не выдержала тех испытаний, в которых закалилась его
дружба с Янеком. Этой дружбе не страшны были никакие
удары и беды. Горести и заботы сближали все больше и
больше двух друзей. Написанная часть романа заверша¬
лась главой, где они приходили к решению создать чехо¬
словацкую коммуну в СССР.
В тот вечер Фучик не прочитал нам с Антонычем этой
главы. Очевидно, считал ее еще недостаточно отделанной
или не закончил ее. Я познакомилась с ней позднее. А сей¬
час я нашла в своем дневнике запись нашего разговора с
Юлеком еще в Средней Азии. Это было на берегу все того
же Иссык-Куля. В часы ожидания запоздавшего из-за
бури парохода.
Мы остановились тогда у хмурого озера. Черные, тя¬
желые волны набегали на узкую, отлогую белую осыпь
ракушек. Но Фучик (так необычно для него) не обращал
внимания ни на зловеще-свинцовую воду, ни на серовато¬
фиолетовые скалы, словно подступившие ближе и нависав¬
шие со всех сторон, ни на низкое, в темных тучах, готовое
291

ежеминутно прорваться дождем небо. Таким привычным
жестом зажал он подбородок в ладони правой руки, ковы¬
рял носком ботинка хрустящую гальку, смотрел на нее и
видел, должно быть, только своих героев.
Фучик рассказывал нам, как будет происходить самая
важная беседа Вацека с Янеком. Он сведет их в такой
день, когда у обоих накопится много тяжкого на душе,
когда вслед за разрывом Вацека с Иржинкой произойдет
и разрыв у Янека с невестой — она не захочет больше
ждать, пока он «встанет на ноги».
— Понимаешь, — рассказывал Фучнк, — пивнушка,
кругом накурено, серовато-желтый свет, как будто части¬
цы его растворились в молочной гуще папиросного дыма.
Этот странный свет падает на пустые столы, стулья. Ни¬
кого уже нет. Помнишь «Ночное кафе» Ван Гога? Вот так
это будет выглядеть. В самом углу сидят двое — Вацек и
Янек. И на душе у них тоже дым... и мутно все... Оба по¬
давлены. То, что случилось с обоими, еще больше сближает
их. Янек опять перечитывает последнее письмо от неве¬
сты. Сидит и читает...
У Фучика появилось еще там, в Средней Азии, обы¬
кновение: в ходе рассказа рефреном повторить два-три
слова, характеризующие состояние героя. Это делало его
речь особенно напевной. Едва заметными повторами он
словно выделял ведущую мелодию, чтобы крепче оттиснуть
ее в памяти слушателя. Может быть, эго происходило не
без влияния восточной поэзии, которой он тогда так увле¬
кался. И ее влияние еще усиливалось необычайной музы¬
кальной впечатлительностью Фучика.
«Сидит и читает...» Потом снова — «сидит и читает...».
Читает Янек письмо невесты, которой представился слу¬
чай более удачно выйти замуж. Читает Вацек газету, взя¬
292

тую от нечего делать с соседнего столика. Приятели уже
все рассказали друг другу и на последние деньги залили
горе кружкой пива. И вдруг Вацек нарушает молчание.
Вот в газете интересная статья... «Послушай, Янек!»
Буржуазная газета. Но и она вынуждена наконец при¬
знать, что в СССР строится какой-то социализм. Правда,
она пишет «какой-то» и еще идет на хитрость — говорит,
будто такой социализм «пригоден только для нищих рус¬
ских». Какой, мол, чех захочет отказаться от сегодняшних
удобств во имя завтрашней утопии? Какой чех согласится
голодать ради фантазии?
Друзья уже не раз беседовали на эту тему, но именно
в тот вечер Янек и должен будет сказать: «Знаешь что, я
поеду туда! Попробую! Поработаем там и хорме!.. Дока¬
жем им!»
Эта глава примерно так и была написана, как расска¬
зал ее на Иссык-Куле Фучик. «Под тянь-шаньскими еля¬
ми найдет Янек и свою новую любовь»,— добавил он тогда
с улыбкой.
Мы еще долго в тот день ходили по набережной, зашли
в портовую харчевню, которую так единодушно ругали
памиростроевцы в глубине ущелья Караун-Курта и навер¬
ху в Атбашах. И здесь, в полутьме, даже не морщась от
фальши тягучих напевов безногого гармониста, Фучик про¬
должал думать о своем. Он говорил о том, как много хоте¬
лось бы ему показать и сказать в своей книге. Главное —
это, конечно, Янек, Вацек, Иржи, чтоб они были живыми
людьми, главное — показать, как труден, как полон обяза¬
тельной, неизбежной борьбы — да, да, борьбы с самим со¬
бой и борьбы в самом себе! — этот путь становления про¬
фессионального революционера. Поэтому многие не дотя¬
гивают. С годами многие срываются. И надо знать те по¬
293

вороты, те кручи, где Иржи, да и более устойчивые, даже
Вацеки, Янеки могут сорваться. И надо пройти, как это де¬
лал Карим, подальше вперед по дороге, и надо где камень
подложить, где укрепить ее, проверить, потому что «каж¬
дый человек — да, да, даже Иржи —нам дорог...». Может,
это и не писательская задача? Фучик курит папиросу за
папиросой. Он бесконечно озабочен. Сколько сложнейших
вопросов ставит сейчас перед ним роман?..
О дальнейшей жизни своих любимых героев Фучик, к
сожалению, написать не успел. Его вызвали домой, в
Прагу,

анпее первомайское
утро 1936 года. Фу¬
чик накануне при¬
ехал из Ленинграда,
ему осталось про¬
быть в нашей стране
ПРОЩАНИЕ
С МОСКВОЙ
На сголе праздничный зав¬
трак, но мы торопимся на де¬
монстрацию, времени больше
нет. Фучик натягивает плащ,
вынимает из кармана гребенку,
считанные дни.
привычным движением зачесывает ею волосы, проводя
вдогонку приглаживающей ладонью. Посмеиваясь, ра¬
справляет и свежеотращенную густую, темную бородку,
которая совсем изменила его лицо, достает берет и смотрит
на нас немного смущенно:
— Настоящий иностранец, да?
Он отбрасывает берет и натягивает кепку. Ему непри¬
ятна даже самая мысль, что кто-то примет его в Москве за
чужеземца.
— По какому маршруту вы пойдете? — спрашивает он.
— Фрунзенская набережная, Арбат, улица Комин¬
терна.
— Я вас встречу на Арбатской, слева у магазина.
— То есть как? У тебя ведь пропуск на трибуну?
— Ну что ты так смотришь? Я погляжу парад, пробуду
там, пока пройдут ветераны революции со знаменами, пока
тот — с длинной белой бородой — пройдет, а потом прибе¬
гу к вам, в колонну. Вы мне местечко оставьте в шеренге.
По Красной площади пойдем вместе. Петь будем.
Он смеется:
295

— Есть люди, которым достаточно полюбоваться мо¬
рем, а нам с Драганом лучше поплавать. Правда, Дра-
гане?
В подъезде мы пробиваемся сквозь толпу ребятишек,
нетерпеливо высматривающих, когда наконец тронутся все
эти танки, пушки, броневики, которые с ночи выстроились
вдоль улицы Горького.
— Так ты постарайся, Драго, по Арбату идти с право¬
го края. Будешь мне маяком,— бросает Фучик напоследок,
весело смерив взглядом двухметровый рост своего друга.
Махнув нам рукой, он направляется к Красной площади.
...Проходит несколько часов. Военный парад кончился.
Над головами промчались замыкающие звенья самолетов.
Шлюзы у Красной площади, наверное, уже открылись, и
цоток демонстрантов Фрунзенского района хлынул по сво¬
ему обычному руслу. В узком канале Арбата, уже в районе
Староконюшенного, мы замедляем шаг; фланговые подрав¬
нивают ряды: транспаранты вздымаются вверх. Антоныч
запевает свой любимый эйслеровский гимн:
Заводы, вставайте,
Шеренги смыкайте,
На битву шагайте!
Шагайте!
Шагайте!
Взявшись за руки, мы шагаем, словно этот призыв
обращен теперь именно к нам. Мы поем, как могут петь
только юноши и девушки, уверенные, что в этой жестокой
битве им еще предстоит сражаться не в последних ря¬
дах.
Товарищи в тюрьмах,
В застенках холодных,
Вы с нами, вы с нами,
Хоть нет вас в колоннах...
296

Вдруг прямо над ухом раздается знакомый сильный го¬
лос, и Фучик, потрясая в воздухе, словно двумя связками
гранат, серебристыми эскимо и протягивая их товарищам
направо и налево, подхватывает песню.
Он очень весел сегодня, Фучик, он как-то особепно
щедро весел. Он окликает друзей и заразительно хохочет.
Его карманы набиты конфетами. В его глазах столько ра¬
достного дружелюбия, что, видно, он действительно счаст¬
лив, попав в оживленную толпу москвичей-демонстран-
тов.
Уже близка Библиотека Ленина. Как весело просвечи¬
вает сквозь стальные конструкции строящегося нового зда¬
ния разрезанная на четырехугольники, конусы и круги ве-
сенпяя синева неба. Фучик наклоняется и говорит:
— Посмотри, вот это я люблю больше всего! Если бы
я был советским художником, я бы теперь рисовал, на¬
верное, только молодых людей, леса будущих домов и
солнце.
— Почему «только»?
— Нет, ты не понимаешь... В молодом парне —все еще
в движении, все в будущем; в строящемся доме — тоже.
Вот в этом наша жизнь!
Колонны с улицы Горького, Петровки, площади Дзер¬
жинского сливаются у Исторического музея. Фучик воз¬
бужденно оглядывает это людское море:
— Смотри, сколько нас!
Мы поднимаемся вдоль Кремлевской стены и снова
поем:
Товарищи в тюрьмах,
В застенках холодных,
Вы с нами, вы с нами,
Хоть нет вас в колонпах...
297

Фучик заметно волнуется. Проходя мимо Мавзолея, он
срывает с головы кепку и, подняв по-ротфронтовски креп¬
ко сжатый кулак, кричит по-чешски: «На здар!» Когда он
очень взволнован, оп всегда говорит по-чешски.
Сегодня утром он стоял здесь, слева на трибуне, как
иностранный корреспондент. Он был пусть дорогим, но
все же гостем, зрителем. Он был, как полагается при ис¬
полнении служебных обязанностей, сдержан, «благовоспи¬
тан». Сейчас он проходит по площади как рядовой солдат
армии коммунизма. Теперь он может уже до конца быть
самим собой. Он кричит: «Чест праци!» — и снова подни¬
мает высоко над головой сжатый в приветствии кулак.
Теперь он весь отдается порыву.
Наверное, именно эти минуты, это первомайское утро
в Москве вспоминал Юлиус Фучик первого мая 1943 года
в 267-й камере гестаповской тюрьмы Панкрац, за четыре
месяца до казни.
«Мы вместе с теми, кто сейчас свободно поет на воле,
с теми, кто ведет бой, как мы...» — писал он в своем бес¬
смертном дневнике. И дальше продолжал не по-чешски, а
по-русски: «Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных,
вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах...»
Ему вспоминался, наверное, и шумный вечер того же
первомайского праздника...
Мы смотрим с балкона вниз на бурлящую улицу Горь¬
кого. Сквозь людскую гущу безуспешно пробивается не¬
уклюжий, но настойчивый троллейбус. Шеренга смешли¬
вых молодых людей весело поет и не оборачивается на гуд¬
ки упрямого водителя. Сквозь это хохочущее море не прой¬
дешь.
Фучик полуспрашивает, полупредлагает:
— Мырнем?
298

Ему все еще правится некоторые слова произносить,
коверкая на свой манер: «мырнем», «огурцей», «лягнуть-
ся» (вместо «лечь»). Это не от незнания, а от какого-то
вечно живущего в нем ребячества.
— Мырнем? — спрашивает Фучик.
Мы с удовольствием соглашаемся. Выходим на улицу.
Сначала идем по тротуару, рассматриваем витрины, я бы
сказала — с пристрастием обсуждаем выставленные там
проекты будущих зданий и улиц.
— Почему нет памятников? — недоумевает Фучик.—
В Москве до сих пор нет памятника Марксу и Энгельсу.
Я еще буду на днях у председателя Моссовета, обязательно
спрошу его.
В одной из витрин Фучику очень нравится проект буду¬
щего дома, кажется на Можайском шоссе. Строгие благо¬
родные линии, никаких решеточек, башенок, зубцов, ко¬
лонн.
— Ты понимаешь, каждый выступ в этом доме красив,
потому что необходим,—повернув лицо к нам и рассекая
воздух полусогнутой ладонью, Фучик убежденно продол¬
жает,— в нем нет суетливого, услужливого желания нра¬
виться, в нем чувство собственного достоинства и сдер¬
жанная уверенность строения, которое войдет в комму¬
низм.— Фучик говорит о доме почти как о живом сущест¬
ве.— Ты прав, Драгане, повар живет часом, газетчик —
днем, сапожник может жить годом, но наш архитектор,
архитектор-коммунист должен жить столетиями. Он обя¬
зан уже сейчас жить в будущем! Если бы я был архитекто¬
ром...
Мы прерываем его монолог веселым смехом: только
сегодня Фучик уже хотел быть и пионером, и художником,
и строителем, и геологом... А с какой мечтательностью он
299

произнес после демонстрации: «Эх, если б я был настоя¬
щим писателем!»
И случись так, как в сказках случается: будь он о две¬
надцати головах, будь у него десятки рук,— он бы тут же
для них нашел особые призвания, и все эти головы и руки
строили бы каждая что-то свое, исследовали, лечили, рисо¬
вали, писали, обязательно создавали бы нечто необходимое
человеку, радостное для него!
Толпа оттесняет нас с тротуара. Мы сходим на мосто¬
вую. Теперь уже за нашими спинами с той же настойчи¬
востью мычит клаксон троллейбуса. Теперь уже Фучик
просто москвич, которому весело. Нас сносит вниз к пло¬
щади. Мы отплясываем какой-то невероятный гопак у
Манежа, обязательный вальс на Театральной, теряем друг
друга, потом снова сходимся. Высоченный Антоныч слу¬
жит нам маяком. И когда наконец приходим усталые до¬
мой, у самой двери общежития долго еще смотрим на пля¬
шущую в пестром венке девочку лет пятнадцати... Фучик
кивает:
— Вот это радость! — Он открывает дверь и добав¬
ляет: — Если у меня когда-нибудь родится дочь, я назову
ее «Радость»...
Пятое мая 1936 года. Последняя ночь перед отъездом
из Москвы. Уже вчера Фучик сдал в «Новомосковской»
ключ от своего номера. Его вещи у нас. Отъезд был неожи¬
данно отложен на сутки, и сегодня целый день он приво¬
дил в порядок свои бумаги.
Укладывал в чемодан книги, черновики очерков и ста¬
тей и аккуратно перевязанные крест-накрест стопки напи¬
санных глав романа.
300

Кажется, только вчера мы сидели в узенькой гости¬
ничной комнатушке Юлека. Он читал нам эти первые гла¬
вы. Кончит абзац — молча, внимательно поглядит на нас,
кончит главку — спросит, не скучно ли.
Вот эти небольшие листочки переходили из одной стоп¬
ки в другую. Их накопилось уже немало.
Фучик настойчиво просил никому не рассказывать об
этой его работе. На случай, если товарищи спросят, над чем
это он так много трудится сейчас,— заготовлен был по¬
стоянный ответ: «Сатирическая повесть о кругосветном пу¬
тешествии в наши дни». Нечто подобное он действительно
начал писать года два назад, в начале своего пребывания в
Москве.
Все, что касалось романа, делало его чрезвычайно чув¬
ствительным. Он болезненно хмурился, если мы нечаянно
по собственной инициативе затрагивали эту тему.
С каждым днем в Фучике проявлялось все больше, как
шутил Антоныч, «целомудренной настороженности мате¬
ри»: «Надо дать плоду созреть, не дай бог сглазить его
неосторожной болтовней!»
Но когда созревшее просилось наружу, Юлек сам то и
дело заговаривал об отдельных сценах романа, вспоминал
то один, то другой случай из жизни героя, объяснял что-
то, опять вспоминал. До сих пор звучат у меня в ушах про¬
тяжные и спокойные интонации, которые он придавал реп¬
ликам Янека.
Фучику казалось, что образ этого парня выходит у не¬
го недостаточно убедительным, расплывчатым. Он, Юлек,
ищет лаконичную, сдержанную манеру письма, а его как
в болото затягивают описания. И кроме того, ему кажется,
что слишком навязчиво прорываются его собственные, лич¬
ные любовь и вражда к изображаемым людям. Главным
301

образом это касается Иржи, хотя, конечно, социальная и
политическая неустойчивость этого тщеславного неудачни¬
ка бросает его, как и в жизни, справа налево и слева на¬
право. Фучику не хотелось бы сразу, на первых же страни¬
цах, вызвать у читателя неприязнь к Иржи. Он глубоко
убежден, что нет неисправимо плохих людей, а есть плохая
среда, скверные условия, коверкающие человека.
Поставь самого плохого человека в среду людей цель¬
ных, чистых, между которыми существуют чистые комму¬
нистические отношения, сделай так, чтоб иные отношения
и невозможны были, сумей увлечь его общими интереса¬
ми, и человек волей-неволей станет другим...
Так говорит Фучик об Иржи, когда мы беседуем
о нем.
— Ты понимаешь, ведь таких — больших и малых, раз¬
ных Иржи у нас множество среди интеллигенции. И это
всё — люди. Они могут делать огромные дела, если изба¬
вятся от мелкой возни вокруг своего «я».
Фучик хочет, чтобы, прочитав кпигу, «большой» Иржи
понял, что именно обрекло его на беспутицу и бесплодие.
А «малый», узнав свои черты и увидев, что автор желает
ему добра, невольно сам испугался бы предстоящего буду¬
щего. Но для этого Юлеку нужно сохранить в образе
Иржи все.
— И привлекательное, да-да! Ведь жена Вацека может
все-таки в него влюбиться! Надо дать ей для этого осно¬
вания. Значит, надо избежать моего, авторского произ¬
вола.
И Фучик уверен, что пока ему все это не удается. Ему
легче писать Янека, легче писать Вацека. А Иржи — просто
не выходит. И еще больше Фучика тревожит, не бросит ли
с первых же страниц такую книгу старый Клем: зачем
302

пльзенскому пролетарию загружать свою усталую голову
этой интеллигентской возней? Кому она интересна?
Но нет, Фучик убежден, что из соображений будущего
хозяина страны ему, Клему, не только стоит, ему нужно
узнать и понять, чем живут «иржиподобные»... А как рас¬
сказать об этом, чтоб и Клем был заинтересован романом?
Как сделать, чтоб вся его, Юлека, беспредельная, добрая,
но не жалостливая, все понимающая, но не всепрощающая,
активная, но не навязчивая, требовательная, но не придир¬
чивая любовь ко всем этим людям передалась читателям?
Как это сделать?.. Работа только начинается, и какая ра¬
бота!
...И вот сейчас все, что мы прослушали в тот вечер, все,
что мне посчастливилось потом еще не раз урывками про¬
слушать — рукопись начала романа и наброски глав из
его середины,— все это перевязывалось и аккуратно укла¬
дывалось в чемодан.
Этот чемодан мы будем хранить до приезда Фучика: че¬
рез несколько месяцев он предполагает вернуться. Если же
что-нибудь изменится, он письмом попросит переслать ему
рукопись или, скорей всего, по его поручению к нам зай¬
дет Ян Шверма1. Шверме можно будет все отдать.
А топерь — незаметно подошел вечер. И вот действи¬
тельно последняя ночь Фучика в Москве. Мы сидим удру¬
ченные, молчаливые, говорим о мелочах, потому что о
большом говорить тяжело. Кто знает, что ждет нашего
друга на родине? Легальный въезд в Чехословакию грозит
ему тюрьмой.
1 Ян Шверма — народный герой Чехословакии, один из ру¬
ководителей Коммунистической партии Чехословакии, погиб в
1944 году во время словацкого народного восстания против гитле¬
ровских оккупантов.
303

За эти годы мы так привязались друг к другу! И хочет¬
ся хоть чем-то выразить свою привязанность. А чем ее вы¬
разишь?
Антоныч протягивает Фучику свою новую голубую ру¬
башку:
— Надень ее, Юлко!
Но Фучик смеется:
— Знаешь, Драго, я, конечно, не суеверен, однако,
честное слово, каждый раз, когда я приезжал в Прагу в
новой рубашке, меня арестовывали. Или вызывали в по¬
лицию.
На Юлеке старенькая, бывалая синяя трикотажная ру¬
башка, в которой он ходил и по Ташкенту, и по Самаркан¬
ду, и по Москве и, наверное, еще раньше — по Праге.
Фучик предлагает:
— Пройдемся по нашим улицам.
Москва уже спит. Пусто на тротуарах и мостовых.
Взявшись под руки, мы спускаемся, как и пять дней назад
в первомайскую ночь, вниз к Охотному ряду.
— Когда мы в следующий раз поедем в Среднюю
Азию,— говорит Юлек,— надо будет захватить с собой фо¬
тоаппарат.
Мы не отвечаем. Что-то невесело на душе.
Зачем-то переходим на противоположную сторону ули¬
цы Горького. Машинально останавливаемся у ярко осве¬
щенной витрины книжного магазина за телеграфом. Пока¬
зывая на какую-то книгу, Фучик говорит:
— Завтра надо будет обязательно купить...— но спо¬
хватывается и не слишком весело улыбается.
Спрашивает:
— Вы мне писать-то хоть будете?..
И снова идем молча — по Александровскому саду, по
304

Красной площади, по Кремлевской набережной. Долго си¬
дим па Гоголевском бульваре. Светает. Дальше идем. Пере¬
улки Арбата, Собачья площадка. Поварская... Уже из
одних ворот, из других выходят женщины с кошелками —
они спешат на Арбатский рынок. Раннее утро. А Юлек все
повторяет:
— Ну, еще немного походим...
Он не может расстаться с Москвой.
Мы сидим на Тверском бульваре. Мимо, задыхаясь,
пробежал толстяк с портфелем. Вытирает платочком заты¬
лок и лысину. Фучик грустно замечает:
— Если я напишу вам, что увидимся, когда у тебя,
Драган, брюшко отрастет,— значит, мое возвращение в
Москву пока отменяется.
Проходят девушки в брезентовых спецовках, в резино¬
вых сапогах, в больших широкополых шляпах. Метро¬
строевки.
— Московская мода середины тридцатых годов! Езус
Мария, самая лучшая мода в мире!
Наконец Фучик встает. Пора. Он спрашивает:
— Как Ленин закончил свое «Государство и револю¬
ция»? Кажется, так: «Опыт революции полезнее проделы¬
вать, чем о нем писать...»?
Медленно подходим к дому. Спешить не хочется.
Но как ни старайся, часы эти не растянешь. Еще немного,
и машина увезет нашего Юлека. Снова, упрямо нагнув
свою темноволосую голову, он говорит:
— Не знаю, как выйдет с романом, не знаю, как вый¬
дет со всеми планами, но книгу о Москве я обязательно на¬
пишу. Мне кажется, даже настоящий москвич такую напи¬
сать не сможет. Вы очень притерлись. Впрочем, кто-то
сказал, что слишком много чувствовать так же плохо для

писателя, как совсем не чувствовать... Понимаешь, это бу¬
дут и лирические очерки. Нет, не так,— это будет нечто
вроде дневниковых записей: встречи, мысли, чувства —
все, что я видел п пережил здесь... Ну, помнишь, как у Стен¬
даля об Италии. Это, наверно, будет все-таки моей лучшей
книгой! Ах, черт побери,— вскидывает он голову,— как
раз сейчас я мог бы паписать ее залпом!
«Мог бы...» Спустя два месяца, в июле 1936 года, при¬
ходит письмо из Праги: «Я опять стал шефом «Руде пра¬
во»... Результатом я еще, конечно, недоволен, но я убеж¬
ден, что осенью нам все-таки удастся сделать газету та¬
кою, какой она должна быть.
...Состояние, в котором я живу, очень удивительно. Не
все в порядке. Но в Р. («Руде право») я хожу, и они (по¬
лиция) об этом знают. Пока без последствий. Теперь ситуа¬
ция такова, что... всякое возможно... Еще многое у меня
на душе. Но сегодня уж не все выскажу. Машинка ждет
передовичку.
...Более крупные планы должны были опять уступить
дорогу. Но, надеюсь, не совсем... До свиданья, родные, хо¬
тя, наверное, и не столь скорого, как мы предполагали.
И желаю вам много-много здоровья. Надеюсь, что мы еще
опять встретимся, что у тебя, Драган, уже отрастет брюш¬
ко, что мы еще заедем в гости к друзьям за Гиссарскнй
хребет...»
Это Юлек написал вскоре после приезда в Прагу. Зна¬
чит, свидимся не скоро. И в самом начале 1939 года он
сообщает:
«Работы у нас теперь много... Роман, конечно, писать
не приходится. Но все-таки надеюсь, что даже в этом го¬
ду мне удастся писать, если не случатся большие перемены
в стране. Есть такая опасность...»
306

«Большие перемены» в стране случились. В марте
1939 года войска Гитлера оккупировали Чехословакию.
Роман, книгу о Средней Азии, книги о писателях Че¬
хии, историю человеческого творчества, смешные и лири¬
ческие «рассказы горных шехерезад» на Тянь-Шане и еще
десятки других книг Фучику так и не удалось написать.
Последним лучшим его произведением стал... репортаж
с плахи, «Репортаж с петлей на шее».
А чемодан с рукописями начальных глав романа все
еще лежал у нас и ждал своего хозяина.
Однажды, в конце ноября или в декабре 1943 года, Дра¬
ган на несколько суток приехал из армии. И к нам на ого¬
нек зашел Ян Шверма. Мы сидели в холодноватой комна¬
те, перебирали в памяти события недалекого и далекого
прошлого, перебирали друзей и, как часто со всеми случа¬
лось в те дни, старались представить себе, кого и куда за¬
бросила война.
Хотелось верить, что все живы, что все где-то борются
и в один прекрасный день все снова соберутся — ну, хотя
бы вот здесь у нас. Без конца говорили и о Фучике. Навер¬
но, он в эту минуту сидит где-нибудь в предместье Праги,
завесил двери и окна комнатушки одеялами и слушает
родные голоса московского радио. Небось ворчит... А как
он выглядит? Борода, вероятно, буйно разрослась и уже
почти закрывает лицо. Антоныч рассмеялся — вспомнил,
как в горах, за Атбашами, обросший темной густой пяти¬
дневной щетиной Юлек жаловался, что хотя вообще-то бог
к нему не плохо относится, но при распределении наслед¬
ства Маркса спутал немного и вместо Марксова ума вы¬
дал ему только Марксову бороду. Но сейчас он, конечно,
па это не жалуется! Вероятно, мы бы его и не узнали,
встретив на улице...
307

Знал ли Шверма в те минуты о судьбе Фучика? Может
быть, слышал об ею аресте, но о казни в Берлине тогда еще
никому в Москве не было известно. Однако Яну Шверме
очень хотелось, чтобы Фучик сидел в тот вечер именно у
радиоприемника. Он завел разговор, как слушают передачи
из Москвы в Праге, в Братиславе. Говорил, что вот те¬
перь, когда война «перевалила через хребет Курской бит¬
вы», именно Фучика не хватает в московской радиосту¬
дии: прочесть бы сейчас для чехов по радио его очерк или
рассказ...
Высокий, худощавый, слегка сутулящийся Шверма си¬
дел на поручне того же самого кресла, где часто сиживал
Фучик, спиной к затемненному синей плотной бумагой
окну и с полной затаенного дружелюбия улыбкой на свет¬
лом большелобом лице говорил, что всего более сейчас не¬
обходимо это фучиковское умение искрение и душевно го¬
ворить со своими читателями и слушателями.
Шверма спросил, не сохранилась ли у Антоныча книга
Фучика «В стране, где наше завтра уже стало вчерашним
днем»? И вдруг вскочил, обрадованно воскликнул:
— Слушай, у тебя ведь остался чемодан с его рукопися¬
ми. Завтра же посмотри,— может быть, что-нибудь при¬
годится для радио.—- И добавил: — Мы передадим в эфир
несколько его очерков. Пусть немцы подумают, что настоя¬
щий Фучик в Москве. Это, кстати, может оказаться очень
полезным для него.
Книгу Фучика с дружеской надписью мы тут же доста¬
ли с полки и дали Яну Шверме. А покрытый пылыо чемо¬
дан, семь лет ожидавший на антресолях той счастливой
минуты, когда он снова понадобится своему хозяину, был
открыт на следующее утро.
В течение двух дней мы читали и перечитывали рукопи¬
308

си Фучика. Перед нами оживали два года, проведенных
вместе: мы снова ходили с Фучиком по парку культуры,
мчались в поезде, слушали здесь, в этой комнате, его рас¬
сказ о Ленинграде, усталые опускались на снег тянь-
шаньских перевалов. Ведь человеческая память — огром¬
ное хранилище жизни; только открой туда доступ живому
теплому свету — и вновь увидишь, ощутишь давние собы¬
тия, запахи и краски отжитого, пожатия рук, взгляды, дви¬
жения, услышишь звуки голосов и слова людей, которых,
быть может, и нет уже среди живых.
Начало романа мы дочитывали ночыо второго дня.
Антоныч ждал машину, чтоб ехать к своей части. Шинель
его, планшет и чемоданчик лежали наготове. А мы — чи¬
тали... И в кругу героев Фучика ндс удерживал в те тре¬
вожные часы не только долг перед другом, нам просто еще
раз хотелось побыть наедине с ним, поговорить о людях,
жизнь которых была ему, а потому и нам, так дорога... Это
молчаливое свидание с Фучиком еще отвлекало от тяже¬
лых мыслей о нашей предстоящей разлуке.
Последнюю из написанных глав фучиковского роматта
я дочитывала уже утром, без Антоныча. Он снова уехал
на фронт. Он просил меня днем передать чемодан Яну
Шверме. И я это сделала.
Все уходили в тот день, чтоб уже никогда не вер¬
нуться...
Ушел с чемоданом и Шверма — я его больше не виде¬
ла. Он погиб через год, во время словацкого восстания.
След рукописей Фучика потерялся и пока не найден. Погиб
и Антоныч.
Когда весной 1943 года у нас с Драганом родилась дочь,
мы вспомнили высказанное в тот майскии вечер желание
нашего друга и назвали ее Радостью — Радой.
309

Вот она — пионерка, комсомолка, стоит сейчас рядом
со своим братишкой-погодком на балконе и смотрит вниз
на праздничную улицу Горького. Она никогда не видела
того, кому обязана своим именем. Но и она, и ее млад¬
ший брат хорошо знают его по портретам, знают, что та¬
кая же судьба постигла их отца. И мне хотелось расска¬
зать им и их сверстникам о веселом, жизнелюбивом чело¬
веке, которому так важно было их счастливое будущее, ко¬
торый отдал свою жизнь за их радость*
1953-1963

СОДЕРЖАНИЕ
Будем знакомы, товарищ!	.  	 5
Глазами друга 	 26
Я очень люблю Москву	 46
Я — с вами 	 68
Вот это люди!	 93
Не могу быть только свидетелем	 117
Я ведь не гость!	 121
Радушный хозяин 	136
Мы едем в Среднюю Азию	152
1. В путь!	  155
2. На Чирчике * . .	 	159
3. В Самарканде 	170
4. У Таджихон Шадиевой в Фергане . . .	175
5. У героев будущего романа	190
6. Дни работы	205
7. В горах	222
8. На Тянь-Шане	232
Что скажет мастер Клем	246
Роман	256
Прощание с Москвой	295

Радволина Ида Марковна
РАССКАЗ О ЮЛИУСЕ ФУЧИКЕ
М., «Советский писатель», 1967, 312 стр.
Тем. план выпуска 1968 г. № 115
Редактор М. А. Т у ч и н а
Художник М. В. Серегин
Худож. редактор В. И Морозов
Техн. редактор А. И. Мордовина
Корректор Л. И. Жиронкина
Сдано в набор 20/V1I 1967 г.
Подписано к печати 25/X 1967 г.
А 12946. Бумага 70хЮ81/32 № 1
Печ. л. 93/4 (13,65) Уч.-изд. л. 12,67
Тираж 100 ООО экз. (I з. 1 — 50 ООО)
Заказ 268 Цена 51 коп.
Издательство «Советский писатель»,
Москва К-9, Б. Гнездниковский пер., 10
Тульская типография Главполиграфпрома
Комитета по печати
при Совете Министров СССР
г. Тула, проспект им В. И. Ленина, 109

4	fbv^43&wJ	li	W	Wa'WAi'	j\rVrvv'î bvWÂ
л2а8§йШ&5&!к5ЙаСЛИЙ0Йййа^^
Мшж j
ДА АДВОАМ HA