НОВОЕ
В ЛИНГВИСТИКЕ
ВЫПУСК VII
социолингвистика
Общая редакция и вступительная статья
Н. С. ЧЕМОДАНОВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Москва 1975

перевод с английского
Очередной, VII выпуск непериодического издания «Новое в
лингвистике» содержит несколько небольших монографий и статей
американских лингвистов и этнологов, которые характеризуют
теоретические установки и исследовательскую практику недавно
оформившегося направления в американском языкознании — социальной
лингвистики.
Книга предназначена для широких кругов специалистов —
филологов, социологов, философов, аспирантов и студентов старших курсов
филологических факультетов университетов и институтов и
факультетов иностранных языков.
Редакция литературы по лингвистике
и художественной литературы на языке оригинала
H 70101-268 159-75
006(01)-75
© Перевод на русский язык Издательство «Прогресс», 1975.

H. С. Чемоданов
ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНОЙ ЛИНГВИСТИКИ
В СОВРЕМЕННОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ
Интерес к языку как явлению социальному — одна из
отличительных черт языкознания XX столетия. Критикуя
концепцию младограмматиков, А. Мейе, один из
основоположников социологического направления в науке о языке,
предсказывал приближение времени, «когда нельзя будет
ссылаться на явления психической ассоциации, не
подчиненной никакому общему принципу», и уже в начале века
сделал вывод, что понять язык «можно лишь с учетом его
социальной природы» 1.
Успехи в исследовании социальной природы языка,
достигнутые с тех пор, настолько значительны, что в
настоящее время можно, по-видимому, различать две,
относительно самостоятельные лингвистики как составные части
науки о языке — лингвистику структурную и лингвистику
социальную. Предметом первой является изучение
внутренних сущностей структуры языка как специфической системы
в их функционировании и развитии 2, предметом второй —
изучение форм существования языка в их социальной
обусловленности, общественных функций и связей языка с
социальными процессами, зависимости языка от них и
отражения их в его членении и структуре.
Необходимость социологического подхода к языку
осознана в науке уже давно, но вплоть до конца XIX столетия
социальная характеристика языка давалась обычно в
терминах философии, психологии и социологии. Четкое
различение социального и структурного аспектов языка является
1 A. Mейе. Введение в сравнительное изучение индоевропейских
языков. Русский перевод. М.—-Л., 1938, стр. 471. Первое издание
вышло в 1903 г.
2 Ср. «Общее языкознание. Внутренняя структура языка». Под
редакцией Б. А. Серебренникова. М., «Наука», 1972, стр. б.
© Издательство «Прогресс», 1976.
5

достижением науки XX века. Сформулированное впервые
Ферд. де Соссюром в виде антиномии внешней и
внутренней лингвистики, оно расширило проблематику
лингвистической науки, стимулировало дальнейшее развитие теории
языка и уточнило место языкознания в кругу наук о
человеке и обществе.
Имея дело с одним и тем же объектом, социальный и
структурный аспекты языкознания характеризуются
каждый своим специфическим подходом к материалу,
специфической проблематикой и методикой. Даже такие узловые
понятия, как модель языка или типология языка, для
каждого из этих аспектов обладают своим специфическим
содержанием. Вместе с тем обе части науки о языке составляют
органическое единство, вне которого понять язык как
целое, как важнейшее, по известному определению В. И.
Ленина, средство человеческого общения действительно нельзя.
Лингвистический интерес к социальной природе языка
раньше всего и наиболее определенно обозначился во
Франции. Работа Поля Лафарга «Язык и революция» (1894),
написанная под влиянием идей марксизма, была для своего
времени выдающимся явлением. Это было первое
лингвистическое исследование, в котором различие социальных
вариантов французского литературного языка на рубеже
XVIII—XIX столетий — «классовых», по терминологии
Лафарга, языков аристократического Версаля и
буржуазного Парижа,— было не только зафиксировано, но и
объяснено как следствие и отражение общественных
противоречий эпохи французской буржуазной революции.
Заслуга французской социологической школы в
языкознании, созданной Антуаном Мейе и его учениками, состояла
в том, что социальный аспект изучения языка впервые
был введен в науку как существенный и необходимый.
Выдвинув тезис о социальной природе языка, А. Мейе,
ученик Ф. де Соссюра, убедительно показал, что конечной
причиной изменения значения слов являются не
внутренние сдвиги в контексте и не психологические процессы как
таковые, а стоящие за ними социальные факторы, в одних
случаях такие, как изменение реалий, обозначаемых словом,
или исторических условий употребления слова, в других —
употребление слова в более широких или в более узких
кругах общества. А. Мейе показана была также связь
между развитием цивилизации и изменениями в составе слова-
6

ря, между интеллектуальным прогрессом и
переосмыслением или возникновением новых грамматических форм и
категорий, примером чего может служить развитие
семантики грамматического рода или редукция флексий и
упрощение морфологической структуры слова в истории
западных европейских языков. В наше время эти положения
звучат уже как аксиомы, но в первые десятилетия XX века
они явились откровением для многих ученых 3. Развивая
идеи А. Мейе, А. Соммерфельт в книге «Язык и общество»
(1938) поставил вопрос о том, существует ли зависимость
между типом языка, общественным укладом и типом
человеческого мышления и, привлекая для анализа материалы
языка австралийского племени аранта и языков некоторых
племен американских индейцев, попытался дать на него
положительный ответ.
В конце 20-х—начале 30-х годов социальную лингвистику
обогатила теория литературного языка Пражской
лингвистической школы. Сформулированная, главным образом,
в трудах Б. Гавранека, а также в ряде программных
документов Пражского лингвистического кружка 4, эта теория
отразила принципиально новое понимание литературного
языка как формы существования языка, вызванной к
жизни определенными общественными потребностями.
Характеризуя европейскую лингвистику в период между
двумя мировыми войнами, Р. О. Якобсон б подчеркивал,
что пражцев отличает «стремление к созданию целевой
модели языка», вытекающее из взгляда на язык как на
средство коммуникации, как на инструмент, служащий для
выполнения определенных общественных задач. Целевой,
иначе функциональный, подход был распространен
пражцами и на понятие литературного языка.
Проблемы чешского литературного языка Пражской
школы в разное время ставились и разрешались по-разно-
3 Подробнее см. об этом А. Соммерфельт. Французская
лингвистическая школа. «Новое в лингвистике», IV, стр. 357—371.
4 См. сб. «Пражский лингвистический кружок». М., «Прогресс»,
1967; Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы.
Русский перевод. М., «Прогресс», 1964; Josef Vachek- The Linguistic
School of Prague. Bloomington & London, 1966; «A Prague School Reader
in Linguistics». Compiled by J. V а с h e к. Bloomington, 1964.
5 P. Якобсон. Разработка целевой модели языка в
европейской лингвистике в период между двумя войнами. «Новое в
лингвистике», IV, стр. 372 и сл.
7

му 6. Первоначально литературный язык отождествлялся
с письменным книжным языком, противопоставленным
языку народному. Главным его отличительным признаком
признавалась консервативность норм. Позднее понятие
литературного языка получило новую интерпретацию, и он стал
рассматриваться как сложная стилистическая структура
в ее письменной и устной разновидностях,
полифункциональное образование, противопоставленное
монофункциональному народному языку, служащему лишь целям
взаимопонимания.
Менялся взгляд пражцев и на зависимость между
эволюцией языка и эволюцией общества. Авторы «Тезисов
Пражского лингвистического кружка» (1929 г.), в которых
проблеме литературного языка посвящен специальный раздел7,
не осознавали еще четко связи между литературным
языком и общественным процессом, полагая, что политические,
социальные, экономические и религиозные условия
являются лишь внешними факторами, которые помогают
объяснить, почему данный язык возник из определенного
диалекта и в определенную эпоху, но «не объясняют, чем и почему
этот литературный язык отличается от языка народного»8.
В более поздних работах пражцев противопоставление
внешней и внутренней лингвистики отходит на задний план.
Наоборот, подчеркивается, что понимание эволюции языка
как имманентного развития, при котором изменение
языковой структуры рассматривается только как следствие
постоянных внутренних реакций на свое собственное
состояние, представляет собой заблуждение. «Языку
приписывается то, что происходит в сознании говорящих во время его
употребления»,— писал по этому поводу один из чешских
лингвистов9. Зависимость между эволюцией языка и
эволюцией общества, как утверждали пражцы, опосредована
структурой языка и выражается в распространении тех или иных
явлений языка в результате образования языковых единств
в связи с такими экстралингвистическими факторами, как
установление политических границ, возникновение терри-
6 См. А. Едличка. О пражской теории литературного языка.
В сб. «Пражский лингвистический кружок», стр. 544 и сл.
7 В том же сборнике, стр. 26—28.
8 Там же, стр. 26.
9 Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы,
стр. 179.
8

ториальных, религиозных и др. объединений, и в
отборе и закреплении языковых средств в системе
литературного языка. Однако отдельные уровни языка неодинаково
отражают связь языка с социальными процессами. В
наибольшей степени эта связь характерна для лексики,
непосредственно связанной с обозначением реалий, понятий и
с областью идеологии. Выражение этой связи возможно и
в фонологии 10.
В тезисах Пражского лингвистического кружка к VI
Международному конгрессу лингвистов (1948 г.) связь
между эволюцией языка и эволюцией культуры была
охарактеризована как диалектическая, так как факты языка и факты
культуры нельзя «рассматривать как два параллельных
ряда, связанные раз и навсегда установленными
стандартными отношениями», из которых вытекает прямая
причинно-следственная зависимость одного ряда от другого 11.
Особый характер литературного языка, как это было
сформулировано уже в «Тезисах» 1929 г., определен в
теории пражцев той общественной ролью, которую он играет
в социальном процессе, выполняя иные, более высокие по
сравнению с народным языком функции и отражая в себе
культурную жизнь и цивилизацию («ход и результаты
научной, философской и религиозной мысли, политической и
социальной, юридической и административной
деятельности») 12.
Потребность говорить об абстрактных понятиях и
выражать мысль точно и систематично, характерная для
образованных слоев общества, носителей литературного языка,
способствует расширению и интеллектуализации словаря
литературного языка, возникновению слов-понятий.
Благодаря особой функции литературного языка его
грамматическая структура также становится более сложной и
характеризуется сложными и стройными конструкциями,
развитием более точных, более однозначных и более
специализированных средств.
Общественная роль литературного языка объясняет,
по мнению пражцев, и две основные тенденции его
развития: тенденцию к распространению, стремлению играть роль
10 Там же, стр. 264.
11 Та м же, стр. 265.
12 «Пражский лингвистический кружок», стр. 26—27.
9

койне и тенденцию «занять монопольное положение и быть
отличительной чертой господствующего класса» 13.
Выдающимся, по определению А. Едлички, достижением
пражской теории литературного языка является выработка
понятия нормы, под которой пражцы понимают
совокупность грамматических средств, находящихся в
коллективном употреблении и стремящихся к стабилизации 14, и его
отграничение от понятия кодификации как результата
сознательной деятельности лингвистов-теоретиков,
направленной на то, чтобы литературный язык как можно лучше
отвечал своему назначению.
Существенный вклад в теорию социальной лингвистики
внесла немецкая историческая диалектография,
представленная начиная с 20-х годов работами Теодора Фрингса и его
лейпцигской школы.
Переворот, который совершил Т. Фрингс в немецкой
диалектологии, лучше всего охарактеризовал он сам в
рецензии на «Франкский диалект» Ф. Энгельса 15, с текстом
которого он имел возможность познакомиться лишь после
окончания войны. «То, что мы,— писал Фрингс,— обнаружили
на Рейне в процессе кропотливой и напряженной работы,
на 40 лет раньше уже было открыто взору Энгельса. В своей
работе Энгельс, еще в период безоговорочного господства
младограмматиков, отказывается от чисто
физиологического, построенного на естественнонаучных закономерностях
рассмотрения языка. Вместо застывшего и неподвижного,
вместо отдельного и разрозненного, вместо догматического
правила Энгельс видит историческое движение и
историческую жизнь. Он совершает, не оговаривая этого спе-
13 Т а м же, стр. 28.
14 См. Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы,
стр. 135.
15 Работа Ф. Энгельса сохранилась как обширное, неоконченное
примечание к работе «К истории древних германцев», написанной в
первой половине 80-х гг. прошлого века. «Франкский диалект» впервые
был опубликован Партиздатом ЦК ВКП(б) в 1935 г. с параллельным
немецким и русским текстом и с примечаниями, указателями, схемами
и картами, составленными Р. О. Шор и Н. С. Чемодановым. Рецензия
Т. Фрингса под названием «Энгельс как филолог» была опубликована
в берлинской газете «Tägliche Rundschau» 18 августа 1946 г. Русский
ее перевод см. в сб. «Немецкая диалектография», М., «Иностранная
литература», 1955, стр. 220—223.
10

циально, переход к социально-историческому рассмотрев
нию языка» 16.
Принципы социально-исторического подхода к языку,
которые легли в основу концепции Т. Фрингса, были
сформулированы им в начале 20-х годов в программной статье
«Немецкое языкознание и немецкая диалектология»17.
Исходя из идеи Ферд. Вреде о зависимости расхождений линий
современных немецких диалектов от территориальной
географии позднего феодального средневековья,
обусловленной в свою очередь политическими, экономическими,
религиозными и другими границами, т. е. факторами
общественного порядка, Фрингс указывает в этой статье на связь
истории звуков, флексий, словообразования, строя
предложения «со всеми движениями частной и общественной жизни» и
на необходимость вслед за диалектологами-романистами
смены вертикального рассмотрения языка горизонтальным.
Раскрытие географических и хронологических связей и
процессов развития языковых явлений и тех исторических
и культурно-исторических сил, которые вызвали эти
явления к жизни и определили их дальнейшую судьбу, он
рассматривает как главную задачу лингвистической географии
или диалектографии, так как только это, по его мнению,
может вывести немецкое языкознание из тупика.
Последующие исследования Т. Фрингса отчетливо
показали плодотворность новых установок. Была обнаружена,
например, несостоятельность традиционных представлений
об отражении в ступенях и границах распространения
верхненемецкого передвижения согласных племенного
членения древних германцев. Реликты непередвинутых форм,
сохранившиеся вдоль границы с Францией и в горных
районах, находящихся в стороне от торговых путей, доказывают,
что процесс передвижения являлся одним из фактов
«оверхненемечивания» среднефранкских диалектов на Рейне, этом
великом торговом пути средневековья, и расширял свои
границы в северном направлении вместе с общим
культурным влиянием немецкого юга на северные районы Германии.
Современные границы распространения передвижения
согласных устанавливались в течение ряда столетий и
окончательно определились лишь к 1500 г. В распространении
отдельных явлений передвижения, например противопос-
16 Цит. сб. «Немецкая диалектография», стр. 223
17 Т а м же, стр. 42 и сл.
11

тавления ich и ik, противопоставления daß и dat и др.,
нашли отражение границы старых феодальных территорий.
Так, линия Бенрата, т.е. линия противопоставления ich —
ik, совпадает с северной границей Кёльнских земель около
1200 г., линия Урдингена отражает северную границу
Кёльнского курфюршества в XIII — XV вв. и т. д.18.
Коллективная работа Т. Фрингса, историка Г. Обэна
и фольклориста-краеведа И. Мюллера «Культурные течения
и культурные провинции в Рейнской области. История, язык,
этнография» 19 показала, что границы распространения на
Рейне явлений языка и фольклора удивительно совпадают
и что таким образом можно установить не только общность
«морфологии культуры», но и связь всего комплекса
явлений духовной жизни, в том числе и языка, с историей
общественного развития края 20.
Опубликованная в 1936 г. Т. Фрингсом и другими
двухтомная работа по географии, истории, истории культуры и
языку восточных областей Средней Германии, т. е. областей,
где первоначально обитали славянские племена, а немецкое
население появилось в результате колонизации этого края
в XII — XIV вв., важна в другом отношении. Развитие
немецкого языка и его диалектов в этом ареале
определялось не границами феодальных территорий, а
особенностями диалектов колонизационных потоков и их
последующего смешения. В результате в границах Мейсенского
курфюршества, в состав которого в XV в. вошли Саксония и
Тюрингия, образовался смешанный общий язык, который
и послужил, по мнению Фрингса, базой для современного
литературного немецкого языка 21.
18 Th. Frings. Rheinische Sprachgeschichte. Essen an der Ruhr,
1924; перепечатано с большим картографическим иллюстративным
материалом в: Th. Frings. Sprache und Geschichte I. Halle (Saale),
1956.
19 H. A. Aubin, Th. Frings und J. Müller.
Kulturströmungen und Kulturprovinzen in den Rheinlanden. Geschichte, Sprache,
Volkskunde. Bonn, 1926.
20 Th. Frings, W. Ebort, K. Gleissner, R.
Kötschke, G. Streitberg. Kulturräume und Kulturströmungen im
mitteldeutschen Osten. 1932.
21 Позднейшие исследования советских германистов установили
исторически более точную картину образования современного
литературного языка: см. M. М. Гухман. От языка немецкой народности
к немецкому национальному языку. Часть вторая: Становление
немецкого литературного языка. Изд. АН СССР, М., 1959.
12

Социально-исторический подход к анализу языка
определил и выдвинутую Фрингсом концепцию истории
немецкого языка 22. «Мы сделали чреватый последствиями шаг,-
писал он по этому поводу.— Прежде всего мы
отказываемся от теории племен и в связи с этим — от романтических
представлений; мы отказываемся от преувеличенных
представлений о физиологии звуков и тем самым от теории
младограмматиков. Мы привели языковой процесс в
непосредственную связь с политическим и культурно-историческим...»23
В результате лингвистическая география оказалась тесно
связанной с культурной и политической географией.
Заново в связи с этим была пересмотрена хронология
образования и развития языковых явлений. Линия ich — ik,
пересекающая с запада на восток всю территорию немецкого
языка, по традиции рассматривалась как племенная
граница, отделяющая саксов, салических и рипуарских
франков. Образование ее относили к 500 году н. э. Разыскания
Фрингса и других диалектологов, о чем уже упоминалось
выше, показали, что здесь произошло смещение чуть ли не
на 1000 лет, так как реально эта важнейшая в истории
немецкого языка диалектная граница установилась только
между 1200 и 1500 гг. Далекий от учения марксизма об
общественных формациях, Т. Фрингс, однако, стихийно верно
сформулировал зависимость исторических форм
существования языка от общественно-экономических условий и форм
общности людей. Характеризуя основные линии процесса
исторического формирования немецкой языковой
территории, Фрингс отмечает, что племена лишь в очень древнюю
эпоху определяли языковые области и особенности
немецкого языка. Уже после 500 года, когда образовалось Меро-
вингское государство, племена на старой территории
немецкого ареала перемешались. В X — XI вв. формирующей
силой в процессе развития становятся герцогства. Границы
алеманнской языковой территории и посейчас, замечает
Фрингс, обнаруживают сходство с очертаниями швабского
герцогства. Позднее формирующей силой немецких
языковых областей становятся государства позднего
средневековья, территории. «Тем самым,— заключает Т. Фрингс,—
22 Т. Фрингс; Основы истории немецкого языка. Русский
перевод в книге «Немецкая диалектография».
23 Т а м же, стр. 151.
13

мы получаем для Германии такую последовательность
формирования языковых районов: племя, герцогство,
территория. ...лингвистико-географические наблюдения привели
нас к политической истории» (подчеркнуто Фрингсом)24.
Социологический аспект изучения языка и в
современном немецком языкознании, как в ГДР, так и в ФРГ,
привлекает внимание специалистов и по национальной
традиции связан преимущественно с диалектологией 25. В
методологическом плане особый интерес представляют работы
языковедов ГДР, учеников Т. Фрингса, посвященные
исследованию современных диалектов Саксонии и Тюрингии.
Для этих работ характерен интерес к социальной
дифференциации языка и к анализу функций разных форм его
существования: как диалекта в традиционном понимании
этого термина, как обиходно-разговорной формы речи
(Umgangssprache) и, наконец, как литературного языка. Таким
образом, наряду с изучением языка в пространстве и времени
возникло третье его измерение (dritte Dimension), которое
становится, в дополнение к первым двум, непременным
методологическим принципом исследования.
Типичным примером такого рода работ по социальной
лингвистике может служить (представленное для
публикации еще Т. Фрингсом) социологическое исследование языка
Тюрингии Г. Розенкранца и К. Шпангенберга26, очень
характерное для нового периода в развитии немецкой
диалектологии с особым вниманием к динамическим процессам,
происходящим в народной речи, к ее социальному
расслоению, с отказом от изучения преимущественно архаизмов,
сохраняющихся в речи представителей старшего поколения.
Исследованный в этой работе ареал неоднократно
описывался в разные годы, и это дало возможность установить
и проследить формирование здесь разных типов
лингвистической общности, их эволюцию, соотношение и их
зависимость от демографических и социальных процессов. Как
и во всей Германии начиная чуть ли не с XVI столетия, и
во всяком случае в XVII и XVIII вв., здесь наметилось
24 Т а м же, стр. 153.
25 См. М. М. Гухман, Н. Н. Семенюк. О социологическом
аспекте рассмотрения немецкого литературного языка. В сб. «Норма
и социальная дифференциация языка», М., «Наука», 1969, стр. 5—25.
26 Sprachsoziologische Studien in Thüringen. Beiträge von Heinz
Rosenkranz und Karl Spangenberg. Akademie-Verlag. Berlin, 1963.
14

противопоставление деревенского диалекта, городского
просторечия и литературного языка. Равновесие, которое
длительное время сохранялось между языком деревни и
языком крупных городов и дворянских поместий, было
нарушено в начале XX столетия; этот процесс особенно
энергично идет с 50-х годов, когда успешное строительство
социализма в ГДР создало благоприятные условия для быстрого
повышения культурного уровня населения. Уже в начале
нашего века диалектологи, например в Мансфельде,
отмечали ряд слоев в местном языке: старый говор коренных
мансфельдцев, нивелированный язык приезжих из Гарца, Гол-
штинии, австрийского Тироля и других районов, городское
просторечие и обиходно-разговорный язык образованных
кругов, испытавший большое влияние литературного языка.
Индустриализация района привела к тому, что «загородники»
быстро становились двуязычными, пользуясь в семье
диалектом, а на предприятии обиходно-разговорной формой речи.
Когда во время второй мировой войны в производство были
вовлечены и женщины, процесс вытеснения диалектной речи
стал еще более интенсивным. Демографические изменения,
связанные с войной (эвакуация, переселение и т. д.), также
способствовали этому процессу. В результате в ряде мест,
например в Альтенбурге, диалектная речь оказалась
полностью вытесненной. Важно отметить, что процесс
вытеснения и разрушения диалектной речи характеризуется не
только сужением географических границ ее
распространения за счет распространения городского просторечия, но
и изменением соотношения «диалект — общий обиходно-
разговорный язык — литературный язык» внутри
определенных социальных групп, например семьи.
Более углубленное изучение лингвистами как ГДР, так
и ФРГ соотношения этих форм существования языка с
социальным членением общества показало нечеткость
параллелизма между разными типами диалектной речи,
литературной речью и общественными группами. При социальной
характеристике языка в современном обществе
существенным оказывается не столько это разграничение, сколько
использование одним и тем же говорящим разных форм
существования языка в зависимости от ситуации, социальной
принадлежности участников общения и др. факторов 27.
27 См. интересный в этом плане обзор H. Н. Семенюк «Некоторые
вопросы дифференциации языка в немецкой лингвистической литерату-
15

Попытку охарактеризовать в марксистском плане
социологический аспект изучения языка мы находим в
работе языковедов ГДР Р. Гроссе и А. Нойберта 28.
Исходным моментом при изучении проблемы языка и общества
является соотношение «знак — человек». В качестве
основной задачи социологической лингвистики выдвигается
регистрация общественно значимых вариантов
языковых знаков или их комплексов (а также фонем,
конституирующих знаки) как элементов диасистемы и
исследование употребления этих вариантов в социологически
релевантных группах, в определенных ситуациях и при
определенной целевой направленности речевой коммуникации.
Социологическая лингвистика изучает, таким образом,
не индивидуальные отклонения от норм литературного
языка или другой языковой системы, а варианты, типичные
для речи социальных групп или определенных ситуаций
речевого общения, характеризующие профессиональную
или политическую деятельность, идеологическую позицию
говорящих и т. д. Единицей изучения при этом будет
социолект, т. е. язык социальной группы, профессиональный
язык, жаргон, специфика которого проявляется прежде
всего на фонологическом и семантическом уровнях. Идеи
Гроссе и Нойберта несомненно заслуживают внимания, в
частности понятие социолекта, как единицы языковой
общности, противопоставленной понятию диалекта и выделяемой
в соответствии с третьим измерением языка, о котором мы
говорили выше.
Внимание советских языковедов вопросы социальной
лингвистики привлекли уже во второй половине 20-х годов
и особенно в 30-е годы 29. Основная практическая и
теоретическая направленность работы языковедов оказалась тесно
связанной с культурной революцией, сопутствующей новым
социальным, политическим и национальным отношениям.
Под влиянием работ Маркса, Энгельса, Ленина, в которых
вопросы языка получили освещение в связи с проблемами
ре», «Филологические науки», №5, 1971, стр. 82—91, с подробной
библиографией.
28 Linguistische Arbeitsberichte, Leipzig 1970, S. 3—15.
29 См. обзорные работы: В. М. Жирмунский. Марксизм и
социальная лингвистика. В сб.: «Вопросы социальной лингвистики»,
Л., «Наука», 1969, стр. 5—26; Л. И. Баранникова. Проблемы
16

диалектического и исторического материализма, а также
работ И. В. Сталина по национальному вопросу все большее
значение приобретало общественно-историческое понимание
языка, которое в известной степени подчеркивалось и
основными направлениями дореволюционного языкознания
в России — школой Фортунатова и Покровского в Москве
и школой Бодуэна де Куртенэ в Казани и Петербурге.
Сложным и трудным был путь поисков в советском
языкознании марксистско-ленинского решения
методологических проблем науки о языке. Однако в опубликованных в эти
годы работах Р. О. Шор, Е. Д. Поливанова, К. Н.
Державина, Б. А. Ларина, М. В. Сергиевского, М. Н. Петерсона,
Л. Я. Якубинского, Н. М. Каринского, В. М.
Жирмунского, А. М. Селищева, В. В. Виноградова и других основные
задачи и проблемы социальной лингвистики были намечены
и частично даже исследованы на материале разных языков.
Многое, что в современных зарубежных работах по
языкознанию рассматривается как новое и творческое, было в
советском языкознании сформулировано и с той или иной
степенью полноты освещено уже в публикациях 20-х и
30-х годов.
В книге Р. О. Шор «Язык и общество» (1926) на
обширном материале была поставлена проблема социальной
обусловленности языка. В статьях Е. Д. Поливанова
подчеркивалось, что лингвистика должна быть наукой не только
естественно-исторической, но и социологической.
«Революционный сдвиг в сторону марксистской методологии,—
писал он,— должен осуществляться здесь не в виде
похоронного шествия за гробом естественно-исторического
языкознания и добытой им конкретной истории языков, а в
построении новых отделов — языкознания социологического,
которое сольет в стройное прагматическое целое конкретные
факты языковой эволюции с эволюцией (т. е. историей)
общественных форм и конкретных общественных
организмов» 30.
Широкая программа построения социологического
языкознания, так ярко сформулированная Поливановым в 1928 г.,
социальной лингвистики в развитии советского языкознания. В сб.;
«Язык и общество», вып. 2, Саратов, Издательство Саратовского
университета, 1970, стр. 3—33.
30 Е. Д. Поливанов. Статьи по общему языкознанию. М.,
«Наука», 1968, стр. 62.
17

нашла свое воплощение в ряде теоретических работ и
конкретных исследований уже в первый период развития
советского языкознания. Из этих работ в первую очередь
(как по времени публикации, так и по важности для науки
затронутых вопросов) нужно назвать статьи Б. А. Ларина,
относящиеся к 1926, 1928 и к началу 30-х гг., в которых
впервые в отечественном языкознании была выдвинута
проблема изучения языка города, как особого явления,
характеризующегося чертами, отличающими его как от литературного
языка, так и от деревенских диалектов 3l. Выдвигая эту
проблему, как стоящую «на очереди работ по социальной
лингвистике», Б. А. Ларин имел в виду «городской
фольклор, неканонизированные виды письменного языка,
разговорную речь разных групп городского населения», т. е.
все те пласты городской речи, которые в современном
социологическом языкознании принято называть городским
просторечием и без изучения которых нельзя понять особенности
развития литературного языка. В. М. Жирмунский в своей
оценке этих работ Б. А. Ларина отмечает, что «язык города»
в них еще отождествляется с различными городскими
жаргонами и арго, но научную инициативу автора таких работ,
как «О лингвистическом изучении города», нельзя
переоценить.
Начало 30-х годов ознаменовалось также публикацией
«Очерков по языку» А. М. Иванова и Л. П. Якубинского,
сыгравших огромную роль в дальнейшем развитии
социальной лингвистики в советском языкознании 32. В этой книге
впервые в науке — правда, схематично и слишком
прямолинейно, без учета исторических вариаций,— был
по-марксистски сформулирован вопрос о соответствии между
формами социальной общности и формами речевого общения,
иначе говоря, о специфических закономерностях развития
языка, характерных для разных
общественно-экономических формаций. Л. П. Якубинскому принадлежит ставшая
классической мысль об образовании общенационального
языка из территориальных диалектов эпохи феодализма.
31 Б. А. Ларин. О лингвистическом изучении города.
«Русская речь», вып. III, 1928. стр. 61 и сл.
32 А. М. Иванов и Л. П. Якубинский. Очерки по
языку. Для работников литературы и для самообразования. Л,— М.,
1932.
18

В диалектологии подход к изучению языка деревни в
социологическом плане был намечен в эти годы H. М.
Каринским в его «Очерках языка русских крестьян»33.
Н. М. Каринский, исследовавший язык подмосковной
деревни Ванилово в начале века, в патриархальных условиях
дореволюционной эпохи, и в 1932 г., дал характеристику
диалекта в социальном плане. Он показал, что диалект этой
деревни социально дифференцирован и в нем можно
обнаружить несколько пластов, связанных с имущественным
расслоением, с участием в отхожих промыслах, с
различиями по роду занятий, образованию, полу, возрасту и т. д.
Изучение динамики изменений в диалекте Ванилова за 30
лет, в течение которых население пережило первую
мировую войну, эпоху социалистической революции и
последующую индустриализацию района, выявило тот факт, что
архаические черты сохранились лишь у представителей
старшего поколения, а наиболее активная часть населения
говорит на «передовом», как его называет автор, говоре,
для которого характерно сближение с литературным
языком.
Таким образом, уже во второй половине 20-х и в
первой половине 30-х годов в советском языкознании был
очерчен круг основных вопросов, характеризующих
содержание нового, социологического направления в науке о
языке. Однако конкретные работы этого направления
оказались несвободны от вульгарно-социологического подхода к
анализу связи между лингвистическими и социальными
процессами. Об этом нельзя, в частности, не упомянуть при
оценке замечательной для своего времени книги В. М.
Жирмунского «Национальный язык и социальные диалекты» 34,
в которой на материале русского и многих европейских
языков, особенно немецкого, были в методологическом плане
как бы подведены итоги поисков советских языковедов в
области социальной лингвистики за предшествующее
десятилетие.
«Книга эта,— писал в предисловии к ней В. М.
Жирмунский,— посвящена проблеме классовой дифференциации
33 H. М. Каринский. Очерки языка русских крестьян.
Говор деревни Ванилово. М.— Л., 1936.
34 В. Жирмунский. Национальный язык и социальные
диалекты. Л., «Художественная литература», 1936.
19

в языке буржуазного общества... Моя концепция
образования национальных языков в связи с развитием
капитализма и отношения между национальным языком и
диалектами,— продолжает он,— в основном совпадает с
положениями, выдвинутыми Л. П. Якубинским» 35. Как показали
дальнейшие исследования и самого В. М. Жирмунского,
и его учеников, соотношение между социальной
дифференциацией языка, языком господствующего класса и
классовыми отношениями и классовой борьбой эпохи
капитализма было понято слишком прямолинейно и
интерпретировано без достаточного учета культурных традиций и
других факторов. Однако как первый обобщающий труд, в
котором учение марксизма-ленинизма об образовании
национальных языков было изложено с привлечением обширного
материала, характеризующего закономерности развития
языка как в предшествующий исторический период, так
и в эпоху капитализма, когда складываются буржуазные
нации, книга В. М. Жирмунского сыграла огромную роль
в утверждении в советском языкознании марксистских
принципов социальной лингвистики.
Другим основополагающим трудом второй половины
30-х годов в области социальной лингвистики в советском
языкознании явились очерки В. В. Виноградова по истории
русского литературного языка 36. Значение книги В. В.
Виноградова, правда, в силу научного стиля эпохи, также
несвободной от вульгарно-социологических характеристик,
было двоякое. В ней впервые история русского
литературного языка была исследована как «органическая часть ист
тории культуры русского народа», а смена литературных
стилей и борьба между ними, сложный процесс
закрепления национально-демократических основ русского
литературного языка были поняты в конечном счете как
отражение классовых противоречий в развитии русского общества.
Блестящая работа В. В. Виноградова показала, что
проблема литературного языка является не только особой,
самостоятельной областью языкознания, но и важнейшим
вопросом социальной лингвистики.
35 Там же, стр. 3.
36 В. В. Виноградов. Очерки по истории русского
литературного языка XVII—XIX вв. Издание второе, переработанное и
дополненное. М., Учпедгиз, 1938. Первое издание книги вышло в 1934 г.
20

Социологическая характеристика явлений языка,
изучение закономерностей в функционировании языка,
возникших под влиянием общественных условий, связь
истории языка с эволюцией общественного процесса
продолжают оставаться центральными проблемами советского
языкознания и в 50—60-е годы. Но характер и направленность
исследований стали иными. Со всей ясностью была
осознана ошибочность вульгарно-материалистической концепции
Н. Я. Марра о полном изоморфизме процессов эволюции
языка и общества. С другой стороны, в связи с учетом
системного характера языка произошли изменения и в
методике лингвистических исследований.
Серьезным вкладом в разработку проблем социальной
лингвистики явились исследования, относящиеся к
историко-социологической характеристике диалекта в связи
с закономерностями доклассовой и феодальной
общественно-экономических формаций, а также работы, теоретически
обобщающие лингвистический опыт в области языкового
строительства. Получила значительное углубление
проблематика, связанная с понятием национально-литератур-
ного языка. Четко были сформулированы принципы
социологического изучения языка в применении к русскому
языку советской эпохи.
В последние годы среди советских лингвистов вновь
пробудился интерес к проблеме социальной
обусловленности форм существования языка. Как показал Ф. Энгельс
(в цикле работ 80-х годов), процессы дифференциации и
интеграции языка были специфическими для каждой
исторической эпохи и определялись характером общественных
связей — родовыми связями в доклассовом обществе и
территориальными связями в последующие эпохи 37. В
буржуазную эпоху, как сформулировал В. И. Ленин, в связи
с процессом складывания наций возникают национальные
языки. В общей форме процессы образования племенных
диалектов, территориальных диалектов и национальных
языков были охарактеризованы уже в работах Л. П. Яку-
бинского и В. М. Жирмунского. Однако более детальное
исследование языковой обстановки, сложившейся в
Западной и Восточной Европе и в некоторых других ареалах,
37 См. Н. С. Чемоданов. Ф. Энгельс о социальной
обусловленности языка. В сб. «Энгельс и языкознание», М., «Наука», 1972,
стр. 21 и сл.
21

показало, что процесс образования диалектных различий
был сложным и определялся конкретными историческими
обстоятельствами. Вместе с тем уже на очень ранней
ступени общественного развития возникали наддиалектные формы
языка, сохранявшие свое значение как наследие
культурных традиций вплоть до эпохи развитой письменности и
осуществления литературного единства.
Так, А. В. Десницкая, определяя историческое
содержание понятия «диалект», намечает возможность образования
разных типов диалектных отношений, характерных для
ранних стадий общественного развития 38. В одних случаях,
например в условиях Северной Америки, Новой Гвинеи,
на Памире, в горах Алтая, в силу географической изоляции
определяющим для развития языка был процесс
диалектного дробления, в других случаях, например в Древней
Греции и Риме, большое значение имели процессы языковой
унификации, приводившие на завоеванных территориях
к новым языковым обособлениям. Для развитого
феодализма при наличии устойчивых экономических,
религиозных и политических границ характерно образование
территориальных диалектов разного масштаба. Ранняя
концентрация земель в условиях абсолютных монархий,
наоборот, создавала предпосылки для стирания диалектных
различий.
С другой стороны, на этой же общественной ступени
наряду с диалектной дифференциацией можно наблюдать
противоположную тенденцию — стремление к наддиалект-
ным обобщенным формам речевого общения при
заключении межплеменных договоров, в выступлениях на
племенных собраниях, при исполнении культовых обрядов, в
песенном творчестве и т. д.39
Накопление подобного рода и других наблюдений
позволит выявить определенные закономерные отношения меж-
38 А. В. Десницкая. Об историческом содержании понятия
«диалект». В сб. «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания».
М., «Наука», 1970, стр. 367 и сл. См. также Ф. П. Филин.
Происхождение русского, украинского и белорусского языков. Л., «Наука»,
1972, стр. 626 и сл.
39 См. статьи А. В. Десницкой «К вопросу о языковых
отношениях в родовом обществе», В. Н. Ярцевой «Соотношение
территориальных диалектов в разных исторических условиях», M. М.
Гухман «Взаимодействие диалектных ареалов и развитие наддиа-
лектных форм в донациональный период» в сб. «Энгельс и языкознание»,
а также упомянутую книгу Ф. П. Филина, стр. 625.
22

ду социальным типом языка и типом социальной структуры
общества и поставить на повестку дня вопрос о создании
социально-типологической классификации языков.
Особую задачу социальной лингвистики в нашем
языкознании составляет обобщение опыта советского языкового
строительства, т. е. целенаправленного, как сейчас
определяют это понятие, вмешательства общества,
представленного в данном случае учеными-языковедами, в стихийный
процесс языкового развития и организованное руководство
этим процессом 40. Такое вмешательство само по себе
является одним из влиятельных социальных факторов,
воздействующих на направление и темпы языковых процессов.
После закрепления письменности как постоянного фактора
общественной жизни проблема «языкового планирования»
(language planning) постоянно возникает в истории
отдельных стран, особенно в переходные периоды
становления национальных языков.
Опыт языкового «планирования» в нашей стране
представляется особенно поучительным, так как речь идет о
закономерностях развития языков в многонациональном
государстве в условиях строительства социализма и
коммунизма. Социалистическое общество обеспечивает расцвет
каждого языка, независимо от удельного веса говорящей
на нем нации, но вместе с тем не может не иметь
языка-посредника, выполняющего роль межнационального средства
общения. В данном конкретном случае речь идет о русском
языке. Характеризуя функционирование языков в этих
условиях, нельзя не учитывать и того обстоятельства, что
независимо от структурно-типологических различий все
языки Советского Союза в плане содержания представляют
общность, выражая единство идеологии и образа жизни
советских людей. В связи с изложенным перед социальной
лингвистикой в наших условиях встают такие проблемы,
как рациональный отбор графической основы
письменностей, отбор диалектов как основы литературных языков
младописьменных народов, изучение процессов сближения
литературных языков с народной речью, процессов
нормирования и кодификации литературных языков, создания и
унификации общественно-политической и научно-технической
терминологии, проблемы, связанные с расширением общест-
40 А. Т. Базиев, М. И. Исаев. Язык и нация. М., «Наука»,
1973, стр. 135,
23

венных функций языков, формами их взаимодействия,
особенно с русским языком, двуязычие, приобретающее в
национальных районах все более широкое распространение
и т. д.41.
Проблемы, связанные с понятиями литературного языка,
национального языка, нормы литературного языка, остались
и в послевоенные годы актуальными для советского
языкознания. Плодотворным было обсуждение вопроса об
отличительных признаках национального языка, которое в
начале 50-х годов, после лингвистической дискуссии, велось
на страницах журнала «Вопросы языкознания».
Существенным вкладом явились работы по истории отдельных
национальных языков42. Значительную роль сыграла монография
«Вопросы формирования и развития национальных
языков» 43, в которой на материале языков Советского Союза
(армянского, узбекского, башкирского) и ряда зарубежных
языков (китайского, японского, нидерландского,
английского, итальянского, французского, немецкого, языков
арабских стран и Латинской Америки) была сделана попытка
определить соотношение письменно-литературной и
народно-разговорной разновидностей языка, наметить процессы
становления общенациональной литературной нормы и
установить общие закономерности формирования
национально-литературных языков. Был поставлен вопрос о
социальной основе литературного языка 44 и об изменениях в
соотношении литературного языка и других форм
существования языка в зависимости от социальной структуры общества.
В этой связи возник вопрос о сферах применения
литературного языка и его месте в системе форм
существования языка в разные эпохи общественного развития. Функцио-
41 См. Ю. Д. Дешериев. Закономерности развития и
взаимодействия языков в советском обществе. М., «Наука», 1966; сб. «Язык
и общество». М., «Наука», 1968, в частности статью Ю. Д.
Дешериева «Проблема функционального развития языков и задачи
социолингвистики».
42 См., в частности, M. М. Гухман. От языка немецкой
народности к немецкому национальному языку, I — II, изд. АН СССР,
М., 1955—1959 (немецкий перевод: M. M. G и с h m а п п. Der Weg zur
deutchen Nationalsprache. Teil I — II, Berlin, 1964—1969); В.М.
Жиpмyнский. История немецкого языка. Изд. 5-е, М., «Высшая школа»,
1965; В. Н. Ярцева. Развитие национального литературного
английского языка. М., «Наука», 1969.
43 Труды Института языкознания АН СССР, т. X, М., 1960.
44 См. указ. работы В. М. Жирмунского и М. М.
Гухман.
24

нальное ограничение литературного языка и его
противопоставление устному языку, характерное для феодальной
эпохи, постепенно сходит на нет. Различие между
письменной и устной нормой в эпоху капитализма и особенно в
эпоху социализма стирается. Этот процесс связан с
различиями в социальной прослойке, которая в разные периоды
общественного развития пользуется литературным языком.
Демократизация письменного литературного языка
приводит к взаимодействию его с разговорной речью народных
масс, лексика, фразеология и синтаксис которой широким
потоком вливается в литературный язык. Этот процесс
интенсивно проходил, в частности, в русском литературном
языке эпохи социалистической революции 45. Точно так же
постепенно сокращается и разрыв между стилями письменно-
литературного языка и устно-разговорной речи 46.
Многообразие форм, которое наблюдается в соотношении
литературных языков и народной речи в разных странах, а также
различия в единстве литературных языков и их
функциональной нагрузке дают основание для их типологической
характеристики и попыток создания
социально-типологической классификации литературных языков 47.
Значимость проблемы соотношения структурной и
социальной лингвистики в истории советского языкознания
оценивалась по-разному. Для Н. Я. Марра,
игнорировавшего внутренние факторы развития языка, сама постановка
вопроса о двух аспектах в лингвистике была невозможна;
концепция «нового учения о языке» строилась на
предпосылке, что и содержательная и морфологическая стороны
языка непосредственно обусловлены
социально-экономическими факторами. Эта вульгарно-материалистическая
постановка проблемы, естественно, оказалась
несостоятельной и была отвергнута ходом развития науки. Совершенно
неубедительной представляется и другая крайняя точка
зрения, которая признает только структурный подход к
изучению языка.
45 См. коллективную монографию «Русский язык и советское
общество», в частности первую книгу этого интересного социолого-
лингвистического исследования: Лексика современного русского
литературного языка. Под редакцией М. В. Панова. М., «Наука», 1968.
46 См. Р. А. Будагов. Литературные языки и языковые стили.
М., «Высшая школа», 1967.
47 См. М. М. Гухман. Литературный язык; H. Н.
Семенюк. Норма. Главы в коллективной монографии «Общее языкознание.
Формы существования, функции, история языка». М., «Наука», 1970.
25

Значительным достижением в разработке основ
социальной лингвистики в советском языкознании явились
коллективные «Принципы социологического изучения русского
языка советской эпохи», предпосланные
социолого-лингвистическому исследованию «Русский язык и советское
общество» 48. Составители «Принципов» заявляют, что
взаимодействие внутренних и внешних закономерностей
развития языка является главной проблемой социологического
языкознания. Интерес лингвиста-социолога должен быть
сосредоточен, по их мнению, на трех основных вопросах:
формах отражения в языке общественного развития,
формах порождения определенных черт речи, а затем структуры
языка, вызванных общественным процессом, и выяснении
закономерностей в изменении языка под влиянием общества.
Как подчеркнуто в «Принципах», специфической
особенностью процесса взаимодействия внешних и внутренних
факторов развития языка является то, что противоречия
(«антиномии») структуры языка, являющиеся источниками
ее видоизменения и развития, имеют свой социальный
аспект, который стимулирует развитие в том или ином
направлении 49. Так, в обществе с развитыми публичными формами
языкового общения больший удельный вес получает
установка на слушателя; в одни эпохи в языке побеждает норма,
регламентация, и новшества пробиваются с трудом, в
другие эпохи, наоборот, побеждает живое употребление и на
его основе стремление к разрушению грамматических форм,
лексических традиций и т. п.
В качестве социальных факторов развития языка авторы
«Принципов» называют изменение круга носителей языка,
распространение просвещения, территориальные
перемещения народных масс, создание новой государственности,
развитие науки. Вероятно, к этому списку следовало бы
добавить также различные в разные эпохи общественного
развития типы общности и типы связей^которые определя-
48 См. «Русский язык и советское общество. Книга I. Лексика
современного русского литературного языка. Под редакцией М. В.
Панова». М., «Наука», 1968, стр. 16—49.
49 Авторы «Принципов» выделяют 5 таких антиномий: говорящего
и слушающего, узуса и возможностей языковой системы, кода и текста,
асимметрии языкового знака, чисто информационной и экспрессивной
функций языка.
26

ют разные типы диалектов и наддиалектных языковых
образований, степень функциональных потенций языков,
возникновение национальных языков и т. п.
В начале 60-х годов широкий интерес к социологическим
исследованиям в области языка возникает и в языкознании
США, которые, как особое направление, получили название
социолингвистики 50. Статьи, собранные в настоящем
выпуске серии «Новое в лингвистике», дадут достаточно ясное,
как мы надеемся, представление о методологии и
исследовательской практике этого направления, которое У. Брайт
в предисловии к сборнику докладов на конференции в Лос-
Анджелесе назвал младшей сестрой этнолингвистики и
психолингвистики, а Д. Хаймс в докладе на
социолингвистическом конгрессе в Риме (1969 г.) охарактеризовал как
сочетание европейской целевой модели языка (means —
ends model) и концепции Эдуарда Сэпира.
Что же нового внесла социолингвистика США в развитие
социальной лингвистики и в практику социологических
исследований языка?
Обзор социологического языкознания в XX веке,
который был дан выше, показывает, что, несмотря на
расхождения философского порядка и различия в тематике
исследований, в развитии социальной лингвистики во всех
странах наблюдается известный параллелизм,
свидетельствующий о некоем единстве в разработке этого аспекта
языкознания. Это единство можно усмотреть, в частности, в
стремлении показать, что саморазвитие языка, на котором
настаивают многие языковеды, является только кажущимся,
50 Сам термин «социолингвистика», как указывает Брайт в
предисловии к сборнику докладов на конференции в Лос-Анджелесе
(«Sociolinguistics», The Hague, 1966), впервые был употреблен в 1952 г. в
названии статьи Карри (Н. С, Currie), но долгое время ощущался как
неологизм и в словаре Вебстера не засвидетельствован даже в издании
1961 г. Джошуа А. Фишман в рецензии на книгу Джойса Герцлера
«Социология языка» («Language», 43, 1967, стр. 586—602) замечает, что,
когда он в 1959/60 учебном году читал в Пенсильванском университете
курс социологии языка, идентичного курса в других американских
университетах еще не было и сам термин «социолингвистика» казался
эксцентричным и неудобопроизносимым, однако уже через 5 лет все
свидетельствовало о быстром развитии в США этого направления
исследований. Общую характеристику развития социолингвистики и
важнейшие данные см. в книге: А. Д. Швейцер. Вопросы социологии
языка в современной американской лингвистике. Л., «Наука», 1971.
27

в интересе к принципам и методам исследования в области
социальной (по определению В. М. Жирмунского)
диалектологии и т. д. Подобный параллелизм идей и конкретных
наблюдений мы можем встретить и в нашем сборнике,
например в работе Джона Гамперца о диалекте норвежского
поселка Хемнесбергет или в работе Рейвена И. Макдэвида
мл., исследовавшего языковую ситуацию в Гринвилле и
Чикаго. Эти работы по своим конечным задачам могут быть
сопоставлены с социально-диалектологическими
описаниями H. М. Каринского или Г. Розенкранца и К.
Шпангенберга, о которых говорилось выше. В известном смысле
можно также сопоставить интердисциплинарный подход
Д. Хаймса, рассматривающего явления языка на широком
фоне этнографических данных, с параллельным
сопоставлением Т. Фрингсом явлений рейнских и восточных средне-
немецких диалектов с данными фольклора, истории и
географии. Но эти параллели ни в коей мере не умаляют
заслуги социолингвистики США в своеобразной постановке
вопроса и анализе соотношения «язык — общество», в
углубленной характеристике социальных функций, а также
в исследовании конкретных различий в языке в связи с
социальным контекстом.
Социолингвистика США, как легко может заметить
читатель, неоднородна в своих теоретических концепциях,
но в ней, как ни в одном из направлений современного
языкознания, единодушно и резко подчеркивается
необходимость строго различать структурный и социальный аспекты
изучения явлений языка. Линия структурализма в ней
продолжается, но в отличие от дескриптивного языкознания,
предметом которого является язык — единообразная,
гомогенная и монолитная структура, она изучает, по
определению У. Брайта, речь с ее свободным варьированием, кор-
релирующимся определенным образом с социальными
различиями в обществе. Язык, пишет У. Лабов,— это
организованный набор социальных норм, и если в прошлом эти
нормы было принято считать инвариантами, присущими
всем членам языкового коллектива, то новая точка зрения
заключается в том, что их необходимо рассматривать как
переменные величины, подверженные систематическому
варьированию, отражающему не только изменения языка
во времени, но и влияние экстралингвистических
социальных процессов. Изменяется в связи с такой установкой взгляд
на членение языка, так как диалект, как вариант языка,
28

возникает при наличии не только географических, но и
социальных барьеров и образуется в том или ином
языковом коллективе благодаря действию определенных
общественных сил (Рейвен И. Макдэвид). Поэтому, как
подчеркивает Д. Хаймс, термины диалект, вариант языка, стиль
языка нельзя определить, исходя только из языковых
признаков: необходимо учитывать и социокультурное
измерение. По этой же причине ошибочным является
традиционное утверждение о невозможности различить по
сложности языки племенных групп и языки цивилизованных
городских обществ. В действительности их различает наличие
в языке современного города кодифицированных,
стандартных, иными словами, литературных языков, отличных от
повседневной непринужденной речи,— противопоставление,
которое является главным языковым признаком городской
культуры.
В этих определениях верно подмечен ряд особенностей
развития языка и сделаны необходимые выводы о его связи
с социальными процессами. Однако высказанное в них
понимание изоморфизма, существующего между структурой
общества и структурой языка, требует более четкого
истолкования. Как показал исследовательский опыт советского
языкознания, отношение «общество — язык» является
типичным примером отношения «причина — следствие», в
котором общественные процессы являются определяющим
фактором. С другой стороны, нельзя игнорировать традиции
языка, наследуемые от поколения к поколению и
обеспечивающие непрерывность человеческой культуры. Но тем
самым связь языковых процессов с общественными
процессами может быть истолкована только как опосредованная.
При этом нельзя не отметить ошибочность одного
положения У. Лабова, который, правильно определив
социолингвистику как изучение языков и диалектов в их функции
средства общения во взаимодействии с массовыми
социальными факторами, готов считать самый термин
«социолингвистика» избыточным, поскольку он, по его мнению,
охватывает все содержание языка как формы общественного
поведения и, следовательно, совпадает с понятием
лингвистики в целом. Подобная недооценка внутреннего,
структурного аспекта науки о языке была характерна и для
некоторых советских языковедов, но этот крен в советской науке
уже преодолен.
Работы, включенные в настоящий сборник, неоднородны
29

по своим задачам, теоретическим установкам и методике
анализа языкового материала. В целом их можно условно
разделить на две основные группы, демонстрирующие
разные пути, по которым идет развитие социолингвистики США.
Для одной из них, представленной работами У. Лабова и
Дж. Гамперца, отправным моментом исследования
является сам язык. Это направление можно было бы обозначить
как лингвистическое. Так, интересы У. Лабова, автора
единственной в своем роде в американском языкознании
фундаментальной монографии о социальной стратификации
английского языка в Нью-Йорке б1, сосредоточены на
изучении реальной картины повседневного речевого общения и
характеристике на основе собранного фактического
материала социальной вариативности речи. Абстрактный
лингвистический анализ, который господствовал в
американском языкознании в течение последних десятилетий,
исключал, по мнению Лабова, исследование речи как формы
социального поведения и механизма ее изменений. Парадокс
Соссюра заключался в том, что социальный аспект речевой
деятельности — язык — изучается путем наблюдения над
речью отдельного лица, а индивидуальный аспект — речь —
только путем наблюдения над языком в его социальном
контексте. Наука о parole так и не возникла. Методической
основой такой науки должно быть, по Лабову, прямое
наблюдение в рамках определенных правил полевого
исследования. Уделив преимущественное внимание проблеме
механизма изменений речи, Лабов пришел к выводу, что
изменение может быть объяснено лишь как результат
систематического взаимодействия отношений внутри языковой
системы и внешних социолингвистических отношений.
Изучению социально обусловленного распределения
вариативности языковых форм уделяется основное внимание
и в работах Дж. Гамперца, исходными теоретическими
постулатами для которого являются теория малых групп,
теория социального взаимодействия и теория ролей,
выдвинутые современной американской социологией и социальной
психологией. Дж. Гамперц различает две формы языковой
дистрибуции — диалектальное (межличностное)
варьирование, которое происходит между группами, различающи-
51 W. Labov. The Social Stratification of English in New York
City. Washington, 1966.
30

мися в социальном или территориальном отношении, и
наслаивающееся, или внутриличностное, варьирование,
которое определяется ситуацией общения и получает свое
выражение в том, что один и тот же говорящий в зависимости
от обстановки переходит от диалектных норм к нормам
обиходно-разговорного языка или даже к нормам
литературного языка и, следовательно, является носителем разных
социальных и функциональных стилей внутри данного
языкового сообщества. Описываемая Гамперцем ситуация
речевого общения, которую он зафиксировал в Хемнесбергете,
очень убедительно доказывает научную значимость такого
подхода к социальной дифференциации речевого поведения,
хотя сам по себе этот подход для языкознания не является
новым и в других терминах уже раньше был
сформулирован в немецком и особенно в советском языкознании, в
частности в работах Н. М. Каринского и Н. П. Гринковой 52.
Таким образом, для Гамперца язык или диалект существует
не как единое монолитное целое, а как система
взаимосвязанных подсистем, которые характеризуют как языковый
код не только микросоциальные группы (например, друзей,
родственников, сослуживцев, одноклассников и т. п.), но
и отдельных личностей, выступающих в коммуникативной
52 См. Н. П. Гринкова. Собирание материалов по новым
явлениям в языке колхозников (Методическая записка), «Известия
ОЛиЯ АН СССР», 1949 г., вып. 5. Написанная по поручению III
диалектологического совещания, состоявшегося в Ленинграде в мае 1948 г.,
эта методическая записка показывает, что советские диалектологи уже
в 40-е годы осознали невозможность представлять язык (в данном случае
диалект русского языка) как единообразную для всех членов языкового
коллектива систему. В записке всячески подчеркивается необходимость
учета наряду с локальными социальных вариантов речи в зависимости
от ситуации общения (разговор со стариками, обиходная речь, речь
производственная, речь общественно-политического характера).
«Постановка вопроса об изучении диалекта одного населенного пункта в его
динамике, в его движении,— писала Н. П. Гринкова,— представляет
собою новое положение в методологии советского языкознания и идет в
разрез с соссюрианскими тенденциями западноевропейского и
американского буржуазного языкознания» (стр. 462). Конкретизируя это
«новое положение советского языкознания», Н. П. Гринкова отмечает
процесс приобщения носителя любого диалекта к литературному языку
и необходимость для него в каждом конкретном случае «выбирать
подходящую тему для беседы, учитывать обстановку и социальную среду»:
«на производстве, на собрании, в личных беседах с представителями
передовой части колхозников характер его речи будет несомненно иным, чем
в домашней беседе, особенно со стариками».
31

системе общества в определенной роли, например
священника, учителя и т. п. Каждая роль характеризуется
определенным речевым кодом или субкодом, который как бы
предопределяет речевое поведение его носителя. В своей
совокупности речевые роли, присущие данному обществу,
составляют матрицу общения, свойственную
общественному коллективу. Матрицы общения отдельных
общественных коллектиеов могут не совпадать: например,
употребление английского языка в Индии характерно для городских
языковых коллективов, санскрита для индуистских общин и
т. п. Описываемый подход к установлению социальной
дифференциации в языке должен быть воспринят критически
в общесоциологическом плане, так как он не учитывает
многих существенных моментов, в частности классового
расслоения общества. Однако как практический прием
изучения дифференциации языковых явлений он, несомненно,
заслуживает внимания.
Другое направление в социолингвистике США — его
можно было бы назвать этнографическим — представлено
в настоящем сборнике прежде всего работами Д. Хаймса.
В концепции Хаймса особенно значительными для теории и
практики социолингвистики представляются два момента:
понимание относительности языка, т. е. его социальной
обусловленности, и попытка обосновать необходимость в
разработке нового аспекта в лингвистике — этнографии речи.
Понимание относительности языка у Хаймса является,
несомненно, идеалистическим. Правда, он отвергает идею
Уорфа о первичности языка как источника, причины,
фактора, независимой переменной величины, обусловливающей
матрицу общественного поведения и все остальные
аспекты культуры. Для Хаймса первична культура,
определяющая типы употребления языка. Он упоминает, что
существует и другое понимание соотношения языка и культуры,
согласно которому ни язык, ни остальная часть культуры не
первичны: и то и другое определяется фактором, лежащим
в их основе. Однако, конкретизируя эту третью точку
зрения, он ссылается лишь на идеалистические концепции:
«взгляд на мир», народный дух, национальный характер,
т. е. не идет дальше гумбольтианской постановки
вопроса, характерной для современного неогумбольтианства, и
не подозревает о том, что проблема «фактора, лежащего в
основе и культуры и языка», довольно давно уже решена в
историко-материалистической концепции марксизма-ле-
32

нинизма и с успехом конкретизируется в советском
языкознании.
Вместе с тем Хаймс прав, когда он пишет о том, что при
характеристике тех или иных форм речи — диалекта, языка
или стиля —нельзя ограничиваться описанием естественных
коммуникативных возможностей и формальных языковых
признаков. Необходимо учитывать также социокультурное
измерение, которое определяет типы и модели
употребления языка и характеризует с социальной точки зрения
его познавательное и эмоциональное значение. Поэтому
наряду с грамматикой, описывающей структуру языка,
должна быть создана этнография речи — недостающее
звено между формально-грамматическим подходом к языку
и этнографическим описанием культуры говорящего на
этом языке человеческого коллектива. Таким образом, идея
строгого различения двух аспектов науки о языке, которая
была высказана уже давно, получила в концепции Хаймса
практическое решение, как противопоставление
грамматики и этнографии речи.
Хаймс подчеркивает, что каждая из этих научных
дисциплин обладает своей системой понятий и своими
методами изучения материала. Лингвистический детерминизм
грамматики и лингвистическая относительность этнографии
речи являются независимыми друг от друга. Задача
этнографии речи заключается в изучении ситуаций, в которых
происходит коммуникативный процесс, и в установлении и
исследовании функций и моделей говорения, иначе говоря,
в определении этнографического контекста речи. Методика
раскрытия этого контекста и разработка в связи с этим
целого ряда понятий — акта речи, функции речи, языковой
роли — являются, несомненно, ценным вкладом в
современную социальную лингвистику.
Обзор, который мы дали, характеризуя развитие
социальной лингвистики в современном языкознании,
показывает, что успехи этого многообещающего направления в науке
о языке принадлежат мировому языкознанию и достигнуты
в результате усилий языковедов многих стран, в частности
и тех, о которых за недостатком места не было
упомянуто, например Италии. Социолингвистика США внесла
большой вклад в общее дело мирового развития науки о языке.
2 № 641

Уильям Брайт
ВВЕДЕНИЕ: ПАРАМЕТРЫ СОЦИОЛИНГВИСТИКИ
Термин «социолингвистика» возник не так давно1.
Подобно своим старшим сестрам — «этнолингвистике» и
«психолингвистике»,— она плохо поддается точному
определению; в самом деле, эти три термина частично пересекаются
и различия их — это не столько расхождения в материале,
сколько разница в подходе и интересах исследователей.
По-видимому, правильно будет сказать, что
социолингвистические исследования, как и те, что проводились под
названием «социология языка», имеют дело с отношением
между языком и обществом. Но и такое утверждение весьма
неопределенно. Если мы хотим быть более точными, мы
можем отметить, что социолингвистика отличается от своих
старших коллег по изучению отношения «язык — общество»
тем, что, следуя современным взглядам на лингвистику,
считает и язык и общество структурами, а не просто
совокупностями каких-то единиц. В этом случае задача
социолингвиста — вскрыть системную корреляцию языковой
структуры и структуры социальной и, возможно, даже
обнаружить каузальные связи в том или ином направлении.
И все же, хотя социолингвистика в поисках своих
методов многое вынесла именно из структурной лингвистики,
она в то же время резко расходится с тем лингвистическим
направлением, которое рассматривает язык как нечто
абсолютно единообразное, однородное и монолитное по своей
структуре; при таком подходе (который теперь как будто
William Bright. Introduction: The dimensions of sociolinguistics.
In «Sociolinguistics» (Proceedings of the UCLA Sociolinguistics
Conference, 1964, edited by William Bridht), The Hague — Paris, 1966.
1 Впервые он встречается у Карри (Карри 1952). В третьем
издании (1961 г.) словаря Вебстера («New International Dictionary»)
этого слова нет.
34

бы начинают признавать «порочным») различия речевых
навыков в пределах одного языкового общества просто
сбрасываются со счетов под маркой «свободного варьирования».
И потому одна из важнейших задач социолингвистики —
показать, что это варьирование (или это разнообразие
навыков) в действительности отнюдь не «свободно», а
определенным образом соотносится с системно упорядоченными
социальными различиями. В этом — и даже в еще более
широком — плане языковые различия (diversity) являются
основным объектом социолингвистики.
Конечно, такое определение не охватывает всего
многообразия возможных социолингвистических
исследований... Пожалуй, мы подойдем ближе к своей задаче,
попытавшись дать описание параметров (dimensions)
социолингвистики — проследив отдельные линии интереса
исследователя, проходящие через все поле. Объект социологического
изучения обычно находится на скрещении двух или
нескольких линий 2. Ниже мы рассмотрим семь таких
параметров.
Если считать ключевым понятием данной области науки
именно различия, разумно будет предположить, что
важнейшие линии исследования должны быть связаны с
обусловленностью языковых различий. Этот термин охватывает
многообразные социально обусловленные факторы, с
которыми соотносятся различия собственно языковые. Число
этих факторов может меняться от случая к случаю, но все
же в большинстве изученных ситуаций существенными
оказываются следующие три фактора: Отправитель (Sender),
Получатель (Receiver) и Обстановка (Setting) — см. Xаймс
1962.
1. Социальная принадлежность Отправителя (или
говорящего) ярче всего проявляется в случае «классовых
диалектов», когда различия в речи соответствуют различиям
в социальной стратификации. Пожалуй, крайнее
выражение это находит в кастовых диалектах Индии. Сюда же
относятся и случаи различия между «мужской» и «женской»
речью (Фёрфи 1944).
2 Этот подход строится по образцу метода компонентного анализа,
принятого в фонологии и семантике. Он использовался в специальных
социолингвистических контекстах Брауном и Гилменом (Браун и
Гилмен I960), а также Фридрихом; см. также Эрвин-Трипп
1964.
2*
35

2. Социальная принадлежность Получателя (или
слушающего) проявляется в тех случаях, когда, как это
неоднократно было зафиксировано для языков Востока
(Мартин 1964) и Океании (Гарвин и
Ризенбeрг 1952), при обращении к старшему по статусу
употребляется особая лексика, выражающая почтение. Другой
особый стиль речи, обусловленный тем же фактором,—
это так называемая детская речь (существующая в рамках
английского и многих других языков), под которой
подразумевается не то, что говорят дети, а то, как с ними
разговаривают взрослые (Фергюсон 1964). Другие типы
речи, обусловленные статусом получателя,— это
специальные стили, которые используют нутка, обращаясь к
горбатым, одноглазым, карликам и необрезанным мужчинам
(Сэпир 1915). Часто этот особый стиль, применяемый
при разговоре с каким-либо человеком, сохраняется и
тогда, когда говорят о нем, однако категория, о которой
говорят, очень редко — если вообще — соотносится с
самостоятельным параметром языкового варьирования.
3. Третий параметр — Обстановка — охватывает все
те потенциально релевантные элементы в контексте
общения, которые не относятся к характеристикам данных
индивидов. Она проявляется, например, в особом
использовании языка апачами «на военной тропе» (Оплер и
Xойер 1940) или в различиях официального и неофициального
стилей, которые в большинстве языков (возможно, даже
во всех языках) обусловлены именно социальным
окружением. В том случае когда официальный и неофициальный
стили резко различаются и по форме и по функции, мы
говорим о ситуации диглоссии, существующей в настоящее
время в странах арабского языка, в современной Греции,
на о. Гаити, в говорящей по-немецки части Швейцарии и
в большей части Южной Индии (Фергюсон 1964).
Разумеется, эти три параметра, о которых шла речь
выше, отнюдь не исключают друг друга, а, как правило,
пересекаются, обусловливая особый тип
социолингвистического поведения. Например, так называемая мужская и
женская речь у индейцев яна содержала в себе указание
и на отправителя и на получателя, а именно «мужская
речь» употреблялась в случае, если или отправитель или
получатель был мужчина, а «женская речь» — только в
разговоре женщин между собой (Сэпир 1929). Полный
языковой этикет яванцев включает факторы отправителя, по-
36

лучателя и обязательно фактор обстановки. Понятно также,
что любая из этих трех характеристик может быть в
отдельных случаях расчленена на несколько более мелких.
Например, языковое употребление, обусловленное типом
отправителя или получателя, может зависеть от
комплексного взаимодействия таких факторов, как возраст,
социальное положение, близость родственных отношений (см.
Фридрих 1966).
4. Прочие параметры социолингвистики основываются
не столько на реальных различиях языкового поведения,
сколько на задачах и объеме исследования. Так, в
социолингвистике, как и в других областях, различаются
синхронические и диахронические исследования. Например, в
области изучения кастовых диалектов Индии мы можем
указать работы обоих типов: Гамперц (Гамперц 1958)
преимущественно концентрирует свое внимание на
современных различиях и функциях, представленных в кастовом
диалекте одной из деревень с языком хинди, а Брайт и
Рамануджан (Брайт и Рамануджан 1964) пытаются
найти исторические объяснения диалектных расхождений
в кастовых диалектах Южной Индии.
5. Еще один аспект проблемы был поставлен на
обсуждение работой Хёнигсвальда, по которой развернулась
дискуссия на конференции UCLA (University of California,
Los Angeles),— см. Хёнигсвальд 1966. Это
разница между тем, как люди используют язык, и тем,
что они думают о своем языковом поведении и
языковом поведении других. Эта последняя сфера интересов,
удачно названная «народной лингвистикой», весьма
привлекательна для социолингвиста. Во многих странах в
народной среде наблюдается, например, тенденция смешивать
понятия «высокая/низкая речь» в смысле
«официальная/неофициальная» и «высокая/низкая речь» как следствие
социального статуса отправителя. В таких случаях
исследователь не должен попадаться на удочку «народной
мудрости», принимая народную точку зрения за нечто отражающее
реальное языковое поведение; в то же время он должен
понимать, что народная точка зрения, взятая сама по себе,
есть часть социолингвистической ситуации и заслуживает
самостоятельного рассмотрения.
6. Следующий параметр — масштабы разнообразия
(extent of diversity). Этот термин не следует понимать как
относящийся к чисто географическим масштабам или к
37

простейшим лингвистическим характеристикам, таким, как
число общих слов. Скорее он относится к различиям между
частями одного общества или нации в их
противопоставлении различиям между отдельными обществами или нациями
в целом, а также к различиям между вариантами одного
языка — в их противопоставлении к различиям между
отдельными языками. В это понятие «масштаба»
целесообразно включить три классификационных типа. Первый из
них — мультидиалектный. При этом изучаются те случаи,
когда социально обусловленные варианты одного языка
используются в рамках одного общества или нации.
Например, это противопоставление речи U и речи не-U * в
Великобритании или различие официальной и неофициальной
речи тамил и в Южной Индии. Второй классификационный
тип — мультиязыковой. Он охватывает те случаи, когда
внутри одного общества или нации функционируют разные
языки. Это явление соприкасается с проблемой
существования многоязычных наций в таких странах, как Бельгия,
Гана, Индия, Канада, Парагвай (как видим, примеры взяты
почти со всех континентов).
Третий классификационный тип — мультисоциальный.
О нем можно говорить в тех случаях, когда в разных
обществах говорят на разных языках. Задачи исследователя при
этом — найти соответствия между различиями языковыми
и различиями социальными, следуя в русле пионерской
гипотезы Уорфа, постулировавшего существование
корреляций между структурами языка и связанными с данным
языком неязыковыми аспектами культуры. Так, Уорф мог
бы предположить — хотя и не сделал этого —
определенные корреляции между грамматикой языка хопи и
социальной организацией хопи, чтобы затем сопоставить эти
данные с английской грамматикой или грамматикой SAE и
соответствующими социальными организациями SAE **.
Исследования такого рода представлены работой Фишера
(Фишер 1966), в которой анализируются общественные и
языковые структуры труков и жителей о. Понапе.
7. Последний принимаемый нами параметр—это
«применение», то есть некое более широкое приложение
материала, вытекающее из сущности социолингвистических опи-
* U — Upper class «высший класс».— Прим. ред.
** SAE — Standard american English «стандартный американский
английский».— Прим. ред*
38

саний. И здесь также различаются три вида, которые
соответствуют трем категориям исследователей.
Первый вид применения отражает интересы социолога.
Социолингвистические данные для него — в первую очередь
диагностические показания, раскрывающие социальную
структуру в целом или какие-либо частные социальные
явления. Так, например, обнаруженное троичное деление
кастовых диалектов Южной Индии в комбинации с
двучленным различием по степени официальности может быть
сопоставлено с другими данными, так что в целом получится
описание социальных различий, а также социально
обусловленных различий обстановки, существенных для
жителей Южной Индии. Далее, поскольку таким способом
можно выявить социально релевантное членение людей и
ситуаций, исследователь может применить языковые
критерии и для того, чтобы подвергнуть классификации
различия более частные, касающиеся как людей, так и
ситуаций: так, человек, говорящий таким-то и таким-то образом
квалифицируется как брамин, а та ситуация, при которой
некий язык употребляется, считается строго формальной.
Второй вид применения отражает интересы лингвиста
историка. В этом случае разрешению подлежат
следующие вопросы. По-разному ли протекают языковые
изменения в разных социальных условиях? Протекают ли они
одинаково и с одинаковой скоростью в рамках разных
социальных диалектов одного языка? Как история языка
отражает взаимодействия социальных диалектов?
Исследование всех этих проблем может быть предпринято либо путем
анализа имеющихся исторических документов, либо (это
даже лучше) путем изучения современных процессов
языковых изменений, как это сделал У. Лабов на о.
Мартас-Виньярд и в Нью-Йорке (Лабов 1963, он же 1964).
Третий вид применения связан с теми, кто занимается
языковым планированием. Это лингвисты, работники
просвещения, законодатели и администраторы, имеющие
отношение к формированию официальной языковой политики.
Так, нормализатор, изучая некоторое организованное
общество, в котором существует несколько диалектов или
языков, сталкивается со следующими вопросами. Какие
варианты языка признать «официальными» или
«национальными» языками? Какие из этих вариантов можно
признать пригодными для использования в официальных
публикациях, в официально поощряемом литературном твор-
39

честве, в образовательных учреждениях разных уровней,
в судопроизводстве? Каково должно быть официальное
отношение к тем языковым вариантам, которые в этих
условиях оказались несанкционированными? В какой мере
политическая стратификация нации должна соответствовать
языковому делению? Как должны при этом развиваться и
нормализоваться системы письма? Самые сложные
комплексы таких проблем — это, по всей вероятности, те, с которыми
столкнулись молодые нации Африки и Азии; различные
меры, принимаемые этими странами, являются живой
иллюстрацией возникающих при этом трудностей.
Все вышеперечисленные моменты нашли отражение в
социолингвистических работах последних лет; много новых
линий исследования еще нужно развивать, а возникающие
новые проблемы потребуют новых данных. Но перспектива
всех возможностей анализа—яркая и обнадеживающая.
[...] Можно надеяться, что социолингвистика вступает в
новую эру своего развития; теперь мы уже можем ждать
объединенных результатов лингвистики, социологии и
антропологии.
цитированная литература
Брайт и Рамануджан 1964: W. Bright and
А. К. Ramanujan. Sociolinguistic variation and language change.
«Proceedings of the 9th International Congress of Linguists», The Hague,
1964, 1107—1113.
Браун и Гилмен 1960: R. Brown and A. Gilman.
The pronouns of power and solidarity. In «Style in Language», ed. by
Thomas A. Sebeok, New York and Cambridge, Mass., 1960,253—276.
Гамперц 1958: J. J. Gumperz. Dialect differences and
social stratification in a North Indian village. A A, 60, 1958, 668—682.
Гамперц и Хаймс 1964: J. J. Gumperz and D.
Hymes. The ethnography of communication. «American Anthropologist
Special Publication», Menasha, Wise, 1964, vol. 66, № 6, pt. 2.
Гарвин и Ризенберг 1952: P. L. Garvin and S.
Riesenberg. Respect behavior on Ponape: an ethnolinguistic study. A A,
54, 1952, 201—220.
Кappи 1952: H. С. Currie. A projection of socio-linguistics:
the relationship of speech to social status. «Southern Speech Journal»,
18, 1952, 28—37.
Лабов 1963: W. Labov. The social motivation of a sound
change. «Word», 19, 1963, 273—309.
Лабо в 1964: W. Labov. Phonological correlates of social
stratification. In Gumperz and Hymes, 1964, 164—176.
Мартин 1964: S. Martin. Speech levels in Japan and Korea.
«Language in Culture and Society», ed. by Dell Hymes, New York, 1964,
407—412.
40

Оплер и Хойер 1940: М. Е. Oрler and H.Hoijer.
The raid and war-path language of the Chiricahua Apache. AA, 42, 1940,
617—634.
Сэпир 1915: E. Sapir. Abnormal types of speech in Nootka,
1915. Reprinted in «Selected Writings of Edward Sapir», ed. by David
G. Mandelbaum, Berkeley, 1949, 179—196.
Сэпир 1929: E. Sapir. Male and female forms of speech in
Jana, 1929. Reprinted in «Selected Writings of Edward Sapir», ed. by
David G. Mandelbaum, Berkeley, 1949, 206—212.
Фергюсон 1959: Ch. A. Ferguson. Diglossia «Word», 15.
1959, 325—340.
Фергюсон 1964: Ch. A. Ferguson. Baby talk in six
languages. In Gumperz and Hymes, 1964, 103—114.
Фёрфи 1944: P. H. Furfey. Men's and women's language.
«American Catholic Sociological Review», 5, 1944, 218—223.
Фишер 1966: J. L. Fisher. Syntax and Social Structure:
Truk and Ponape. «Sociolinguistics», The Hague — Paris, 1966, 168—183.
[См. наст, сб., стр. 397 и сл.]
Фридрих 1966: P. Friedrich. Structural implications of
Russian Pronominal Usage. «Sociolinguistics. Proceedings of the UCLA
Sociolinguistics Conference, 1964», The Hague — Paris, 1966, 214—253.
Xайmс 1962: D. H. Hymes. The ethnography of speaking.
«Anthropology and Human Behavior», ed. by Thomas Gladwin and
W C. Sturtevant, Washington,D. C, Anthropological Society of
Washington, 1962, 15—53.
Хёнигсвальд 1966: H. M. Hoenigswald. A proposal
for the study of folk-linguistics. «Sociolinguistics», The Hague—Paris,
1966, 16—20.
Эрвин-Трипп 1964: S. Ervin - Tripp. An analysis
of the interaction of language, topic, and listener. In Gumperz and Hymes,
1964, 86-102.

Делл X. Хаймс
ЭТНОГРАФИЯ РЕЧИ*
Введение
Роли речи в человеческом поведении всегда отдавалось
должное в антропологической теории **, хотя подчас о
ней забывали на практике. Важность изучения речи была
торжественно провозглашена (см., напр.,
Малиновский 1935), рассмотрена с глубоким прозрением в детали
(см., напр., Сэпир 1933) и, наконец, принята как
принцип полевой работы (см. ссылки в Хаймс 1959).
Мысль о том, что изучение речи может иметь решающее
значение для науки о человеке, стала постоянной темой
антропологической литературы. Боас (Боас 1911) пришел
к мысли, что язык можно рассматривать как объект,
родственный этнологическим явлениям вообще (под
этнологией он понимал науку о психических явлениях), но в
большей мере обнажающий фундаментальные процессы в силу
того, что речевая деятельность сознательна и в меньшей
степени допускает отвлеченное теоретизирование. Некоторые
антропологи рассматривали язык и, следовательно,
лингвистику как основу науки о человеке, поскольку он пред-
Dell Н. Hymes. The Ethnography of Speaking. In «Readings in
the Sociology of Language», J. A. Fishman (ed.), The Hague — Paris,
1968.
* Я хотел бы посвятить эту статью Роману Якобсону. Он обсуждал
ее со мной, не считаясь со временем, и его критические замечания
позволили внести немало улучшений. В некоторых случаях я должен
был повиноваться своему собственному чутью, и именно поэтому я
хочу недвусмысленно признать стимулирующее влияние его идей и
выразить убеждение, что его работа является для антропологии образцом
широкого интегрирующего подхода к языку.
** В американской научной традиции «антропология» обозначает
комплексную научную дисциплину, изучающую взаимодействие
материальной и духовной культуры общества, включая взаимодействие
языка с другими аспектами культуры.— Прим. перев.
42

ставляет собой звено между биологическим и
социокультурным уровнями. Другие усматривали в современной
лингвистической методологии образец и предтечу общей
методологии для исследования структуры человеческого
поведения.
Благодаря деятельности Боаса, Сэпира, Блумфилда и
их учеников и возможностям, которые создаются языками
американских индейцев, американская антропология
сыграла важную роль в прогрессе лингвистики в США. Она
способствовала разработке специальных понятий и методов
исследования и применила лингвистику как средство для
изысканий в других направлениях. Взаимопроникновение,
отличающее антропологию и лингвистику, становится
теперь характерным и для психологии и лингвистики. Усвоив
достижения современной лингвистики, психологи дали в
последние годы много ценных работ, представляющих
значительный интерес для языковедов. Достаточно вспомнить
хотя бы работы Чарльза Осгуда, Джорджа Миллера и
Роджера Брауна. Гибридизация лингвистических понятий под
влиянием вычислительных процедур и приемов
экспериментальной психологии породила, видимо, самую бурно
растущую область в изучении речи,— область, с которой
антропология должна поддерживать постоянный научный
контакт.
Действительно, проникновение методов современной
лингвистики в смежные области является, пожалуй,
отличительным признаком второй половины нашего столетия.
Можно предположить, что в процессе этого проникновения
сыграют роль следующие факторы: 1) в собственно
лингвистике будет продолжаться исследование истории,
структуры и использования языков; 2) в других дисциплинах
лингвистические понятия и приемы будут модифицироваться,
реинтерпретироваться, классифицироваться и, может быть,
иногда возвращаться в видоизмененной форме в
лингвистику; 3) лингвистика сохранит свое положение
дисциплины, ответственной за координацию результатов,
касающихся словесного поведения, с точки зрения самого языка.
Так или иначе, совместный вклад лингвистики и
психологии в растущую и ветвящуюся науку о словесном
поведении кажется жизнеспособным и надежным. Остается ли
что-нибудь на долю антропологии, если не учитывать
деятельности тех ее представителей, которые становятся
лингвистами и психологами, и если отвлечься от ее традицион-
43

ной роли умного собеседника, готового поделиться своими
наблюдениями по более общим вопросам культуры?
Перейдет ли теперь к психологии роль главного союзника
лингвистики -среди прочих наук? Только цифры смогут ответить на
этот вопрос. Он не имел бы никакого значения, если бы
усиление, а не ослабление взаимной заинтересованности не
было выгодно и лингвистике и антропологии.
За одно можно быть спокойным. Современная
лингвистика широко усваивается младшим поколением ученых-
антропологов, которые с большим знанием дела работают
в самых различных областях, начиная с исторических и
дескриптивных штудий и кончая проблемами семантики и
социального варьирования. Большинство таких работ
посвящено четко определенным лингвистическим проблемам;
их теоретические основы твердо установлены, их
методология хорошо обоснована, а результаты имеют немалое
значение, особенно для ареалов, в которых число языков быстро
сокращается. Нет нужды подробно описывать важность
этих работ для антропологических исследований или
доказывать их непреходящую ценность для лингвистики в
собственном смысле слова. Пожалуй, в Соединенных Штатах
традиционные связи между лингвистикой и антропологией
стали теперь гораздо прочнее и глубже, чем десятилетие
назад.
Важно не упустить возможности развить новые связи,
а к этому ведет такое исследование речевого поведения,
которое может быть обеспечено, пожалуй, только
сотрудничеством антропологии и лингвистики. Речь идет не просто
о том, чтобы заставить лингвистику работать над другими
научными проблемами, такими, как когнитивное или
экспрессивное поведение. И в том и в другом роль речи велика и
уже привлекала внимание антропологов: исследование
проблем когнитивного поведения связывается с именем
Уорфа, а проблемами экспрессивного поведения занимались
в последние годы ученые, называвшие себя
«паралингвистами». Однако продолжать изучение этих проблем и
пытаться подвести под них прочный антропологический
фундамент — значит начать исследование новой проблематики,
которой уделялось мало внимания.
Действительно, имеется несколько слабо развитых
областей науки, имеющих дело с речью, для которых
антропология может оказаться полезной. Все они похожи друг на
друга в том отношении, что нуждаются в свежей теорети-
44

ческой мысли, методологической выдумке и эмпирической
работе и ведут свое происхождение от антропологии как
дисциплины по существу сравнительной. К числу этих
областей относятся обновленная (возможно, под названием
«социолингвистики») диалектология; изучение места языка в
эволюционной теории культуры; семантическая типология
языков; наконец, подлинно сравнительное изучение
словесного искусства 1. Все упомянутые области начали, к
счастью, привлекать внимание. Однако для антропологического
исследования поведения интерес представляет еще одна
область, которая кажется весьма общей и существенной и на
которую совсем не обращали внимания. Она может быть
названа этнографией речи.
В некотором смысле эта область является недостающим
звеном между тем, что обычно описывается в грамматиках,
и тем, что обычно описывается в этнографиях. И грамматика
и этнография используют показания речи для обнаружения
других моделей; ни та, ни другая не фокусирует внимания
на ее собственных моделях. В другом смысле это вопрос
о том, какие сведения о речи, помимо правил грамматики и
словаря, усваиваются ребенком в процессе его превращения
в полноправного члена данного языкового общества.
Наконец, это вопрос о том, что иностранец должен узнать о
речевом поведении данной группы, чтобы получить
возможность правильно и эффективно участвовать в ее действиях.
Этнография речи занимается ситуациями и практикой,
моделями и функциями говорения как вполне самостоятельного
рода деятельности.
Трудно сказать, каково в деталях возможное содержание
этой области и как может выглядеть ее системное описание,
хотя я и попытаюсь это сделать в настоящей работе. Полевых
обследований, посвященных этой теме, почти нет; мало
внимания уделялось и теории и методологии таких
обследований. Если собрать вместе все имеющиеся отрывочные
сведения, их окажется достаточно, чтобы показать, что модели
и функции речи могут быть очень разными у разных групп;
1 Опыт разработки первой из этих областей см. в Гамперц
1961; опыт разработки трех других см. соответственно в Xаймс
1961в, он же 1961а и он же 1960а (вопросы типологии
рассматриваются в конце последней работы). Реализация этой программы
потребует сближения с традиционными филологическими дисциплинами, в
распоряжении которых находится значительная часть важных для нее
материалов.
45

в частности, способы использования речи в процессах
социализации и образования могут разительно отличаться друг
от друга. Однако этих сведений недостаточно для того,
чтобы выделить все переменные или выявить систему. Поэтому
нижеследующее изложение должно быть ориентировано на
предстоящую полевую работу.
Зачем предпринимать такую полевую работу? На это
есть несколько причин. Во-первых, иначе нельзя
обнаружить интересующие нас и подлежащие упорядочению
явления; их систематическое описание может затем дать толчок
для сравнительного изучения варьирования речевого
поведения в разных культурах («сравнительного речеведения» —
рядом со сравнительным изучением религии, права и т. п.)
и указать его место в теории. Во-вторых, полевая работа
может оказаться полезной для других исследований, таких,
как изучение формирования личности в раннем возрасте.
Я попытаюсь выявить существо и проблематику этой
области, показав прежде всего, что изучение речи как фактора
в когнитивном и экспрессивном поведении приводит к
вопросу об этнографических правилах использования речи в
обществе. Затем я обрисую дескриптивные процедуры,
способные обнаружить такие правила. Обследование роли
речи в социализации с помощью техники опроса дает многое
для понимания содержания и методов решения одной
важной проблемы. В заключение я кратко перечислю новые
теоретические перспективы, вытекающие из опыта всей
работы.
Речь в когнитивном и экспрессивном поведении
Роль речи в когнитивном поведении — давняя тема
антропологии. При ее обсуждении в последние годы чаще всего
ссылались на взгляды Уорфа. По соображениям места я не
могу дать здесь оценки всем идеям и исследованиям, которые
имеют к ней отношение; могу лишь сослаться на две другие
работы (Xаймс 1961 а, Xаймс 1961 б). Кратко говоря,
никто не сомневается в том, что речевые навыки входят в
число факторов, определяющих внеязыковое поведение
человека, и наоборот. Вопрос состоит в том, каковы формы и
степень этого взаимовлияния.
Если мы занимаемся ролью фонологических навыков в
восприятии и распознавании звуков, к нашим услугам мно-
46

гочисленные теоретические разработки, технические приемы
и экспериментальные исследования. Если же мы занимаемся
ролью семантических навыков в восприятии и интерпретации
опыта, в нашем распоряжении нет ничего подобного. Были
проделаны некоторые экспериментальные пробы (см.
комментарий в Xаймс 1961 б), но мы не можем должным
образом исследовать роль семантических навыков в обычном
поведении, ничего не зная о семантических навыках,
которые в принципе могут оказаться существенными, а такие
знания могут быть получены только в результате описания
речи относительно реальных условий ее использования.
Другими словами, нам нужен семантический анализ,
который был бы частью этнографии.
На необходимость такой этнографической семантики
указывали и раньше, и это является темой «Коралловых садов
и их магии» Малиновского (часть II). Однако остается
вопрос о том, каким образом реализовать этнографическую
семантику, как разработать ее методологию. Малиновский ясно
видел необходимость анализировать значение в контексте,
но на практике его метод сводился к бесконечному
пересказу. Этнографическая семантика может быть громоздкой, но
в принципе она не должна быть ни бесконечной, ни
случайной. Она должна быть чем-то большим, чем простое
отражение действительности в виде перечня фактов. Она должна
иметь форму структурного анализа, столь же экономного,
как грамматические правила, с помощью которых
анализируется бесконечное множество текстов.
В предшествующем поколении Якобсон и его коллеги
сделали очень много для разработки такой структурной
семантики. В недавние годы свидетельством новой волны
интереса американских ученых к этим проблемам явились
важные статьи таких лингвистов, как Хауген (Xауген 1957)
и Йоос (Йоос 1958), и таких этнографов, как Конклин
(Конклин 1955, Конклин 1962), Гуденаф
(Гуденаф 1956 а, Гуденаф 1957) и Лауисбери
(Лаунсбери 1956). Здесь, как и в других исследованиях,
существуют два общих подхода, блестяще сформулированных
Якобсоном: с одной стороны, нужно проследить
использование данной единицы во всех различных контекстах, где она
может встретиться, характеризуя ее в терминах ее
способности сочетаться с другими единицами; с другой стороны,
нужно поместить данную единицу в класс единиц,
способных встречаться в определенных контекстах, характеризуя
47

ее в терминах ее способности замещать другие единицы
данного класса. Эти два подхода назывались по-разному, в
частности «исследованием языка на синтагматической и
парадигматической осях» (см. Якобсон и Халле 1956).
По существу, первый подход — это подход с точки зрения
согласования; второй может быть назван подходом с точки
зрения противопоставления единиц внутри конструкции,
или, лучше, внутри релевантной (существенной)
конструкции. Здесь я хотел бы присоединиться к тем, кто считает
второй подход более фундаментальным, чем первый: он
подтверждает структурную релевантность единиц,
дистрибуция которых изучается в рамках первого подхода, и
обогащает полученные сведения новой информацией. Я убежден,
что применение принципа «противопоставления внутри
конструкции» приведет лингвистику к этнографии, а
этнографию — к анализу типов речи.
Ниже я могу лишь очень кратко аргументировать этот
тезис. Парадигматический подход требует обнаружения
релевантной конструкции, или контекста, с помощью которого
выделяются противопоставляемые внутри него единицы и
определяются дифференциальные признаки для элементов
построенного таким образом класса. Этот подход с успехом
применялся в области фонологии и грамматики, но не был
столь эффективен в области словаря. Многие вообще
сомневаются в том, что структурный подход применим к языку
в целом, включая и весь его словарь. Было бы, однако,
удивительно и труднообъяснимо, если бы парадигматический
принцип, имеющий фундаментальное значение для ядра
языка, оказался бы бесплодным применительно к лексике.
Исходя из этого, лингвисты, связанные с глоссематической
школой, предложили приемы анализа «структуры
содержания» и отстаивали принципиальную возможность их
распространения на весь словарь. Эти приемы могут
оказаться плодотворными, хотя они подвергались
теоретической критике и хотя в некоторых из них пока чувствуются
элементы случайности и произвольности. Во всяком случае,
они не предполагают выхода за рамки собственно языковых
данных — в область исследования речевого поведения и
использования речи. Такое исследование необходимо
независимо от того, занимаемся ли мы семантикой как учением
о значении и смысле или включаем в нее, как того требует
этнография речи, еще и то, что может быть названо
«прагматическим значением» (ср. концепцию Фирта, включавшего в
48

понятие семантики и прагматические аспекты значения,
которые он выводил за пределы лексикографии и считал
предметом «социологической лингвистики»,— Фирт 1935,
27).
Легко понять, почему такое исследование необходимо.
Одним из источников затруднений, с которыми
сталкивается в настоящее время структурный анализ содержания,
является как раз ограниченность контекстов, представленных
в обычных языковых материалах. Эти материалы дают
достаточно контекстов для фонологического и грамматического
анализа, но для семантического анализа их недостаточно,
если не считать нескольких ограниченных наборов часто
встречающихся элементов, таких, как падежные окончания
и предлоги. Вот почему, рассматривая возможность
структурного анализа таких единиц, как лат. tabul-, Уэллс
писал: «...единственный имеющийся сейчас в нашем
распоряжении надежный метод связан с трактовкой этого элемента
как члена какой-то парадигмы плана содержания. Мы,
однако, не видим, как его можно представить таким образом»
(Уэллс 1957).
Некоторые ученые склонны иногда постулировать
дифференциальные признаки, на первый взгляд универсальные
или заданные заранее, для некоторых других областей,
таких, как термины родства, числительные, местоимения.
В действительности, однако, самые, казалось бы, очевидные
признаки нельзя принимать в качестве само собой
разумеющихся. В некоторых случаях можно допустить, что,
хотя языки членят опыт по-разному, сам опыт един и может
быть уподоблен одной картинке-загадке, скрывающей
несколько различных изображений. Но недавние работы
показывают, что до начала структурного анализа значения
необходимо продемонстрировать реальное единство
соответствующего отрезка действительности для всех говорящих о
нем людей. Даже для терминов родства или цветообозна-
чений нельзя предписать заранее, что данная область
включает, чего в ней нет, какие признаки являются
определяющими для нее и ее элементов (ср. Конант 1961,
Конклин 1955). (Этот принцип в целом верен для всех
культурных явлений; ср. Гуденаф 1956 б о правилах
проживания и Адамс 1960 о структуре семьи.)
Исследование естественных условий использования
речи, имеющее целью проверить, насколько существенны для
описания данной области выделенные дифференциальные
49

признаки, является основой успеха Конклина и Фрейка
и указывает путь, по которому должен направляться
структурный анализ всей речи. Любое высказывание,
встретившееся в данном контексте, может быть
противопоставлено другому высказыванию, однако для большинства слов
и более крупных единиц речи контексты следует искать не
в обычном корпусе языковых данных, а в ситуациях
поведения. Необходимо устанавливать формы и условия
поведения, существенные для речи, и наборы языковых единиц,
которые в них встречаются, связывая первые со вторыми;
после этого могут быть найдены дифференциальные признаки
и правила употребления независимо от того, являются ли они
чисто семантическими (десигнативными) или имеют другое
содержание и функции (с формально-лингвистической точки
зрения такие классы могут остаться незамеченными,
поскольку входящие в них выражения формально различны;
так, класс приветствий может колебаться от «Hi» («Эй») до
«It's a damned good thing you got here when you did, Jack!»
(«Чертовски хорошо, что ты пришел, Джек!»)).
Этот подход требует, разумеется, структурного анализа
языкового коллектива в связи с речью, который был бы
своего рода этнографией речи. Он является ответом на
проблему, поставленную Ельмслевом (Ельмслев 1957,
283): «Структурное описание не может быть осуществлено
иначе как при условии, что оно способно свести открытые
классы к закрытым».
Для понимания и предсказания поведения существенна
содержательная роль контекстов, которая может быть
охарактеризована следующим образом. Языковая форма задает
определенный круг значений. Контекст поддерживает
определенный круг значений. Когда некоторая форма
используется в некотором контексте, она элиминирует все
возможные в нем значения, за исключением тех, которые
свойственны ей самой; контекст элиминирует все возможные
значения данной формы, за исключением тех, которые он
способен поддержать. Реализованное значение зависит от
взаимодействия этих двух факторов. (Недавно
сформулированный Йоосом (Йоос 1958), этот принцип был
выдвинут еще Бюлером (Бюлер 1934, 183) и Фиртом (Фирт
1935, 32).)
Важной является и та мысль, что содержательная роль
речи не абсолютна, но зависит от того, что, где и когда
говорится. Речь играет более важную содержательную роль
50

в некоторых видах деятельности, в некоторые моменты, для
некоторых людей, для некоторых обществ. Масштабы и вид
влияния могут меняться, как различаются они, например,
у ребенка и взрослого; очевидно также, что для
многоязычных индивидов существует проблема относительной
важности языков, которыми они владеют.
Такой интерес к речи в контекстах поведения приводит
к анализу определенных моделей в конкретных
естественных ситуациях. Если мы не можем вычитать из грамматики,
какую роль играют речевые навыки в повседневном
поведении, мы не можем узнать этого и из экспериментальной
ситуации, которая является новой для данной культуры.
Нельзя этого выяснить и из схематических описаний речевых и
иных навыков, скрупулезно сравниваемых через тысячу
лет после того, как эти описания были составлены. Анализ
должен быть произведен на месте. Мы должны знать, для
каких контекстов какие модели пригодны и как, где и когда
они входят в игру. Афоризм «значение есть употребление»
приобретает новую силу, когда мы начинаем всерьез
изучать роль семантических навыков в поведении.
Коротко говоря, описание семантических навыков
зависит от речевых контекстов, на основе которых определяются
релевантные конструкции, классы единиц и
дифференциальные признаки. Более того, отдельные лица и целые
группы могут отличаться друг от друга типами поведения,
опосредствованными речью. Таким образом, анализ роли
речи в когнитивном поведении приводит к анализу
этнографического контекста речи.
То же самое верно и относительно роли речи в
экспрессивном поведении. Разумеется, в экспрессивном поведении,
в той мере, в какой оно предполагает использование того же
кода, есть когнитивный аспект, так что семантические
навыки не исчерпывают когнитивной роли речи. Равным
образом экспрессивный аспект имеется и в когнитивном стиле
отдельного лица или группы лиц; и вообще все явления речи
могут интерпретироваться слушающим как несущие
экспрессивную информацию о говорящем. Однако для работ об
экспрессивном поведении характерно подчеркивание речи
как аспекта личности и выделение некоторых черт речи,
таких, как тон голоса и паузы неуверенности, которые
лежат за пределами словаря и грамматики и которые в
недавнее время были в предварительном порядке
систематизированы в рамках «паралингвистики». (Общую характеристику
51

когнитивных и экспрессивных аспектов личности с
лингвистической точки зрения см. в Xаймс 1961 б.) Главная
работа, явившаяся плодом исследований в области
паралингвистики — работа Питтенгера, Хоккета и Данехи
(Питтенгер и др. 1960),— основана на эвристическом, хотя
и несколько интуитивном, применении принципа
противопоставления внутри конструкции, с помощью которого
разворачивается психиатрическое интервью. Действительно,
основная задача, стоящая перед паралингвистикой, состоит
в том, чтобы определить значение обнаруженных ею
явлений дальнейшим изучением их противопоставительного
использования. В целом можно сказать, что всякий прогресс
в анализе экспрессивной роли речи также ведет к анализу
этнографического контекста 2.
Среди других объектов антропологии, которые подводят
к такому анализу, назовем тот аспект культурного развития,
который связан с программами элементарного образования,
касающимися грамотности и многоязычия. Когда для
туземных форм речи вводятся новые употребления, а формы
иностранного языка начинают использоваться в туземных
контекстах, необходимо анализировать типы и функции речи
в обоих языках, чтобы можно было предсказать, где они
будут соответствовать друг другу, а где — конфликтовать
(ср. Вайнрайх 1953 иХаймс 1961 в).
Теперь посмотрим, как может быть выполнен анализ
этнографического контекста речи. Имеется несколько на-
2 Маль (Mаль 1959) считает, что «инструментальный аспект
языка» совершенно не изучен психологией. Он утверждает, что
«инструментальная модель является более общей и действенной для целей
определения эмоциональных состояний по языковому поведению»
(стр. 40) и что инструментальная модель более тесно связана с
поведением, чем репрезентационная (когнитивная, или ориентированная
на грамматику и словарь). Однако предметом когнитивного подхода
может быть влияние извлеченной из речи символической картины мира
на решение задач, планирование и т. п., и, следовательно, он тоже
может быть назван «инструментальным», так как он тоже имеет дело
с речью как орудийным поведением. Исследуя речевое выражение
эмоциональных состояний, Маль занимается изучением того, что здесь
будет называться экспрессивной функцией; указывая, как оно
воздействует на поведение других, он занимается тем, что здесь будет
называться директивной функцией. Его термин «инструментальный»
подразумевает и ту и другую. Я особенно ценю анализ Маля, поскольку он
настаивает на «рассмотрении ситуационных или нелексических
контекстов сообщений» (стр. 105) и фактически требует построить аналог
этнографии речи в связи с анализом речевых событий в психологических
целях.
52

правлений исследования, чьи цели частично совпадают с
целями этнографии и чьи результаты и методы должны ей
помочь. Поскольку эти направления до сих пор не слились
и каждое из них отлично по содержанию и объему от
предмета, который нас здесь интересует, разумно, а может быть
и необходимо, воспользоваться этой возможностью, чтобы
обсудить проблему описания и очертить метод ее решения.
Мой подход к теме свободен, конечно, от предубеждения
против путей, которыми с пользой для себя идут другие. Можно
ожидать, что подходы к этнографическому анализу,
разработанные под влиянием лингвистики, несмотря на
возможные расхождения, обнаружат большое сходство во многих
отношениях 3.
Дескриптивный анализ речи
Содержанием описания является экономия речи в
обществе. Описанию подлежит любая форма поведения,
релевантная для структурного («эмического» по терминологии
Пайка) анализа речи. При этом не следует представлять себе
поведенческую реальность в виде пирога, а экономию речи —
в виде единственного разреза. Речь идет лишь о точке
зрения, упорядочивающей социальную действительность,
которая является одной и той же для различных аналитических
систем. Я считаю, что структурный анализ в рамках
выбранной мною системы будет представлять интерес сам по себе
и может оказаться полезным для анализа с других точек
зрения.
3 Особенно ценной является работа Холла (Холл 1959). Если
не считать мелочей, моя единственная оговорка состоит в том, что 10
первичных систем сообщений, три уровня культуры, три компонента
сообщений, три главных типа моделей и карта культуры со 100
категориями должны более откровенно рассматриваться как эвристические
приемы. Это в особенности касается 10 первичных систем сообщений,
которые, по-видимому, не имеют биологических оснований, но
представляют собой просто удобную классификацию, а также компонентов
(класс, единица, модель) и типов моделей (упорядоченность, селекция,
конгруэнтность), которые кажутся эффективной, но частичной
экстраполяцией лингвистической концепции. Некоторые из этих
экстраполяции, в особенности принадлежащие Холлу и Трагеру (1954), Якобсону
(1955), Пайку (1960) и Ульдаллю, способствовали постановке задач, но
ни одна их не решила. Разработанная Холлом и Трагером система
компонентов (класс, единица, конструкция) интересным образом сближается
с трехчастной системой Пайка (манифестация, различительный признак,
формы дистрибуции).
53

Под структурным анализом понимается нечто большее,
чем размещение данных по выделенному набору категорий.
Такое размещение является необходимой отправной
точкой, а также результатом, к которому мы стремимся, когда
системы, проанализированные по отдельности, изучаются
в сравнительном плане. Но при изучении отдельной системы
структурный анализ означает научное и моральное
обязательство индуктивно обнаружить единицы, критерии и
конструкции, которые существенны с точки зрения самой этой
системы. Иллюстрацией может служить взаимоотношение
между фонетикой в качестве отправной точки,
фонологическим анализом данного языка и использованием
результатов этого анализа в общем языкознании, например в
фонологической типологии; другой пример — этнологические
категории в качестве отправной точки, этнографический
анализ принятых в данном обществе правил, скажем правил
проживания, и использование результатов этого анализа
в сравнительном исследовании. Категории, даваемые ниже
для этнографии речи, должны рассматриваться как способ
проникновения в частные системы; они аналогичны фонетике
и, может быть, части практической фонологии. Они мыслятся
как эвристические, а не априорные.
Эта мысль кажется очевидной, но опыт показывает, что
ее легко понять неверно. Поэтому я поставлю вопрос
иначе. Что было бы правильным возражением против того, что
излагается в этой работе? Не утверждение, что в
действительности имеется три, восемь или 76 факторов или
функций речи вообще, что было бы равносильно попытке
выяснить, сколько в действительности имеется фонем —
вообще. Вопрос же состоит в том, сколько имеется фонем или
факторов и функций в какой-то определенной системе.
Ответы на вопросы о том, каково могло бы быть общее число
факторов и функций и каковы инварианты с универсальной
сферой действия, сейчас могут быть угаданы, но с
уверенностью их можно будет дать только после структурного
анализа многих систем. Следовательно, правильным
возражением против излагаемого было бы возражение, которое
помогает этой работе и делает из нее лучшее руководство по
практической фонетике и фонологии.
Можно спросить: в каких пределах анализ с точки
зрения самой речи является структурно эффективным в
конкретном случае? Деятельность, которая определяется как
говорение одной группой, может представляться чем-то иным
54

другой группе. Однако различия такого рода сами по себе
представляют интерес. Какие-то формы поведения
организуются и определяются в терминах говорения в любой
группе, и смысл этого поведения может ускользнуть от нас, если
мы не проанализируем его как речь. Только если мы
сосредоточиваемся на речи, мы можем ответить на структурный
вопрос и получить данные для сравнительного изучения
степени участия речи в структуре поведения различных групп.
В некотором смысле сравнительная этнография речи — всего
лишь один из видов сравнительного изучения того, как
используются культурные ресурсы вообще.
Следует заметить, что экономия речи в группе
определяется относительно совокупности говорящих или
общества, как бы последнее ни понималось, а не относительно
однородного или ограниченного в пространстве языкового кода.
Если одновременно используется несколько диалектов или
языков, они рассматриваются вместе как часть речевой
деятельности данной группы. Этот подход с самого начала
порывает с представлением о взаимно-однозначном
соответствии языка и культуры. Действительно, для большинства
обществ мира главный объект нашего внимания не
совпадает с тем, что определяется как отдельный язык.
Конструкции языкового кода рассматриваются как одна из
нескольких аналитических абстракций, извлекаемых из
словесного поведения. В терминах теории культуры они
считаются одним из наборов речевых навыков. Закрепление
тех или иных языков или их вариантов за определенными
ситуациями или функциями и значение каждого из них для
личности, статуса говорящего и его образа мыслей также
займут свое место в описании. Конечно, будет, необходим и
общепринятый анализ каждого кода, однако более широкая
система представляется более «естественной»,
антропологической в собственном смысле слова. Этот ход рассуждений
сохраняет силу и в том случае, когда внимание
сфокусировано на отдельной личности, а не на совокупности
говорящих 4.
4 Аберле (Аберле 1960) утверждает, что язык был
неадекватным средством для изучения взаимоотношений между личностью и
культурой, поскольку в нем есть всего два типа объектов — индивидуальное
речевое поведение и правила, свойственные всем говорящим, в то время
как необходим еще один тип — культурная система, в которой люди
участвуют, но которая не является общей для всех. В переводе на
терминологию Аберле я здесь утверждаю, что двухчастная модель «инди-
55

Необходимый шаг состоит в том, чтобы найти место речи
в иерархии включенных друг в друга объектов: не всякое
поведение является общением с точки зрения его
участников; не всякое общение осуществляется при помощи языка;
языковые средства включают не только речь. По поводу той
или иной деятельности или ситуации можно спросить:
содержит ли она акт общения (с самим собой или с другим) или
нет? Если да, то осуществляется ли общение с помощью
языка или неязыковых средств (жеста, телодвижения) или
того и другого вместе? В конкретном случае одна из этих
альтернатив может быть необходима, или возможна, или
исключена. В различных группах оценки поведенческой
ситуации как общения не совпадают. Каково, например,
распределение ситуаций, когда молчание считается в данном
обществе обязательным, в отличие от ситуаций, когда
молчание, являясь факультативным, может служить
сообщением? (Говорить, что все является сообщением,— значит
превращать этот термин в бесполезную метафору. В случае
необходимости можно изменить формулировки следующим
образом: не всякое поведение есть посылка сообщения...
не всякая посылка сообщения осуществляется при помощи
языка... и т. д.) Могут различаться и оценки средств
общения. В любой группе некоторые ситуации обязательно
оцениваются как ситуации речи, некоторые другие могут быть
оценены таким образом, а некоторые не могут. Какие
ситуации требуют письма, производных кодов типа пения,
свиста, барабанного боя, неязыкового использования голоса
или инструментов, жестов? Закреплены ли определенные
сообщения за каждым из этих средств?
Распределение актов и средств общения в наборе
поведенческих ситуаций составляет один уровень описания.
Типы сочетаемости и частотность являются одним из оснований
для сравнения различных групп. Гораздо более сложным
является анализ самого акта общения (рассматривая его,
я буду использовать термины «речь» и «говорение», но эти
слова — лишь суррогаты, обозначающие все формы
общения, и описание должно быть обобщено таким образом,
чтобы охватить их все). Подчеркну еще раз, что
нижеследующее является не готовой системой, в которую должен быть
видуальное поведение — общие правила» недостаточна и для
лингвистических исследований. В «этнографию речи» входит речевой аналог
«культурной системы».
56

уложен материал, а последовательностью вопросов, которые
следует поставить. Я надеюсь, что вопросы дадут
возможность нащупать составные части и перейти от них к
структуре речи данной группы.
Существуют, по-видимому, три аспекта экономии речи,
которые полезно рассмотреть по отдельности: акты речи
(speech events — «речевые события») как таковые;
конститутивные факторы (constituent factors) актов речи; функции
речи (functions of speech). Каждый из аспектов выделяется
в результате изменения точки зрения на предмет, и полное
описание одного аспекта осуществляется отчасти в
терминах двух других.
Акты речи
При изучении каждого аспекта полезны три типа
вопросов. Приступая к рассмотрению речи данной группы,
следует узнать: что мы относим к актам речи? Какие классы
актов речи выделяются или могут быть выделены? Каковы
дифференциальные признаки, на основе которых они
различаются? (Здесь необходима ссылка на то, как
представляются факторы и выполняются функции.) Каковы типы
их сочетаемости, их распределения относительно друг друга
и относительно внешних событий (в терминах поведения
вообще или одной из его сторон)?
Хорошим этнографическим приемом обнаружения
актов речи, а также других категорий является рассмотрение
слов, которые их называют. Некоторые классы актов речи
в нашей культуре хорошо известны: воскресная проповедь,
вступительное слово, клятва верности. О других дают
представление такие разговорные выражения, как heart-to-
heart talk «разговор по душам», salestalk ««торговаться»,
talk man-to-man «мужской разговор», woman's talk
««дамский разговор», bull session ««полицейский допрос», chat
«треп», polite conversation «вежливая беседа», chatter (of а
team) «профессиональные разговорчики», chew him out
««пилить кого-л.», give him the lowdown ««выложить
кому-л. подноготную», get it off his chest ««дайте ему
высказаться и облегчить душу», griping «воркотня» и т. п.
Я не знаю, как их анализировать со структурной точки
зрения. Совершенно ясно, что этот материал не может быть
набран только по словарю: отдельные случаи и классы
актов речи могут называться самыми различными средст-
67

вами — не только существительными, но и глаголами,
словосочетаниями и предложениями. В ответ на вопрос «Nice
talk?» [«Хорошо поговорили?»] ситуация может быть
охарактеризована так: «Couldn't get a word in edgewise»
[«He мог вставить ни словечка»].
Поскольку члены общества воспринимают свое
словесное взаимодействие в терминах таких категорий, имеет
смысл искать их существенные свойства и распределение.
Возьмем хотя бы категорию cussing out «перебранка»,
используемую при описании определенного класса актов речи
в языке чинук. Это набор глагольных основ для называния
различных видов перебранки. Какие альтернативные акты
(языковые или неязыковые), такие, как попытка прогнать
или избить, возможны в той же ситуации? Если принимать
во внимание факторы, то кто ругается, с кем, когда и где,
в рамках какого стиля или кода, из-за чего? Если исходить
из функций, то имеется ли в перебранке эстетический
элемент, оцениваются ли говорящие по своим способностям
ругаться, к чему приводит перебранка для ее участников,
каково ее ожидаемое или реальное воздействие на
слушателей? Какова роль перебранки в сохранении данной
социальной системы, культурных ценностей, личностных
систем? (В этом плане интересен анализ слова roka
«восхваление, пение хвалы» в хауса, проведенный Смитом,— см.
Смит 1957; см. также Конклин 1959.)
Интересен и вопрос о том, какие явления могут
завершать акты речи или какой-либо отрезок внутри акта речи.
Факторы в актах речи
Любой акт речи может рассматриваться как состоящий
из нескольких компонентов, и анализ этих компонентов
является одним из важных аспектов этнографии речи.
Можно выделить семь компонентов, или факторов. Каждый акт
речи включает в себя: 1) Отправителя (Адресующего,
Адресанта); 2) Получателя (Адресата); 3) Форму сообщения;
4) Канал связи; 5) Код; 6) Тему; 7) Обстановку (Сцену,
Ситуацию)5.
5 На нижеследующее самое непосредственное влияние оказала
трактовка факторов и функций, которая была дана Р. Якобсоном в его
заключительном выступлении на конференции по вопросам стиля,
состоявшейся в Индианском университете в апреле 1958 года при
поддержке Комитета социологических исследований. В опубликованном
58

Набор из семи типов факторов является исходной
(«этической») системой. У любой группы категории могут
отличаться числом и содержанием, и все их проявления и
классы должны быть эмпирически установлены. Так,
Отправитель и Адресующий или Получатель и Адресат не
обязательно будут совпадать. В языках восточночинукской
группы торжественная церемония отчасти определяется
тем, что слова вождя или устроителя повторяет для
собравшихся специально выделенный служитель. Вообще
категории этих двух факторов должны исследоваться в терминах
ролевой системы данной группы. Более того, в зависимости
от верований и обычаев категории Отправителей и
Получателей по-разному распределяются среди членов данной
группы. Прилет стаи воронов означал для носителей языка
квакиутль предупреждение, и существовала
соответствующая категория Получателя: тот, чей послед был съеден
воронами, мог, став взрослым, воспринимать крики
воронов и интерпретировать их как то или иное из
ограниченного набора высказываний на языке квакиутль. Для
индейцев племени фокс типом потенциального Отправителя
является камень. Грудных детей иногда считают, а иногда не
считают классом потенциальных Адресатов, и с ними
иногда говорят, а иногда не говорят; как Адресаты они
рассматривались носителями языков могав и тлингит, которые
считали младенцев способными понимать речь (практика
обращения с маленькими детьми и домашними животными и в
нашем обществе тоже не единообразна).
Форма сообщения, или типичная форма класса
сообщений, является дескриптивным фактом, который
приобретает особую значимость как эстетический и стилистический
фактор, рассматриваем ли мы его по отношению к кодовым
средствам (Ньюмен (Ньюмен 1940) показал, что йо-
кутс и английский резко противопоставлены друг другу),
или по отношению к конкретному контексту (Риффатер
(Риффатер 1959) считает это отношение
фундаментальным для анализа стиля), или же по отношению к
конкретному референту (примером последнего является
ритмическое предпочтение, отдаваемое некоторыми лингвистами
позднее тексте выступления выделено шесть факторов и
соответствующих им функций (Якобсон 1960). Богатая мыслями работа
Якобсона заслуживает внимательного изучения. Я многим обязан также
Кеннету Бёрку, Кеннету Л. Пайку, Синклеру (Синклер 1951)
и Баркеру и Райту (Баркер и Райт 1955),
59

определению «Trager-Smith» в противовес определению
«Smith-Trager»).
Межкультурные различия в Каналах связи хорошо
известны. К их числу относятся не только наличие или
отсутствие письменности, но и разработка инструментальных
каналов связи такими западноафриканскими народностями,
как ябо, использование тонового свиста некоторыми
группами масатеков в Мексике и т. д.
Уже отмечалось, что фактор Кода является переменной,
которая находится в центре внимания при изучении
речевых навыков данного сообщества. Имеется широкий
диапазон возможностей — от сообществ, в которых
используются стилистические разновидности одного и того же
диалекта, до сообществ, в которых многие владеют
несколькими различными языками. Сюда же относится и наличие
арго, жаргонов, форм речевой маскировки и т. п. В
настоящее время усиленно обсуждаются такие термины, как
«диалект», «вариант языка», vernacular «исконный язык»,
level «стиль» (см. Фергюсон и Гамперц 1960,
Xилл 1958, Кеньон 1948). Ясно, что нельзя
определить ту или иную форму речи как диалект, язык или стиль
исходя только из ее языковых признаков; не могут быть
определены таким образом и категории. Необходимо учитывать
еще и социокультурное измерение (см. работу Вольф
1959 о несовпадении объективных языковых различий с
границами общения); в связи с ним должны быть найдены
туземные категории вместе с их различительными
признаками и тем смыслом, который приписывается использованию
той или иной из них в данной ситуации. В зависимости от
нашего отношения наличие очень немногих черт может
наложить на данную форму речи печать другого стиля или
диалекта 6.
6 Сюда же относятся явления, которые Фёгелин трактует как
«непринужденную» и «официальную» (casual vs. non-casual) формы речи.
Фёгелин (Фёгелин 1960) считает необходимым общий эмпирический
подход ко всем формам речи при рассмотрении их различий по числу
и характеру в разных обществах и ситуативных ограничений в их
использовании. В его трактовке непринужденная речь представляет
собой остаточную, немаркированную категорию; между тем следует
предполагать, что все формы речи обнаруживают положительную
стилистическую маркированность, и искать их различительные признаки.
Он утверждает, что ни механическая тренировка, ни специальные
научные занятия не способствуют овладению непринужденной речью
и что оценки степени такого владения никогда не делаются; однако такие
60

Фактор Темы связан с изучением лексической иерархии
языков, на которых говорит данная группа, включая
анализ идиом и любых принятых в данном обществе
стандартных высказываний, на предмет выяснения того, что вообще
может быть сказано. В большей степени это значит попросту
то, что семантическое исследование необходимо во всяком
исследовании речи. Этнография речи также обращает
особое внимание на туземные категории, которые могут
служить в качестве тем. Следует знать категории, в терминах
которых люди ответят на вопрос: «О чем они говорят?» —
а также признаки и типы сочетаемости таких категорий.
Сюда же можно отнести и старую риторическую категорию
общего места.
Фактор Обстановки является фундаментальным и с
трудом поддается анализу. Он лежит в основе многих других
факторов, но вместе с тем нелегко определить, из чего он
складывается. Мы принимаем в качестве осмысленных такие
термины, как «контекст ситуации» и «определение ситуации»,
но редко задаем вопрос об этнографических критериях
ситуации, возможных типах ситуаций, их числе и т. п. Слова
данного языка являются одним из средств разрешения этой
трудности; полезными при определении поведенческих
обстановок и членении континуума поведения будут
также соображения Баркера и Райта (Баркер и Райт
1955) \
оценки были получены для меномини (Блумфилд 1927) и кроу
(Лёви 1935); они показывают, что этот вывод о непринужденной речи
неверен. Действительно, для некоторых групп большинство высказываний
может быть отнесено, в терминах Фёгелина, к числу «официальных»,
поскольку обучение разговорной речи проводится интенсивно и с
упором на активное владение (ср. нгони в Ньясаленде и многие группы
в Гане).
7 Якобсон рассматривает два последних фактора (в его
терминологии — Контекст и Референт) как один фактор. Чтобы подчеркнуть
мой дескриптивный интерес к факторам, я избегаю теоретически
перегруженного термина «Контекст» в качестве обозначения фактора, но
сохраняю в качестве альтернативных термины «Обстановка» (ср.
Баркер и Райт 1955), «Сцена» (Бёрк 1945) и «Ситуация» (Фирт
1935, вслед за Малиновским). Я говорю об Обстановке и Теме как
различных факторах, потому что одно и то же высказывание может иметь
совершенно разный смысл (ср. хотя бы различие между репетицией
и спектаклем). В известной мере это вопрос о том, что должно быть
занесено в инвентарь при описании экономии речи данной группы. Мне
представляется, что Обстановки и Темы требуют двух очевидным
образом различающихся списков, имеющих такой же статус, как списки
Адресующих, Адресатов, Каналов связи и т. д. Другими словами,
61

В какой-то мере значение этих типов факторов будет
выяснено при их рассмотрении относительно функций речи.
Что касается самих факторов, подчеркнем еще раз, что много
информации о них содержится в лексических категориях
исконного языка и что противопоставление внутри
конструкции является основным приемом при установлении
единиц и классов и обнаружении дифференциальных признаков.
Если для некоторой группы даны существенные единицы
и классы, можно изучать типы их распределения. Один из
возможных способов состоит в том, чтобы выделить
единицу или класс и, сохраняя их неизменными, варьировать
другие компоненты. Подобно технике составления
конкордансов, это приводит к инвентарю — описанию элемента в
терминах его сочетаемости с другими элементами. Будучи
общим дистрибутивным приемом, данный метод может
привести к обнаружению отношений, существующих между
различными элементами: устанавливается, является ли
сочетаемость обязательной, или факультативной, или
структурно невозможной. Иногда данным отношением могут быть
связаны только два элемента (как это имеет место в случае,
когда к определенной категории Получателя может
обращаться только определенная категория Отправителя),
иногда — несколько. Это отношение может быть присущим
и классу актов речи.
«Кто это сказал?», «Кому он это сказал?», «Каковы были его слова?»,
«Он позвонил или написал?», «Это было сказано по-английски?», «О чем
он говорил?», «Где он это говорил?» кажутся мне вопросами одного
порядка. Говоря о функциях, я не могу избежать использования
термина «Контекст». Я согласен с Якобсоном, что референционная функция
связана с контекстом (как это ясно показано в предыдущем разделе),
но не считаю, что это создает трудности, если функция может быть
определена относительно двух или более факторов. Я согласен с
Якобсоном и в том, что все аспекты акта речи являются в некотором смысле
аспектами контекста, но я пытался показать, что все аспекты могут быть
рассмотрены в терминах любого фактора; уровень, на котором все
является аспектом контекста, сливает воедино не только контекст и
референцию, но и остальные факторы, в то время как уровень, на
котором другие факторы воспринимаются раздельно, разделяет, как мне
кажется, и контекст и референцию, как об этом, по-моему,
свидетельствует иллюстративный материал, особенно из литературных
источников. Конечно, если референция меньше, чем глобальный смысл
предложения, тогда перенос строки «And seal the hushed Casket of my Soul»
[«И ларь души умолкшей запечатай».— Пер. О. Чухонцева] из начальной
части сонета «То sleep» [«Ко сну»] в его конец (а рукописи показывают,
что Китс это сделал) увеличивает ее эффект и ее вклад в стихотворение,
не меняя ее референции.
62

Таким образом мы можем обнаружить правила
поведения, принятые для себя индивидом или целой группой
(признаки, указывающие на то, что такие правила были
нарушены, оказываются особенно полезными для их обнаружения).
С лингвистической (Кодовой) точки зрения такие правила
могут объяснить варьирование в речевом материале, на
котором основано описание, показав, почему не встречаются
некоторые грамматически возможные высказывания (дадим
в качестве примеров иллюстрации на каждый из типов
факторов: потому что информанту не полагается быть
Отправителем; данный исследователь не имеет права быть
Получателем; предпочитается иной выбор слов или их порядок;
сообщение обычно поется и не может быть продиктовано
иначе как по этому каналу связи; сообщение выдержано в
таком варианте или стиле речи, которого информант
избегает или не должен использовать; тема высказывания табу-
ирована; ситуация, которая может быть предметом такого
высказывания, никогда не имела места или является
воображаемой; такое говорится только в контексте, к которому
лингвист не имеет доступа). С этнографической точки
зрения обнаружение принятых в данном обществе правил
поведения представляет практический интерес, поскольку
тогда можно наблюдать общение, будучи его участником;
с другой стороны, такие правила занимают центральное
место во всей концепции речи как системы. Типы речи
составляют систему, по крайней мере отчасти, именно благодаря
ограничениям на сочетаемость элементов.
Этнографы уже обращали внимание на соответствующие
данные; в особенности это касается таких лексических
единиц, выбор которых обусловлен свойствами говорящих,—
например, терминов родства. Лингвисты учитывали такие
единицы, когда различия между ними получали формальное
выражение в коде, как это происходит, в частности, в том
случае, когда пол говорящего и слушающего определяет
выбор морфемы или парадигмы (лучшая работа на эту
тему — Xаас 1944). Тогда соответствующие свойства
участников речи могут рассматриваться как элементы
окружения при использовании принципа дополнительного
распределения и трактовке форм как лексически или
грамматически эквивалентных: однако такие данные рассматриваются
скорее как периферийный участок грамматики, чем как
выход в более широкую систему речи (факты этого рода
иногда служили основанием для представления о различных
63

мужских и женских «языках», но серьезных описаний
речевых различий между мужчинами и женщинами этих обществ
фактически нет).
Дескриптивный анализ типов речи в терминах
конструктивных факторов акта речи, как они преломлены
данным туземным языком, заслуживает внимания сам по себе;
с другой стороны, он открывает возможность предсказания
поведения. Если нам дан акт речи в узком смысле слова, т. е.
конкретное сообщение, то часто наш интерес
сосредоточивается на том, что может быть сказано об одном или
нескольких из его конститутивных элементов. Что может быть
сказано об Отправителе — либо с точки зрения определяющих
его свойств (возраста, пола, социального класса и т. п.),
либо с точки зрения мотива, отношения, личности? что
может быть сказано о Получателе, включая и его или ее
вероятный ответ? о Контексте (включая предшествующие
события, речевые или неречевые)? и т. д. (Для исследователя,
работающего в поле, или для обучающегося ребенка может
представлять интерес вопрос о том, что может быть сказано
о Коде; для инженера-связиста — вопрос о том, что может
быть сказано о Канале связи.) Мы можем рассматривать
отношения между элементами или рассматривать все
элементы в их отношении к какому-то одному из них.
Преимущество такого подхода состоит в том, что очень
часто это как раз тот материал, с которым мы вынуждены
работать, а именно текст того или иного рода. Исследования
такого типа обычны в науке и вне ее. В нашем собственном
обществе успех такого исследования предполагает знание
отношений — предсказуемостных, вероятностных,—
которые связывают конститутивные элементы актов речи. Мы
знаем типы речи, лежащие в основе данного текста или
сообщения, и в какой-то мере способны ответить на вопрос, что
изменилось бы, если бы Отправитель был другим, если бы
другими были его мотивы и т. д. Применительно к другому
обществу эта техника противопоставления внутри
конструкции должна опираться на эксплицитный анализ типов
речи.
Функции актов речи
Третий аспект актов речи — их функция. В
антропологии функции речи (или языка) рассматривались обычно в
терминах универсальных функций. Хотя важно знать, в
64

чем сходствуют функции речи в разных группах и для
разных лиц, здесь мы будем заниматься их различиями. Один
из возможных способов сделать это состоит в том, чтобы
перевернуть обычный вопрос «Какова роль языка в
сохранении личности, общества и культуры?» и вместо этого
спросить: «Какова роль личности, общества и культуры в
сохранении языка?» Различные функциональные связи речи и
языков можно особенно ясно видеть в тех случаях, когда
мы задаемся этим вопросом применительно к ситуациям
культурного изменения.
Исследователями стандартных (standard) языков
установлены функции этих языков и соответствующие им
эмоциональные отношения. Они практически приложимы ко
всем языкам и могут служить основой для сопоставления
их ролей. Пример: язык хопи-тева выполняет престижную,
объединяющую и изоляционистскую функции; хопи-тева
испытывают гордость за свой язык и обнаруживают
большую языковую лояльность. У восточных чероки иерархия
функций, по-видимому, обратная: сохранение языка
выполняет главным образом изоляционистскую функцию, и к нему
относятся лояльно, но без особой гордости. Вероятно, наше
мышление чересчур окрашено европейским языковым
национализмом XIX в., чтобы мы могли заметить, что далеко не
все языки имеют статус символа, необходимого для
единства группы. Племя фульнио в Бразилии в течение трех
столетий поддерживало свое единство, потеряв свои земли, но
сохранив свой язык и главные обычаи, а гуайкери в
Венесуэле достигли того же самого сохранением своей системы
отношений собственности. На протяжении нескольких
поколений у них не было и следа особого языка и религии.
Можно подозревать, что отношение гуайкери к своему
языку отличалось от отношения фульнио.
Когда в обществе остается лишь несколько носителей
данного языка, его сохранение почти всецело зависит от
тех явных и неявных функций, которые он для них
выполняет. Вот как, например, Суонтон спас офо — важный и
самостоятельный язык семейства сиу. Отчасти ему повезло:
он воспользовался случайным замечанием последней
носительницы языка, которая ничего не знала о его
присутствии. Однако отчасти это произошло благодаря личности
женщины, которая смогла стать информантом, потому что
она годами разговаривала на этом языке сама с собой,
после того как все остальные его носители умерли.
3 № 641
65

Эти примеры широких функциональных связей речи и
языков поднимают вопросы, на которые можно ответить
только в рамках общей этнографии или социальной
антропологии. В той мере, в какой этнография речи создается
особой точкой зрения, а не особым предметом, это верно для
нее и в других отношениях, но здесь это особенно важно
потому, что необходимый концептуальный аппарат
существует почти исключительно за пределами лингвистики. Тем
не менее результатов в некоторых направлениях можно
добиться и за счет лингвистического рассмотрения функций
речи в терминах конструктивных факторов акта речи.
В прежней лингвистической традиции в качестве
функций речи выступали обычно факторы акта речи,
рассмотренные с точки зрения мотива или цели, и в результате
получался набор функций — по одной на каждый из
выделенных факторов. Иногда с функцией ассоциируется особый
признак, лингвистическая категория или литературный
жанр. Так, местоимение первого лица, междометия и
лирические стихотворения ассоциировались с экспрессивной
функцией (выделение Отправителя в акте речи);
местоимение второго лица, императивы и риторическая или
драматическая поэзия — с директивной функцией; местоимение
третьего лица и эпическая поэзия — с референционной
функцией 8.
Какая-то концепция функций речи обязательна для
любой теории поведения, если она хочет объяснить речь. То же
самое верно и относительно описания языка в рамках
теории культуры. Действительно, соперничающие взгляды по
многим вопросам, касающимся речи, могут быть лучше
8 Снелл (Снелл 1952) пытается подвести все языковые признаки,
включая части речи и грамматические категории, под бюлеровскую
классификацию трех типов языковых функций («побуждение»,
«извещение», «сообщение», эквивалентные в системе Снелла функциям
«воздействия», «выражения» и «сообщения» и соответствующие в данной
работе директивной, экспрессивной и референционной функциям).
Это может представить интерес для кодирования выражения личности
в речи. Однако языковая основа теории Снелла ограничена
индоевропейским материалом, ее применение априорно, а три функции
недостаточны. В своей рецензии на работу Снелла Уинтер (Уинтер 1953)
назвал ее интересной, но неубедительной. [Д. Хаймс ссылается на
раннюю формулировку функций, впервые данную Бюлером в 1918 году.
В книге «Теория языка» (1934 г.) Бюлер заменил термины «побуждение»
и «извещение» терминами «обращение» и «выражение» соответственно.
По-видимому, именно на эту более позднюю систему ориентировался
Снелл.— Прим. перев.]
66

всего интерпретированы как основанные на различных
допущениях о существовании и относительной важности тех
или иных функций. Для этнографии речи, следовательно,
вопрос состоит не в том, должна ли она включать
концепцию речевых функций, а в том, какова должна быть эта
концепция.
В настоящее время можно дать только предварительную
наметку. Она мыслится в качестве инструкции для полевой
работы, и поэтому особое внимание в ней следует уделить
объему системы и ее гибкости. Не следует понимать функции
речи чересчур узко, ограничивая их число или область
действия, и в то же время не следует навязывать языку
фиксированный набор функций. Хотя некоторые общие классы
функций, бесспорно, универсальны, в каждом конкретном
случае следует искать то, что отличает его от других, и быть
готовым к тому, что функция, выделимая в одной группе,
отсутствует в другой.
Можно указать семь широких типов функций,
соответствующих перечисленным выше семи типам факторов
(каждый тип может быть назван по-разному, и самое удачное
наименование может варьироваться в зависимости от
обстоятельств; альтернативы указаны в скобках). Эти семь
функций суть: 1) Экспрессивная (Эмотивная); 2)
Директивная (Конативная, Прагматическая, Риторическая,
Побудительная); 3) Поэтическая; 4) Контактная; 5) Метаязыковая;
6) Референционная; 7) Контекстуальная (Ситуационная).
В простейшем случае каждый тип функций можно
считать связанным с соответствующим типом фактора, и можно
выделить вопросы и реплики, а также единицы, которые
ассоциируются с каждой из них по преимуществу.
Высказывание «Вы говорите это с таким чувством»
указывает на экспрессивную функцию, и в языке могут быть
единицы, закрепленные за ней, например франц. [h] («Je te
H'aime») и английское растяжение гласных («What а
fiiiiiiiiine boy» — «Что за чууудный мальчик!)»,
используемые для передачи сильного чувства. (Признак может быть
закреплен за экспрессивной функцией только в тех случаях,
когда он не является референционным, т. е. когда это
фонетический признак, не функционирующий фонологически
для различения лексических единиц.) «Делай как я говорю,
а не как я делаю» указывает на директивную функцию;
императивы уже упоминались как директивные единицы по
преимуществу, «Так часто думали, но никогда так здорово
3*
67

не выражали» указывает на поэтическую функцию
(внимание сосредоточено на форме сообщения), так же как и
«Звук должен казаться эхом смысла». Стопы, строки и
метрические единицы вообще имеют главным образом
поэтическую функцию. «Если бы я мог сказать это, вместо того
чтобы писать!» и «Ты слышишь меня?» указывают на
контактную функцию; ритмические группы могут быть
единицами канала связи в случае устной речи, подобно страницам
в случае печатного текста. «Пойди посмотри это в словаре»
указывает на метаязыковую функцию, на обращение к
коду, с помощью которого осуществляется общение; такие
слова, как «слово», и специальные лингвистические термины,
которые делают возможным разговор о коде, выполняют
главным образом метаязыковую функцию. Кавычки имеют
метаязыковую функцию, когда они являются сигналом того,
что форма цитируется или приводится в качестве примера,
и контактную функцию, когда в них заключена прямая или
воображаемая речь. «О чем ты собираешься говорить?»
и «Что он хотел сказать?» (внимание сосредоточено на теме)
указывают на референционную функцию. Большинство
лексических и грамматических единиц являются референцион-
ными по преимуществу и анализируются дескриптивной
лингвистикой в терминах этой функции. «Когда ты ему
скажешь об этом?», «Как сказано выше», «Здесь вы не
должны так говорить!», «Если вы все же собираетесь
использовать эту сцену, вы должны ввести ее в пьесу позднее»
выполняют главным образом контекстуальную функцию,
равно как и светящийся знак «Внимание! Микрофон
включен!» или авторские ремарки в начале пьесы («Эльсинор.
Площадка перед замком»).
Все признаки акта речи, включая все признаки
языкового кода, могут принимать участие во всех функциях.
Об этом следует сказать, потому что некоторые признаки
часто трактуются в терминах какой-то одной функции.
Однако, как указал Кеннет Бёрк, любое высказывание,
например даже междометие, выступая во вторичной функции,
может служить названием для контекстов, в которых оно
уместно, и, следовательно, иметь референционный аспект.
Для некоторых языковой код — это последовательность
уровней, интерпретируемых всецело в терминах референ-
ционной функции; остальные функции, такие, как
экспрессивная, рассматриваются как относящиеся только к
уровню целого высказывания или еще более крупных единиц.
68

Разумеется, все функции, включая и референционную,
начинают действовать только на уровне высказывания; вне
высказывания нет никаких функций. Однако, когда речь
идет об анализе, все функции должны быть рассмотрены
относительно всех уровней. С одной стороны, на каждом
уровне кода имеются соответствующие ему типовые
экспрессивные единицы; с другой стороны, для конкретной единицы,
такой, как фонема, может быть указан широкий круг
выполняемых ею функций. Хотя первоначальная задача
дескриптивного анализа состоит в том, чтобы рассмотреть фонемы с
точки зрения их роли в референционной функции (т. е. роли
в отождествлении и различении высказываний), это не
исчерпывает их функциональной нагрузки. Возьмем,
например, /р/: Бёрк отметил «два типа р» по экспрессивности,
причем одно из них — сильно аспирированное — выражает
отвращение и отказ (Бёрк 1957, 12 и сл.). Типы /р/ могут
участвовать в поэтической функции, организуя, например,
среднюю строку следующей строфы Уоллэса Стивенса:
«The romantic intoning, the declaimed clairvoyance/Are
parts of apotheosis, appropriate/And of its nature, the idiom
thereof!» [«Романтический речитатив и ясновидение, само
заявляющее о себе, суть неотъемлемые части апофеоза, его
природы, его языка!»] Функциональная нагрузка /р/ в
обществе не может быть проанализирована в отрыве от
характера и использования различных каналов связи; у племени
пима /р/ имеет различную функциональную нагрузку в
пении и устном творчестве, а представители либерийского
племени ябо при передаче речи барабанным боем не
выделяют /р/ среди других согласных, а регистрируют лишь
общий характер звука. Общепринятые названия фонем,
позволяющие рассматривать их в абстракции, связаны с ме-
таязыковой функцией; термины для обозначения таких
дифференциальных признаков, как назализация, имеются
даже в примитивных обществах: s'amqsan (-qs8n «нос»)
в салийском халькомелем (подробности см. в
Эльмендорф и Саттлс 1960, 7). В качестве сокращения
«Р» может служить средством референции; так, на
спортивной форме оно обозначает школу, а прописное «Р» в
противоположность строчному — знак спортсмена, который в
главных видах спорта завоевал право быть членом
спортивной организации и носить ее инициалы. Если на форме,
в которой спортсмен выступает на состязаниях, есть буква,
а на тренировочном костюме ее нет, то соответствующий
69

элемент (такой, как «Р») имеет контекстуальную функцию.
В этих случаях фонологическая структура языка
обусловливает существующую практику.
Мы привели всего несколько иллюстраций, но если
самые разнообразные функции свойственны признакам,
которые воспринимаются как наиболее тесно связанные с
внутренней структурой кода и менее всего опосредованные
внешними связями, то наши рассуждения должны быть верны и
для всех остальных признаков. Ограничивать
лингвистическое описание или психологическое исследование речевыми
навыками, рассматриваемыми только с точки зрения
референционной функции,— значит ограничивать наши
научные представления, особенно представление об аспектах
речи, важных для поведения и формирования личности.
Если значение языковой формы определяется как общая
предрасположенность использовать ее, то для значения
оказываются существенными несколько функций, поскольку
каждая из них вносит свой вклад в абсолютное
предрасположение. Сначала производится анализ в терминах референ-
ционной функции, а другие функции могут временно не
учитываться, но это не может быть постоянной стратегией.
Назначение этих иллюстраций состоит лишь в том,
чтобы указать на более широкие проблемы. В конкретном
случае и относительно конкретной функции, скажем
экспрессивной, исследователь может поставить перед собой задачу
обнаружить систему единиц, способных обычно выполнять
экспрессивную функцию, а также установить типы выводов
о намерениях говорящего, которые делаются в данной
группе участниками акта речи, и факты, которые лежат в основе
таких выводов. Можно ожидать, что разные группы будут
отличаться друг от друга числом общепринятых
экспрессивных единиц и частотой их использования, а также
характером выводов о намерениях говорящего и признаками
(независимо от их природы), используемыми для их
подтверждения. Можно попытаться выделить типы
экспрессивных функций, формирующих поведение данной группы или
проявляющихся в нем. Отправитель не может не выражать
своего отношения ко всем другим факторам акта речи —
своим слушателям, стилю своего сообщения, используемому
коду, каналу связи, своей теме и обстановке, в которой
происходит общение. Внешний наблюдатель может, конечно,
интерпретировать речевой акт как экспрессивный в
терминах всех этих факторов, обращаясь к ним поочередно. Од-
70

нако главная этнографическая проблема состоит в
установлении того, какие типы экспрессивных функций
присутствуют фактически, входя в намерения или воспринимаясь
участниками акта речи. Какие типы, так сказать,
«кодируются» и «декодируются»? Аналогичным образом акт речи
может исследоваться исключительно с точки зрения
директивной функции или же только метаязыковой функции; в
последнем случае можно заниматься исключительно
фактами, свидетельствующими о существовании общих
сигнальных систем — не только в области грамматики и
словаря, которые выполняют референционную функцию, но и
в области кодов, предназначенных для экспрессивной и
других функций.
Подобно тому как это делается при исследовании других
аспектов речевых актов, можно попытаться обнаружить
дифференциальные признаки функций и типы их
сочетаемости в поведении данной группы.
Исследование распределения речевых функций в наборе
поведенческих ситуаций ставит перед нами несколько
трудных проблем. Первая из них — это проблема
отношения между определенными функциями и определенными
явлениями или классами явлений речевого акта. Один и тот
же акт речи может быть рассмотрен в терминах всех семи
типов функций, причем самым различным образом.
(Высказывание «Once more unto the breach, dear friends, once more»
[«Еще раз в пролом, дорогие друзья, еще раз»] может
восприниматься как представляющее Шекспира, Генриха V,
или же Лоренса Оливье; как директивное и определяющее
последующие действия солдат или актеров; как образец
пятистопного ямбического белого стиха, который хуже или
лучше варианта «Once more, once more into the breach, dear
friends»; как действующее сильнее при слуховом восприятии,
чем при чтении; как материал для изучения
фонологической системы автора или актера; как информация о ходе
осады Харфлера; как сигнал (если зритель вошел в зал
в этот момент), что это пьеса Шекспира, а именно сцена из
«Генриха V», следующая сразу за прологом к третьему
действию.) Даже если сузить перспективу до ситуации с одним
участником, в данном акте речи обычно будет налицо более
одной функции. Якобсон предлагает считать, что функции
всех типов всегда соприсутствуют, и рассматривать данный
акт речи как характеризуемый определенной иерархией
функций. Имеются ясныепримеры, подтверждающие правиль-
71

ность этого подхода, в частности случаи, когда
экспрессивная функция (сигнализируемая, может быть, интонацией)
господствует над референционной; имеются интересные
ситуации ее использования, например ситуация, когда
несовершеннолетняя дочь говорит в свое оправдание: «Но ведь
я сказала всего-навсего...» — и оформляет протест
интонацией, которая была воспринята как оскорбительная. Она
оправдывает свою реплику ссылкой на ее референционную
функцию, которой в нашей культуре обычно придается
большее значение, чем другим функциям. Если и прав
голландский лингвист Де Гроот (Де Гроот 1949),
утверждающий, что при конфликте между референционным и
экспрессивным содержанием сообщения последнее одерживает
верх, то практика нашего общества этого не подтверждает.
Этот конфликт был отмечен Сэпиром (Сэпир 1931) и
лежит в основе концепции Бейтсона о «double bind» многих
детей, заболевающих шизофренией. Однако конфликт
порождает сомнения в том, что все сообщения могут быть
проанализированы в терминах такой иерархии функций,
при которой одна функция является доминирующей.
Характерной чертой некоторых актов речи может быть
равновесие нескольких функций, гармонически сочетающихся или
конфликтующих. Если это так, то интерпретация речевого
акта отнюдь не сводится к тому, чтобы подвести его под одну
из семи функций.
Здесь мы сталкиваемся со второй проблемой —
проблемой отношения определенных функций к конститутивным
факторам актов речи. Хотя в предварительном порядке
функции были представлены как корреляты факторов,
отношения между ними более сложны. Действительно, было
бы большой ошибкой анализировать реальную ситуацию
так, как если бы каждый фактор определял единственный
тип функции.
Пожалуй, именно в этом вопросе этнографический
подход отклоняется от подхода, обрисованного Якобсоном.
Работа Якобсона представляет собой решающий шаг вперед
для антропологии и лингвистики. Она привлекает внимание
к речевым функциям, которыми до недавнего времени
занимались лишь спорадически; она порывает с
приверженностью к схемам, оперирующим двумя-тремя функциями
(референционной, экспрессивной, конативной)9, и исходит
9 Если в ранних работах различается более двух или трех функций,
то новые функции обычно представляют собой их разновидности. В книге
72

из того, что все признаки сообщения могут присутствовать
во всех функциях. Однако по поводу отношения функций
к факторам Якобсон пишет: «Каждый из этих шести факторов
определяет особую функцию языка. Хотя мы различаем
шесть основных аспектов языка, мы едва ли, однако,
найдем словесные сообщения, которые выполняют только одну
функцию. Разнообразие коренится не в монопольном
положении одной из этих функций, а в иерархическом порядке
функций, разном в разных сообщениях. Словесная структура
сообщения зависит преимущественно от главенствующей
функции» (Якобсон 1960, 353). Однако расхождение
между нами может быть чисто терминологическим,
поскольку Якобсон впоследствии говорил, что «определяет» — не то
слово и что, скорее, каждый тип функции сфокусирован на
определенном факторе. Этот взгляд не исключает того, что
с функцией может быть связано более одного фактора. Очень
сомнительно, чтобы в конкретном случае те или иные функции
можно было определить исключительно в терминах факторов.
Определение всегда, по-видимому, предполагает два или
более фактора (или элемента, или класса элементов внутри
типа факторов).
Так, экспрессивная функция признаков должна быть
определена относительно референционной функции.
Функция, которую Малиновский назвал «фатическим общением»,
может рассматриваться как разновидность
взаимно-возвратной экспрессивной функции речи, примером которой
может служить разговор домашних хозяек,
рассказывающих друг другу о своих детях, или беседа антропологов,
обменивающихся информацией о своей полевой работе.
Далее, охарактеризовав фактор «контакта — физического
канала и психологической связи между адресующим и
адресатом, дающих им возможность завязать и поддерживать
общение» (стр. 353), Якобсон ставит ему в соответствие
«сообщения, которые служат главным образом для того, чтобы
начать, продолжить или прервать общение, проверить,
в порядке ли канал связи («Алло, вы слышите меня?»),
привлечь или поддержать внимание собеседника», и
причисляет сюда же «фатическое общение». («Такова характе-
"The meaning of meaning» Огден и Ричардс перечисляют пять функций,
но сосредоточивают внимание на намерениях Отправителя, и более
детальной разработке и классификации подвергается экспрессивная
функция.
73

ристика контакта, или, говоря словами Малиновского,
фатической функции» (стр. 355).) Психологическая связь
между участниками общения представляется мне
принципиально независимой от природы и состояния канала
связи; она характеризует не столько канал связи, сколько
главным образом собеседников. Когда отправляется или
принимается сообщение, целью которого является
установление, поддержание или прекращение коммуникации, у
собеседников нет еще чувства, что они уже находятся в
состоянии общения; канал связи может быть свободен, но
связи может и не быть. Вероятно, правильным было бы
решение считать, что ссылка на «физический канал» и
«психологическую связь» указывает на два главных подтипа
функции контакта (Томас Сибеок подчеркнул важность фактора
шума при анализе канала связи и контакта). Как бы то ни
было, если фатическое общение является функцией речи в
поведении данной группы, его следует выделить эмпирически
и указать черты, характеризующие его участников и
ситуации. Даже если фатическое общение является
универсальным, оно носит разный характер в разных случаях и играет
разную роль в разных группах, поэтому с этнографической
точки зрения оно не может считаться эквивалентом одного
фактора.
Еще более поразительным является фактор Формы
Сообщения, который не может быть ассоциирован прямо или
однозначно с Поэтической функцией. Отношение между
напечатанным сообщением и Получателем (не Адресатом),
выступающим в качестве корректора, является чистым и
очевидным случаем функции, связанной с формой сообщения.
Чем больше корректору удается отвлечься в своих реакциях
на форму сообщения от всех других аспектов последнего,
в особенности от референции, тем лучше. Более того,
всякий раз, когда мы детально интересуемся поэтическим
аспектом формы сообщения, мы должны рассматривать его в его
отношении к другим факторам. Использование той или иной
звуковой субстанции может быть интерпретировано только
относительно референции; так, фонемы в строчке «the
murmuring of innumerable bees» [«жужжание несчетных пчел»]
рождают мысль о производимом пчелами звуке только в
связи с темой, возвещаемой значениями слов (о том же
говорит и строка Попа «The sound must seem an echo to the
sense» [«Звук должен казаться эхом смысла»]. Недавние
работы, посвященные критериям стилистического анализа,
74

принимают в качестве фундаментального тот принцип, что
стилистическая ценность признака зависит от его
восприятия относительно ограниченного словесного контекста
(Риффатер 1959). (Якобсон впоследствии пояснил,
что наименование «поэтический» не должно вводить в
заблуждение; по его мнению, «поэтическая» функция не
обязательно связывается с поэзией, но касается любого случая
установки (Einstellung) на сообщение, так что с
определенной точки зрения сообщение становится самодостаточным.
Поэзия становится, таким образом, не более чем основным
подтипом поэтической функции, а читка корректуры — ее
периферийным подтипом.)
Вообще сообщение или какой-то признак имеют ту или
иную функцию в поведении только для определенных
классов участников акта речи. Для человека, ничего не знающего
о соответствующем языке, некий акт речи может иметь
директивный смысл, но при этом быть лишенным какого бы
то ни было референционного смысла. Много случаев
непонимания возникает и в ситуациях, когда усваивается только
референционный смысл сообщения, но не его
экспрессивное или директивное содержание, потому что Получатель
не знает известных Отправителю условностей или кода,
связанных с этими ситуациями. Коротко говоря, функции
речи должны быть определены относительно ситуаций
использования речи.
Распределение функций речи показывает один аспект
говорения как системы. Если речевая экономия данной
группы формулируется в терминах взаимозависимости
различных факторов, то такая система является простой.
Примером может служить случай, когда возможны не любые
комбинации факторов, то есть когда они не случайны, но
подчиняются определенным правилам. Чтобы образовать
функциональную систему, экономия речи должна не только
допускать разложение в структуру частей, но и обладать
свойством, благодаря которому состояние некоторых из
этих частей определяет, будет ли данной системе присущ
признак G; части подвержены варьированию, при котором
G исчезает, если варьирование никак не компенсируется;
если одна или несколько из этих частей варьируются в
определенных границах, другие части тоже будут
варьироваться, чтобы компенсировать первоначальное изменение, и G
сохранится; если же варьирование одной или нескольких
частей выходит за эти рамки, компенсация становится не-
75

возможной и G исчезает. Когда эти условия удовлетворены,
части системы могут называться «функциональными»
относительно G (Нагель 1953, Нагель 1956. Я
обязан Франческе Вендель Кансиан этими соображениями).
Легко видеть, что фонемы образуют функциональную
систему, потому что изменение одной из них может
компенсироваться изменением другой, так что фонологическое
противопоставление сохраняется. В лингвистике такая
интерпретация хорошо известна, и фонологической теории,
например теории Андре Мартине (Мартине 1955), больше
подобало бы название структурно-функциональной теории
изменения. Интерпретация речи в таких терминах требует
смелости, которую находят в себе немногие. Для любой
функции речи в поведении данной группы различные
факторы (Отправитель, Получатель и т. д.) могут
рассматриваться как координаты состояний, значения которых
варьируются в определенных пределах для ее поддержания.
Общение может рассматриваться как общий термин,
покрывающий большинство специфических функций, или как
весьма общая самостоятельная функция. Если
рассматривать общение как свойство, которое подлежит сохранению,
можно видеть, что оно фактически зависит от значений
других функций. Это может касаться целого языкового
общества; ср., например, анализ случаев сохранения или утраты
взаимной понятности диалектов. Рассмотрим отдельные акты
речи. Члены некоторой группы имеют представления и
ожидания (expectations) по поводу того, как будут
распределены между ситуациями функции речи; в случае, если
несколько функций соприсутствуют, ожидания организуют
их в относительную иерархию. Эти ожидания могут носить
самый разный характер — от формальных норм данной
культуры до проекции своих индивидуальных нужд. Если
два собеседника воспринимают ситуацию в терминах
конфликтующих иерархий речевых функций и если не
происходит адаптации, то либо коммуникация прекращается,
либо у одного из собеседников молчаливо складывается
неблагоприятное мнение о другом.
Рассмотрим отношение экспрессивной и референцион-
ной функций в широком понимании этих терминов, Группа
женщин-матерей может непринужденно разговаривать о
своих детях. Если какая-то другая женщина вдруг
потребует точной информации, она оказывается неспособной
понять преобладание экспрессивной или фатической функции
76

в ситуации. Допустимы вежливые расспросы, но не
настойчивое требование фактов. С другой стороны, группа женщин
может вести о детях серьезную научную беседу. Если
другая женщина прерывает ее чисто ассоциативными или
биографическими репликами, она оказывается неспособной
понять преобладание референционной функции. Допустимы
научные данные, а не случайные подробности,
несущественные для взглядов и теории, которые являются предметом
обсуждения. В обоих случаях нарушителя могут исключить
из общения или избегать впоследствии в аналогичных
ситуациях. Подобным образом может быть изучено много
других примеров общественного поведения. Вообще случаи
прекращения общения или ощущения неловкости при
общении являются хорошим свидетельством того, что налицо
какое-то правило речи или ожидание, включая различия в
иерархии функций.
Мы очертили три аспекта экономии речи — акты речи,
их конститутивные факторы и различные типы функций.
Каждый из них создает определенную точку зрения для
обозрения речевого поведения в целом, и полное описание каждого
аспекта осуществляется отчасти в терминах двух других.
Такой подход должен быть полезен для всякого, кто
интересуется сравнительным изучением человеческого
поведения, или поведением, типичным для группы, или
различным поведением индивидов внутри одной группы.
Речь в социализации
Теперь я хочу дать очерк роли речи в социализации. С
одной стороны, это часть того типа дескриптивного анализа,
который был здесь предложен. С другой стороны, это вопрос
о вовлечении ребенка в постоянно развивающуюся систему,
которой владеют взрослые. Как бы мы на это ни смотрели
(а обычно мы склонны к колебаниям), полезно выделить
речь в социализации, потому что ею совершенно не
занимались в сравнительном плане; слишком мало внимания
уделялось речи при изучении отдельных групп; между тем
можно предположить, что она объясняет многое в изменениях
индивидуального поведения взрослого носителя языка.
Работы по усвоению речи ребенком сосредоточивались
на овладении кодом для референционной функции. Очень
немногие из этих работ обнаруживают знакомство их
авторов с теми представлениями современной лингвистики, ко-
77

торые касаются структурной природы усваиваемой
ребенком информации, но число таких работ растет.
Компетентные исследования по усвоению ребенком других функций
речи оставались неизвестными в американской лингвистике
и антропологии, но недавно получили признание работы
русских психологов о директивной функции (Лурия
1959; Лурия и Юдович 1959). Русские ученые
рассматривают усвоение речи («второй сигнальной
системы») ребенком во взаимодействии со взрослыми как
фундамент, на основе которого развивается контроль ребенка над
его собственным поведением и складывающаяся у него
картина мира. Их экспериментальная работа показала, что
развитие способности понимать высказывание (референцион-
ная функция) не влечет за собой автоматически способности
правильно на него реагировать, вести себя так, как оно
предписывает. Понимание директивной функции речи
развивается независимо и шаг за шагом в первые годы жизни.
Так, в возрасте до полутора лет в ответ на словесную
просьбу дать игрушечную рыбку ребенок ее берет и передает, но
не может этого сделать, если между ним и рыбкой
находится другая игрушка, скажем котенок. Ребенок
ориентируется на названный взрослым предмет, но директивная
функция слова сохраняется только до тех пор, пока не
возникнет конфликтующая с просьбой внешняя ситуация
(игрушечный котенок); тогда ребенок хватает и передает
лежащую ближе к нему игрушку. В возрасте от трех до трех с
половиной лет ребенок, которому предложено выполнить
определенную задачу, например сжать (резиновый) мячик,
не контролирует в нужной степени своих реакций, если
заранее ему дается только словесная инструкция, но
добивается успеха, если он сам по ходу дела дает себе
соответствующие словесные указания. В этом возрасте, однако,
успешно выполняются только позитивные команды. Если
ребенок прикажет себе «Не сжимай», он не только не
останавливается, но начинает сжимать еще сильнее. Как
утверждается в этих работах, только в возрасте от четырех до
четырех с половиной лет словесный приказ «Не сжимай»
приобретает тормозящий эффект.
Таким образом, директивная функция речи отчасти
зависит от возраста и отчасти независима от степени владения
референционной функцией. Что касается другой важной
функции, а именно экспрессивной, наблюдения
показывают, что ее усвоение начинается очень рано. Экспрессивное
78

использование интонации и других признаков может
предшествовать овладению референционной функцией этих
средств. Коротко говоря, три наиболее важных типа
функций (референционная, экспрессивная, директивная) в
детстве развиваются, по всей видимости, в какой-то мере
независимо друг от друга и находятся в разном отношении к
процессу физиологического созревания.
Кажется также, что владение этими функциями зависит
от образования и образа жизни в зрелом возрасте.
Основные правила референционной функции в области
грамматики и словаря являются общими и служат в качестве
предпосылки, без которой общение становится невозможным,
хотя, конечно, в степени владения средствами референции
имеются различия. Что касается других функций, то здесь,
по-видимому, свобода выбора стеснена в гораздо меньшей
степени и возможны гораздо большие индивидуальные
различия. В нашем обществе говорящие сильно отличаются
друг от друга, например, по владению типами интонации;
некоторые из них так и не смогли усвоить правильной
интонации для шутки, а некоторые, усвоив в студенческие годы
какую-то интонацию как часть более широкого
интонационного типа быстрой пикировки, впоследствии переносят ее
в ситуации, в которых она немедленно отбивает у
собеседника всякую охоту продолжать разговор. Индивидуальные
различия в степени владения функциями станут еще более
очевидными, если мы расширим горизонты обычного
лингвистического описания и будем рассматривать весь
репертуар языковых навыков, все повторяющиеся в
определенных ситуациях языковые шаблоны и идиомы повседневного
словесного поведения. Последствия этих различий
колеблются от чувства неловкости за человека, недостаточно
воспитанного или бестактного, до его исключения из важных
сфер деятельности или неудачи в них; с другой стороны,
воспитанный человек может быть принят в эти сферы и
добиться успеха. Здесь, видимо, кроются новые возможности
для психотерапии. Такие различия могут характеризовать
целые подкультуры, язык которых в своих главных
чертах один и тот же 10.
10 Ср. работу, которую ведет в настоящее время Базиль Бернстейн
(Бернстейн 1958, он же 1959, он же 1960а, он же 19606,
он же 1961). Он противопоставляет две формы (modes) речи —
литературную (formal) и простонародную (public),— связываемые с
английским средним и низшим классами соответственно. Бернстейн прихо-
79

Интерес к различиям в индивидуальном словесном
поведении порождает интерес к различиям в роли, которую
речь играет в социализации, а отсюда — к различиям между
группами независимо от того, относятся ли они к одному и
тому же обществу, образуя в нем особые субкультуры, или
представляют собой разные общества. Русские психологи
подчеркивают, что существенные функции речи усваиваются
во взаимодействии со взрослыми, но, видимо, не учитывают
последствий, которые могут иметь для их
экспериментальных норм различия в культурных моделях взаимодействия
в пределах одной культуры. Они делят этот недостаток с
большинством авторов, которые если и указывают на
важность языка в социализации, то в самых общих словах 11.
Роль речи в социализации, контекст ее усвоения могут
варьироваться в любом аспекте организации актов речи,
факторов и функций. Некоторые типы варьирования,
связанные с материалом речи и ее наличными ресурсами,
главными процессами формирования личности, социальной
структурой и организацией, культурными ценностями и
представлениями, могут быть выявлены с помощью техники
опроса.
Каковы когнитивные и экспрессивные средства
языковых кодов данного общества? Какая их часть, в какой
степени и последовательности доступна детям? (В языке ньюп,
например, мало обозначений для объектов половой жизни,
и большая часть сведений о них приобретается в результате
наблюдения и опыта.) Если в данном обществе есть более
одного языкового кода, который из них усваивается
сначала (если оба кода не усваиваются одновременно)? (У чон-
талов в Оаксаке дети сначала учатся в домашних условиях
«второму» языку — испанскому,— а родной язык и некото-
дит к следующим выводам: две формы речи возникают вследствие того,
что два общественных слоя по-разному оценивают средства языка;
порождаемые такой оценкой формы речи постоянно заставляют
говорящих по-разному относиться к вещам и людям; это находит свое
отражение в различных результатах экспериментов по определению
понимания слов, в словесном оформлении субъективных намерений и т. п.
11 Примером может служить Джордж Герберт Мид (Mead). Другой
пример — А. Ирвинг Холлоуэлл, который в своей обзорной статье
«Культура, личность и общество» говорит: «Необходимым условием
социализации человека является усвоение и использование языка.
Но в этом отношении разные языки функционально эквивалентны
и один язык сравним с другим, потому что человеческая речь имеет
определенные общие черты» (Холлоуэлл 1953, 612),
80

рые другие аспекты туземной культуры усваивают только
в юношеские годы.) Существует ли особая детская речь?
Если да, то каково ее содержание (референционное,
экспрессивное, директивное)? Существуют ли словесные игры,
может быть метаязыковые, в том смысле, что внимание в них
сосредоточено на признаках кода как такового? (Поскольку
усвоению ребенком личных местоимений и средств
самоупоминания придается большое значение, их следует
выделить особо.) Каковы языковые шаблоны, которые
преподаются ребенку или могут быть усвоены им?
Языковой шаблон — это повторяющаяся
последовательность знаков словесного поведения, конвенциональная
или идиосинкратичная. Ее организация может быть
очевидной и конкретной, как это имеет место в одиночных
последовательностях типа числительных от одного до десяти,
дней недели, алфавита или в антифонических
последовательностях, которые используются во многих детских
играх, а также в играх взрослых и обрядах. Однако
организация последовательности может быть и неочевидной,
потому что она не конкретна, но представляет собой
повторяющийся ряд эмоций или тем. Инструкция может быть
сформулирована в виде предложения «Потом он говорит... и
тогда вы говорите...», но часто точная словесная
формулировка оказывается неважной (разумеется, в магии и
указаниях, якобы исходящих от сверхъестественных сил, важна
именно точная формулировка). Наконец, организация
последовательности может быть формальной, как, например,
в лимрике. В нее может входить обратная связь, и тогда
организация шаблона напоминает ветвящуюся в виде дерева
диаграмму (хорошая очередь или выбранное продавцом
место — разные способы достижения одной и той же цели).
Значительная часть словесного поведения сводится
фактически к повторяющимся образцам, к языковым шаблонам.
Обычные описания ограничивались теми из них, которые
имеют явную структуру, и редко пытались обнаружить
шаблоны с имплицитной структурой. Анализ шаблона
включает в себя выделение идиоматичных единиц — не только
приветственных формул и т. п., но всего набора
высказываний, которые приобретают конвенциональный смысл для
индивида, группы или целого общества. Обычно
описываются лишь те идиомы, длина которых не превосходит
фразы; поскольку их значение не выводимо из их составных
частей, они должны быть даны в словаре отдельно в качестве
81

лексических единиц (например, kick the bucket «протянуть
ноги»). Даже для таких ясных референционных категорий,
как топонимы и имена собственные, тщательно
продуманное описание статуса и способов образования идиом —
большая редкость (см. прекрасный пример в Хойер
1948, 182—183); между тем для исследования поведения и
формирования личности представляет интерес
конвенционализация не только референционной, но и других функций.
Существуют высказывания, конвенционализованные в
своей метаязыковой или контекстуальной функции, но
особенно интересны для нас те из них, которые имеют
директивную или экспрессивную функцию. Игра ребенка,
имитирующего занятия взрослых, например игра девочки с
куклой, может выявить многие конвенционализованные
выражения, принятые в ее семье,— выражения, которые
систематически встречались в каких-то ситуациях до тех пор,
пока они не стали «называть», «замещать» всю эту ситуацию
и нести смысл, экспрессивный или директивный, не
выводимый из их составных частей. Мать может с ужасом
обнаружить, что в разговоре со своим ребенком она использует
выражения, к которым прибегала ее собственная мать и
которые она еще в детстве поклялась никогда не
произносить.
Число и сфера действия таких идиом различны для
разных индивидов, семей, групп. Вместе с языковыми
шаблонами они играют большую роль в словесном аспекте того,
что Лантис (Лантис 1960) называет «туземной
культурой» (имеются в виду процедуры в практике повседневных
ситуаций); они необходимы в словесном искусстве, устном
исполнении мифов, песенном исполнении эпоса, речах и
лекциях. Их текст не остается неизменным в разных
случаях использования, но общая последовательность
изложения более или менее постоянна и большая часть
словесного материала извлекается из обычных источников.
Идиомы заполняют позиции речи, как слова заполняют позиции
предложения. (Их присутствие может быть обнаружено,
когда выступающий видит, что у него нет контакта с
аудиторией. Оказывается, выражения, которые он использовал
как разменную монету, не имеют никакого
конвенционального смысла для новой аудитории, безуспешно пытающейся
понять то, что выступает в роли простой формулы или
ярлыка.) Усвоение стереотипных последовательностей — и
идиом, и шаблонов — продолжается всю жизнь, и в этом
82

отчасти заключается их теоретическая важность, ибо в
значительной степени они существуют в соединительной
ткани между особенностями личности и культурой. Они
неизменно оказывают воздействие на структуру поведения
и придают ему черты предсказуемости. Некоторые
выражения становятся идиоматичными для данного лица или
группы лиц из-за своей запоминающейся новизны (см.
Хоккет 1958, 304 и сл.), но чаще это происходит потому, что
они ощущаются как соответствующие ситуации или как
необходимые для нее. Большая часть из них так и не
завоевывает статуса общих или достаточно длительно
существующих единиц, но некоторые из них утратили бы свою
ценность, если бы это произошло, потому что они так и
задуманы и доставляют удовольствие как особые знаки,
которыми владеют лишь немногие.
Перейдем теперь к вопросам формирования личности.
Какую роль играет речь в экономии наказания и
поощрения — в качестве альтернативы физических действий
(порки, поцелуя) или актов лишения и дарения (например,
конфет)? На какой стадии психофизиологического развития
предъявляются требования к речи, если они вообще
предъявляются? Насколько они жестки? Автобиографические
материалы, полученные от ганских студентов, показывают,
что в детстве им было свойственно испытывать большое
беспокойство по поводу своей речи. На какой стадии
речевого развития ребенка общество начинает требовать,
чтобы он был отнят от груди, учился личному туалету, умел
сам есть и т. п.? В некоторых группах это происходит тогда,
когда требования могут быть изложены в словесной форме,
в других группах — раньше. Кому свойственно заикание
и другие дефекты речи, если они вообще есть? Некоторые
факты свидетельствуют о том, что это зависит от давления,
оказываемого обществом на говорящих. В некоторых
группах их нет совсем; у пилага они характерны, скорее, для
девочек, а у нас,— скорее, для мальчиков. Если имеет
место двуязычие, проявляются ли дефекты речи в обоих
языках или только в одном? Какова роль речи в передаче
бытовых и профессиональных навыков? У некоторых групп,
например у касков (Канада), она очень незначительна.
Облегчает ли детская речь усвоение нормальной системы
речи или затягивает его? Является ли говорение
источником удовольствия, доставляет ли оно физическое или,
может быть, эротическое удовлетворение? Тот факт, что одни
83

языки очень богаты словами, обнаруживающими звуковой
символизм, а другие очень бедны, наводит на мысль,что
фоническая субстанция языков в разной мере служит
источником наслаждения.
Если подходить с точки зрения социальной системы
данной группы, какова роль речи в определении ролей,
усваиваемых или наблюдаемых детьми? Каким образом это
детерминирует или отражает процесс усвоения речи? Какое
относительное значение имеет говорение в агрессивной роли,
такой, как роль воина, шамана или священника?
(Возможно, роль речи в общении с родителями будет
соответствовать роли речи в общении с врагами или
сверхъестественными силами.) Какое влияние на структуру домашней
среды, в которой ребенок учится говорить, оказывают правила
проживания, брачный кодекс и т. п.? Они влияют на число
и относительный возраст детей и тем самым — на
скорость усвоения речевой системы взрослых; имеется
свидетельство того, что единственные дети овладевают речью
быстрее, дети приблизительно одного возраста — менее быстро,
а близнецы — наиболее медленно. В своем речевом
развитии близнецы и дети приблизительно одного возраста могут
полагаться на словесный код друг друга. Если имеет место
многоязычие, закрепляются ли за каждым из языков
особые роли и ситуации? Если это так, то у ребенка, вероятно,
не возникнет путаницы при усвоении языков; в противном
случае у него могут возникнуть затруднения, связанные
с формированием личности. Встречаются ли ситуации и
роли, когда возникает необходимость переводить с языка на
язык? Если не встречаются, ребенок может очень хорошо
овладеть каждым языком и не приобрести способности
переводить. Такие внешние факторы тесно связаны с
влиянием многоязычия на личность, включая и когнитивную
структуру. В каких ситуациях детям предписывается,
запрещается или разрешается говорить? Каковы те
узаконенные данной группой элементы целостной поведенческой
ситуации, которые делают допустимыми присутствие и речь
детей? Один русский, посетивший Францию, был поражен
тем, что дети его хозяина за столом хранили молчание;
русские дети получили бы порицание за то, что они не
присоединились к разговору с гостем.
Все это, конечно, проникнуто взглядами данной группы
и ее представлениями о ценностях. Каковы взгляды на
детей как участников речи? Некоторые считают, что ново-
84

рожденные способны понимать речь. Оттавы считали крики
младенцев значащими и имели специалистов по их
интерпретации. Тлингиты полагали, что разговор женщин
является причиной конфликта среди мужчин, и клали в рот
младенца женского пола амулет, чтобы сделать девочку
молчаливой. Как относятся к искусству речи и интересу к ней?
Требуются ли они, поощряются, игнорируются или, может
быть, подавляются? Нгони Ньясаленда ценят искусство
речи, считая его неотъемлемой чертой истинного нгони, и
поэтому прилагают усилия к тому, чтобы развить его у
детей и поддержать у взрослых. Замечательная способность
к языкам, которую обнаруживают обучающиеся в Европе
ганские студенты, является, может быть, отражением того
факта, что в их собственной культуре существуют
аналогичные ценности. Какие ценности, связанные с языком или
языками, на которых говорит данное общество,
поддерживаются и передаются дальше? Мы уже отметили различие
между хопи-тева и восточными чероки, состоящее в том, что
первые гордятся своим языком, а вторые нет. Проблема
двуязычия детей иммигрантов в Соединенных Штатах
привлекла внимание в связи с чувством неполноценности,
которое ассоциируется с неанглийским языком. Забота о
красоте и правильности речи кажется характерной для всех,
но ее степень и проявления различны. Некоторые группы
терпят нечеткое произношение, некоторые нет. Если
имеется детская речь, то считается ли она более легкой для
детей? Некоторые ее звуки и формы могут быть в
действительности столь же трудными, как и их «взрослые» эквиваленты,
и могут исподволь задерживать усвоение ребенком этих
последних. В какой мере доверяют утверждениям детей?
Каковы степень и характер осознания того, что имеет место
говорение? Какие метаязыковые народные представления
отражаются в словах, которые обозначают языковые
признаки или соответствующие абстракции и используются в
играх и суррогатах речи? Соседствующие диалекты могут
различаться в этом отношении. Так, масатеки одной
группы абстрагируют тоны своего языка и используют их в
свистовом коде, а соялтепекские масатеки не делают этого.
Блумфилд (Блумфилд 1927) возводит ошибочные, а иногда
и вредные народные представления о языке, характерные
для нашей собственной культуры, к неверным обобщениям,
возникшим в процессе усвоения письма — более поздней
и сознательной деятельности, связанной с усвоением речи,
85

которое протекает в основном бессознательно. Взгляды на
речь или язык и соответствующие представления о
ценностях могут сложным образом переплетаться с основными
институтами данной культуры и быть очень тонко
разработаны, а могут быть периферийными и несистематическими.
Заключение
Речь не может игнорироваться ни общей теорией
человеческого поведения, ни специальной теорией поведения
определенной группы людей. Однако независимо от того,
сосредоточиваем ли мы внимание на когнитивной,
экспрессивной или директивной роли словесного поведения или
на роли речи в социализации, мы сталкиваемся с бедностью
дескриптивных материалов по «этнологическому» изучению
речи в контексте. Разумеется, есть немало исследований,
которые в той или иной мере носят лингвистический
характер. Но в них речь или фигурирует в качестве исходного
материала, или используется как средство для других
целей, или оценивается и рассматривается в некоторых
специальных аспектах говорения (или письма). Очень немного
говорится о речи как самостоятельном роде деятельности
среди других ее разновидностей, об организации и функциях
речи как полноправном объекте анализа. Имеются
отрывочные или эпизодические данные и много разных
конфликтующих понятийных схем, но нет ни полевых обследований,
ни систематических теорий с ясно выделенным объектом.
Угол зрения был таков, что говорение никогда не попадало
в фокус.
Именно здесь скрывается причина той бесплодности,
которая была уделом многих антропологических работ о
языке и культуре. Отношение между языком и культурой
представляет собой серьезную проблему, возникающую перед
всяким вдумчивым антропологом, пытающимся построить
единую концепцию культуры или поведения, и тем не менее
обсуждение этой проблемы обычно не приводит ни к каким
существенным выводам. Мы можем сопоставить язык и
культуру и попытаться упорядочить их сходства и
различия; мы можем посмотреть, будут ли применимы к культуре
метод или модель, которые оказались плодотворными при
исследовании языка; мы можем ожидать, что в будущем,
после того как все частные культурные системы подверг-
86

нутся тщательному анализу, будет дано детальное
сравнение языка и культуры; мы можем, наконец, переопределить
проблему или выделить в ней более мелкие вопросы. Мы не
хотим отлучать язык от культуры; предложение такого
рода, сделанное несколько лет тому назад, было
немедленно отвергнуто. Однако, удержав язык в сфере культуры,
многие, как кажется, испытывают неуверенность
относительно дальнейших действий (остается утешать себя
мыслью, что некоторые из наиболее талантливых наших
друзей — лингвисты — и делают честь нашей профессии).
Мне бы не хотелось, чтобы создавалось впечатление,
будто я перечеркиваю охарактеризованные выше попытки;
особенно много пользы можно извлечь из определения того,
какие черты языка являются общекультурными, а какие нет.
Поиск формальных аналогий между лингвистикой и
другими системами может привести к открытиям, а
распространение лингвистической методологии в
модифицированной форме на изучение других областей культуры может
оказаться очень важным. Действительно, лингвистика в
этом случае представляется мне каналом, по которому в
антропологию проникает качественная математика. Однако
каковы бы ни были успехи в этих направлениях, они не
снимают проблемы отношения языка и культуры. Она будет
лежать тяжелым грузом на наших плечах, потому что
формулировки, в которых она ставится, не допускают
окончательного решения, если под окончательным решением понимать
общую теорию культуры или поведения, объединяющую
явления, которые мы считаем языковыми, с явлениями
другого рода. Трудность состоит в том, что мы пытались
соотнести язык, описываемый в основном как изолированный
формальный объект, и культуру, описываемую почти без
всякой связи с речью. Мы пытались соотнести две
искусственно выделенные абстракции, забывая, что ни та ни
другая аналитическая система не учитывает многое из того,
что существенно для роли речи в поведении и культуре.
Угол зрения был фактически раздвоенным, потому что
речь рассматривалась преимущественно либо как
проявление формального языкового кода, либо как проявление
других аспектов культуры.
Почему это происходило? Я думаю, что игнорирование
речи кажется терпимым из-за некоторых рабочих
предположений. Предполагалось, что речь как таковая не имеет
системы; что ее функции всюду одни и те же; что объект
87

лингвистического описания более или менее однороден;
кроме того, неявно предполагалось, что язык и культура
находятся во взаимно-однозначном соответствии.
Сформулируем эти рабочие предположения несколько
иначе:
а) Отношение языка к речи уподоблялось отношению
живописного изображения к грунту. Структура и
организация трактовались фактически как исключительное
свойство языка (la langue: la parole). Для речи как физического
феномена в этом взгляде есть доля правды. Качественно
дискретные единицы языкового кода выделяются на фоне
непрерывного изменения потока речи. Но если
рассматривать речь как социальный феномен, картина меняется. Речь,
подобно языку, организована, функционирует как система,
допускает описание с помощью правил 12.
б) Функции речи изучались только относительно свойств,
которые считались (верно или ошибочно) универсальными.
Если на различия и обращалось внимание, то их, в духе
Уорфа, трактовали как различия в содержании кода, а не
как различия в самой речи. Речь как переменная в
изучении социализации почти полностью игнорировалась (она
даже не упоминается в разделе «Словесное поведение»
статьи «Социализация», помещенной в «Кратком руководстве
по социальной психологии»,— Чайлд 1954).
в) Дескриптивный метод изучает отдельный язык или
диалект, выделимый как таковой и в значительной мере
однородный. Много внимания уделялось ясности и
элегантности результатов, в угоду которым часто готовы были
сузить объект исследования. В качестве объекта мог быть
выделен один или несколько идиолектов, языковые навыки
одного или нескольких индивидов (при этом в роли
говорящих, а не слушающих); факты, которые в схему не
укладывались, часто исключались, если их можно было определить
как заимствования или стилистические особенности. Такой
однородно понимаемый объект создавал основу для
рассмотрения речевых явлений вообще. С этой точки зрения
многие речевые явления представали как его вариации,
12 Пайк (Пайк 1960, 52) отвергает деление «la langue: la parole»,
потому что оно предполагает, будто структура свойственна только
языку. Я предполагаю, вслед за Пайком, что la parole тоже имеет
структуру, но считаю, что различение языка и речи может быть с пользой
сохранено. В рамках системы Пайка его, может быть, следует
трактовать как различие в точке зрения на объект.
88

порождаемые особенностями личности, социального уровня
или ситуации. В последнее время более широкая
концепция предмета лингвистики стала получать растущую
поддержку со стороны тех, кто занимается двуязычием,
унификацией структур нескольких диалектов, отношениями
между литературным языком и его разговорными
разновидностями и т. п. Однако в большинстве таких работ все
еще разделяется концепция отдельного языка как
первоосновы и носителя структуры. Глисон обнаружил интерес к
«обобщениям, касающимся языкового варьирования как
характерной черты языка. Они создают фундамент для
второго типа лингвистической науки» (Глисон 1955, 285
и сл.). Однако в его представлении этот второй тип
лингвистической науки является исключительно
статистическим — в противоположность качественной природе
дескриптивной лингвистики. Глисон не допускает, что второй
тип лингвистической науки тоже может быть структурным.
г) Многоязычие, разумеется, никогда не отрицалось, но
такие факты, как использование языковых единиц в
этнологической классификации, преимущественный интерес к
культуре, а не к обществу, ориентация на индивида, питали
тот взгляд, что одному языку соответствует одна культура,
и наоборот.
Источники этих рабочих гипотез не могут быть здесь
прослежены; можно лишь заметить, что они являются
естественной составной частью идейного арсенала лингвистики и
антропологии, как они развивались двумя предшествующими
поколениями ученых. Одной из насущных нужд было
опровержение заблуждений, касающихся примитивных языков,
и научное определение общих черт всех языков, что вполне
соответствовало релятивистской установке культурной
антропологии. Исследование фукциональных различий языков
могло быть воспринято как помощь и поддержка
этноцентризма. С другой стороны, необходимо было обеспечить
автономность формального языкового кода как предмета
изучения, отдельного от расы, культуры, истории и
психологии, и разработать соответствующие методы анализа.
Сложность и увлекательность этой задачи отвлекает внимание от
речи и переключает его на регулярные черты кода. Не все
переменные могут быть рассмотрены сразу.
Антропологические основания для этого были отчасти указаны выше
в пункте г. Следует добавить, что в тех случаях, когда
концепция взаимно-однозначного соответствия языка и куль-
89

туры отвергалась, в противовес ей выдвигалась концепция
их исторической независимости, а не концепция сложной
социальной взаимозависимости между, например,
несколькими языками в пределах одной культуры.
Теперь желательно заменить эти гипотезы следующей
рабочей схемой: 1) речь группы представляет собой систему;
2) речь и язык в разных культурах выполняют различные
функции; 3) речевая деятельность общества должна быть
главным объектом внимания. Дескриптивная грамматика
описывает эту речевую деятельность с помощью одной
системы понятий, а этнография речи — с помощью другой.
Таким образом (и это может рассматриваться как
естественное следствие из 3), последняя должна фактически
включать в себя первую. Число языковых кодов, охватываемых
этнографией речи данной группы, должно определяться
эмпирически.
Не следует рассматривать что-либо из здесь сказанного
как попытку умалить значение лингвистики и филологии
в том виде, как они существуют сейчас. Малиновский,
защищавший очень похожую по духу, хотя и отличную по
форме концепцию этнографии речи, признавал, что многим
обязан обычным лингвистическим дисциплинам, и тем не
менее называл их серой пылью на свежей зелени поля.
Однако для любого исследования, имеющего дело с речью,
эти дисциплины совершенно необходимы (и неудача
попыток Малиновского объясняется отчасти тем, что тогда не
существовало современной лингвистики). Антропология
нуждается в них и должна их поддерживать. Тезис,
который я защищаю, состоит в том,что антропология должна
осознать свои собственные интересы и нужды и
культивировать их; используя достижения лингвистики, она должна
сформулировать свои собственные этнографические вопросы
о речи и попытаться дать на них ответ 13.
13 Якобсон предлагает использовать хорошо известный термин
«социология языка» и настаивает на том, что эти проблемы не могут
быть выведены за рамки лингвистики. Действительно, эта область
должна разрабатываться лингвистикой и социологией, но также и
антропологией; для перспектив сравнительного анализа ее вклад имеет
первостепенное значение. Более того, я надеюсь, что значительную
лепту в это дело внесет младшее поколение антропологов, которые
возрождают этнографию как сознающую свою ценность теоретическую
дисциплину и для которых «этнография», «этнографическая наука»,
«этнографическая теория» — термины, исполненные значения и
престижа. Отсюда «этнография» в моем заголовке. Что касается «речи» («speak-
90

Может быть, мы вступаем в эпоху, когда пионерские
исследования речи будут выполняться одновременно
многими дисциплинами. Примером может служить новый
подъем в психологии. Особые возможности, которые
открываются перед антропологией, и ответственность, которая
на нее ложится, связаны со сравнительным исследованием
организации и функций речи. Такова фундаментальная
эмпирическая проблема, стоящая перед наукой о
поведении,— проблема, которую я предлагаю назвать
«этнографией речи».
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Аберле 1960: D. F. Aberle. The influence of linguistics
on early culture and personality theory. In "Essays in the Science of
Culture in Honor of Leslie A. White". Gertrude E. Dole and Robert L.
Carneiro, eds. New York, 1960, 1—29.
Адамс 1960: R. N. Adams. An inquiry into the nature of
the family. In "Essays in the Science of Culture in Honor of Leslie A.
White". Gertrude Ë. Dole and Robert L. Carneiro, eds. New York, 1960,
30—49.
Баркер и Шедд 1961: R. G. Barker and L. Shedd.
Behavior units for the comparative study of cultures. In "Studying
Personality Cross-culturally". Bert Kaplan, ed. Evanston, 1961, 457—476.
Баркер и Райт 1955: R. G. Barker and H. F. Wright.
Midwest and its children, the psychological ecology of an American town.
Evanston, 1955.
Бёрк 1945: K. Burke. A grammar of motives. New York, 1945.
Бёрк 1951: K. Burke. A rhetoric of motives. New York, 1951.
Бёрк 1953: K. Burke. Freedom and authority in the realm of
the poetic imagination. In "Freedom and Authority in Our Time". L. Bry-
son, L. Finkelstein, R. M. Maclver, R. McKeon, eds. Conference on Science,
Philosophy and Religion. New York, 1953, 365—375.
Бёрк 1955: K. Burke. Linguistic approach to problems of
education. In "Modern Philosophies and Education". Chicago, 1955, 259—
303.
Бёрк 1957: K. Burke. The philosophy of literary form.
ing»), то этот термин отражает теоретическое пристрастие, которое я
надеюсь в скором времени развить более детально и связать с широким
кругом других идей, включая некоторые идеи Талкотта Парсонса.
Я очень сожалею, что не имею здесь возможности уделить больше
внимания работам Фирта. Уже после того как статья была сдана в
типографию и прошли все сроки ее напечатания, я обнаружил, что Фирт
более чем четверть века тому назад в ясной форме поставил общую
проблему факторов и функций речи (Фирт 1935). В значительной
мере я лишь возродил идеи, уже содержавшиеся в его работе, к
сожалению поздно прочитанной, хотя в некоторых отношениях наши точки
врения различны (ср. Фирт 1935, он же 1950 иБурсилл-Холл
1960).
91

Studies in symbolic action. Revised edition, abridged by the author.
New York, 1957.
Бëpк 1958: К. Burke. The poetic motive. "The Hudson
Review", 1958, 11, 54—63.
Бернстейн 1958: В. Bernstein. Some sociological
determinants of perception. An inquiry into subcultural differences. "The
British Journal of Sociology", 1958, 9 (2), 159—174.
Бернстейн 1959: В. Bernstein. A public language:
some sociological implications of a linguistic form. "The British Journal
öf Sociology", 1959, 10(4), 311—326.
Бернстейн 1960a: B. Bernstein. Language and social
class (research note). "The British Journal of Sociology", 1960, 11 (3),
271—276.
Бернстейн 19606: В. Bernstein. Sozio-kulturelle
Determinanten des Lernens. Mit besonderer Berücksichtigung der Rolle der
Sprache. „Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozial psychologfè", 1960,
Sonderheft 4, 52—79.
Бернстейн 1961: В. Bernstein. Aspects of language
and learning in the genesis of the social process. "Journal of Child
Psychology and Psychiatry", 1961, 1, 313—324.
Блумфилд 1927: L. Bloomfield. Literate and
illiterate speech. "American Speech", 1927, 2, 432—439.
Боас 1911: F. Boas. Introduction. In "Handbook of American
Indian languages". F. Boas, ed. 1911, 1—83.
Бурсилл Холл 1960: G. L. Bursill - Hall. Levels
analysis: J. R. Firth's theories of linguistic analysis I. "The Journal of the
Canadian Linguistic Association", 1960, 6 (2), 124—135.
Бюлep 1934: К. Bühler. Sprachtheorie. Jena 1934.
Вайнрайх 1953: U. Weinreich. Languages in contact.
New York, 1953.
Вaxeк 1959: J. Vachek. The London group of linguists.
„Sbornik Praci Filosofické Fakulty Brnënské University", 1959, Rocnik 8
(Rada Jazykovëdnâ, A7), 106—113.
Вольф 1959: H. Wolff. Intelligibility and inter-ethnic
attitudes. "Anthropological Linguistics", 1959, 1 (3) 34—41.
Гамперц 1961: J. J. Gumperz. Speech variation and the
study of Indian civilization. "American Anthropologist", 1961, 63 (5),
976-988.
Глисон 1955: H. A. Gleason, J r. An introduction to
descriptive linguistics. New York, 1955.
Гyдeнaф 1956a: W. H. Goodenough. Componential
analysis and the study of meaning. "Language", 1956, 32 (1), 195—216..
Гyдeнaф 19566: W. H. Goodenough. Residence rules.
"Southwestern Journal of Anthropology", 1956, 12, 22—37.
Гyдeнaф 1957: W. H. Goodenough. Cultural
anthropology and linguistics. In "Report of the Seventh Annual Round Table
Meeting on Linguistics and Language Study". Paul L. Garvin, ed.
Washington, 1957, 167—173.
Дe Гроот 1949: A. De Groot. Structural linguistics and
syntactic laws. "Word", 1949, 5, 1—12.
Ельмслев 1957: L. Hjelmslev. Dans quelle mesure les
significations des mots peuvent-elles être considérées comme formant une
structure? "Reports for the Eighth International Congress of Linguists",
Oslo, 1957, 2, 268-286.
92

Йоос 1958; M. Joos. Semology: a linguistic theory of meaning.
"Studies in Linguistics", 1958, 13 (3), 53—70.
Кеньон 1948: J. S. Kenyon. Cultural levels and functional
varieties of English. "College English", 1948, 10, 31—36. Reprinted in
"Readings in Applied English Linguistics". H. B. Allen, ed. New York,
215—222.
Конaн T 1961: F. P. Conant. Jarawa kin systems of reference
and address: a componential comparison. "Anthropological Linguistics"
1961, 3 (2), 19—33.
Конклин 1955: H. С. Conklin. Hanunôo color categories.
"Southwestern Journal of Anthropology", 1955, 11 (4), 339—344.
Лантис 1960: M. Lantis. Vernacular culture. "American
Anthropologist", 1960, 62, 202—216.
Лаунсбери 1956: F. G. Lounsbury. A semantic analysis
of the Pawnee kinship usage. "Language", 1956, 32 (1), 158—194.
Леви-Стросс 1958: С. Lévi-Strauss. Anthropologie
structurale. Paris, 1958.
Лёви 1935: R. H. Lowie. The Crow Indians. New York, 1935.
Лypия 1959: A. R. Luria. The directive function of speech I,
II. "Word", 1959, 15, 341—352, 453-464.
Лурия и Юдович 1959: A. R. Luria and F. Ia.
Yudovich. Speech and the development of mental processes in the child.
J. Simon, translator. London, 1959.
Малиновский 1935: В. Malinowski. Coral gardens and
their magic, II: The language of magic and gardening. London, 1935.
Mаль 1959: G. F. Mahl. Exploring emotional states by content
analysis. In "Trends in Content Analysis". I. Pool, ed. Urbana, 1959,
83—130.
Мартине 1955: A. Martinet. Economie des changements
phonétiques. Berne, 1955.
Нагель 1953: E. Nagel. Teleological explanation and teleo-
logical systems.In "Vision and action". Sidney Ratner, ed. New Brunswick,
1953.
Нагель 1956: E. Nagel. A formalization of functionalism.
In his "Logic without metaphysics, and other essays in the philosophy of
science". Glencoe, 1956.
Ньюмен 1940: S. S. Newman. Linguistic aspects of Yokuts
style. In "Yokuts and Western Mono Myths". Ann Gayton and S. S.
Newman, eds. 1940, 4—8.
Огден и Ричардс 1923: С. К. Ogden and I. A.
Richards. The meaning of meaning. London, 1923.
Пайк 1954, 1955, 1960: К. L. Pike. Language in relation to
a unified theory of the structure of human behavior, I, II, III. Preliminary
edition. Glendale, 1954, 1955, 1960.
Питтенгер и др. 1960: R. Pittenger, С h. F.
Hockett, and J. S. Danehy. The first five minutes. Ithaca, 1960.
Риффатер 1959: M. Riffaterre. Criteria for style
analysis. "Word", 1959, 15, 154-174.
Робинс 1959: R. H. Robins. Linguisties and anthropology.
"Man", 1959, 59, 175—178.
Синклер 1951: A. Sinclair. The conditions of knowing.
London, 1951.
Слама-Казаку 1961: T. Slama-Cazacu. Langage et
contexte. The Hague, 1961.
93

Смит 1957: M. G. Smith. The social functions and meaning
of Hausa praise singing. "Africa", 1957, 27, 26—44.
Снeлл 1952: В. Snell. Der Aufbau der Sprache. Hamburg,
1952.
Сэпир 1931: Е. Sapir. Communication. In "Encyclopedia of
the Social Sciences", 1931, 4, 78—81.
Сэпиp 1933: E. Sapir. Language. In "Encyclopedia of the
Social Sciences", 1933, 9, 155—169.
Уинтep 1953: W. Winter. Review of Bruno Snell, "Der Aufbau
der Sprache". "Language", 1953, 29, 193—195.
Ульдалль 1957: H. Ulldall. Outline of glossematics, I.
Nordisk Sprog Kulturf0rlag, 1957.
Уэллс 1957: R. Wells. Is a structural treatment of meaning
possible? "Reports for the Eighth International Congress of Linguists".
Oslo, 1957, 1, 197—209.
Фёгелин 1960: С. F. Voegelin. Casual and noncasual
utterances within unified structure. In "Style in Language". T. A. Sebeok,
ed. Cambridge and New York, 1960, 57—68.
Фергюсон и Гамперц 1960: Ch. Ferguson and
J. J. Gumperz, eds. Linguistic diversity in South Asia: studies in
regional, social, and functional variation. Bloomington, 1960.
Фиpt 1935: J. R. Firth. The technique of semantics.
"Transactions of the Philological Society". London, 1935. Reprinted in his "Papers
in Linguistics 1934—1951". London, 1957, 7—33.
Фиpt 1950: J. R. Firth. Personality and language in society.
Sociological Review, 1950, 42 (II), 8—14; reprinted ibid., 177—189.
Фpeйк 1961: Ch. O. Frake. The diagnosis of desease among
the Subanun of Mindanao. "American Anthropologist", 1961, 63 (1),
113—132.
Xаас 1944: M. R. Haas. Men's and women's speech in Koasati.
"Language", 1944, 20, 142—149.
Xаас 1951: M. R. Haas. Interlingual word taboos. "American
Anthropologist", 1951, 53, 338—344.
Xaймс 1959: D. H. Hymes. Field work in linguistics and
anthropology (Annotated bibliography). "Studies in Linguistics", 1959,
14, 82—91.
Xайmс 1960a: D. H. Hymes. Ob-Ugric metrics. "Anthropos",
1960, 55, 574—576.
Xайmс 19606: D. H. Hymes. Phonological aspects of style:
some English sonnets. In "Style in Language".T. A. Sebeok, ed. Cambridge
and New York, 1960, 109—131.
X а й m с 1961a: D. H. Hymes. On typology of cognitive styles
in language (with examples from Chinookian). "Anthropological
Linguistics", 1961, 3 (1), 22—54.
Xайmс 19616: D. H. Hymes. Linguistic aspects of cross-
cultural personality study. In "Studying Personality Cross-culturally".
Bert Kaplan, ed. Evanston, 1961, 313—359.
Xайmс 1961в: D. H.Hymes. Functions of speech: an
evolutionary approach. In "Anthropology and Education". Fred Gruber, ed.
Philadelphia, 1961.
Xайmс 1961r: D. H. Hymes. Abstract of Vachek (1959).
"International Journal of American Linguistics", 1961, 27, 166—167.
Xayгeн 1957: E. Haugen. The semantics of icelandic
orientation. "Word", 1957, 13 (3), 447-459.
94

Xилл 1958: Т. Hill. Institutional linguistics, "örbis", 1958,
7, 441—455 (Louvain).
Xойep 1948: H. Hoijer. The structure of the noun in the
Apachean languages. «Actes du XXVIIIe Congrès International des
Américanistes (Paris, 1947)». Paris, 1948, 173—184.
Хоккет 1958: Ch. F. Hockett. A course in modem
linguistics. New York, 1958.
Холл 1959: E. T. Hall. The silent language. New York, 1959.
Холлоуэлл 1953: A. I. Hallowell. Culture, personality,
and society. In "Anthropology Today, an Encyclopedic Inventory".
Prepared under the chairmanship of A. L. Kroeber. Chicago, 1953.
Чайлд 1954: I. L. Child. Socialization. In "Handbook of
Social Psychology". Gardner Lindzey, ed. Cambridge, 1954, 2, 655—692.
Эльмендорф и Саттлс 1960: W. W. Elmendorf
and W. Suttls. Pattern and change in Halkomelem Salish dialects.
"Anthropological Linguistics", 1960, 2 (7), 1—32.
Якобс 1945: M. Jacobs. Kalapuya texts. Seattle, 1945.
Якобсон 1960: R. Jakobson. Concluding statement:
linguistics and poetics. In "Style in Language". T. A. Sebeok, ed. Cambridge
and New York, 1960, 350—373.
Якобсон и Халле 1956: R. Jakobson and M. Halle,
Fundamentals of language. The Hague, 1956.

Уильям Лабов
ИССЛЕДОВАНИЕ ЯЗЫКА В ЕГО СОЦИАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ
В последние годы разработан подход к лингвистическому
исследованию, при котором внимание сосредоточено на
функционировании языка в сообществе его носителей и
целью которого является создание языковой теории,
пригодной для объяснения соответствующих фактов.
Исследования такого типа иногда называли «социолингвистическими»,
хотя термин этот избыточен и применение его в данном
случае может сбить с толку. Язык — форма общественного
поведения; высказывания такого рода можно найти в
любом вводном курсе. Дети, выросшие в изоляции, не
пользуются языком; язык используется человеческими
существами лишь в социальном контексте для сообщения друг
другу потребностей, мыслей и чувств. Эгоцентрические
монологи ребенка являются, по-видимому, вторичным
явлением, производным от социального использования
языка (Выготский 1962, 19) и мало кто из людей
занят подолгу беседами с самим собой. Сомнительно,
относятся ли к языку предложения, которые никому ничего
не сообщают. Каким же образом в таком случае
«социолингвистика» может рассматриваться как нечто отличное от
«лингвистики» в собственном смысле слова?
Одна из областей исследования, включавшаяся в
«социолингвистику», названа, пожалуй более точно, «социологией
языка». Она изучает социальные факторы с широкой сферой
действия и их взаимоотношение с языками и диалектами.
Есть много нерешенных вопросов и много практических
проблем, связанных с исчезновением и ассимиляцией
языковых меньшинств и развитием устойчивого двуязычия,
William Labov. The Study of Language in its Social Context.
In «Studium Generale», 23, 1970, p. 30—87.
96

со стандартизацией языков й планированием Языковых
процессов во вновь образующихся нациях.
Лингвистическая посылка такого исследования состоит в следующем:
данное лицо или группа пользуется языком X в социальном
контексте или социальной области Y. Работа в этой
области рассматривалась в некоторых недавних обзорах
(Фишман 1969). В настоящей статье я не буду касаться
исследований этого рода.
Существует и другая область исследований, иногда
включаемая в «социолингвистику», которая в большей мере
занимается деталями актуального функционирования языка
и которую Хаймс назвал «этнографией речи» (Xаймс
1962). Многое должно быть сделано для описания и анализа
способов использования языков и диалектов в рамках
определенной культуры: следует изучить формы «актов
речи»; правила отбора информантов; взаимоотношение
говорящего, адресата, слушателей, темы, канала и обстановки;
наконец, способы, которыми говорящие мобилизуют
ресурсы своего языка для осуществления тех или иных
функций. Эти функциональные исследования мыслятся как
дополнение к изучению структуры языка. Хороший обзор
текущих исследований и задач, стоящих в этой области, дан
Хаймсом (Хаймс 1964); в методическом разделе нашей
работы будут использованы некоторые материалы этих
дескриптивных исследований, однако в данном обзоре мы
не ставим перед собой цели полностью охватить все аспекты
этнографии речи. В последнее время появилось довольно
большое число сборников и обзоров, посвященных этой
обширной области «социолингвистики»; читатель найдет
ряд блестящих и глубоких работ в следующих изданиях:
Брайт 1966; Гамперц и Хаймс 1964;
Либерсон 1966; Фишман 1968; Эрвин-Трипп 1968;
Гримшоу 1968.
Настоящая статья посвящена изучению структуры и
развития языка в социальном контексте языкового
сообщества. Рассматриваемая здесь лингвистическая тематика
охватывает область, которую обычно называют «общей
лингвистикой», и включает вопросы фонологии, морфологии,
синтаксиса и семантики г. Теоретические вопросы, которые
1 Мы распространили эти исследования также на область анализа
речи (discourse), которая раньше не считалась частью общей
лингвистики и не подвергалась серьезному исследованию. В разд. 4 данной
статьи кратко изложена сущность этой работы.
4 № 641
97

будут поставлены, также относятся к общей лингвистике.
Мы будем заниматься видами языковых правил, их
объединением в систему, сосуществованием нескольких систем и
изменением этих правил и систем во времени. Если бы не
было нужды противопоставлять данную работу
исследованиям языка, игнорирующим его социальный контекст, я бы
предпочел называть это просто лингвистикой. В сеязи с
этим уместно задать вопрос: почему вообще есть
необходимость в новом подходе к лингвистике, учитывающем более
широкую социальную базу? Представляется достаточно
естественным, чтобы исходным материалом для любой
общелингвистической теории служил язык в том виде, как им
пользуются его природные носители, общаясь друг с
другом в своей повседневной жизни. И прежде чем переходить
к изложению наших взглядов, полезно попытаться
выяснить, из-за чего это естественное требование до сих пор
не выполнялось в лингвистической науке.
Соссюровский подход к «Langue»
Принципиальная ориентация на структурный анализ
языка, которой придерживается ныне большинство
лингвистов, ведет свое начало от взглядов, высказанных в
начале века Фердинандом де Соссюром. Лингвисты часто
начинают теоретические рассуждения со ссылки на
соссюровское понятие langue, противопоставленное, с одной стороны,
parole, или речи, а с другой — langage, или языковой
деятельности. По Соссюру, langue «есть социальная сторона
языка... Она существует лишь в силу своего рода договора
между членами языковой общности» (Соссюр 1962,
321) *. По этой причине соссюровская Женевская школа
часто определяется как «социальная» школа в лингвистике.
Соссюр понимал лингвистику как раздел «науки,
изучающей жизнь знаков в недрах социальной жизни». Но
странное дело, лингвисты, работающие в соссюровской
традиции (а таких подавляющее большинство), совсем не
касаются социальной жизни: они работают с одним-двумя
информантами в тиши своих кабинетов либо исследуют свое
собственное знание langue. Более того, они настаивают на
* Здесь и далее Соссюр цитируется Лабовом в оригинале, по
изданию 1962 г.— Прим. ред.
98

том, что объяснение языковых фактов следует извлекать
из других языковых фактов, а не из «внешних» данных
социального поведения 2.
Такой ход развития проистекает из одного любопытного
парадокса. Если каждый человек обладает знанием
структуры языка, если langue есть «грамматическая система,
существующая виртуально в каждом мозгу» (стр. 30), то
исследователь имеет возможность черпать данные из
показаний любого лица — даже из своих собственных 3. С
другой стороны, данные о parole, или речи, можно получить,
только наблюдая поведение индивидов, пользующихся
языком. Это и есть Соссюров парадокс: социальный аспект
языка изучается посредством наблюдения над любым
отдельным человеком, индивидуальный же — только
наблюдением над языком в его социальном контексте. Наука о
parole так и не возникла, но соссюровский подход к науке
о langue оказался в последние полвека чрезвычайно
плодотворным.
Исследование этого абстрактного «языка» — то есть
знания, доступного каждому носителю языка,— получило
новый толчок благодаря Хомскому, который придал новую
выразительность соссюровской дихотомии, противопоста-
2 Современник Соссюра Мейе полагал, что XX век увидит историю
языка, основанную на изучении языковых изменений в контексте
изменений социальных (Мейе 1921). Но другие ученики Соссюра,
например Мартине (Мартине 1964), активно отвергали это
представление, утверждая, что лингвистическое объяснение должно
ограничиваться выяснением взаимоотношения внутренних, структурных
факторов. В этом они определенно следовали духу соссюровского учения,
потому что более близкое знакомство с его работами показывает, что
для него «социальное» означало лишь «мультииндивидуальное», в
отвлечении от всяких сложностей социального взаимодействия.
8 Соссюр и сам сомневался в этом пункте. Вслед за приведенной
фразой он добавляет: «...или, точнее, в мозгах некоторого множества
индивидуумов; ибо язык не полон ни в ком, он существует в
законченном виде лишь в массе». Но тогда «виртуально» начинает означать «для
всех практических целей». Сам Соссюр не предпринимал сколько-нибудь
детальных синхронических исследований; лингвисты же, занимавшиеся
ими впоследствии, полностью пренебрегли его оговоркой. Так,
Блумфилд представил структурный анализ «стандартного английского языка,
как на нем говорят в Чикаго», без всяких дальнейших пояснений
(Блумфилд 1933, 90—92); мы догадываемся, что речь идет о его
личной языковой системе, хотя в работе не достигнут такой уровень
детализации, при котором можно судить об этом наверняка. Бенджамин
Л. Уорф написал статью «Фонологический анализ английской речи
восточного Массачусетса» (Уорф 1943), также основанную на личном
речевом опыте.
4*
99

вив знание правил языка (competence) практическому
применению этих правил (performance) (Хомский
1965)4. Для Хомского лингвистика есть, собственно,
исследование языковой компетенции. Практические
следствия Соссюрова парадокса он разъясняет
следующим образом: собственным объектом лингвистики
является абстрактный, однородный речевой коллектив,
все члены которого говорят одинаково и
обучаются языку мгновенно (Хомский 1965, 3). Мало
того, Хомский настаивает, что данными для лингвистики
являются не высказывания наблюдаемого индивида, а его
интуитивные суждения о языке— в первую очередь о том,
какое предложение правильно, а какое нет, но также и
его суждения о семантической близости предложений, то
есть о том, какие предложения означают «то же самое».
Теории языка должны быть построены так, чтобы
истолковать эти подсознательные суждения.
Эти теоретические рассуждения покоятся на двух более
или менее явных предпосылках.
(1) Языковая структура тесно связана с однородностью
(Вайнрайх, Лабов и Герцог 1968). Согласно
Соссюру, «в то время как языковая деятельность (le
langage) гетерогенна, природе языка (la langue), как он
определен выше, свойственна гомогенность» (Соссюр 1962,
32)5. По существу, все сходятся на том, что лингвистичес-
4 Хотя Хомский критиковал соссюровское понятие langue как
несколько недостаточное (Хомский 1964, 59—60), он не усматривает
разницьГ между дихотомией langue/parole и своими терминами
competence/performance. «Порождающая грамматика, усвоенная человеком,
который овладел каким-либо языком, и составляет то, что в терминах
Соссюра мы можем назвать langue... Само собой разумеется, что
имманентное знание, даваемое грамматикой, не следует смешивать с
практическим применением ее правил, на что Соссюр указывал с такой
ясностью» (там же, стр. 52). [Общепринятых русских терминов для
перевода competence/performance еще нет. Здесь в дальнейшем
используются термины языковая компетенция/речевая практика,— Прим. ред.]
5 В недавно вышедшем вводном курсе Джона Лайонса,
представляющем точку зрения, несколько отличную от концепции
порождающей грамматики, мы читаем: «Утверждая, что двое говорят на одном
и том же языке, мы по необходимости отвлекаемся от всякого рода
различий в их речи... Для простоты изложения мы принимаем, что
описываемый нами язык единообразен (под «единообразием» понимается
«диалектная и стилистическая» недифференцированность; это,
разумеется, определенная «идеализация» фактов...) и что все носители языка
одинаково судят о приемлемости или неприемлемости того или иного
100

кие теории могут быть полностью построены на базе той
части языкового поведения, которая является
единообразной и однородной; хотя вариации языка могут быть важны
с практической точки зрения, данные о них не требуются
для лингвистической теории — и фактически могут быть
поняты лучше после разработки теории, описывающей
языковую компетенцию.
(2) Носители языка имеют доступ к своим интуитивным
знаниям о langue и умеют рассказать об этом.
Таким образом, лингвистика была определена так,
чтобы исключить изучение социального поведения или
исследование речи. Такое определение устраивало теоретиков,
которые от природы были склонны к исследованию своего
личного знания языка и к работе с индивидуальными
информантами либо с материалами из вторых рук. Вместе
с тем оно дало лингвистике верную стратегию в ее усилиях
вскрыть структуру языка. Не существует априорной
необходимости погружения в речевой коллектив для сбора
языковых данных. Наоборот, необходимые для этого
значительные затраты времени и сил требовали специального
обоснования; поэтому успех абстрактного лингвистического
анализа в последние пять десятилетий прямо-таки
исключал такой путь развития науки. И в самом деле, такое
ограничение области наших исследований определенно сыграло
положительную роль в разработке порождающих
грамматик — этих абстрактных моделей, выводимых из
интуитивных суждений о предложениях. Мы не можем позволить
себе роскоши сделать шаг назад: каждый, кто желает идти
вперед в изучении языка, без сомнения, обязан уметь
работать на этом уровне абстракции. Вместе с тем трудно
избежать диктуемого здравым смыслом заключения, что
предметом лингвистики в конечном счете должен быть язык
как орудие общения, которым пользуется речевой
коллектив. И если мы говорим не об этом языке, в наших
рассуждениях неизбежно есть что-то тривиальное. В силу многих
причин так понимаемый язык долгое время был слишком
твердым орешком для лингвистики. О некоторых из этих
причин и пойдет речь ниже.
высказывания» (Лайонс 1968, 140—141). Следует отметить, что
учебник Лайонса представляет собой введение в «Теоретическую
лингвистику» и эта «идеализация» отнюдь не дань практике.
101

Трудности изучения речи
Хотя для лингвистики была характерна ориентация на
изолированное изучение языка, нередки были ситуации,
когда лингвисты надеялись получить подтверждение своих
выводов от исследования речи. Упоминались четыре рода
трудностей, оказывающих глубокое воздействие на
языковую практику.
(1) Неправильности речи. Одно время лингвисты блум-
филдовской школы утверждали, что носители языка,
говорящие на нем с детства, никогда не делают
грамматических ошибок. Ныне преобладает противоположная точка
зрения: речь кишит неправильными формами, потому что
полное осуществление языковой компетенции говорящего
затрудняется условиями речевой практики 6. Согласно
господствующему взгляду, корпус данных, извлеченный из
устной речи, не очень надежен, так как содержит большое
количество плохо построенных предложений, которые сами
носители осуждают и исправляют, если привлечь к ним их
внимание.
(2) Варьирование в речи и в речевом коллективе. В любом
языке есть много способов сказать «одно и то же».
Некоторые слова вроде car «машина» и automobile «автомобиль»
соотносятся, по-видимому, с одним и тем же референтом;
другие имеют варианты произношения, как, например,
working и workin' [ср. русск. /труд'йлса/ и /труд'йлс'а/].
Существуют синтаксические варианты, например Who is
he talking to? «С кем это он говорит?» И То whom is he
talking? «С кем он говорит?» или It is easy for him to talk «Ему
легко говорить» и For him to talk is easy «Ему говорить
легко» 7. В каждом из этих случаев возникает проблема
нахождения для этих вариантов соответствующего места в язы-
6 Хомский утверждал, что «неправильности» обиходной речи,
которую слышит ребенок, являются сильным аргументом в пользу при-
рожденности языка: ребенок должен иметь врожденную теорию языка,
поскольку правила ее он не мог бы вывести из неграмматической
речевой практики, которая его окружает (Xомский 1965, 58).
7 Принято говорить, что эти выражения имеют один и тот же смысл
(meaning), который мы узко определяем с помощью таких признаков,
как «тождество истинностных значений». В результате нашего изучения
синтаксического варьирования трансформации приписывается
определенная значимость (significance), своего рода функциональная
нагрузка, которую, по-видимому, следует отграничивать от репрезентацион-
ного значения.
102

ковой структуре. Обычный формальный анализ дает нам
для этого всего две возможности: (1) варианты относятся
к различным системам, и их чередование — пример
«смешения диалектов» или «переключения кодов»; (2) о вариантах
говорят, что они находятся в отношении «свободного
варьирования», и выбор между ними лежит ниже уровня языковой
структуры. Оба подхода вытесняют варьирование за
пределы изучаемой системы. Есть, разумеется, много случаев,
с полным основанием относимых к одной из этих рубрик.
Однако, чтобы показать, что перед нами действительно
случай переключения кодов, необходимо убедиться, что
говорящий переходит от одного набора соотнесенных друг с
другом правил к другому; для доказательства «свободного
варьирования» следует установить, наоборот, отсутствие
перехода. Утверждения такого рода редко подвергаются
опытной проверке. Большинство же случаев не подходит ни
под какую рубрику. Рассмотрим такой пример из языковой
практики 8.
An'denlikelF YOU MISS ONESIES, de OTHuh person
shoot to skelly; ef he miss, den you go again. An' IF YOU
GET IN, YOU SHOOT TO TWOSIES. An' IF YOU GET
IN TWOSIES, YOU GO TO tthreesies. An IF YOU MISS
tthreesies, THEN THE PERSON THa' miss skelly shoot
THE SKELLIES an' shoot in THE ONESIES: an' IF HE
MISS, YOU GO fom tthreesies to foursies.
«И потом, ЕСЛИ ВЫ ПРОМАХНЕТЕСЬ ПО
ЕДИНИЦАМ, ДРУГой человек бьет по скелли; если он
промахнется, тогда опять вы. А ЕСЛИ ВЫ ПОПАДЕТЕ ,ВЫ
ПЕРЕХОДИТЕ НА ДВОЙКИ. И ЕСЛИ ВЫ ПОПАДЕТЕ В
ДВОЙКИ, ВЫ ПЕРЕХОДИТЕ К тройкам.А ЕСЛИ ВЫ
ПРОМАХНЕТЕСЬ по тройкам, ТОГДА ТОТ, КОТорый не попал
в скелли, бьет по СКЕЛЛИ и бьет по ЕДИНИЦАМ: а
ЕСЛИ ОН ПРОМАХНЕТСЯ, ВЫ ПЕРЕХОДИТЕ с троек
на четверки».
В этом отрывке 12-летний негритянский мальчик
объясняет правила игры в скелли. Допускаемые им отклонения
можно толковать как примеры переключения кодов:
каждый раз, как он выбирает маркированный вариант, он
переходит на «систему», содержащую этот вариант. Строчной
шрифт тогда будет означать «нестандартный английский
8 Этот пример заимствован из интервью с мальчиком по прозвищу
Башмак, который был речевым лидером группы негритянских
подростков южного района центрального Гарлема (Лабов и др. 1968).
103

язык негров» (HAH), а прописной — «стандартный
английский» (CA). Однако это попытка с негодными
средствами: у мальчика отсутствуют очевидные мотивы
«переключаться» восемнадцать раз на протяжении этого короткого
отрывка. Кроме того, подавляющее большинство форм
принадлежит на равных правах обеим системам и
приписывается тому или другому коду в силу случайностей
построения речевой цепи. В строке 2 выражение you go again
приписано HAH только из-за того, что оно по случайности
следует за словом den, a YOU GET IN отнесено к CA лишь
благодаря тому, что перед ним идет маркированная форма
IF. Но, с другой стороны, можно ли толковать различие
между de и THE как «свободное варьирование»? Такое
толкование было бы лишено смысла и для говорящего и для
исследователя: оба они прекрасно знают, что de —
непринятая, осуждаемая форма. Не имея никаких средств для
логического анализа этого поведения, мы вынуждены
говорить о «стилистических вариантах», вовсе теряя при этом
сколько-нибудь определенную связь с нашим понятием
языковой структуры. Что такое стиль, как не особый субкод,
и когда мы имеем два субкода? Мы обычно думаем о языке
как о средстве перевода значения в линейную форму. Где
и как входят в этот процесс стилистические значения? Мы
говорим о потребности передать значение как о факторе,
контролирующем эволюцию языка. Какого же рода
контроль может (если вообще может) осуществлять потребность
передавать «стилистические» сообщения?
Еще более сложные проблемы возникают при
рассмотрении непостоянных феноменов вроде упрощения групп
согласных в HAH — процесс, лежащий на пересечении
грамматики и фонологии. Слово bold «дерзкий», например,
часто упрощается в bol', но не всегда. То же самое со словом
rolled «катился». Сразу же возникает вопрос, можно ли
трактовать сочетание CVC+D в формах прошедшего
времени так же, как простые сочетания CVCC, без опасения
утратить информацию о прошедшем времени. Тщательное
обследование показывает нам, что различение всегда
сохраняется — формы прошедшего времени всеми говорящими
упрощаются реже. Но в нашей теории нет способа
формально зарегистрировать этот факт: и bold, и rolled подпадают
под одно «факультативное» правило, и наши наблюдения
не получают, таким образом, теоретического статуса в
системе правил langue.
104

(3) Трудности восприятия речи на слух и записи.
Записи речи, наблюдаемой в естественной обстановке, часто
весьма далеки от совершенства. Специалисты по
акустической фонетике собирают свои данные в
звуконепроницаемых студиях, в максимально благоприятных условиях.
В полевых условиях оказывается, что шум в помещении,
шум улицы и прочие помехи снижают фонетическую
ценность наших материалов. Если устроить информанту
запись в идеальных условиях, то его речь приобретает
свойства официальности, натянутости, которых мы желаем
избежать 9. Главная проблема состоит в том, что
большинство языковых сигналов сопровождается огромным
количеством сигналов избыточных, по большей части не
отягощенных бременем значения; для сообщения в целом
несущественно, если слушатели воспримут еще какой-то
сигнал. Однако, чтобы записать этот текст в полном
виде, лингвист хотел бы услышать все как можно четче,
как если бы это был единственный способ передачи этого
сообщения. Отсюда и выходит, что формы, записанные в
лаборатории, дают самое ясное указание на систему,
лежащую в основе речи.
(4) Редкие синтаксические формы. Данные,
извлекаемые из реальных высказываний говорящих, могут
оказаться достаточными для определения большинства
обычных фонологических и синтаксических форм. Но для
сколько-нибудь глубокого анализа звуковых моделей
языка оказывается необходимым вытянуть у информанта такие
редкие слова, как adz «тесать; тесло» (единственная
английская морфема, оканчивающаяся сочетанием звонких
смычных). При изучении же синтаксиса недостаточность
усредненного корпуса фраз еще очевиднее. Всякая попытка
установить синтаксические правила неизбежно затрагивает
такие формы, которые нет никакой надежды услышать в
пределах ограниченного полевого обследования. Так,
например, истолкование пассива с got зависит от того, воз-
9 Это обстоятельство не столько вредит фонологическому анализу,
сколько мешает грамматическому исследованию. В фонологии можно
подождать, пока ясные, резкие формы выделятся на фоне помех.
Некоторые же грамматические частицы сводятся в речи к минимальному
консонантному составу или даже к различительным признакам
напряженности либо звонкости, которые трудно уловить в неидеальных
условиях, а некоторые из них столь редки, что мы не можем позволить
себе роскоши их пропустить.
105

можны ли предложения вроде: Не got kicked out of the
army by playing the trumpet (букв.: «Он был вышвырнут
из армии, играя на трубе»), где мы ищем такое редкое
сочетание форм как X got Verb+ed... Ьу0 Verb+ing—Z.
Из сказанного должны быть понятны причины,
побуждающие исследователей сосредоточиваться на языке, langage,
«competence» в ущерб другим данным. Учитывая факт
значительного прогресса в абстрактном изучении langue и те
трудности, которые связаны с работой в естественном
окружении, мы не удивимся, что лингвистика решительно
повернулась спиной к речевому коллективу. Но и
абстрактное исследование языка имеет свои невыгоды. Некоторые
его недостатки стали в последнее время болезненно
ощутимы; а трудности развития лингвистической теории на базе
столь ограниченного исходного материала, возможно, еще
значительнее описанных выше трудностей, связанных с
изучением речевого коллектива.
Трудности изучения интуитивных суждений
Когда Хомский впервые в явной форме высказал
предложение ограничить исходный материал лингвистики
интуитивными суждениями природных носителей языка, он
надеялся, что такие суждения в подавляющем большинстве
окажутся ясными (Хомский 1957, 14). Ожидалось,
что периферийные случаи, сомнительные с точки зрения
теоретика или носителя языка или их обоих, будут
немногочисленны и что их грамматический статус можно будет
определить с помощью правил, сформулированных для ясных
случаев. События, однако, развивались в другом
направлении, ибо трудно найти сомнительные случаи,
которые не остались бы проблематичными и для теории. Дело
не в количестве сомнительных случаев: речь идет об их
положении в решающих пунктах, от которых зависит
аргументация грамматической теории. Примеры тому можно
встретить на любой лингвистической встрече, где
докладчик за докладчиком объявляют те или иные решающие
данные приемлемыми или неприемлемыми, не получая никакой
поддержки со стороны аудитории, и дело здесь вовсе не
в неточности авторов или в недостатке лингвистических
способностей: в своем искреннем стремлении исследовать
лингвистическую теорию на базе собственной интуиции
106

они неизбежно достигают той точки, когда их данные
принимают такую форму. Постулаты гомогенности и
доступности langue, коль скоро они приводят к подобным
ситуациям, следует подвергнуть серьезному сомнению.
Встретившись с непризнанием своих данных на
лингвистическом совещании, автор обычно прибегает к
утверждению, что есть много «диалектов» и что излагаемая им
система рассуждений хорошо согласуется с его
собственным «диалектом». Это злоупотребление термином
вынуждает нас поставить вопрос о том, что является или что должно
являться предметом лингвистического описания.
Предмет лингвистического описания:
«диалект» и «идиолект»
Употребление термина «диалект» в дискуссиях о
расхождении в суждениях информантов трудно оправдать. Не
было доказано наличие двух различных систем правил у
двух групп говорящих; то, что мы наблюдаем,— это всего
лишь индивидуальные расхождения по конкретным
пунктам. Как мы увидим далее, между тем или другим
суждением информанта вовсе не обязательно существует
логическая связь. Возникает вопрос: что, собственно,
описывается? В поисках однородного объекта, отвечающего
потребностям и допущениям соссюровской модели,
лингвисты постепенно ограничивали свое поле зрения все более
и более узкими фрагментами языка. Так, Блок ввел
понятие «идиолект», обозначающее речь одного лица,
разговаривающего об одном и том же предмете с одним и тем же
собеседником в течение короткого отрезка времени (Блок
1948). Хотя этот термин получил широкое распространение,
сомнительно, чтобы кто-нибудь обнаружил в таком
«идиолекте» гомогенные данные, о которых мечтал Блок.
Следует отметить, однако, что уже само существование
понятия «идиолект», обозначающего истинный объект
лингвистического описания, знаменует собой крах соссюровской
концепции langue как системы, одинаково понимаемой
членами всей социальной группы.
Многие надеялись, что, если обратиться к интуитивным
суждениям природных носителей языка, вместо того чтобы
заниматься их речевой деятельностью, большинство
указанных вариаций устранится само собой. В некоторых от-
107

ношениях эта надежда оправдалась: члены речевого
коллектива владеют сообща некоторым набором нормативных
образцов даже там, где обнаруживается высокостратифи-
цированное варьирование в повседневной речи (Лабов
1966а, 4—35 и сл.). Но подобное единообразие интуитивных
суждений характерно лишь для основных
социолингвистических переменных, испытывающих на себе явное
воздействие социальной коррекции. Большинство лингвистических
правил определенно лежит ниже уровня социальной
коррекции и не связано никакими явными социальными нормами.
Таковы, без сомнения, многие детальные правила
прономинализации и кореференции. В недавнем неформальном
исследовании возвратных местоимений мы собрали суждения
167 носителей английского языка о грамматической
правильности следующих предложений (где индексированные
местоимения относятся к одному и тому же лицу).
Не stuck the knife into himself, (возврати., тоже (1)
предложение)
Не was shot by himself. (пассив, возврати.) (2)
He/ stuck the knife into him/, (невозврата., то же (3)
предложение)
Himself was shot by him. (возврати., пассив) (4)
Для лингвиста (1) — вполне правильное предложение,
а (4) — «катастрофически» неправильно, пользуясь
словами Постала 10. Но по троичной шкале, где 3 —
абсолютно правильное выражение, 2 — промежуточное, 1 —
неправильное, наши испытуемые дали для выражения (1)
наилучший средний показатель — 2,62, а для (4) — наихудший —
только 1,40. Другие показатели были промежуточными:
2,00 для (2) и 1,75 для (3). Недоразумения, ошибки и
различия в понимании грамматической правильности могут быть
приписаны неспособности сформулировать категорическое
суждение; однако имеются и другие доказательства того,
что суждения о грамматической правильности
располагаются на непрерывной шкале (Квирк 1966) и что в
некоторых случаях они показывают лишь ничтожную
регулярность.
10 Говоря о возвратном местоимении, Постал указывает, что в
примере (4), где перепутан порядок пассивной и рефлексивной
трансформаций, налицо более резкий разрыв с интуицией, чем в примере (2),
в котором нарушено лишь слабое правило перекрещивания
(Постал 1968b).
108

В недавней работе «Cross-over constraints», посвященной
кореференции, Постал (Постал 1968а) сообщает, что
в английском языке имеется по меньшей мере четыре
отдельных «диалекта», различающихся по отношению к
следующим четырем типам предложений, в которых одно
местоимение взаимодействует с другим, кореферентным
местоимением, стоящим в переменной позиции (индексы, как и
выше, обозначают тождество референта).
Диалект
А В С D
Whoj did hej claim I saw? Нет Нет Нет Нет (5)
Whoj did hisj realization I was sick Нет Нет Да Да (6)
disturb?
Who did the realization I was sick Нет Да Нет Да (7)
disturb?
Who did finding that out disturb? Нет Да Нет Да (8)
Автор считает, что каждый из этих четырех диалектов
отвечает системе логически последовательных суждений,
допускающей надежное воспроизведение говорящими.
Однако в двух сериях вопросов, предложенных в разное время
38 испытуемым, мы получили последовательные ответы
только от четырех. Два информанта следовали модели А и
два — модели В; примеры моделей С и D отсутствуют.
Прочие ответы обнаруживали значительные колебания и
многочисленные внутренние противоречия.
Здесь опять-таки следует отдать должное трудности и
тонкости задаваемых вопросов. Разумеется, технику
эксперимента следует совершенствовать. И все же ничто не
говорит за то, что по столь принципиальным вопросам возможно
получить последовательные и однородные суждения от
носителей языка. Можно с пользой исследовать разнообразие
синтаксических суждений, выделяя среди них
импликационные ряды с целью уточнения формы правил (Эллиот,
Лигам и Томсон 1969). Но сейчас уже очевидно,
что поиски однородности в интуитивных суждениях
потерпели крах. Коль скоро мы принимаем этот результат, главное
основание к тому, чтобы ограничить лингвистический
анализ изучением таких суждений, отпадает. Во многих
отношениях интуиция менее регулярна и более трудна для
истолкования. Если мы желаем разумно использовать
высказывания говорящих о языке, мы должны интерпретировать
их в свете бессознательного, нерассуждающего характера
109

их произнесения. Без такого контроля в руках
исследователя оказываются поистине сомнительные данные — без
ясной связи с коммуникативным процессом, составляющим,
по общему признанию, самую суть языка.
Трудности при рассмотрении отношения
теорий к наблюдаемым данным
Приемы порождающей грамматики, опирающейся на
интуитивные суждения о языке, позволили нам разработать
изящные и глубокие модели языковой структуры. Вскрыт
богатейший пласт проблем, прежде никогда не
поднимавшихся и не обсуждавшихся. Ныне стало общим местом
утверждение, что порождающая грамматика — лучшая из
существующих процедур исследования. Изучение
интуитивных суждений сосредоточивает наше внимание на важных
связях между предложениями и более глубинными
структурами, лежащими в их основе. Но как теория языка этот
подход страдает серьезным недостатком: он не дает нам
средства судить об истинности или ложности нашей модели.
Первоначально порождающая грамматика создавалась как
механизм, способный построить все приемлемые предложения
и не построить ни одного неприемлемого. Однако,
сравнивая ныне модель с реальной речевой практикой, мы не в
состоянии вывести никакого решительного заключения из
того способа, каким она согласуется или не согласуется
с опытными данными.
(1) Если кто-то употребляет синтаксическую
конструкцию, не порождаемую грамматикой, ничто не мешает нам
забраковать эту модель как ошибочную или диалектную.
(2) Если никто никогда не употребляет синтаксическую
конструкцию, предсказываемую грамматикой, этот факт
можно сбросить со счетов, поскольку наиболее сложные
синтаксические формы, как известно, весьма редки и
соответствующий случай попросту мог еще не встретиться.
Последняя ситуация способна причинить чрезвычайные
неудобства в тех случаях, когда упомянутые формы служат
опорой для теоретического рассуждения. Первоначальный
аргумент Хомского против грамматик с конечным числом
состояний (Хомский 1957) опирался на
существование в естественном языке структур с самовложением. Такие
предложения, как The man (that) the girl (that) I used to
110

go with married just got drafted «Человека, за которого
девушка, за которой я когда-то ухаживал, вышла замуж, только что
забрали в армию» (9), все считают грамматически
правильными (в смысле знания), хотя и несколько тяжеловатыми
для восприятия (в живой речи). Но теперь, когда Питер
Райх оспорил грамматический статус этой модели и вновь
заявил о конечности естественного языка (Райх 1969),
мы напрасно стали бы искать эмпирического подтверждения
или опровержения постулата об использовании таких
структур с несколькими последовательными вложениями11. В
записанных нами беседах и интервью ни одного подобного
примера в условиях естественной, спонтанной речи не
зафиксировано. Современные эксперименты с
социолингвистической методикой обогащения данных показывают, что
установить грамматическую правильность предложений типа
(9) можно, однако, до тех пор пока у нас нет веских
доказательств их употребления и понимания в естественной речи,
основной аргумент в пользу иерархичности строения фразы
будет лишен твердого основания.
Проблемы, с которыми мы (как лингвисты)
сталкиваемся при непосредственном оперировании данными языка,
не составляют специфической особенности нашей
дисциплины. Это общая проблема всех общественных наук.
Гарфинкель (Гарфинкель 1967) показал, что в любой
области исследования существует неизбежный разрыв
между сырыми данными, как они нам являются, и записями,
в которые эти данные заносятся для дальнейшего
теоретического анализа. В цитированной литературе мы
встречаем разнообразные данные, содержащие информацию о
фактически используемом языке: данные переписей;
анкеты; извлечения из пьес и романов; психологические тесты;
этнографические отчеты о нормах отдельных языковых
коллективов. Но как бы ни были глубоки и плодотворны эти
исследования, они не намного приближают нас к
фундаментальному представлению о живом языке. Есть много
открытых вопросов, на которые мы просто не в состоянии
ответить. Каково отношение между стереотипОхМ романиста
11 Грамматика с конечным числом состояний может порождать
однократные вложения: The girl I used to go with just got married
«Девушка, за которой я когда-то ухаживал, только что вышла замуж».
Проблема возникает лишь тогда, когда грамматика должна быть в
состоянии «помнить», что у нее хранятся два подлежащих, для которых она
должна породить два сказуемых.
111

и языковым поведением людей, о которых он пишет?
Какова связь между тестами на словесные ассоциации и
семантикой естественного языка? Как можно узнать, когда
информант говорит по-французски или когда он употребляет
слово tu «ты», имея лишь его собственные показания о том,
когда он это делает? В каком отношении находятся нормы,
о которых сообщает антрополог, и общественная практика
подчинения этим нормам? Множество актов восприятия,
запоминания, отбора, интерпретации и перевода лежит
между исходными данными и отчетом лингвиста, и почти
все они остаются в таких работах нераскрытыми. Как
указывает Гарфинкель, во всякой процедуре кодирования или
описания опытных фактов, которая преобразует данные,
обнаруживается неизвлекаемый остаток операций здравого
смысла, не сводимых к правилу. Для того чтобы вступить
в схватку с языком, нужно взглянуть на данные
повседневного речевого общения настолько непосредственно и
близко, насколько это возможно, и охарактеризовать их
отношение к нашим грамматическим теориям с максимальной
точностью, корректируя и подстраивая теорию до тех пор,
пока она не будет полностью соответствовать видимому
объекту. После этого можно вернуться назад и вновь
проверить применявшиеся нами методы, что, без сомнения,
значительно углубит наше понимание изучаемого предмета.
Прямое исследование языковых данных
Критику традиционных лингвистических методов,
изложенную выше, не следует понимать как призыв от них
отказаться. Формальное извлечение парадигм,
исследование интуитивных суждений, изучение литературных
текстов, лабораторные эксперименты и вопросники по
употреблению форм — все это важные и ценные инструменты
исследования. Первыми двумя процедурами вообще должен
овладеть каждый, кто надеется осуществить какой-либо
серьезный лингвистический анализ. Рассматриваемая ниже
методика прямого наблюдения над использованием языка
предполагает, что принципиальный очерк грамматики
составлен, что основные возможности уже известны.
Фонетическая транскрипция незнакомого языка (или даже
незнакомых слов) — задача, превышающая наши способности.
Ухо — весьма слабый инструмент для оценки абсолютного
112

качества изолированных звуков. Но при условии
понимания синтаксиса и предполагаемого морфемного строения
ухо — превосходный инструмент для суждения о том,
какая из нескольких возможностей осуществилась 12. В
синтаксисе наши первые шаги в анализе данной формы
относительно поверхностны; но, когда установлены
многочисленные связи с другими формами предложений, перед нами
постепенно раскрываются богатства глубинных структур. В этом
состоит второй, Кумулятивный парадокс: чем больше мы
знаем о языке, тем больше мы можем узнать о нем.
Ограничения, наложенные Хомским на исходные
данные, привели его к убеждению, что теория не вытекает из
данных (Хомский 1966), что всякая совокупность
данных допускает множество различных анализов и
необходима работа внутренней оценки, чтобы сделать выбор. Мы
придерживаемся противоположной точки зрения. В
результате прямого исследования языка в его социальном
контексте объем доступных данных неизмеримо возрастает, и это
дает нам пути и средства для суждения о том, который из
многих возможных анализов правилен. В наших
предварительных операциях над начальными данными соображениям
простоты всегда найдется место; однако, владея верной
тактикой, можно доказать 13, что построенная нами простая
гипотеза сверх того еще и правильна. Исследования ковари-
антов и процесса изменения языка, излагаемые ниже, дадут
нам солидные доводы в пользу этого утверждения.
12 Выполненная нами недавно методом спектрографических
измерений работа по прослеживанию процесса звуковых изменений
подтверждает замечательную точность импрессионистической фонетики,
применяемой при сравнении двух звуков. Предварительное описание
этих результатов см. Лабов 1963.
13 Открытие Уотсоном структуры ДНК — один из наиболее
поразительных примеров той роли, которую играет идея простоты в научном
исследовании. Уотсон был убежден, что решение должно быть
простым, и это убеждение поддерживало его в его неустанных попытках
построить модель (Уотсон 1969). Однако принцип простоты лишь
подсказывает наилучший подход — адекватность модели была
установлена совпадением результатов многочисленных количественных
измерений. Хэфнер и Прессвуд (Хэфнер и Прессвуд 1965)
упоминают еще один пример из теории слабых взаимодействий,, когда
соображения простоты открыли новые перспективы для теории; но и
здесь, как и во всех остальных известных мне случаях, признание
правильности теории зависело от новых количественных данных.
113

Разрешение трудностей при
изучении обиходного языка
В числе рассмотренных мотивов ограничения языковых
данных интуицией упоминались трудности работы с
обиходной речью. К счастью для наших исследований, многие
из этих трудностей оказались мнимыми либо сильно
преувеличенными.
(1) Неправильность повседневной речи оказалась мифом,
не имеющим опоры в реальной действительности. В
различных эмпирических исследованиях, проведенных нами,
подавляющее большинство высказываний — около 75% —
оказались предложениями, правильно оформленными с
любой точки зрения. Если применить правила эллипсиса и
некоторые универсальные редактирующие правила,
учитывающие запинки, заикания и фальстарты, доля
действительно неправильных предложений составит менее двух
процентов (Лабов 1966). Когда говорящие без
университетского образования беседуют о знакомых им предметах —
например, о личной жизни — доля предложений,
нуждающихся в каком бы то ни было редактировании, падает
примерно до десяти процентов. Я получил подтверждение
этого общего взгляда от многих других лингвистов,
изучавших обычные разговоры. Миф о грамматической
неправильности устной речи имеет, по-видимому, два источника:
во-первых, это данные, полученные из стенограмм научных
конференций, где высокообразованные докладчики
впервые пытаются сформулировать очень сложные идеи;
во-вторых, обычная тенденция воспринимать мысли,
согласующиеся с нашим стереотипом мышления, не замечая фактов,
которые нас окружают.
(2) Наличие вариантов и гетерогенных структур в уже
изученных речевых коллективах есть, разумеется, твердо
установленный факт. Можно сомневаться лишь в том,
существуют ли языковые коллективы иного рода. Существует
легенда, глубоко укоренившаяся в сознании лингвистов,
будто до того, как они сами появились на свет,
существовала некая гомогенная, одностильная группа людей,
которые действительно «говорили на этом языке». Каждый
исследователь чувствует, что его собственный языковой
коллектив претерпел некоторую порчу сравнительно с
этим нормальным образцом —в результате контактов с
другими языками, из-за распространения образования и дав-
114

ления стандартного языка либо в силу табу или примесей
жаргонов и профессиональных диалектов. Однако в
последние годы мы пришли к осознанию того факта, что это
нормальная ситуация, что гетерогенность есть не только
обычный, но и естественный результат действия основных
языковых факторов. Мы утверждаем, что именно отсутствие
стилевых сдвигов и многослойных систем общения
является нарушением естественной жизни языкового организма
(Вайнрайх, Лабов и Герцог 1968, 101).
Коль скоро разорвана предполагаемая связь между
структурой и гомогенностью, мы свободны изыскивать
формальные средства для исследования внутреннего
варьирования в речевом коллективе. И здесь опять-таки нам
посчастливилось в том отношении, что модели этого варьирования
довольно прозрачны и не требуют для своего обнаружения
статистического анализа записей речи сотен информантов,
как этого всегда опасались лингвисты (Хоккет 1958,
444). Напротив, основные модели, например, классовой
стратификации выявляются уже на выборке в 25 человек 14.
В высшей степени регулярные типы стилистической и
социальной стратификации устанавливаются даже в том
случае, когда наша индивидуальная ячейка содержит всего
пять говорящих и мы имеем не более чем по 5—10 примеров
данной переменной на каждого. С такими регулярными и
воспроизводимыми данными мы в состоянии определить,
что значит «стилистическое» или «социальное» значение,
кажущееся столь ускользающим, когда язык исследуется
вне контекста.
(3) Проблема записи речи в естественной обстановке —
проблема техническая: разработка профессиональных
батарейных магнитофонов позволила получить прекрасные
результаты в полевых условиях. Имея хороший
микрофон, полевой исследователь может и в условиях шума
получить отличные записи, сведя до минимума расстояние рот —
микрофон для каждого говорящего15. В целом можно ска-
14 Это заключение подтверждается работами: Лабов 1966а и
Лабов и др. 1968, но особенно ярко — Шай, Уолфрэм и
Райли 1967. Из очень большой выборки в семьсот интервью двадцать
пять было отобрано для анализа, который обнаружил исключительно
высокую регулярность социальной стратификации для целого ряда
переменных. См. также Кучера 1961, 97—98, где 19 испытуемых были
поделены минимум на четыре класса.
15 О некоторых неприятных последствиях этого факта говорится
ниже, в разд. 1.
115

зать, что проблема ныне упирается в неумение лингвистов
работать с магнитофоном, изобретенным в Германии еще
в 30-х годах. Лингвистика не имеет традиций решения
технических и экспериментальных задач, мы не умеем
правильно оценить технический прогресс и своевременно освоить
технические новинки; если бы не это, характер
лингвистических работ радикально изменился бы тридцать лет назад.
(4) Четвертая проблема, которую необходимо решить,—
это редкость тех грамматических форм, на основе которых
можно делать доказательные выводы принципиального
характера. Мы не располагаем готовым решением, но
направление, в котором следует искать ответ, уже начинает
проясняться. Более глубокое понимание коммуникативной
функции грамматических форм позволяет нам обогащать
данные обычного разговора. Идеальный способ действия для
лингвиста состоит в том, чтобы вступить с информантом в
обыкновенную беседу и попытаться спровоцировать
естественное употребление им нужной формы, не пользуясь ею
самому. Конечно, здесь налицо обратная связь между
абстрактным анализом и полевыми методами: возможность
контролировать производство данной формы подтверждает
наш анализ и обеспечивает контекстуальные данные,
свидетельствующие об ее употреблении. Мы достигли
некоторых успехов в умении вызывать и контролировать формы,
такие, как английский пассив и настоящее совершенное
время. Иногда мы даже можем утверждать, что та или иная
форма отсутствует в системе данного информанта,
поскольку он упорно избегает ее в таком контексте, в каком другие
члены речевой общности употребляют ее регулярно.
Источники для изучения языка
в его социальном контексте
В настоящее время в печати находится некоторое число
эмпирических исследований, убедительно показывающих,
что прямое изучение языка является практической и
полезной процедурой. Исследования, о которых говорится ниже,
относятся к сравнительно недавнему времени. Я
ограничиваюсь работами семи авторов или авторских коллективов,
материалом для которых послужили точные записи языка,
сделанные в нормальном социальном контексте. Первые две
работы малы по объему и слабо связаны с тематикой дру-
116

гих исследований; остальные являются результатом
широко задуманных экспериментов, направленных на
изучение речевого коллектива.
(1) Краткое исследование Джона Л. Фишера о
суффиксе -ing в речи детей Новой Англии (1958).
(2) Заметки Генри Кучеры об использовании обиходно-
разговорной и литературной разновидностей чешского
языка в речи 19 чехов, работающих на французском радио.
(3) Работа Джона Гамперца о диалектной
стратификации и о переключении кодов в Кхалапуре (Индия 1964) и
в Хемнесе (Норвегия 1967), а также его исследование
двуязычия маратхи — каннада в индийском городе Купвад
(1969).
(4) Доклад Льюиса Левина и Гарри Кроккета об
употреблении поствокального r в рамках выполненного ими
социолингвистического обследования Хилсборо в штате
Северная Каролина (1966); исследование Фрэнка Эншена о
четырех фонологических переменных в речи негритянского
населения этого города (1969).
(5) Исследование испанско-английского двуязычия в
пуэрто-риканских общинах городов Нью-Йорка и Джерси-
Сити, выполненное Джошуа Фишманом, Джоном
Гамперцем и Роксаной Ma (Фишман и др. 1968), и
особенно — работа Ma и Герасимчук об английских и
испанских переменных.
(6) Исследование Роджера Шая, Уолта Уолфрэма и
Ральфа Фэйсолда о социальной стратификации
фонологических и грамматических переменных в английской речи
Детройта (Шай, Уолфрэм и Райли 1967) и
анализ негритянской речи, выполненный в рамках этой
работы Уолфрэмом (Уолфрэм 1969).
(7) Мое собственное исследование звуковых изменений
на о. Мартас-Виньярд (Лабов 1963); работа по
социальной стратификации английской речи г. Нью-Йорка, с
упором на пять фонологических переменных (Лабов 1966а);
совместная работа с Полем Коэном, Кларенсом Робинсом
и Джоном Льюисом по изучению фонологической и
грамматической структуры нестандартного английского языка
негров в городских гетто (Лабов и др. 1968, т. I) и
параллельное исследование об использовании языка в этих
обществах (Лабов и др. 1968, т. II).
Кроме того, я буду пользоваться материалами
исследований Лэмберта и его коллег по проблемам социальных ус-
117

тановок по отношению к языкам и диалектам (Лэмберт
1967). Хотя эти исследования используют исключительно
результаты тестов, они оказываются полезными для
истолкования работ, упомянутых выше. Имеются также небольшие
работы, выполненные студентами, а также еще не
законченные крупные исследования, которые внесли определенный
вклад в наше понимание соответствующих принципов.
Мы лучше оценим значение этих эмпирических
исследований, если соотнесем их с некоторыми теоретическими
проблемами языковой структуры, представляющими интерес
для всех лингвистов. Изучение языка в его социальном
контексте охватывает тот же диапазон лингвистических
проблем, что и всякий другой подход к лингвистической
теории. Мы можем выделить пять основных вопросов.
1. Каков вид языкового правила? Какие на него могут
накладываться ограничения?
2. Какие глубинные формы являются объектами
действия правил и как их можно точно определить в каждом
данном случае?
3. Как правила объединяются в системы? Как они
упорядочены в этих системах?
4. Как соотносятся друг с другом системы в двуязычных
и полисистемных ситуациях?
5. Как изменяются правила и системы правил? Каков
механизм фундаментальных процессов овладения языком
и как изменяются правила на большом отрезке языковой
эволюции?
В разд. 1 представлены методы сбора надежных данных
в речевом коллективе. В разд. 2 описаны методы анализа
этих данных и некоторые варианты решений внутренних
языковых проблем. В разд. 3 рассматриваются более
широкие социолингвистические структуры и взаимодействие
социальных и языковых факторов. Теоретический анализ и
формальный метод принадлежат в основном мне; в
значительной мере они опираются на работы, приведенные
в пункте (7); однако совпадение этих идей с принципами
и результатами полевых исследований поистине
поразительно. Во всех наших рассуждениях мы будем
использовать факты внутреннего варьирования для разрешения
абстрактных вопросов, которые иначе оставались бы
неопределенными и спорными. Цель этой работы — не столько
дать лингвистике новую теорию языка, сколько снабдить
ее новым методом работы.
118

1. Методика исследования
В любом академическом курсе, посвященном изучению
речевых коллективов, всегда проявляется необыкновенный
интерес к первым шагам, которые приходится делать
исследователю. «Что вы скажете людям?» — это вовсе не
тривиальный вопрос. Элементарные шаги: найти
информантов, войти в общение с ними, побудить их говорить свободно
в записываемых интервью — все это устрашающие
проблемы для студентов. Обходить эти вопросы — большая
ошибка, ибо в методах и методических приемах,
выработанных практикой, заложены многие важные принципы
языкового и социального поведения. Внимательное
рассмотрение этих методологических допущений и находок многое
может сказать нам о природе речевого общения и о
функциях языка.
Фундаментальный социолингвистический вопрос
ставится уже самой необходимостью понять, почему человек
сказал нечто. Имеются методические вопросы сбора и
фиксирования материала, которые служат лишь
подступами к основным проблемам. Выше отмечалось, что для
получения надежных данных необходима хорошая запись,
особенно в целях грамматического анализа естественной
речи. После того как определены и выделены важнейшие
переменные, многое можно сделать, пользуясь
рукописными заметками. Но способ нашего первоначального
подхода к речевому коллективу определяется потребностью
получить большие объемы доброкачественных записей
естественной речи.
Можно выделить пять методических аксиом, которые
подтверждаются материалами упомянутых полевых
исследований, но приводят к методическому парадоксу;
разрешение этого парадокса — центральная методическая
проблема.
1. Стилевые сдвиги. Насколько нам известно, людей,
говорящих всегда в одном стиле, не существует. Некоторые
информанты обнаруживают более широкую гамму
стилевых разновидностей речи, чем другие, однако все
информанты, с которыми мы работали, обнаруживают сдвиг
в некоторых переменных при изменении социального
контекста и темы. Некоторые из этих сдвигов поддаются
количественному анализу — если учитывать поправки, которые
119

вносит в свою речь говорящий, причем почти всегда в одном
и том же направлении.
2. Внимание. Есть много стилей и стилевых
параметров, которые можно выделить при анализе. Но мы считаем,
что стили можно расположить по значениям
одного-единственного параметра — по степени внимания, с которым
говорящий относится к речи. Наиболее важным проявлением
такого внимания является слуховой контроль над
собственной речью, хотя существуют и другие формы контроля16.
Эта аксиома (фактически — гипотеза) находит серьезное
подтверждение в том факте, что у говорящих наблюдается
один и тот же уровень многих важных языковых
переменных как в небрежной речи при разговоре, имеющем для них
минимальный интерес, так и в случае возбужденной речи,
когда они глубоко затронуты эмоционально. Общим для
обоих стилей является минимальное внимание, уделяемое
контролю за собственной речью.
3. Спонтанная речь. Не все стили и не все точки
стилевого континуума одинаково интересны для лингвиста.
В некоторых стилях наблюдаются нерегулярные
фонологические и грамматические модели с большой долей
«гиперкоррекции». В других стилях мы видим более системную
речь, в которой фундаментальные соотношения,
определяющие ход языковой эволюции, выступают наиболее
отчетливо. Это «спонтанная речь» — стиль, в котором
контролю за речью уделено минимальное внимание.
Наблюдению спонтанной речи мы обязаны наиболее
систематическими данными для анализа языковой структуры.
4. Официальность. Любое систематическое наблюдение
обнаруживает некоторый формальный контекст, в котором
говорящий уделяет своей речи внимание, повышенное по
сравнению с минимальным. В основной части интервью,
когда вы запрашиваете и получаете информацию, не следует
ожидать от информанта спонтанной речи. Каким бы
непринужденным и дружески расположенным ни казался вам
говорящий, всегда можно предположить, что у него есть
в запасе более непринужденная речь, иной стиль, в
котором он шутит с друзьями и ссорится с женой.
16 Эксперименты с использованием белого шума для нарушения
слухового самоконтроля речи дали стилевой сдвиг того же рода, как и в
эксперименте, когда внимание информанта отвлекалось другими
средствами.
120

5. Доброкачественные данные. Какие бы другие методы
получения образцов речи ни применялись (групповые
беседы, анонимное наблюдение и т. п.), единственным
способом получения достаточно доброкачественного материала
о речи того или иного лица было и остается
индивидуальное интервью с записью на пленку, то есть путь открытого
систематического наблюдения 17.
6. И вот теперь мы подошли к парадоксу наблюдателя:
целью лингвистических исследований речевого коллектива
является выяснение того, как говорят люди, когда за ними
не ведется систематического наблюдения; а получить такие
данные можно лишь путем систематических наблюдений.
Разумеется, эта проблема не является неразрешимой: мы
должны изыскать способы дополнить официальные
интервью другими данными или как-либо изменить структуру
самой ситуации интервью. Из упоминавшихся выше
исследовательских групп не всем удалось преодолеть этот
парадокс. Многие исследователи ограничились в своих работах
небольшим корпусом стилистических данных, относящихся
к более формальным областям спектра.
Последовательно систематическое изучение спонтанной речи
осуществлено прежде всего в работе Гамперца, в нашей работе
по Нью-Йорку и городским негритянским гетто, а
также в программе Фишмана, Гамперца и Ma по Джерси-
Сити.
Один из способов преодоления указанного парадокса
состоит в том, чтобы сломать жесткие рамки интервью
с помощью тех или иных приемов, отвлекающих внимание
говорящего и вызывающих спонтанную речь. Это можно
делать во время различных перерывов и перекуров,
обставляемых так, чтобы испытуемый невольно подумал, что в
данный момент он не подвергается интервьюированию
(Лабов 1966а). Можно вовлечь испытуемого в беседу о
предметах, пробуждающих в нем волнения, пережитые в
прошлом, либо ввести его в иной контекст. Весьма большой
успех обычно приносят вопросы, связанные со
«смертельной опасностью»: «Приходилось ли вам бывать в ситуациях,
когда вам угрожала смертельная опасность?» В рассказах,
17 Есть ситуации, когда возможна и допустима скрытая запись,
однако качество звука при этом бывает настолько низкое, что такие
записи годятся разве что для подтверждения уже имеющихся.
121

Следующих за таким вопросом, почти всегда наблюдается
сдвиг стиля в направлении спонтанной речи 18.
Не следует ожидать, что подобные приемы всегда
окажутся успешными в смысле получения радикального
стилевого сдвига. При более систематическом подходе вместо
интервью исследователя с испытуемым используется
руководство общей беседой социально однородной группы
говорящих. В работе Гамперца по общине Хемнес (1966)
фундаментальные материалы были получены из записей
групповых бесед местных жителей. В нашей работе по южному
району центрального Гарлема (Лабов и др. 1968)
мы изучали однородные группы подростков путем
длительного наблюдения за их участниками. Индивидуальные
интервью проводились со всеми членами группы, в ходе
которых были получены необходимые конкретные данные
по каждому индивиду. Был проведен ряд групповых
собеседований, в которых речь каждого участника (с помощью
микрофона типа «Лавальер») записывалась на отдельную
дорожку. В этих групповых беседах не наблюдалось
сколько-нибудь заметного стеснения; подростки вели себя
совсем как обычно, и большая часть взаимодействия
(вербального и физического) осуществлялась между самими
членами группы. В результате искажающее воздействие
систематического наблюдения сводилось к минимуму.
Внезапные и анонимные интервью. При работе
описанными выше методами личность и демографическое
положение каждого испытуемого вполне известны. Но
систематическое наблюдение можно вести и анонимно, путем бесед,
которые не считаются интервью. В определенных
учреждениях за короткое время может быть изучено весьма большое
число лиц, и если их социальную принадлежность можно
точно определить исходя из объективной ситуации, то
материалы получаются очень богатые. В ходе моих
исследований в г. Нью-Йорке мне удалось подтвердить результаты
социолингвистического обследования, проведя серию быст-
18 Одна из наиболее интересных особенностей этого вопроса
состоит в том, что он подразумевает ответ типа да — нет, которого мы
обычно избегаем. Причина этого, по-видимому, в том, что информант
согласен признаться в существовании в его прошлом такого факта,
хотя у него может и не быть охоты о нем рассказывать. Но, раз
скомпрометировав себя признанием, он обнаруживает, что ему весьма
трудно избежать подробного рассказа, когда после небольшой паузы
его спрашивают: «Что же произошло?» Ведь иначе его можно
заподозрить во лжи.
122

рых и анонимных интервью с работниками трех крупных,
четко стратифицированных магазинов (Лабов 1966а,
63—87). Записывать данные было легко, поскольку
изучалась всего одна переменная: поствокальное (г) в выражении
Fourth floor «пятый этаж». Источник ошибок в этом
обследовании был в точности дополнительным по отношению
к случаю обзорных интервью: демографические
характеристики испытуемых были весьма приблизительными, зато
отсутствовало искажающее воздействие ситуации интервью.
Испытуемые не считали, что их интервьюируют или что над
ними ведутся наблюдения и что имеют место беседы, чем
бы то ни было отличающиеся от обычных. Впоследствии
проводились и другие исследования по этой методике
с целью получения информации разного рода от
стратифицированных групп населения.
Несистематические наблюдения. При всех
исследованиях такого типа существенно знать, действительно ли
полученные данные относятся к фундаментальной,
систематической спонтанной форме языка. Несистематическое
скрытое наблюдение речи в различных стратегических
точках может многое сказать исследователю о том, насколько
он в этом преуспел. Можно зафиксировать ряд постоянных
и переменных характеристик речи для большого числа
людей в таких общественных местах, как поезда, автобусы,
закусочные, очереди за билетами, зоопарки — повсюду,
где собирается достаточное число членов одного речевого
коллектива и где их речь естественно и легко может быть
услышана другими. В этой наблюдательской ситуации
заключено много конструктивных недостатков —
громогласные и малообразованные говорящие, например, получают
значительное преимущество. Но как корректив к
недостаткам ситуации интервью эти данные могут оказаться весьма
ценными.
Средства массовой информации. Некоторые
систематические данные возможно получить также из радио- и
телепередач, хотя здесь отбор и стилистические ограничения
обычно довольно строги. В последние годы нами проведено
много прямых интервью на месте стихийных бедствий, где
говорящие находятся под слишком сильным влиянием
происходящего, чтобы следить за своей речью. Тематические
встречи и беседы, речи по разным поводам могут дать нам
хороший поперечный срез населения, но здесь стиль еще
более официален, чем в случае интервью с глазу на глаз.
123

Официальная речь в ряду других речевых стилей.
Сравнительно легко проследить весь диапазон стилей,
используемых говорящим, вплоть до его официального участка,
где речи уделяется больше внимания. Много вопросов
естественно возникает по поводу более отчетливой речи
(например, что такое речь вообще?). В большинстве
городских исследований, проведенных до сих пор, для изучения
фонологических вариаций использовалось чтение текста,
В целом языковые переменные обнаруживают заметный
сдвиг при переходе от форм, произнесение которых
сознательно провоцируется экспериментатором, к
непринужденному чтению текстов. Можно получить широкую
стилистическую гамму даже в пределах типов чтения текста. Хорошо
написанный и хорошо звучащий текст на местные или
молодежные темы даст гораздо менее официальную речь, чем
список изолированных слов. Минимальные пары могут быть
включены в подобный текст таким способом, чтобы
говорящий не заметил контраста; его произношение в этом случае
можно будет сравнить с тем, как он читает изолированные
минимальные пары, где его внимание специально
привлечено к исследуемой переменной и ее смыслоразличительной
роли. Минимальную пару god~guard можно
пронаблюдать в отрывке вроде ...I told him to ask a subway guard.
My god! I thought, that's one sure way to get lost in New
York City. («Я посоветовал ему обратиться к дежурному по
станции (метро). Господи! Я думал, это единственный
верный способ заблудиться в Нью-Йорке.») Далее, god и
guard можно включить в длинный список вместе с другими
словами. Наконец, говорящего можно попросить
произнести эти два слова и затем сказать, одинаково они звучат
для него или нет. Мы получаем, таким образом, пять
стилистических уровней для изучения поствокального (r):
a) непринужденная речь
b) отчетливая речь
c) чтение письменного текста
d) списки слоз
e) минимальные пары.
В работах Левин и Кроккет 1966 и Э н ш е н
1969 йрименен другой метод для расширения
стилистического диапазона чтения. В предложениях с нужными
переменными в некоторых местах оставлялись пропуски,
которые информант должен был заполнять конкретным
лексическим материалом при чтении — это отвлекало его внима-
124

ние от переменных. При чтении таких текстов [г]
произносился реже, чем в случае изолированных слов.
Некоторые формальные тесты не требуют чтения от
испытуемого. Полезную информацию дают тесты на
восприятие по форме АВХ: в случае полного исчезновения
фонологических различий говорящий не в состоянии на слух
определить, к чему ближе X — к А или к В; но, когда
переменные подчиняются действию правил и фонологическое
различие исчезает не полностью, говорящему частично
удается обнаружить эту разницу. Удивительно большое
количество грамматической информации можно получить
в тестах на повторение от испытуемых старших возрастов.
Психолингвисты уже давно применяют эти тесты на
повторение к детям от 2 до 5 лет, но, к нашему удивлению, мы
обнаружили, что у носителей нестандартных диалектов
10—17 лет форму таких повторений определяют глубинные
грамматические правила. Носители нестандартного
английского языка негров без труда повторяли в точности длинные
предложения, принадлежащие к их собственной
грамматической системе, но многие предложения стандартного
английского языка они выдавали обратно в диалектной форме
(Лабов и др. 1968, 3.9)19.
Некоторое число тестов было разработано для
выделения социальных установок говорящего по отношению к
языку и определения социальной информации, которую несут
диалектные формы. Можно проиграть магнитофонные
записи речи «типичных» говорящих и попросить испытуемых
определить их этнический субстрат, расу, общественный
класс (Лабов и др. 1968, 4.4; Браун 1969). Данный
метод позволяет узнать, могут ли испытуемые получить эту
социальную информацию из речи, но не показывает, откуда
эта информация извлекается конкретно — из
грамматических, фонологических, интонационных или тембровых
особенностей записанного образца. Тесты на субъективную
реакцию позволяют отделить языковые переменные от
личностных факторов. Согласно методу «подобранных масок»,
применявшемуся Лэмбертом и его учениками (Лэмберт
1968), испытуемому предлагается серия магнитофонных
записей речи одного и того же лица, говорящего на различ-
19 Впоследствии эти наблюдения были подтверждены более
широкими тестами среди школьников, в которых отношение испытуемого
к родному диалекту не было хорошо известно.
125

ных языках или диалектах. Испытуемого просят вынести
суждение о личности говорящего. Поскольку ему не
известно, как он оценивал этого говорящего ранее,
испытуемый бессознательно переносит свои социальные установки
по отношению к языку на суждение о честности,
надежности, уме говорящего и т. п. В наших собственных тестах
на субъективную реакцию (Лабов 1966а, 405—450;
Лабов и др. 1968, 4.6) прослушивались говорящие,
которые читали предложения с принципиальными
различиями в значениях исследуемой языковой переменной.
Оценка испытуемым социальной значимости этой
переменной определялась по его ответу на специально подобранные
вопросы вроде: «Каков самый высокий пост, который мог бы
занять этот человек, говоря таким образом?» или «Каковы
его шансы одержать верх в уличной драке?».
Установки говорящего по отношению к устойчивым
языковым переменным можно выявить также с помощью
тестов самооценки. Отвечая на вопрос, какая из
предложенных форм характерна для его собственной речи,
говорящий выбирает форму, отвечающую его представлениям
о том, что «правильно» или «престижно», а не ту, которую
он действительно употребляет. Как и в прочих случаях,
данные тестов такого рода нельзя интерпретировать без
знания фактических речевых моделей испытуемого.
Осознание говорящими наличия осуждаемых обществом,
хотя и не являющихся неправильными, социальных
вариантов можно выявить с помощью тестов на исправление
ошибок, предлагая им исправлять ошибки в предложениях,
отклоняющихся от школьных образцов (Лабов и др.
1968, 4.4). Почти невозможно, однако, получить
интерпретируемые результаты при тестах обратного порядка (тесты
диалектного исправления), когда испытуемому
предлагается исправить престижные стандартные формы на
нестандартные диалектные. Влияние ситуации теста
проявляется в том, что испытуемый не может точно воспринять
нестандартные правила. Имеются некоторые свидетельства
в пользу того, что нормы аудиомоторного контроля,
определяющие производство нестандартных форм в детстве,
заменяются впоследствии престижными нормами, так что
большинство говорящих вообще не может сосредоточить свое
внимание на нестандартных правилах. Эти результаты
согласуются с одной важной аксиомой Диалектного
Смещения: во всех случаях, когда подчиненный диалект находится
126

в соприкосновении с вышестоящим диалектом, ответы,
Данные в любой официальной ситуации тестирования,
обнаруживают сдвиг от подчиненного диалекта к вышестоящему
в хаотичной и беспорядочной форме. Термины
«подчиненный» и «вышестоящий» обозначают здесь любое
иерархическое социальное противопоставление типа «осуждаемый» —
«престижный». Некоторые лингвисты надеются, что в
результате «обучения» информанта в ходе работы с ним
возможно снизить этот эффект и постепенно добиться ответов,
характеризующих чистый диалект. Но это иллюзия. Вместо
этого испытуемый может использовать свое знание
престижных форм речи для того, чтобы избегать произнесения
диалектных форм, совпадающих или близких к стандарту, и
произносить только стереотипные формы, которые суть
просто собрание «наиболее отличающихся» или
«наихудших» типов предложений. Говорящие, имевшие прежде
широкий контакт с вышестоящей формой речи, теряют
поддающееся учету чувство своего родного диалекта20.
Есть и другое основание не доверять данным о
нестандартном диалекте, полученным от «обученного» информанта.
Исследователь говорит обычно на стандартном
вышестоящем диалекте, который оказывается, таким образом,
доминирующим в диалогической ситуации интервью.
Способность информанта обучаться языкам никуда не исчезает,
и есть свидетельства того, что его грамматические правила
испытывают сильное влияние стандарта в течение всего
времени извлечения данных 21.
Лишь очень редко встречаются информанты, которые,
как кажется, обладают почти полным иммунитетом к
«коррекции» этого рода,— они как будто имеют прямой доступ
к своей интуиции, несмотря на знание стандартного
диалекта. Важная задача психолингвистов — выяснить
другие черты, которые сопровождают или определяют такой
20 Это очевидно в случае детей. Нельзя спрашивать маленького
ребенка, правильно ли построено произнесенное им нестандартное
предложение, как нельзя и просить взрослого восстановить грамматику
его детства. В целом можно утверждать, что овладение набором правил,
тесно связанным с более ранним набором, делает невозможной
реконструкцию прежнего положения.
21 Нащ помощник по полевой работе в южной части центрального
Гарлема Джон Льюис сам испытал сильный стилевой сдвиг
интересующих нас нестандартных переменных между тем временем, когда он
впервые подвергся интервьюированию (1965), и тем, когда он сам стал
интервьюировать других (1967).
127

тип поведения, с тем чтобы можно было сознательно
отбирать таких «идеальных» информантов. Тем не менее всегда
необходимо контролировать ответы информанта,
сопоставляя их с другими данными о его родном диалекте, чтобы
быть уверенными, что он действительно имеет доступ
к исконным правилам своего родного языка. Для оценки
этих данных необходимо заранее знать правила данного
диалекта, извлекая их из прямого наблюдения над
непринужденной речью. Однако эта процедура не является
движением по кругу, поскольку, если мы доверяем
интроспекции «иммунного» информанта, мы можем получить
существенные данные о формах, которые слишком редки, чтобы их
можно было обнаружить в сколь угодно большом корпусе
непринужденной речи. Насколько велик риск
экстраполяции наблюдаемой устойчивости обычных форм на
ненаблюдаемую устойчивость редких форм, остается под вопросом.
Все эти соображения не обязательно найдут применение
в работе лингвистов, исследующих тот или иной язык через
посредство промежуточного языка, социально не
маркированного относительно языка-объекта 22. Лингвист, впервые
берущийся за какой-либо язык, обычно работает с
двуязычными информантами, которые могут даже не слишком
хорошо владеть языком-объектом. Эти предварительные
шаги в формальном извлечении, разумеется, совершенно
необходимы для тщательного исследования языка в его
социальном контексте. Хороший лингвист может пойти
дальше и получить свои лучшие данные из записей речи
носителей языка между собой — это аналог упомянутых
выше групповых собеседований. Изучать язык в его
социальном контексте можно лишь тогда, когда язык уже
«известен» и исследователь понимает быструю разговорную
речь. Когда лингвист-антрополог вступает в эту более
высокую фазу исследования, начинает действовать аксиома
диалектного расслоения, поскольку неизбежно должны
существовать стилистические уровни, которые ему
потребуется различать.
Хотя можно узнать кое-что существенное, работая
с двуязычными информантами, вряд ли то же можно ска-
22 В начале своей работы над лаху, лоло-бирманским языком
Таиланда и Бирмы, Дж. Матисов использовал двуязычного
информанта, знавшего английский. Он считает, что, если бы вторым был
язык более близкий к изучаемому, например таи, данные
искажались бы сильнее.
128

зать о «двудиалектных» информантах, если таковые
действительно существуют. Нам еще ни разу не встретился
нестандартный говорящий, который бы хорошо владел
стандартным языком и при этом не утратил хорошего владения
родным диалектом. Диалектные различия зависят от правил
поверхностного уровня, выступающих как частные
уточнения и расширения контекстных условий и т. п.
Представляется, что эти условия должны взаимодействовать друг
с другом, и, хотя может казаться, что испытуемый говорит
на родном диалекте, внимательное изучение его речи
показывает, что его грамматика находится под сильным
влиянием стандарта. Иногда ему удается убедить слушателей,
что он разговаривает на диалекте, однако это впечатление
достигается, по-видимому, с помощью небольшого числа
беспорядочных и сильно маркированных сигналов 23.
В любом речевом обществе есть говорящие, более
других осведомленные о престижных нормах речи, чье
поведение в большей мере определяется внешними стандартами
превосходства. У них наблюдается более сильный стилевой
сдвиг, чем у тех, кому не известны подобные стандарты.
Эта особенность может быть измерена с помощью теста на
языковую неуверенность. По особому списку социально
маркированных вариантов субъекту предлагают указать,
которая из двух форм правильна, а затем — какую он
употребляет сам. Показатель языковой неуверенности — просто
количество пар, для которых ответы оказываются
различными в первом и во втором случае, то есть степень, до
которой говорящий признает внешние стандарты правильности
речи, отличные от своих собственных (Лабов 1966а,
474—480).
2. Разрешение проблем, возникающих
при исследовании языковой структуры
В этом разделе обсуждаются некоторые проблемы
языковой структуры, возникшие при изучении нестандартного
английского языка американских негров,— это проблемы,
23 Способы, которыми пользуются такие информанты, чтобы
убедить слушателей, что они говорят на диалекте,— важная проблема
социолингвистического исследования. Образованные руководители
негритянских общин в Соединенных Штатах дают многочисленные
примеры этого феномена.
5 4^641
129

касающиеся глубинных правил и глубинных элементов, на
которые они действуют. В рамках абстрактного изучения
языковых возможностей эти проблемы разрешимы лишь
отчасти. Данные, получаемые при изучении речи в ее
социальном контексте с помощью вышеизложенной методики,
будут использованы для достижения того, что
представляется нам радикальным решением этих проблем.
Всякое такое решение подтверждается согласием
данных, полученных различными путями. В наших
собственных исследованиях мы имеем параллельные данные от
шести различных социально однородных групп
подростков — носителей нестандартного английского языка негров
(далее сокращенно HAH), от нескольких взрослых групп
и множество пробных выборок, полученных в других
городах. Независимое подтверждение по каждой из этих
проблем получено в работе Уолфрэма в Детройте, проводившейся
другими исследователями и на совершенно иных группах
населения (Уолфрэм 1969). Это регулярное совпадение
данных совершенно разных исследований служит решающим
доводом в пользу того, что наши решения верны.
1. Упрощение групп согласных и суффикс прошедшего
времени. Как было отмечено выше, HAH обнаруживает
отчетливую модель упрощения групп согласных на конце
слова. Слова, оканчивающиеся в стандартном английском
(далее сокращенно CA) на группу согласных на -t, -d 24,
в HAH имеют только первую согласную. Так, bold, find
и fist часто произносятся как ЬоГ, fin' и fis*. Возникает
вопрос: в самом ли деле это упрощение групп согласных
или эти конечные согласные просто отсутствуют в HAH?
Существование форм множественного числа типа lisses
вместо lists говорит о том, что в основе некоторых из таких
слов лежат формы без t. Подобная острая постановка
вопроса возможна лишь после проведения ряда
предварительных исследований, позволяющих определить переменные
так, как это сделано здесь. Изложим вкратце рассуждение,
опубликованное в подробностях в работе: Лабов и др.
1968, 3.2. Когда переменные надлежащим образом
определены, любой небольшой отрезок речи носителя или группы
носителей HAH свидетельствует о том, что:
24 Как указывает Уолфрэм, упрощаются лишь сочетания, имеющие
однородную глухость (звонкость). Такие слова, как jump, belt и else,
под эту схему не подходят.
130

(a) He существует говорящих, у которых никогда не
бывает подобных стечений согласных; но нет и таких, у
которых они всегда сохраняются: HAH внутренне присуще
варьирование.
(b) У всякого говорящего и во всякой группе говорящих
вторая согласная исчезает чаще, если следующее слово
начинается с согласной, а не с гласной. Регулярное
воздействие последующей гласной характеризует и другие
фонологические правила: во многих диалектах она ограничивает
вокализацию конечных г, 1 и носовых согласных.
(c) Гиперкоррекция незначительна или отсутствует
вовсе: так, на конце слов не появляются -t, -d в
непредусмотренных правилами случаях (mold вместо mole, lipt
вместо lip).
Эти факты говорят о том, что в глубинных формах таких
слов, как act, bold или find, имеется стечение согласных,
последняя из которых уничтожается действием
переменного правила. В используемой нами формальной системе
представления этого процесса факт (с) легко описать,
внеся в словарь правильные глубинные формы. Факт (а)
учитывается путем объявления правила опущения
согласной факультативным. Но вот факт (b) в обычных терминах
порождающей грамматики представить оказывается
невозможным. Если написать
t, d —(0)/С ##(~V), (10)
это будет означать, что t или d опускается факультативно
на конце слова после согласной, если следующее слово не
начинается с гласной. Это правило хорошо выдерживается
в разговорной речи многих говорящих-среднего класса,
которые часто произносят firs' thing «первым делом» или
las' month «в прошлом месяце», но не firs' of all «прежде
всего» или las' October «в октябре прошлого года». Но
правило (10) совершенно не годится для нестандартных
диалектов, где в 30—50% случаев упрощение все-таки
происходит и при наличии гласной в начале следующего
слова. Поскольку вопрос о существовании фонологической
обусловленности является решающим фактором при
определении природы этого правила, представляется
существенным, чтобы в нашем формальном представлении правил
этот факт нашел отражение. Мы достигаем этого, вводя
в каждое правило коэффициент ф, обозначающий отношение
числа случаев, в которых правило действительно срабаты-
5*
131

вает, к числу всех случаев, когда оно вообще применимо.
В случае категорического постоянного правила ф=1,
в случае переменного правила ф=1—к0, где к0 обозначает
некоторое ограничение на действие правила. Если
следующее слово не начинается с гласной, создаются
благоприятные условия для действия правила и к0 уменьшается на
величину klf меньшую, чем к0, и тогда ф=1—(k0—а^),
где а — положительная величина, если следующая фонема
не гласная, и отрицательная — в противном случае. Такая
интерпретация правила опущения -t, -d осуществляется
автоматически, если записать его в форме
t, d —(ф)/С ##a(~V) (11)
Такая формулировка правила оказывается вполне
удовлетворительной для многих диалектов белых американцев,
где говорящие могут в некоторых случаях произнести
firs' of all. Однако оно применимо лишь к сочетаниям
согласных вида СС, не разделенным границей морфем; оно
не применимо к случаям вроде passed [pœst] или rolled
[rold] с сочетаниями вида С # С, где последняя согласная
обозначает прошедшее время. В HAH подобные сочетания
также упрощаются. Это обстоятельство можно отобразить,
введя в правило в качестве факультативного условия знак
морфемной границы.
t,d-*(0)/C(#) ##a(~V) (12)
Это странная ситуация, поскольку, если согласная
исчезает, все регулярные глаголы лишаются сигнала
прошедшего времени2б. Возникает вопрос, существует ли
вообще граница # в HAH: входит ли в «знание языка»
в любом разумном понимании этого термина информация
о том, что сочетание [-st] в passed обозначает прошедшее
время? Грамматическое обследование, проведенное нами
в групповых беседах и индивидуальных интервью,
показывает, что для всех групп и для всех лиц действительны
следующие факты:
25 Всякий раз, когда опускаемая согласная представляет собой
полную морфему, действие последующей гласной препятствует
носителю языка восстанавливать глубинную форму. Ибо, даже если [t]
сохраняется в I passed Edith «Я прошел мимо Эдит», это не помогает
нам судить о том, имеется ли сигнал -ed в I passed Mike «Я прошел мимо
Майка». Для одноморфемных сочетаний типа fist и т. п. такое
чередование не позволяет определить глубинную форму слова.
132

(a) Нет говорящих, которые всегда опускают -ed в этих
сочетаниях, и нет таких, которые никогда не делают этого.
(b) Вместе с тем это опущение обусловлено и
фонологически: последующая гласная в большой степени
способствует сохранению группы согласных.
(c) В любом фонологическом окружении стечения
согласных в формах прошедшего времени упрощаются реже,
чем в случае одноморфемных сочетаний.
(d) Гиперкоррекция отсутствует: окончание -ed не
возникает вопреки правилам там, где ожидается настоящее
время.
Для любых отрезков речи, даже умеренной длины, мы
обнаружили, таким образом, следующее соотношение:
Одноморфемные Прошедшее время
Рис. 1.
Если распределить сочетания с -t, -d по этим четырем
классам, оказывается, что во всех случаях сочетания
упрощаются реже, если они входят в состав прошедшего
времени или стоят перед гласной. Соотношение это проявляет
замечательную устойчивость: оно выполняется для любого
лица и для любой группы. Таким образом, ограничения на
действие правила можно учесть, если записать его в
следующем виде:
t,d-*(0)C-ß(#) ##a(~V), (13)
где подразумевается, что ф=1—(k0-—alq—ßk2). В этом
случае а, коэффициент, отражающий влияние последующей
гласной, больше коэффициента ß, отражающего граммати-
133

ческие ограничения. Но когда говорящий становится
старше или начинает говорить более официально, влияние
грамматического окружения возрастает — вплоть до того,
что а и ß меняются местами. Эта смена порядка важности
ограничений представляет собой одну из элементарных
форм языкового изменения, как генетических, так и
диахронических. Таков один из самых важных мотивов
введения переменных ограничений в нашу запись
грамматических правил, ибо у нас нет другого способа формально
учесть этот фундаментальный аспект эволюции языка.
Существование варьирования само по себе еще не
говорит о том, что переменный элемент действительно
присутствует в нашей глубинной грамматике. Например,
морфема третьего лица единственного числа -s также выступает
нерегулярно в сочетаниях HAH: Не works, в
противоположность Не work. Но в отличие от случая -t, -d наше
грамматическое обследование установило следующие факты:
(a) Существуют говорящие, у которых это окончание
вообще не наблюдается в речи, даже в полном стиле, у
других же проявляются широкие колебания в употреблении -s.
(b) Не существует общего фонологического процесса,
действующего на группы согласных в окончаниях на -s
или -Z, ибо множественное число в HAH почти не
подвергается разрушению.
(c) Последующая гласная не способствует сохранению
-s в третьем лице единственного числа. Если оно вообще
употребляется, -s перед гласной выступает реже.
(d) Гиперкоррекция весьма значительна: -s появляется
непредсказуемым образом в других лицах и числах (We
works there «~ Мы работает там») и даже в неличных
формах (Не can gets hurt «~Он может ушибается»).
Материалы формальных тестов дают многообразные
подтверждения вышеизложенного анализа. Тесты на
повторение, тесты на восприятие и тесты на понимание показывают,
что суффикс -ed легко производится носителями HAH всех
возрастов, равно как и суффикс -s в качестве показателя
множественного числа; что же касается -s в значении
третьего лица единственного числа, все информанты
испытывают большие затруднения в его восприятии, надежном
производстве и понимании 26.
26 Последняя работа Джейн Торри с детьми младшего возраста
в южной части центрального Гарлема показывает, чго окончание 3-го
лица единственного числа -$ может использоваться как сигнал настоя-
134

Независимыми исследованиями Уолфрэма в Детройте
обнаружены в точности те же самые факты. В табл. 1
представлены процентные доли упрощения сочетаний с -t, -d
в четырех характерных окружениях для трех социальных
классов взрослых и четырех однородных групп подростков
Таблица 1
Сопоставление нью-йоркских и детройтских данных об ограничениях
при упрощении сочетаний на -t, -d в негритянской речевой общности
Нью-Йорк
Детройт
Взрослые

Подростки
Средний класс
Рабочий
класс
Верхний
слой
Нижний
слой
«Буревестники»
(10—13)
«Асы» (10—13)
«Кобры» (12—17)
«Ракеты» (12—17)
Средний
класс
Рабочий
класс
Верхний
слой
Нижний
слой
Верхний
слой
Нижний
слой
Процент упрощений
одноморфем-
ные сочетания
-К
60
90
89
91
98
97
90
79
87
94
97
—V
28
40
40
59
64
76
49
23
43
65
72
сочетания в
формах
прошедшего времени
—К
19
19
47
74
85
73
44
49
62
73
76
—V
04
09
32
24
43
15
09
07
13
24
34
Заимствовано из: 1. Лабов и д р. 1968, Табл. 3—9.
2. Уолфрэм 1969, Рис. 7 и 9.
щего времени, а не для различения единственного и множественного
числа, как, например, в The cat splashes vs. The cats splash.
135

в Нью-Йорке и для четырех социальных классов в
Детройте 27.
Из таблицы видно, что для каждой группы выполняется
соотношение, показанное на рис. 1. Цифры в столбце 1
выше, чем в столбце 2, а в столбце 3 выше, чем в столбце
4,— в этом проявляется влияние последующей гласной.
Столбец 1 дает более высокие значения, чем столбец 3, и
столбец 2 — чем столбец 4,— в этом обнаруживается
действие границы морфемы прошедшего времени. Взглянув на
этот материал, любой изощренный статистик сразу поймет,
что проверка значимости здесь бесполезна. Исходные
данные приведены в форме, позволяющей при желании
провести статистический анализ, однако очевидно, что, даже
если бы в конкретном случае цифры оказались ниже уровня
значимости, совпадение результатов стольких независимых
событий дает нам степень надежности, которой не знает
большинство социологических и психологических
исследований. Сказанное в равной мере относится и к другим
данным, приводимым ниже.
Подтверждение нью-йоркских результатов данными
Детройта по выпадению -t, -d не оставляет никаких сомнений
относительно существования глубинных форм на -ed в HAH
и относительно природы действующего здесь правила.
Контраст между -ed и суффиксом третьего лица
единственного числа -s также прослеживается в данных детройтских
исследований достаточно ясно (Уолфрэм 1969, 161
и сл.). Поскольку материалы Уолфрэма не включают
групповых собеседований и непринужденной речи, нельзя
обнаружить нижний уровень для суффикса третьего лица
единственного числа -s, как было указано в пункте (а). Но (b)
отсутствие общего фонологического процесса,
воздействующего на -s, -Z, видно ясно, не говоря уже о том, что другие
окончания сохраняются, суффикс третьего лица
единственного числа -s отсутствует одинаково часто как после глаго-
27 Приводимые данные относятся к индивидуальным интервью
в Нью-Йорке и Детройте. Соотношения рис. 1 сохраняются для
групповых собеседований в Нью-Йорке с грамматическим ограничением на
верхнем уровне. Детройтские цифры не вполне сопоставимы с нью-
йоркскими по другим причинам: (1), В детройтских интервью ни в одной
возрастной группе не различалась непринужденная и отчетливая речь,
тогда как в Нью-Йорке интервью со взрослыми фиксируют эти стили
по отдельности. (В табл. 1 приведены значения второго стиля.) (2).
Конечные позиции в Нью-Йорке введены в контекст — К, а в Детройте —
в контекст —V (то есть неконсонантный).
136

лов на гласную, так и после глаголов на согласную. Точно
так же (с) не наблюдается заметного влияния последующей
гласной на сохранение -s: наоборот, этот суффикс налицо
в 38% случаев перед согласной и лишь в 33% случаев —
перед гласной. И наконец, (d) Уолфрэм отмечает частую,
но нерегулярную гиперкоррекцию, когда -s появляется
в других лицах и неличных формах. Из этих частных
примеров видно, насколько точно, даже в деталях, совпадают
данные исследований в Нью-Йорке и Детройте, и это
позволяет нам с уверенностью постулировать и переменное
и обязательное правило.
Является ли варьирование внутренне присущим системе?
Прежде чем идти дальше, необходимо рассмотреть
возможность того, что нам не удалось выделить базовый диалект.
Ведь даже в беспорядочных и ненаправляемых групповых
собеседованиях с подростками может проявиться влияние
наблюдателя, результатом которого окажутся несколько
неупрощенных сочетаний согласных. Может также
случиться, что десятилетние дети в своей самой
непринужденной речи уже начали смешивать диалект со стандартным
английским языком, и для выделения их родного диалекта
в чистом виде нам необходимо обратиться к детям моложе
десяти лет. Два факта заставляют нас считать эту
возможность неправдоподобной. Во-первых, при работе с детьми
младших возрастов мы не обнаружили в их речи никакого
повышения однородности по сравнению со старшими 28.
Во-вторых, мы уже отмечали, что систематический характер
выпадения -t, -d делает в высшей степени вероятным
предположение, что эти согласные присутствуют в глубинном
представлении. Имеется, однако, более важное
теоретическое основание постулировать переменное правило (13)
как правило, наиболее точно характеризующее базовый
диалект. Если бы глубинное правило в некой «чистой»
системе было обязательным правилом, роль которого
исчерпывается устранением всех финальных сочетаний
согласных на -t, -d, то оно тем самым устраняло бы и себя. Не
было бы основания постулировать форму bold в словаре
этого диалекта; вместо этого дети могли бы считать, что есть
28 Работа, проведенная Джейн Торри с детьми четырех-семи
лет в южной части центрального Гарлема, выявила ту же схему
варьирования для суффикса -ed и сочетаний с -t, -d, что и у старших детей,
и аналогичные модели для связки и согласования при отрицании,
о чем будет сказано ниже.
137

слово bole, и правило было бы просто не к чему применить;
то же можно было бы сказать и о rolled. Обязательное
правило устранило бы регулярное окончание прошедшего
времени 29.
Важно отметить, что в ходе эволюции языка изменения
действительно исчерпывают себя и переменные правила
становятся инвариантными. Когда это происходит, в языке
неизбежно должно возникнуть какое-то другое структурное
изменение, компенсирующее соответствующую потерю
информации. В подтверждение своей мысли я хотел бы
привести три примера таких драматических структурных
изменений.
(a) В некоторых креольских языках, сформировавшихся
на базе английского, фонологическое и грамматическое
упрощение почти свело на нет сочетания согласных, так
что флексия, как правило, полностью исчезла. В то время
как в HAH прошедшее время регулярно сохраняется в
неправильных глаголах (give—gave, keep—kep\ tell—toi'), a
появление -ed в rolled регулируется переменным правилом,
английский язык Тринидада и креольский язык Ямайки
используют в простом прошедшем неизменные простые
формы roll, give, keep, tell. Как в таком случае прошедшее
время отличают от настоящего? На Тринидаде
употребляется вспомогательный глагол do, так что теперь настоящее
время стало маркированной формой: Не does give «он дает»
в отличие от прошедшего времени Не give «он дал»
(Соломон 1966).
(b) В английских диалектах Шотландии исчезновение
-t, -d после глухих взрывных согласных стало обязательным,
так что регулярно вместо act появляется ас', а вместо apt —
ар\ То же правило должно было бы уничтожить показатель
прошедшего времени в liked и stopped. Однако обобщенное
правило эпентезы предотвращает стечение согласных в этой
морфеме, и мы имеем [laikit] и [stapit] для liked и stopped
(Грант и Диксон 1921).
(c) В истории французского языка было звуковое
изменение, которое, двигаясь с севера на юг, уничтожило
конечные -р, -t, -к и -s. Когда конечное -s исчезло в боль-
29 Так было бы и в том случае, если бы данное правило было
контекстно обусловлено и не действовало бы перед гласными. Как
отмечалось выше в примечании 25, восстановить глубинную форму
невозможно, если морфема исчезает полностью в большинстве позиций.
138

шинстве диалектов, последние лишились тем самым
нормального способа различения единственного и
множественного числа в существительных, прилагательных и
артиклях. Так, артикль единственного числа 1а перестал
отличаться от артикля множественного числа las, за
исключением тех случаев, когда за ним следует гласная. Как
правило, при радикальных изменениях форм множественного
числа различие единственного — множественного числа
сохранялось. «Atlas linguistique de France» показывает, что
в одной из областей юга Центральной Франции, вблизи
южной границы падения конечного -s, зародилось иное
звуковое изменение: безударное а стало превращаться в о.
В обычных условиях это изменение происходило в формах
как единственного, так и множественного числа. Но в
обширной местности к северу от этой области, там, где -s
исчезло, закон видоизменился таким образом, что а
переходило в о только в единственном числе, чем создавалось
противопоставление 1о (ед. число) — 1а (мн. число). Это
существенное обстоятельство, обнаруженное недавно Дороти
Эккерт (Эккерт 1969), имеет первостепенный интерес,
так как показывает влияние грамматических функций,
подчиняющихся потребностям общения, на звуковые
изменения. Для наших рассуждений важно также, что
компенсирующая модификация закона а->о имеет место лишь там,
где исчезновение -s стало неизменным и обязательным
правилом. В зоне, где судьба конечного -s была
неопределенной, указанное компенсационное воздействие на правило
а-+о отсутствует. Это означает, что, если переменное
правило достаточно регулярно, оно дает людям, овладевающим
языком, ту информацию, которая необходима, чтобы
сохранить основные различения и глубинные формы.
Если бы в упомянутой зоне были проведены
социолингвистические исследования переменной -s, мы, без
сомнения, обнаружили бы переменное правило типа (13).
Диалектологи не описали сколько-нибудь детально падение
конечного -s на французской территории. Однако подобное
переменное правило для испанского языка Пуэрто-Рико
было исследовано Роксаной Ma и Элеонорой Герасимчук
(Фишман и др., 689—703). Ими были обнаружены
регулярные модели переменных ограничений, подобные
тем, что были описаны нами выше для -t, -d : (1) сложная
модель грамматических ограничений: в артиклях -s
сохраняется чаще всего, в глаголах — реже, а в существитель-
139

ных (множественное число) — наименее часто; (2)
фонологическое ограничение, в силу которого отпадение
происходит перед гласными реже, чем перед согласными; (3)
регулярная модель стилевого сдвига: возрастающая
официальность затрудняет применение правила. Правило
осложняется промежуточной формой [h], однако сама форма
пуэрто-риканского правила s->h ->0, очевидно, в точности
соответствует французской s->0.
Мы приходим к выводу, что варьирование, подобное
вышеописанным случаям отпадения -t, -d, не является
результатом беспорядочного смешения диалектов, но,
напротив, представляет собой неотъемлемое и регулярное
свойство системы. Однако статус переменных правил
в грамматике может быть подвергнут сомнению с другой
точки зрения: с ними связана фундаментальная асимметрия
производства и восприятия речи. Несомненно, именно
осознание говорящим суффикса прошедшего времени
проявляется в том, что сочетания с -ed упрощаются реже других
(причем сохранность -ed, по-видимому, тем выше, чем
большую смысловую нагрузку этот суффикс несет в данном
контексте). Слушателю же необходимо знать только,
факультативно -ed или нет, поскольку всякий сигнал
прошедшего времени он распознает как таковой по мере его
восприятия. (Есть серьезные основания считать, что слушатель
способен реагировать и действительно реагирует на частоту,
однако вряд ли удалось бы связать эту способность с
грамматической функцией прошедшего времени; подобные
реакции, по-видимому, зависят от общей социолингвистической
характеристики говорящего.) Несомненно только одно:
переменные правила — правила производства речи. И
наоборот, не ясно, является ли симметрия производства и
восприятия хорошо обоснованным допущением
относительно структуры языка или даже просто достижимой целью
теоретических построений. Как бы ни были привлекательны
последние возможности, ныне существуют серьезные
основания сомневаться в справедливости подобных допущений.
В серии тестов на повторение среди носителей HAH 14—17
лет мы обнаружили, что такие предложения, как I asked
him if he did it «Я спросил его, сделал ли он это»,
принимают при немедленном повторении вид I axed him did
he do it. Смысл предложения здесь схвачен абсолютно
верно, но воспроизводится оно автоматически по правилам
HAH. Очевидно, что существует глубокая асимметрия
140

между восприятием (CA или HAH, безразлично) и
производством (только HAH).
Можно, наконец, возражать против переменных правил
на том основании, что они суть правила речевой практики.
Я думаю, что такая позиция совершенно бесплодна, ибо то
же самое можно сказать о большинстве наших
трансформационных и фонологических правил. Экстрапозиция,
перестройки, связанные с введением в предложение
вопросительных слов, адвербиальная постпозиция и т. п.— все это
средства облегчить линеаризацию имеющихся на входе
синтаксических структур, устраняющие разрывности и
левые вставки, координирующие элементы и
приспосабливающие их друг к другу, так, чтобы сделать «производство»
предложения возможно более легким.
Способность людей воспринимать, запоминать и
понимать правила с переменными ограничениями, несомненно,
является важным аспектом их языковой компетенции, или
langue. Но никто не имеет ясного представления о своей
компетенции, и науке не известны также интуитивные
суждения, которые позволяют получить к ней доступ.
Напротив, наивные представления о речевом поведении — своем
собственном или других лиц — обыкновенно весьма
категоричны 30, и лишь тщательное исследование живого языка
в употреблении позволяет обнаружить существование этой
способности оперировать переменными правилами.
30 При наличии непрерывного диапазона частот в применении
некоторого правила, например «опущения g» в -ing, слушающие, по нашим
наблюдениям, реагируют на частоту дискретным образом. До некоторого
значения частоты они вовсе не замечают, что говорящий «пропускает
свои g»; после достижения определенного значения они начинают
считать, что он пропускает их всегда. Это верно и в отношении (th) и
(dh), правила употребления которых обсуждаются ниже, и любой
другой хорошо представленной языковой переменной. Подобная же
категоричность восприятия проявляется и в оценке того, как человек ведет
себя за столом («Она ест, как птичка; Он никогда не может вовремя
остановиться»), в домашнем хозяйстве («Она убирает день и ночь; там
пыль лежит таким слоем...»). Всякий раз, когда налицо значительные
социальные ценности и связанные с ними стандарты выполнения
социальных ролей, следует ожидать подобных категорических суждений.
Заметим все же, что даже эта резкая смена суждений требует от
наблюдателя некоторой (неосознаваемой) чувствительности к частоте.
Рассуждая теоретически, можно объяснить дело так, что каждое появление
маркированной формы порождает некое неосознанное ожидание,
которое живет в нас, будучи подкреплено в течение определенного
промежутка времени, и угасает без последствий в противном случае.
141

2. Опущение связки в HAH. Обратимся теперь к гораздо
более сложной проблеме — проблеме опущения связочного
и вспомогательного глагола is в HAH. В этом диалекте часто
приходится слышать такие предложения, как Не wild,
She out the game и He gon' try to get up, соответствующие
He is wild «он вне себя» She is out of the game «Она вышла
из игры», Не is going to try to get up «Он попытается
подняться». Аналоги таких предложений есть во многих
языках вроде русского, иврита или венгерского, где в
настоящем времени не употребляется связка; в английском
языке Ямайки или в креольском, где связка имеется только
перед субстантивным сочетанием (или локативом); в языке
маленьких детей, которые говорят That a lamb «Вот овечка»
и Mommy busy «Мамочка занята». Возникает вопрос,
принадлежит ли связка глубинному или поверхностному
уровню структуры HAH или нет; и если справедливо
первое, то происходит ли опущение связки на
морфологическом или на более низком фонологическом уровне правил?
Эти проблемы важны как для теоретической, так и для
прикладной лингвистики, поскольку от их решения зависит
понимание того, чем различаются диалекты одного языка
и как им следует обучать. Нижеследующие рассуждения
являются кратким изложением подробных публикаций:
Лабов 1969а, Лабов и др. 1968, 3.4.
(a) Прежде всего оказывается, что не существует
носителей HAH, которые бы всегда опускали связку, равно как
нет и таких, которые бы никогда не делали этого. В речи
каждого носителя HAH наблюдаются и полные, и
стяженные, и нулевые формы связки. Регулярность такого
речевого поведения и модели ограничений на переменные,
о которых речь пойдет ниже, показывают, что мы имеем дело
с переменным правилом в рамках системы HAH.
(b) Существуют синтаксические позиции, в которых
опущения не происходит никогда: в эллиптических
конструкциях (Не is too «он тоже»), при переносе подлежащего
к вопросительному слову (That's what he is «Вот он каков»),
В общем, оказывается, что всюду, где в CA возможно
стяжение, в HAH возможно опущение связки, и обратно: где
в CA невозможно стяжение, там в HAH невозможно
опущение.
(c) Эта связь между стяжением и опущением связки
приводит к необходимости исследования общих условий
стяжения в английском путем анализа наших собственных
142

интуитивных представлений в рамках порождающей
модели. Оказывается, что стяжение am, is, are, will, has, have,
had есть не что иное, как устранение начального шва (т. е.
звука [э]) перед единичной согласной в слове, содержащем
признак глагольного времени. За этот процесс, приводящий
к фразам He's here, I'm coming, You're there, I'll go, He's
got it и т. п., ответственны правила опущения начальных
глайдов и правило редукции гласных, превращающее
ненапряженные безударные гласные в ларингал шва.
Правило редукции гласных в свою очередь зависит от правил
расстановки ударений, которые, согласно Хомскому и Халле,
определяются синтаксисом поверхностной структуры
(Хомский и Халле 1968). Обнаруженная ими
конструкция трансформационного цикла в английской
фонологии находит в правилах стяжения свое независимое
подтверждение и фактические примеры.
(d) На связь опущения связки со стяжением указывает
также обнаруженная нами невозможность в HAH
опущения форм с напряженными гласными, не сводимыми к шва:
be, ain't, can't сохраняются. О том, что опущение —
фонологический процесс, свидетельствует и тот факт, что m
в I'm опускается редко: как правило, конечные носовые
в HAH не опускаются.
(e) Переменные правила, которым подчиняется стяжение
и опущение в HAH, обнаруживают ряд переменных
ограничений, зависящих от грамматического окружения.
Выполнению правила благоприятствует, например, то, что
предшествующая именная группа есть местоимение.
Последующие элементы грамматического окружения
ограничивают порядок применения правил (от наименее к
наиболее благоприятствуемому): именная часть сказуемого;
прилагательное или локатив; глагол; вспомогательное
выражение gonna перед глаголом. Если принять точку зрения, что
стяжение срабатывает первым, а опущение устраняет
уединенные согласные, оставшиеся после стяжения, то можно
видеть, что ограничения действуют одинаковым образом
в обоих правилах и что стяжение в HAH происходит по той
же модели, что и в прочих диалектах английского языка.
Наша уверенность в существовании двух отдельных правил
основана на том, что количественное воздействие указанных
грамматических окружений усиливается с опущением:
ограничения срабатывают дважды.
(f) Хотя ограничения, влияющие на стяжение и опуще
143

ние в HAH, одни и те же, фонологические воздействия
предшествующей гласной или согласной противоположны. При
стяжении правило хорошо действует в условиях, когда
подлежащее оканчивается на гласную; при опущении —
когда оно оканчивается на согласную. Эта
противоположность отвечает фонологическому различению между
стяжением и опущением, поскольку первое есть устранение
гласной, а второе — согласной, и в обоих случаях
изменение направлено в сторону получения структуры CVC.
Таким образом, мы приходим к выводу, что основные
формы правил стяжения и опущения для is суть:
Стяжение
~<*v["ft]##[^##[.^] <и
Опущение
-Ц:';»]##-**[-!а о«
Здесь, как и во многих других случаях, наши выводы
согласуются с высказанной Хомским общей точкой зрения,
что диалекты одного языка способны различаться в
правилах нижнего уровня и что поверхностные различия
значительнее возможных различий в глубинных структурах.
Рассмотренные обстоятельства должны существенно
повлиять на методы обучения носителей HAH стандартному
английскому языку. Если бы связка просто опускалась,
обучение следовало бы начинать с основной структуры
предложения S->NP+VP. Но поскольку отсутствие связи
обусловлено на нижнем уровне правилом опущения,
зависящим от стяжения, задача преподавателя — обучить
ученика читать и.писать стяженные формы, давая ему устные
упражнения в стяжении без опущения 31.
Настоящие выводы подтверждены некоторым числом
формальных тестов. Испытуемые без труда повторяли
фразы со связкой в тестах на имитацию (Лабов и др.
1968, 3.9); не слишком много проблем возникало у них
31 Учителя поправляют Не wild «Он вне себя», говоря: Не is wild
«Он действительно вне себя». Но если бы негритянский ребенок хотел
сказать Не is wild, он так бы и сказал, поскольку is, на которое падает
логическое ударение, никогда не редуцируется, не сокращается и не
опускается. Его фраза Не wild эквивалентна He's wild в CA.
144

и в ходе тестов на понимание 32. Эти результаты резко
контрастируют с тем, что касается -s — морфемы 3-го лица
единственного числа, которая не соотносима ни с каким
элементом грамматической структуры HAH.
Результаты Уолфрэма в Детройте дают поразительное
подтверждение абстрактных соотношений, описанных выше.
Переменные ограничения на опущение связки наблюдались
в Детройте в замечательно похожей форме. Цифры
Уолфрэма показывают для каждой подгруппы испытуемых то же
самое воздействие предшествующего местоимения; что
касается воздействия на опущение последующего
грамматического окружения, то и тут порядок оказывается тот же.
В табл. 2 сравниваются цифры по Нью-Йорку и Детройту,
касающиеся воздействия последующего грамматического
окружения на опущение is.
Таблица 2
Сходство результатов нью-йоркских и детройтских исследований,
касающихся воздействия последующего грамматического окружения
на опущение is в HAH при подлежащем-местоимении
Нью-Йорк
«Буревестники»
«Кобры»
«Ракеты»
Детройт
Рабочий класс
именной
группой
35
53
63
37
Процент опущений перед
прилаг.,
локативом
51
77
72
46
глаголом
74
80
78
50
gonna
91
100
95
79
Заимствовано из: Лабов и др. 1968, 3.4иУолфрэм 1969,211.
Необходимо подчеркнуть, что сравниваются не
абсолютные цифры. Соотношение между ними — вот тот
фундаментальный факт структуры, который нас интересует.
Абсолютный уровень, устанавливаемый при работе этих
правил (то есть начальное значение к0), определяется фак-
32 И здесь мы обнаруживаем из результатов Джейн Торри, что
полная форма связки более распространена у детей 4—7 лет, чем у
подростков.
145

торами социального контекста и общественного положения
(стиль, общественно-экономический класс, возрастная и
этническая группа), которые мы рассмотрим в разд. 3. Что
касается соотношений, обнаруживаемых переменными
ограничениями, то они неизменны почти для каждого лица,
группы или объединения в пределах субкультуры HAH. По
мере развития исследований языка в его социальном
контексте следует ожидать переноса внимания на соотношения
более высокого уровня между переменными; тогда,
возможно, понадобятся более точные количественные
формулировки.
3. Отрицательное согласование. В качестве третьего
примера анализа структуры языка в его социальном
контексте я рассмотрю проблему, возникающую в связи с
таким предложением:
It ain't no cat can't get in no coop. (16)
Эти слова сказал Спиди, вожак «кобр», на одном из
наших групповых собеседований, когда речь зашла о
голубятнях. Носители всякого другого диалекта английского
языка, кроме HAH, решили бы, что (16) означает: «Нет
такой кошки, которая бы не смогла залезть в любую
голубятню». Они немало подивились бы, обнаружив из
контекста, что для Спиди кошки — не проблема и что его
мысль была: «Нет такой кошки, которая смогла бы залезть
в любую голубятню». На первый взгляд речевое поведение
носителей HAH противоречиво, нелогично. Если диалекты
не различаются коренным образом в своей глубинной
структуре (как утверждалось выше), то как может быть, чтобы то,
что является отрицанием в одном, было утверждением
в другом?
Прежде всего можно предположить, что Спиди просто
оговорился. Но это не так, поскольку мы обнаружили еще
с полдюжины примеров подобной конструкции во время
работы с носителями HAH. Наиболее убедителен пример
из обширной эпической поэмы негритянского фольклора:
рассказывая об одной проститутке, сказитель говорит:
There wasn't no trick couldn't shun her, имея в виду, что она
была так хороша, что не было такого клиента, который мог
бы избежать ее.
Мы заметили, что все подобные примеры имеют обычно
три общие черты: (а) предложение сложноподчиненное,
и противоречивое отрицание локализовано в придаточном,
которое стоит на конце; (b) в главном предложении тоже
146

имеется отрицание; (с) главное предложение также содержит
неопределенное наречие типа one, ever или any (отрицание+
+any=no). Эти обстоятельства побудили нас связать
данный феномен с так называемым «отрицательным
согласованием», при котором отрицательные частицы притягиваются
к неопределенным наречиям. В данном исследовании нам
снова пришлось прибегнуть к помощи нашей языковой
интуиции (в качестве носителей стандартного английского
языка и тех или иных нестандартных диалектов белых
жителей США). Мы можем начать с наблюдения, сделанного
Есперсеном и другими лингвистами и сформулированного
Клима в терминах порождающей грамматики (Клима
1964), что в английском языке отрицательная частица
обязательно притягивается к первой неопределенной частице,
если последняя предшествует глаголу, и факультативно —
к первой неопределенной частице, если она следует за
глаголом. Таким образом, вместо * Anybody doesn'.t sit there
мы имеем, в силу обязательного правила, Nobody sits
there «Никто не сидит там». С другой стороны, правило,
превращающее фразу Не doesn't sit anywhere в Не sits
nowhere «Он не сидит нигде», факультативно и
стилистически несколько официально. Оставаясь в рамках
стандартного английского языка, мы можем записать правило,
рассматривающее исходную отрицательную частицу как
некоторый признак предложения и локализующее ее
в тексте в соответствии с указанными условиями. Если,
однако, обратиться к совокупности диалектов английского
языка, придется признать, что правило притяжения
отрицательной частицы к первой неопределенной частице носит
весьма специфический характер. Представляется, что
налицо три различных правила, каждое из которых работает
после того, как отрицательная частица заняла свою
нормальную позицию — перед глаголом. Первое —
обязательное правило притяжения отрицательной частицы.
Притяжение отрицательной частицы (обязательно для
всех диалектов)
Indef—X Neg (17)
1 2 3^1+3 2
Мало сказать, что это правило обязательно для всех
диалектов. Предложения, к которым оно не было
применено, вроде * Anybody doesn't sit there, решительно не
являются английскими предложениями: в тестах на повто-
147

рение (Лабов и др., 3.9) подобные выражения
вызывали замешательство, и ни один испытуемый не смог их
повторить. Я полагаю, что это правило отражает
требование содержательного плана, диктующее перекомпановку
(re-organization) признаков (определенность,
дистрибутивность, партитивность, предположительность), когда они
связаны с отрицанием.
Следующие два правила носят совсем иной характер.
Перенос отрицательной частицы (факультативно; только
для стандартного литературного английского языка)
Neg—X — Indef (18а)
1 2 3-+2 1+3
Отрицательное согласование (факультативно; только для
нестандартных диалектов)
Neg—X — Indef (18b)
1 2 3-И 2 1+3
Эти два правила дополнительны друг к другу и
осуществляют одну и ту же эмфатическую функцию. Вместо
фразы Не doesn't sit anywhere первое правило порождает
предложение Не sits nowhere, а второе, плеонастическое
правило, дает Не don't sit nowhere. Правило (18b)
применяется независимо от границ придаточного предложения.
Так, может быть Не don't like nobody that went to no prep
school =CA: He doesn't like anybody that went to any prep
school «Он не любит тех, кто ходил в подготовительные
классы». Имеются также нестандартные диалекты белых
жителей США (НАБ), в которых отрицательная частица
может переноситься обратно в позицию перед глаголом,
так что получается * Anybody doesn't sit there -HMobody
sits there-^Nobody don't sit there. Этим свойством обладает
и HAH.
Тщательный грамматический анализ наших интервью
и групповых собеседований показывает нам теперь, что
HAH удивительным образом отличается от прочих
диалектов в еще одном аспекте. Правило (18b) для HAH не
переменное, но обязательное в пределах данного придаточного
предложения. Для членов однородных групп носителей
HAH процент выполнения отрицательного согласования
был не 95 и не 98, а ровно 100, то есть 42 из 42 случаев,
63 из 63 случаев и т. д., в то время как в соответствующих
группах белых наблюдалось существенное варьирование.
148

Это означает, что для HAH эмфатическая функция
отрицательного согласования полностью утрачена: если правило
обязательно, оно не несет никакого стилистического или
выделительного оттенка. Эмфатическая функция
осуществляется в HAH некими вариантами правил отрицания, не
распространенными в диалектах Севера, такими, как,
например, отрицательная инверсия: Nobody can do it «Никто
не может сделать это» -> Ain't nobody can do it; Nobody
saw him «Никто не видел его» ->- Didn't nobody see him.
В HAH также используется вариант правила (18b),
позволяющий переносить отрицательную частицу в предглаголь-
ную позицию придаточного предложения. Именно таким
путем получается пример (16) It ain't no cat can't get in
no coop.
Итак, легко видеть, что кажущаяся «противоречивость»
(16) происходит не от разницы «логик» по диалектам, а
просто от некоторого видоизменения условий,
накладываемых на применение трансформации. Мы можем
переформулировать теперь (18Ь).
Отрицательное согласование
Ne*-X-Cef} <l8b'>
1 2 3-+1 2 1+3
и составить следующую таблицу условий трансформации:
3s
1 и 3 тесно
связаны?
Диалект
CA
НАБХ
НАБ2
HAH
Неопределенная частица
Да
0
—
~
1
Нет
0
~
—
—
Глагол
Да
0
0
—
!
Нет
0
0
0
~
149

В таблице приводятся значения ф, причем ф=0 означает,
что правило никогда не применяется, 0<ф<1 (обозначено:
~) — что правило переменное и ф=1 — что правило
обязательное.
Мы различаем два нестандартных диалекта белых,
в одном из которых допустимо предложение Nobody doesn't
sit there. Здесь своеобразно используется различие между
переменным трансформационным или фонологическим
правилом и независимым обязательным: переменное правило
несет коммуникативную нагрузку — «стилистическую»,
«экспрессивную», «эмфатическую» (в данном случае), а
обязательное — не несет, а просто упрощает выражение,
полученное в результате уже сделанного выбора. И здесь
превращение переменного правила в обязательное и
соответствующая потеря информации компенсируются структурно:
HAH возмещает потерю распространением отрицательного
согласования на более широкое окружение. Таким образом,
этот диалект обладает, по-видимому, свойствами
самостоятельной подсистемы — в том смысле, что изменение в одной
части системы неизбежно сопровождается
компенсирующими изменениями в другой, так что функционирование
системы не нарушается.
3. Социальная структура языка
Мы можем определить социолингвистическую
переменную как величину, которая зависит от некоторой
нелингвистической переменной социального контекста: говорящего,
слушающего, аудитории, обстановки и т. п. Определенные
лингвистические признаки (которые мы будем называть
индикаторами) обнаруживают регулярное распределение
по общественно-экономическим, этническим или возрастным
группам, но в речи каждого индивидуума проявляются
более или менее одинаковым образом в любом контексте.
Если соответствующие социальные контексты можно
расположить в виде некоторой иерархии (подобно социально-
экономическим или возрастным группам), то говорят, что
эти индикаторы стратифицированы. Более тщательно
разработанные социолингвистические переменные (мы будем
называть их маркерами) обладают не только социальной
дистрибуцией, но и стилистически дифференцированы. Как
было отмечено в разд. 1, стилистические контексты могут
быть упорядочены по значению одного-единственного пара-
150

метра — по степени внимания, уделяемого процессу речи.
Таким образом, имеется не только социальная, но и
стилистическая стратификация. Ранние исследования (Фишер
1958; Кучера 1961) рассматривали языковые
переменные лишь по одному из этих параметров, но в более
поздних работах (Лабов 1966; Уолфрэм 1969;
Эншен 1969) уже учитываются их взаимосвязи между
обоими измерениями.
1. Стабильный социолингвистический маркер: (th).
Одним из наиболее простых и общезначимых маркеров в
английском языке является (th), глухой межзубный фрикатив
/0/ в словах thing, thick и т. п. Престижной фонетической
формой этой фонемы повсеместно является фрикатив,
взрывная же форма и аффриката осуждаются. Влияние
других языков, не имеющих межзубного фрикатива,
возможно, усиливает развитие взрывной формы в различных
крупных городах Соединенных Штатов, а также в
англоирландских диалектах и в HAH; однако эту
социолингвистическую переменную можно обнаружить и во многих
сельских и городских районах Англии и США. Ее статус
сохраняется уже по меньшей мере два столетия, если не
долее.
Определение данной переменной связано с некоторыми
техническими проблемами; проще всего ограничиться
рассмотрением начальной позиции. Для числового показателя
взрывной звук [t] принимался за 2, аффриката [t0] — за 1,
престижная форма [0] — за 0. Постоянное употребление
взрывной формы [t] выражается числом 200, престижной
формы [0] — 00. На рис. 2 показана стилистическая и
социальная стратификация (th) в г. Нью-Йорке (Л а б о в
1966а, 260).
На вертикальной оси отложен показатель (th),
горизонтальная ось показывает изменение стиля от наименее
официального (слева) до наиболее официального (справа)
в соответствии со сказанным в разд. 1. На рисунке
отмечены точками усредненные значения показателя (th) для
пяти общественно-экономических групп, и точки соединены
прямыми линиями по каждой группе. На рис. 2, таким
образом, представлена стратификация переменной (th) для
каждой стилевой разновидности. Это всего лишь один
пример многочисленных социолингвистических структур;
все они обладают некоторыми общими свойствами, которые
можно видеть на данной диаграмме.
151

(a) В любом стилистическом контексте члены одной
речевой общности различаются по употреблению (th).
(b) Тем не менее все члены группы ведут себя сходно,
на что указывает одинаковый знак уклона «кривых».
КОНТЕКСТУАЛЬНЫЕ СТИЛИ
Рис. 2.
Стилистическая и социальная стратификация (th) в thing,
three и т. п. в г. Нью-Йорке.
Социально-экономический класс
О—1 Низший класс
2—4 Рабочий класс
7-8 Нижние слои среднего класса
9 Высший слой среднего класса
(с) Поскольку закономерности, отражаемые рис. 2,
не могут наблюдаться говорящими в целом, то факты (а)
и (b) не являются общеизвестными. То, что может
наблюдать конкретное лицо, соответствует одному
горизонтальному и одному вертикальному участку рис. 2: пределы
стилевого сдвига, свойственные его собственной группе, и
стратификация речевого поведения других групп в тех не-
152

многих контекстах, в которых он взаимодействует с ними.
Ему не известно, что стилевой сдвиг в речи других групп
аналогичен его собственным.
(d) Одна и та же социолингвистическая переменная
отражает как социальную, так и стилистическую
стратификацию. Поэтому трудно однозначным образом истолковать
данный сигнал сам по себе, например отличить небрежно
говорящего комиссионера от тщательно говорящего
водопроводчика 33.
(e) Хотя нельзя предсказать с достоверностью, какой
вариант употребит данный говорящий в том или ином
высказывании, тем не менее, для того чтобы обнаружить
закономерности рис. 2 (и притом с поразительно высокой
степенью регулярности), оказалось достаточным опросить
всего пять лиц из каждой подгруппы, получив от них по
5—10 высказываний на каждую стилевую разновидность.
Графики рис. 2 дают нам внешние социолингвистические
ограничения, накладывающиеся на следующее переменное
правило:
(19)
33 Это одно из наиболее поразительных открытий
социолингвистического исследования, поскольку авторы работ о социальном
употреблении, написанных с позиций «здравого смысла», пытались отделять
«функциональное варьирование» от «культурных уровней»,
рассматривая их как полностью независимые измерения. Но связь между ними
обнаруживается как в этом, так и в других добросовестных
эмпирических исследованиях последнего времени. Хотя пользоваться одной
и той же переменной в обоих измерениях может показаться неудобным,
это представляется неизбежным результатом Социолингвистических
процессов, в которых имеет место внимание к речи и восприятие нормы,
о чем речь пойдет ниже.
34 Наши обозначения отличаются от обозначений Хомского и Халле
(Хомский и Халле 1968) лишь использованием скобок вокруг
правой части выражения для обозначения переменного правила. Из
этого соглашения о скобках автоматически следует интерпретация
Ф=1—к0, дальнейшим развитием которой является формулировка
(20). Это правило можно читать так: «Согласные в зависимости от
условий теряют свой плавный или фрикативный характер, если они не
являются напряженными и артикулируются передней частью языка».
В такой форме правило приложимо во всех окружениях к звонкому
члену пары (dh), обнаруживающему ту же самую структуру. Могут
появиться переменные ограничения, указывающие на различие между
(th) и (dh) (как грамматическое время а в рассматриваемом здесь ок-
153

Переменный вход этого правила можно представить как
функцию от социально-экономического класса и стиля.
k0 = f (СЭК, Стиль) = а (СЭК) + b (Стиль) + с (20)
Этими общими чертами характеризуется определенное
число социолингвистических маркеров, изученных
упомянутыми выше исследовательскими группами. В большинстве
этих исследований не была представлена полная картина
социально-стилистической стратификации: все они
получили данные, соответствующие более или менее
ограниченному отрезку рис. 2. Данные эти, однако, вполне
укладываются в рис. 2 и легко истолковываются в соответствии
с ним.
Переменная (th) — одна из двух переменных,
обнаруживающих замечательное сходство и параллелизм. Другая
переменная — звонкий межзубный фрикатив (dh) в this,
then и т. п., распространение которого было
картографировано в ходе широких обследований в Нью-Йорке (Лабов
1966а) и в негритянской общине (Лабов и др. 1968;
Эншен 1969)35. Весьма сходные постоянные
социолингвистические характеристики обнаружены также для
безударного (ing) в working, nothing и т. п. Почти повсеместно
вариант [in] рассматривается как нестандартный, и
социолингвистическая структура повторяет рис. 2 (Лабов
1966а, 398). Совпадающие данные опубликованы Фишером
(Фишер 1958) и Эншеном (Эншен 1969). Такие
осуждаемые переменные, как отрицательное согласование
и аппозиция местоимений, были исследованы для Детройта
в работе: Шай, Уолфрэм и Райли 1967. Ma и
Герасимчук изучали стилевой сдвиг некоторых переменных
в испанском языке Пуэрто-Рико: конечное (S), как описано
ружении), или переменные, связанные с предыдущим или
последующим сегментами. Мы ограничиваемся здесь переменным входом ко,
не останавливаясь на деталях.
35 Переменная (dh) (в начальной позиции) более регулярна в
негритянской речевой общине, чем (th). Конечное (th) чаще реализуется
как [f], чем как [t], хотя в начальной позиции оно не реализуется как
[f] в модели кокни. Следует подчеркнуть, что (th) и (dh) являются
примером внутреннего варьирования на основании тех же критериев,
что и в разд. 2; в частности, мы замечаем отсутствие гиперкоррекции,
несмотря на то что в отдельных случаях формы с /t/ и /d/ пересекаются.
Детальный анализ вариантов (th) см. Уолфрэм 1969, 100 и сл.
154

выше; (R) — нейтрализация г и 1; (RR) — чередование
[г:] и [у]\ (D) — опущение интервокального [d].
На рис. 2 отражены также некоторые специфические
свойства (th). Так, можно видеть резкий разрыв между
группами рабочего класса и группами среднего класса —
то, что я назвал «резкой стратификацией» (см. также
Уолфрэм 1969, 147). Весьма мало общего в использовании
(th) представителями рабочего и среднего классов, в то
время как для других переменных ситуация иная (см. ниже,
рис. 3). Характеризуя такой стабильный маркер, этот факт,
возможно, отражает прерывистость
социально-экономической структуры общества.
Половая дифференциация. Имеется еще один аспект
социальной стратификации (th), не отраженный рис. 2.
В речи полного стиля женщины употребляют меньше
осуждаемых форм, чем мужчины (Лабов 1966а, 288),
и более чувствительны к престижным моделям. Это
проявляется в более крутом наклоне кривых стилевого сдвига,
особенно на правом конце спектра. Это подтверждалось
многократно: см. Фишер 1958; работы Шая и Фэйсолда
в Детройте, работы Левина и Кроккета, работы Эншена
в Хилсборо. Данная модель отмечается особенно для
женщин нижних слоев среднего класса, у которых эта
особенность речевого поведения выражена в самой крайней форме.
В отношении женщин низшего класса вопрос остается
открытым: данные исследований на этот счет не ясны.
Гиперкорректные модели нижних слоев среднего класса
Один из наиболее твердо установленных фактов
социолингвистического поведения состоит в том, что вторая
сверху группа обнаруживает наиболее резкий стилевой
сдвиг, превосходя в этом отношении первую сверху группу.
Наиболее ясно это обнаруживается при рассмотрении
языковых изменений во времени. На рис. 3 показаны кривые
для оконечного и преконсонантного (г) в Нью-Йорке
(Лабов 1966а, 240). Диалект этой речевой общности вообще
лишен (г), однако вскоре после второй мировой войны
произношение с /г/ стало престижной нормой (как, в меньшей
степени, и в других безэровых зонах Соединенных Штатов).
На диаграмме по вертикали отложен показатель (г) —
процент ретрофлексного [г] в словах вроде ear, where, car,
155

bord и т. п. «6. Более высокие отметки соответствуют
большей употребительности престижной формы [г]. Важно
отметить резкое пересечение графиков верхней (9) и нижней
(6—8) группы среднего класса перед двумя наиболее
официальными стилевыми разновидностями. Эта модель
повторяется в нескольких других переменных Нью-Йорка.
60
40
КОНТЕКСТУАЛЬНЫЕ СТИЛИ
Рис. 3.
Классовая стратификация (г) в guard, car, beer, beard и т. п.
у взрослых уроженцев г. Нью-Йорка.
Одно из наиболее поразительных количественных
совпадений дают результаты Левина и Кроккета, приведенные
в табл. 3.
В этой таблице данные вполне независимого
исследования (с несколько более узким стилистическим диапазоном)
показывают нам тот же самый феномен пересечения. Вторая
сверху группа — в данном случае выпускники средней
школы — обнаруживает гораздо более резкий сдвиг в
сторону престижной нормы в своем наиболее официальном
стиле. Значению этой модели для механизма языкового
изменения специально посвящена моя работа (Лабов
1965).
36 В эту переменную не включается г, следующее за средней гласной
среднего подъема (her, heard и т. п.), которое следует другой модели
с палатальным восходящим глайдом или большей степенью ретрофлекс-
ности.
156

Таблица 3
Значения R для списков предложений и слов в зависимости
от образования и пола в Хилсборо, штат Северная Каролина
(Левин и Кроккет 1966, 223)

Образование
Пол
Выпускники
колледжа
Выпускники
средней школы
Учащиеся средней
школы
Начальная школа
или никакой
Мужской
Женский
Список
предложений
62,7
54,6
50,0
52,6
52,3
52,9
Список
слов
58,9
65,6
57,0
57,3
57,4
61,1
Абсолютное
приращение
6,2
11,0
7,0
4,7
5,1
8,2
Здесь будет полезно представить этот сложный график
в упрощенной символической форме.
Крутизна стилевого
сдвига сложно зависит от
социальной стратификации.
Самая верхняя и самая
нижняя группы имеют
наименьшую крутизну.
Крутизна всех групп, кроме
верхней, монотонно
убывает, начиная со второй
сверху группы и кончая
нижней. Как это выразить
формально? Правило
вокализации (г) для речи белых языковых групп имеет
следующую общую форму:
[+сеп] —([— cons])/ [—cons] ~ V3? (21)
37 В словесном выражении это правило гласит: «Средняя согласная
(г) в зависимости от условий теряет свой консонантный характер после
гласной или глайда, если за ней непосредственно не следует гласная».
Если за ней непосредственно следует граница слова, а потом уже
гласная, правило получает ограничение так, что, например, в four o'clock
[г] появляется с большей частотой.
157

Проблема состоит в том, чтобы сформулировать основное
ограничение на входную переменную к0, сравнимое по
простоте и ясности с (20). Чтобы разрешить ее, необходимо
представлять себе сущность стилевого сдвига: в его основе
лежит признание некоторого внешнего эталона
правильности речи. Сила этого мотива может измеряться
показателем языковой неуверенности (см. разд. 1), имеющим именно
тот криволинейный характер, который необходим для
описания крутизны стилевого сдвига на рис. 3, где крутизна
для второй сверху группы максимальна (Л а б о в 1966а,
477). Можно написать, таким образом, для (21):
k0=f (Класс, Стиль) = а(СЭК) + Ь(ПЯН)(Стиль) + с (22)
Проблемы социальной структуры языка. Вероятно,
первой проблемой, встающей при попытке выяснить
социальную структуру языка, является количественное измерение
стиля. Если удастся соотнести количественное изучение
внимания (к речи) со стилевым сдвигом, то можно будет
сформулировать более точно такие правила, как (20) и
(22), и уточнить постоянные a, b и с. Для такой
квалификации можно, по-видимому, воспользоваться методами
измерения расширения зрачка, или систематического
разделения внимания с помощью механических тестов,
допускающих объективное измерение, или, наконец,
контролируемым снижением самоконтроля речи путем увеличения
уровня шума.
Очевидно также, что во многих упомянутых
исследованиях не получено достаточное количество данных из
прямого изучения спонтанной речи. Методическая задача
состоит в том, чтобы сочетать наблюдение индивидуальных
носителей языка, поставляющих представительные образцы
речи, с длительным изучением речевых групп. Идеал
исследования состоит, по-видимому, в том, чтобы сначала
обеспечить случайную выборку индивидуальных носителей языка,
а затем для каждого индивидуума исследовать те группы,
в которые он входит. При обычном социологическом
обследовании это совершенно невозможно, так как связано с
огромными масштабами работ, однако, поскольку
социолингвистические исследования требуют, как мы установили,
гораздо меньшего объема выборки, подобное предприятие
оказывается в пределах осуществимого.
Третья проблема — проблема обращения с правилами,
обнаруживающими нерегулярное лексическое распреде-
158

ление. Ныне можно считать установленным, что в ходе
языкового изменения происходит временное распадение
классов слов 37а. Наибольшая трудность здесь состоит в том,
что мы хотели бы описать распределение, пересекающее
классы слов, но о котором носители языка вовсе не
подозревают. Так, например, лишь в определенной части
английских глаголов с приставкой латинского происхождения
наблюдается передвижка ударения, когда они
употребляются в качестве существительных, например convict
[V] — convict [NI; остальные, как consent [V] consent [Ni,
сохраняют ударение на последнем слоге. Можно показать,
что доля слов в любом подклассе зависит от длины
префикса, однако носитель языка не может извлечь из этой
закономерности никакой для себя пользы, поскольку
большинство слов имеет постоянное ударение. Другой пример:
правило напряжения для краткого а в Нью-Йорке
обычно не действует в контексте CV, хотя имеется
некоторое число исключений. Для лингвиста может оказаться
интересным, что в большинстве этих исключений в качестве
среднего согласного выступает свистящий звук. Но и в
таких случаях носителю языка опять-таки достаточно знать,
к какому классу относится данное слово. Какая доля слов
исходного класса подлежит действию правила, для него не
представляет непосредственного интереса, если он не знает,
как произносить ту или иную единицу. Может случиться,
что нам придется включить в грамматику правила, не
известные носителю языка.
Четвертая крупная проблема состоит в более глубоком
изучении переменных более высокого уровня —
синтаксических. Это экстрапозиция, номинализация, размещение
дополнений, инверсии в отрицательных и специально-вопро-
37а Хотя рис. 2 и 3 отражают поведение классов слов как целого,
нам встречались отдельные правила, сильно подверженные
нерегулярному лексическому варьированию. В действии правила напряжения
краткого /а/ в bad, ask и т. п., изучаемого в настоящее время П. Коэном
в Нью-Йорке, такая нерегулярность обнаруживается, тогда как в правиле
повышения артикуляции, следующем за правилом напряжения, ее нет
(Лабов 1966а, 51—52). Именно существование переменного правила
делает возможным восстановление класса слов после того, как
изменение завершилось, поскольку он определяется как класс лексических
элементов, которые могут колебаться между X и Y, в отличие от
классов, элементы которых суть всегда только X или только Y. О некоторых
структурных причинах подобного лексического варьирования см.
Вэнг 1969.
159

Сительных предложениях, релятивизаций и т. п. Два камня
преткновения на пути исследования этих явлений в
социальном контексте — это их низкая частотность и наша
недостаточная уверенность в правильности нашего абстрактного
анализа. Тем не менее какое-то начало этому положено
в нашей последней работе по городским гетто, и
выяснилось, что необходимость работы с более абстрактными
элементами игнорировать нельзя. Изучение языка в его
социальном контексте не может остановиться на уровне
таких фонологических переменных, как (th), если люди,
принадлежащие к этому направлению, хотят внести
заметный вклад в разработку проблем, упомянутых в разд. 0.
Пятая проблема — расширить диапазон исследований за
пределы отдельных речевых групп и связать эти
исследования с более широкими грамматиками английского
ареала в целом. Из рассмотрения отрицательного согласования
в разд. 2 вытекает некоторое указание насчет того, каким
образом это можно сделать. Работа Ч. Дж. Бэйли является
в этом отношении наиболее многообещающей; это относится,
в частности, к его глубоким исследованиям фонологических
правил в диалектах Юга (Бэйли 1969а), а также к его
более широкой попытке включить английскую фонологию
в некоторую единую, пандиалектальную систему правил
(Бэйли 1969b). Хотя эти исследования Бэйли не лежат
в русле изучения языка в контексте, тем не менее можно
надеяться получить надежные данные, подкрепляющие
работу такого обобщающего и абстрактного характера.
Соотношение языковой нормы и языкового поведения.
До сих пор, рассматривая структуру языка, мы принимали
в расчет только то, что люди говорят, и лишь в отдельных
случаях — что они считают должным говорить. Это те
«вторичные реакции» на язык, которые Блумфилд
настоятельно советовал наблюдать (Блумфилд 1944) как
одно из проявлений народной мудрости. Большинство
людей располагает весьма скудным словарем для разговора
о языке: без конца повторяются несколько десятков
выражений, и часто можно услышать от собеседника, что
произношение каких-то других людей «гнусавое», «монотонное»,
«грубое», «гортанное», «растянутое» и «неряшливое».
Грамматику называют «путаной» и «нелогичной».
Немногие социолингвистические маркеры становятся
неоспоримым достоянием общественного сознания и
превращаются в стереотипы. Между такими стереотипами и
160

действительным использованием языка может Существовать
устойчивая связь (хотя и не обязательно). В Соединенных
Штатах такими стереотипами являются переменные (ing)
и (dh). О ком-то могут сказать, что он «глотает» свои «g»
или что он из тех «диз, дэм, доуз парней» (т. е. тех, которые
говорят dese, dem и dose вместо these, them и those). Во
многих местах имеются свои собственные стереотипы. Так,
«бруклинцы» в Нью-Йорке отчетливо произносят thoity-
thoid (thirty-third, «тридцать третий»); в Бостоне
акцентируется передняя широкая артикуляция а в cah и pahk.
Носители изолированного диалекта мыса Хаттерас в Северной
Каролине известны как «хой-тойдеры» («высокоприлив-
ники») из-за передвижки назад и лабиализации центральной
гласной в словах high «высокий», tide «прилив» и т. п.
В таких социальных стереотипах содержатся не более
чем отрывочные и несистематичные представления о
структуре языка. В целом можно утверждать, что ходячие
общественные нормы правильности речи крайне
нерегулярны и ограничиваются наиболее частотными
лексическими элементами, в то время как реальный ход эволюции
языка, породивший маркированную форму тех или иных
переменных, в высшей степени систематичен. В этом
основная причина того, что спонтанная речь, при которой
процессу говорения уделяется минимум внимания, дает нам
наиболее систематическое представление о структуре языка.
Так, например, эволюция диалекта города Нью-Йорка
вела к поднятию артикуляции гласных в словах off, lost,
shore, more и т. п. вплоть до совпадения их с гласными
в sure и moor. Эта высокая гласная подверглась
осуждению, и ныне говорящие среднего класса исправляют ее,
хотя и нерегулярно. Но ту же самую гласную, артикуляция
которой в то же самое время поднялась в словах boy, toy
и т. п., никогда не исправляют38.
Однако субъективные реакции на речь не
ограничиваются теми немногочисленными стереотипами, которые
проникли в общественное сознание. Бессознательные социаль-
38 Нам кажется также, что на произношение гласных в my и mouth
влияет скольжение долгих и склонных к дифтонгизации гласных в
bad, bar, lost. По мере того как гласный в bar сдвигается назад, гласный
в ту сдвигается за ним, а в mouth двигается в противоположном
направлении, вперед. Но из всех этих системно взаимосвязанных
изменений только подъем bad и lost подвержен стилевому сдвигу и
корреляции. Не даже и для них коррекция лексически нерегулярна.
6 № 641
161

ные суждения о языке могут быть измерены специальными
методами, например при помощи лэмбертовского теста
«подобранных масок» и других, описанных в разд. 1. Можно
высказать основной принцип: общественное отношение
к языку в высшей степени однородно в пределах одного
речевого коллектива 39. Исследования Лэмберта, например,
показывают, что отрицательное отношение к канадскому
французскому не только является всеобщим для говорящих
по-английски канадцев, но почти так же единодушно
разделяется и франкоязычными жителями Квебека
(Лэмберт 1967). В ходе наших исследований бессознательных
субъективных реакций на маркеры вроде (г) мы обнаружили
исключительное единообразие реакций говорящих — и это
несмотря на вышеописанное широкое варьирование в
употреблении [г]. Существует следующая общая аксиома
социальной структуры языка: коррелятом регулярной
стратификации социолингвистической переменной в сфере
языкового поведения является систематическое совпадение
субъективных реакций на эту переменную. Это можно
проиллюстрировать рис. 4, где сравнивается употребление
и субъективные реакции на (г) в Нью-Йорке. На рис. 4а
показано развитие стратификации (г) в спонтанной речи
совершеннолетних носителей языка. Для лиц старше 40 лет
не обнаруживается явной связи между социальным классом
и употреблением (г), но у лиц моложе этого возраста налицо
разительный контраст между высшим слоем среднего класса
и остальными группами. На рис. 4b показан нормативный
коррелят. Для лиц старше 40 лет ответы на тест
субъективной реакции на (г) близки к среднему уровню. Для лиц же
от 18 до 39 лет налицо полное единодушие: 42 из 42
опрошенных дали ответы, которые свидетельствуют о престижном
статусе консонантной артикуляции (г) независимо от того,
сознают это говорящие или нет.
Возвращаясь с этой позиции к структурам, показанным
на рис. 2 и 3, нетрудно заметить, что одинаковый наклон
39 В самом деле, целесообразно, по-видимому, определять речевой
коллектив (или речевую общность) как группу говорящих,
объединяемую одинаковыми социальными установками по отношению к языку.
В Нью-Йорке люди, проведшие свои ранние годы вне города,
совершенно не обнаруживают тех регулярных типов субъективной реакции,
которые характерны для его коренных жителей, когда дело касается
таких нью-йоркских переменных, как гласная в lost (Лабов 1966а,
651).
162

Рис. 4.
a) Социальная стратификация (г) в ear, board, саг и т. п. для
четырех возрастных групп в непринужденной речи —г. Нью-Йорк
(Лабов 1966а, 344).
b) Процентное отношение положительных ответов на (г) в тесте
на субъективную реакцию в зависимости от возраста (выбор из
двух возможностей) —г. Нью-Йорк (Лабов 1966а, 436).
LC—низший класс
WC—рабочий класс
LMC—нижние слои среднего класса
UMC—высший слой среднего класса
кривых стилевого сдвига также отражает одинаковые
установки в отношении переменных в рамках всего коллектива.
Однако в отношении таких стабильных
социолингвистических переменных, как (th), можно задать вопрос: благодаря
чему эти структуры сохраняются в течение такого долгого
6*
163

времени? Почему весь народ не говорит так, как он явно
считает правильным? Обычно ссылаются на лень,
недостаток заинтересованности и изоляцию от престижной нормы.
Однако нет никаких оснований считать, что осуждаемые
формы спонтанной речи легче для произношения 40; кроме
того, существуют сильные свидетельства в пользу того, что
в больших городах обращают внимание на правильность
речи. Тщательное рассмотрение этой трудной проблемы
привело нас к предположению о наличии некоторой
противоположной совокупности скрытых норм, высоко
оценивающей спонтанную речь. В наиболее официальных ситуациях
городской жизни вроде интервью или
психолингвистического теста эти нормы обнаружить крайне трудно.
В этих контекстах система ценностей среднего класса
настолько доминирует, что большинство испытуемых не в
состоянии придерживаться противоположной системы, как
бы сильно она ни влияла на их языковое поведение в иных
ситуациях. В ходе нашей недавней работы в негритянских
общинах нам удалось отыскать свидетельство
существования таких противостоящих норм. На рис. 5 показаны
ответы на два первых вопроса наших тестов субъективной
реакции, противопоставляющие говорящего из рабочего
класса говорящему из среднего класса относительно
«нулевых» предложений (не содержащих исследуемых
переменных). Верхняя кривая показывает процент тех говорящих,
которые поместили говорящего из среднего класса выше
на шкале «профессиональной пригодности». Она начинается
очень высоко и слабо опускается при переходе от лиц
среднего класса к лицам верхних, а затем нижних слоев
рабочего класса. Нижняя кривая — обратная; она показывает
реакции по шкале «драки» или «силы»: «Если бы говорящий
попал в уличную драку, то какова для него вероятность
40 Одним из крайних проявлений диалектного сдвига гласных в
Нью-Йорке, Детройте и Чикаго являются напряженные гласные,
требующие, по-видимому, гораздо большего мышечного усилия, чем при
стандартном произношении. Спектрографический анализ показывает,
что такие гласные, как краткое /а/, доходящее до высоты гласного в
here, крайне продвинуты вперед. Интересным коррелятом такого
крайнего сдвига артикуляции является характеристика теста субъективной
реакции, показывающая, что те говорящие, речь которых обнаруживает
наибольший процент осуждаемых форм, проявляют и наибольшее рвение
в осуждении их в речи других.
164

выйти из нее победителем?» Здесь мы имеем простое
обратное соотношение: стереотип, который, по-видимому,
усиливается школьным воспитанием, но в то же время содержит
какое-то признание социальной реальности. Третья серия
реакций, реакции по шкале «дружбы», обнаруживает
большую сложность поведения. В данном случае приходится
отвечать на вопрос: «Если бы вы знали говорящего много
лет, то какова вероятность того, что он стал бы вашим
другом?» Для трех верхних социальных групп эта кривая
очень похожа на кривую профессиональной пригодности:
но для нижних слоев рабочего класса она внезапно резко
Рис. б.
Процент ответов, поставивших
говорящего из среднего класса
(S2) выше, чем говорящего из
рабочего класса (S1) на троичной
шкале для пяти социальных
групп (Лабов и др. 1968, 242).
меняет направление и следует за кривой «драки». То же
явление наблюдается для всего набора исследуемых
переменных (Л а б о в и др. 1968, 3.6).
Мы имеем, таким образом, эмпирическое подтверждение
постулированной нами противоположности двух систем
ценностей как нормативного коррелята устойчивых
социолингвистических маркеров типа (th) и (ing). Как и Хомэнс
(Xомэнс 1955), мы считаем, что в исследованиях
подобного рода собственным объектом изучения должно быть не
языковое поведение или языковые нормы сами по себе, но
скорее степень, в которой (и правила, согласно которым)
люди отклоняются от норм, которых они явным образом
придерживаются. Именно на этом уровне абстракции
возможно наилучшим образом развивать лингвистическую и
социолингвистическую теорию,
165

Роль социальных факторов в развитии языка
Хотя языковые изменения не являются главной темой
данной статьи, я все же коснулся некоторых моментов,
связанных с этим вопросом. Говоря о роли социальных
факторов, влияющих на эволюцию языка, важно не
переоценивать масштабы соприкосновения или взаимоналожения
социальных ценностей и структуры языка. Объемы
понятий социальной и лингвистической структуры отнюдь не
совпадают. Подавляющее большинство лингвистических
правил совершенно не связано с социальными ценностями;
они представляют собой часть тщательно разработанного
механизма, который необходим говорящему для
преобразования сложного набора значений или намерений в линейную
форму. Так, например, правила, управляющие
перекрещиванием кореферентных местоимений, о которых говорилось
выше, лежат гораздо ниже уровня социального воздействия,
и их нерегулярная, идиосинкратическая дистрибуция среди
говорящих отражает этот факт.
Переменные, более близкие к поверхностной структуре,
часто оказываются объектом социального воздействия.
В самом деле, социальные ценности связываются с
лингвистическими правилами, только если налицо варьирование.
Говорящие неохотно соглашаются с тем, что два различных
выражения действительно «означают одно и то же», и
существует сильная тенденция приписывать таким элементам
различное значение41. Если некоторая группа говорящих
употребляет определенный вариант, то социальные
ценности, связываемые с этой группой, переносятся на
данный языковой вариант. Стертевант (Стертевант 1947)
предложил общую модель языкового изменения,
показывающую противостояние двух форм, каждая из которых
предпочитается одной из двух различных социальных
групп. Когда конфликт разрешен и форма становится
общепринятой, социальная ценность, связанная с ней,
устраняется.
41 Когда нью-йоркское cruller (голл. kroeller «пончик») было
заменено стандартным doughnut, слово cruller стали связывать с другими
видами кондитерских изделий. Аналогично при замене местного pot
cheese (голл. pot kees—сорт сыра) выражением cottage cheese произошла
дифференциация, и первым выражением стали называть более твердый
сорт сыра. Колебания в социально маркированном произношении слова
vase «ваза» заставили одного информанта сказать: «Эти маленькие —
мои [veziz], и те большие — мои [vaziz]».
166

Социальное значение можно мыслить как
паразитическое по отношению к языку. Имея единую систему
лингвистических правил, используемых для выражения
определенных значений, можно рассматривать язык как
нейтральный инструмент. Однако в ходе языкового изменения
неизбежно возникают переменные правила и соответствующие
области вариативности стремятся к волнообразному
распространению по системе. Граница распространения того
или иного языкового изменения обычно локализуется в
какой-то одной группе, а в последующих поколениях новые
формы расходятся широкими кругами, захватывая другие
группы. В Нью-Йорке ведущую группу для случая подъема
артикуляции краткого а следует искать среди итальянок,
принадлежащих к рабочему классу, а для случая подъема
артикуляции открытого о в off, lost и т. п. — среди евреек
из нижних слоев среднего класса (Лабов 1966а).
Наблюдения Фэйсолда над подъемом артикуляции краткого а
в Детройте также показывают, что ведущую роль здесь
играют женщины нижних слоев среднего класса. Языковые
индикаторы, обнаруживающие социальную дистрибуцию,
но не стилевой сдвиг, представляют ранние этапы этого
процесса. Маркеры, показывающие как стилистическую, так
и социальную стратификацию, представляют развитие
социальной реакции на изменение и присвоение социальных
ценностей соответствующим вариантам. Стереотипы,
проникшие в общественное сознание, могут быть отражением
прежних изменений, фактически, возможно, уже
завершившихся; но они могут и действительно выражать
устойчивые оппозиции языковых форм, опирающиеся на две
противостоящие системы глубинных социальных ценностей.
Многие конкретные социолингвистические переменные
входят в сложную сеть языковых отношений, и по мере
медленного распространения данного изменения по системе
(Лабов 1965) происходит постепенный сдвиг социальных
ценностей. Вообще говоря, для того чтобы изменение
какого-то элемента в одной части системы (например, гласной
переднего ряда) распространилось полностью на
аналогичный ему член в другой части (вроде задней гласной),
требуется, по-видимому, лет тридцать. Но социальные
структуры редко остаются стабильными в течение такого долгого
срока. Так, например, на о. Мартас-Виньярд мы наблюдаем
постепенный подъем артикуляции ядра дифтонга в nice,
right, side и т. п. среди рыбаков-янки (Лабов 1963).
167

Это изменение распространилось на соответствующий
дифтонг в out, proud и т. п. Но в промежутке между двумя
изменениями в речевой коллектив влилось большое число
американцев португальского происхождения во втором и
третьем поколении, и в силу разных причин пришельцы,
как мы обнаружили, больше склонны повышать
артикуляцию гласной второго дифтонга, чем первого, что ускоряет
процесс изменения в целом. Эти последующие поколения
переосмысливают последовательный ход языкового
изменения в терминах меняющейся социальной структуры.
Именно это колебание между внутренним процессом
обобщения структуры и влиянием внешней социальной системы
является движущей силой непрерывной эволюции языка
(Лабов 1965).
Что касается синхронического аспекта структуры языка,
то слишком большое внимание к социальным факторам
было бы ошибкой. Порождающая грамматика сделала
большие успехи в разработке инвариантных соотношений
в языковой структуре, хотя она полностью игнорирует
социальный контекст языка. Однако в настоящее время
стало ясно, что нельзя серьезно приблизиться к пониманию
механизма языковых изменений без тщательного изучения
социальных факторов, обусловливающих эволюцию языка.
4. Некоторые инвариантные правила анализа речи
До сих пор наше изложение почти полностью
сосредоточивалось на переменных правилах языка: мы говорили
об их использовании при нахождении решающих доводов
по вопросам структуры языка, их месте в
социолингвистической структуре и, более кратко, их роли в эволюции языка.
Но очень большое число языковых правил не подвержено
ни малейшим изменениям: это обязательные правила,
которые при наличии соответствующего входа (input) всегда
применимы. Более чем какая-либо иная наука о
человеческом поведении лингвистика преуспела в выделении
инвариантных структур, лежащих в основе поверхностных
явлений, и именно благодаря этим достижениям стала
возможна работа, описываемая в разд. 2 и 3 42. Формальное
42 Наиболее красноречивое признание преимуществ лингвистики
перед другими общественными науками в постижении инвариантных
соотношений принадлежит Леви-Строссу (Леви-Стросс 1963, 31
и сл.). Инвариантные правила, о которых мы говорим здесь, играют
168

представление упомянутых там переменных правил
обусловлено (и тесно связано с) рядом инвариантных правил
грамматики, которые выведены в результате исследований,
полностью оставляющих в стороне какой бы то ни было
социальный контекст.
Существуют такие области лингвистического анализа,
в которых нельзя сделать ни шагу в направлении
инвариантных правил, не приняв во внимание социального
контекста речевого акта. Наиболее яркие примеры этого
мы можем почерпнуть в анализе речи. Фундаментальная
проблема анализа речи состоит в том, чтобы показать, как
высказывания следуют друг за другом разумным,
закономерным образом, другими словами — как мы понимаем
связную речь. В различении связной и несвязной речи мы
опираемся на интуицию. Так, легко видеть, что следующий
текст не управляется правилами, которые мы можем
непосредственно распознать.
A: What is your name? «Как вас зовут?»
В: Well, let's say you might have thought you
had something from before, but you haven't (23)
got it anymore. «Ну, скажем, вы могли
подумать, что у вас есть что-то от прежнего, но
этого у вас больше нет».
А: I'm going to call you Dean. «Я буду звать вас Дином».
(Из Лэффэл 1965, 85)
Это отрывок из беседы врача с
пациентом-шизофреником. Нашими первыми данными при столкновении с таким
текстом будут наши интуитивные реакции на него, а нашей
первой задачей в его речевом анализе — объяснение наших
интуитивных суждений (в той мере, в какой они
подтверждаются реакциями участников общения, ср. (23)). Вопрос
таков: сколько данных и какого рода нужно для того, чтобы
составить здравое суждение и интерпретировать
последовательности высказываний, как это делают собеседники?
Простейшим является случай эллиптических ответов, как
в (24).
ту же роль, что и «структурные соотношения», которыми Леви-Стросс
восхищается в работах Трубецкого и Якобсона. Остается надеяться,
что антропология сумеет воспользоваться преимуществами этого
лингвистического подхода, избежав при этом его недостатков.
169

A: Are you going to work tomorrow?
«Вы собираетесь работать завтра?» (24)
В: Yes. «Да».
Здесь нашего обычного знания английского синтаксиса
достаточно, чтобы вывести реплику собеседника В из фразы
Yes, I am going to work tomorrow. Существует следующее
простое правило речи:
Если А задает вопрос вида Q—Sx и реплика В
содержит экзистенциональное выражение Е (включая
yes, no, probably, maybe «да, нет, вероятно, может (25)
быть» и т. п.), то она должна иметь вид Е—Slf чтобы
восприниматься как ответ на реплику А.
Рассмотрим теперь, однако, такие последовательности:
A: She never helps at home.
«Она никогда не помогает дома». (26)
В: Yes. «Да».
A: She told you what we are interested in.
«Она сказала вам, что нас интересует». (27)
В: Yes. «Да».
A: You live on 115th St.
«Вы живете на 115-й улице». (28)
В: No. I live on 116th.
«Нет. Я живу на 116-й».
Мы часто встречаем такие примеры как при анализе
психотерапевтических интервью, так и в повседневной речи.
Правило (25) здесь, очевидно, не применимо: реплика А
не содержит формы Q—Sx. Верно ли, что за любым
утверждением может следовать да или нет? Следующие
последовательности, кажется, свидетельствуют о противном.
A: I don't like the way you said that.
«Мне не нравится, как вы это сказали». (29)
В: *Yes. «Да».
A: I feel hot today.
«Мне сегодня жарко». (30)
В: *No. «Нет».
Мало того, что (29—30) не требуют или не терпят ответов
да и нет,— еще более удивительно, что высказывания типа
(25—28), по-видимому, требуют таких ответов. Мы обна-
170

ружили много случаев, когда говорящие просто не могут
продолжать беседу, если не получают в ответ на такую
реплику да или нет. Действующее здесь правило — одно из
простейших инвариантных правил речи. Имея двух
участников беседы А и В, назовем А-событиями то, что известно
А и неизвестно В; В-событиями — то, что известно В и
неизвестно А; АВ-событиями — известное им обоим.
Правило таково:
Если А делает высказывание о В-событии, то это
высказывание воспринимается как требующее под- (31)
тверждения.
Заметим, что в (29—30) А высказывается об А-событии,
а в (26—28) — о В-событии. Каждый может непосредственно
проверить это правило в обыкновенном разговоре и
убедиться в его силе. В этом правиле содержится социальный
конструкт «общего знания», который обычно не входит
в языковые правила. Это лишь одно из многих правил
интерпретации, соотносящих «то, что сказано» — вопросы,
утверждения, приказания,— с «тем, что сделано» —
просьбы, отказы, утверждения, отрицания, оскорбления,
вызовы, отступления и т. п. Между высказываниями и
действиями нет простого взаимно-однозначного соответствия;
интерпретации (и почти симметричные им правила
порождения) крайне сложны и сопоставляют
несколько иерархических уровней «действий» и
высказываниям и друг другу. Правила построения связного текста
действуют не между высказываниями, а между понятиями,
выраженными посредством этих высказываний. В сущности,
между следующими друг за другом высказываниями обычно
и нет никакой связи. Общий ход анализа речи можно
проиллюстрировать следующей схемой:
Действие! (Действие2) —> Действие3
I t I
1
У I У
А: Высказывание! Высказывай ие3
В: j Высказывание2 1
; t i
(Действиех) —► Действие2 (Действие 3)
—► правила построения связного текста
> правила интерпретации
>■ правила порождения
171

Полезно рассмотреть более сложный случай,
заимствованный из психотерапевтического интервью, которое мы
исследовали довольно подробно 43.
A: Well, when do you plan to come home?
«Ну, когда ты рассчитываешь вернуться домой?»(32)
В: Oh why-y? «А что?»
Между этими двумя вопросами нет синтаксической
связи, и никакой абстрактный анализ не поможет
установить между ними правильное соотношение. Нельзя
интерпретировать В как Q—Sx: Why do I plan to come home?
(«Зачем мне рассчитывать вернуться домой?»). Можно
интерпретировать В как ответ на подразумеваемую глубинную
форму, A: [I ask you] when do you... «[Я спрашиваю тебя],
когда ты...»; В: Why [do you ask me]... «Зачем [ты
спрашиваешь меня]...». Но это будет неверная интерпретация;
не зная хорошо говорящих и ситуации, нельзя получить
интуитивных суждений, с которых начинается анализ. Мы
обязаны точно знать, что А — студентка колледжа, а В —
ее мать; что В уехала на четыре дня, чтобы помочь
замужней дочери; что А и В обе знают, что А хочет, чтобы В
вернулась домой; наконец, что В много раз говорила ранее,
что А не может позаботиться о себе сама, с чем А не согласна.
В таком случае будет понятно, что (32—А) есть просьба
о действии, а не об информации: А просит мать вернуться
домой.
Существует общее правило интерпретации любого
высказывания как просьбы (или требования) действия.
Если А побуждает В осуществить некоторое действие X
в момент Т, то высказывание, произнесенное А,
воспринимается как имеющее силу побуждения лишь при
выполнении следующих предварительных условий: В знает, что
А знает (=АВ-событие), что
1) X должно быть сделано.для цели Y;
2) В в состоянии сделать X; (33)
3) В обязан сделать X;
4) А имеет право требовать от В сделать X.
Когда очевидное выполнение этих предварительных
условий отсутствует, это уже игра или шутливые нападки
43 Из исследований методом терапевтических интервью,
проводившихся автором и Д. Фэншелом (Колумбийская школа социальных
наук).
172

вроде: Drop dead! «Падай мертвым!», Go jump In the lake!
«Прыгай в озеро!», Get this dissertation finished by the time
I get back from lunch! «Чтоб ваша диссертация была готова,
когда я вернусь с обеда!»44. Эти предварительные условия
имеются почти в каждом правиле интерпретации и
порождения, касающемся выполнения приказаний или ответа
на них. Заметим, что в формулировку (33) входят понятия
права и обязанности — очевидные социальные конструкты.
С учетом правила (33) можно сформулировать правило
интерпретации, действующее для В в ответе на вопрос А
в примере (32):
Если А требует от В информации о том, было ли
произведено действие X или в какой момент Т (34)
оно будет произведено, причем четыре условия
выполняются, то реплика А воспринимается как
глубинная форма побуждения: В> сделай XI
В таком случае реплика В «Oh, why?» является ответом
не на поверхностное требование информации, а скорее, при
предварительном условии 1, на более абстрактное
побуждение к действию: Why are you asking me to go home?
«Почему ты просишь меня вернуться домой?». Задавая
вопрос о предварительном условии 1, В отводит требование
А, поскольку если какое-либо предварительное условие не
является АВ-событием для собеседников, то в силу правила
(33) требование, очевидно, не имеет силы. Следующий ход
А в этом обмене репликами содержал ответ на требование
информации со стороны В: А объяснила, что совмещать
домашнюю работу с учебой для нее слишком тяжело. Такой
ответ А показывает, что она поняла вопрос В именно так,
как мы это сделали здесь.
Теперь мы интуитивно приходим к мысли, что исходное
требование примера (32) остается в силе и для
следующего инвариантного правила, гласящего, что всегда
Если А выражает требование, а В отвечает на это
требованием информации, то А повторяет исход- (35)
ное требование, дополняя его необходимой
информацией.
44 Как указывал Харви Сакс, первое, что нужно решить при
интерпретации всякого высказывания,— это серьезное оно или нет (или,
как мы могли бы сказать, степень серьезности говорящего). Адекватные
реакции на шутку ограничены и почти не зависят от контекста, но если
высказывание серьезно, то потребуются более сложные правила.
Правило (33) — одно из формальных оснований для указанного решения.
178

Поскольку исходное требование поставлено снова, В
приходится теперь отвечать вторично. На этот раз В отводит
требование, задав новый вопрос, касающийся
предварительного условия 2, в котором подразумевается, что спрашивать
надо не ее, а Элен, то есть, в конечном счете, что она (В)
не способна ответить на повторный вопрос А:
A: Well, things are getting just a little too much
(laugh). This is — it's just getting too hard...
«В общем, дела заходят, пожалуй, слишком
далеко. (Смеется). То есть — приходится (36)
трудновато...»
В: Well, why don't you tell Helen that?
«Почему же ты не скажешь об этом Элен?»
Совершенно очевидно, что сложности ситуации на этом
не кончаются. Данный пример должен лишь
иллюстрировать форму, которую принимают правила речи, и характер
необходимых исходных элементов. Хотя эти соображения
являются результатом нескольких лет исследования
психотерапевтических интервью и других речевых событий, мы
предлагаем их без той уверенности, с которой излагались
решения проблем разд. 2 и 3. Анализ речи находится на
гораздо более примитивном этапе, аналогичном ранним
разработкам в синтаксисе и морфологии. Любопытно, что
наиболее значительные достижения в этой области
получены не лингвистами, а социолингвистами. В работах Сакса
(Сакс 1969) и Щеглова (Щеглов 1968) поставлены
многие фундаментальные вопросы, касающиеся отбора
говорящих и идентификации лиц, а также выделено некоторое
число правил построения связного текста. Отставание
лингвистов в этой области вызвано их неумением
использовать важные социальные конструкты, включая роли
говорящего и слушающего, категории членства, отношения
обязанности, власти и т. п.
Представляется очевидным, что направление, изучающее
язык в его социальном контексте, как это изложено в разд.
2—3 данной статьи, способно легко освоить всю гамму
средств, необходимых для формулирования речевых
правил. Лингвистический подход может дать анализу речи
некоторое число понятий, недостаточно хорошо
разработанных в антропологии и социологии. Это прежде всего
различение высказывания и действия, а также иерархическое
соотношение действий, где вопрос может рассматриваться
174

как требование информации, которое в свою очередь
интерпретируется как побуждение к действию, оказывающееся
на более высоком уровне отводом требования. Дальнейшее
продвижение в этом направлении может зависеть от
лингвистического понятия инвариантного правила и
лингвистических методов формализации таких правил.
Не исключено, что разработка речевых правил
достигнет количественной стадии, на которой окажется
возможным строить переменные правила и с помощью проверки
на большом корпусе данных подтверждать или отвергать
те приблизительные правила, которые мы здесь
предлагаем. Одна из областей, очевидным образом связанных
с переменными правилами,— это влияние степени
категоричности на выбор правил постановки требования. Легко
видеть, что в примере (32) дочь вынуждена смягчить свое
требование; сказать матери: Come home right now!
«Возвращайся домой немедленно!» было бы нарушением строгого
социального ограничения, хотя мать вполне может сказать
так своей дочери. Точная степень смягчения и адекватный
способ постановки требования связаны с определенными
переменными: возрастом, социально-экономическим
классом, относительным статусом говорящего и слушающего,
формой предшествующего высказывания. Подобные же
переменные ограничения могут возникнуть и в связи с
правилами вроде описанных в разд. 2 и 3. Однако наши
нынешние знания слишком отрывочны, чтобы заниматься этим
сейчас 45. Для количественного исследования прежде всего
должно быть известно, что считать, а это знание достижимо
лишь после долгого периода проб и аппроксимаций и на
твердой основе теоретических конструктов. Но в момент, когда
исследователь знает, что считать, проблему можно считать
практически решенной.
В последние годы в социальной психологии
предпринималось немало попыток охарактеризовать различие в
употреблении языка говорящими среднего класса и рабочего
класса (Бернстейн 1966; Лоутон 1968). К
сожалению, существует довольно слабая связь между высказы-
45 Наиболее обстоятельное исследование речевых событий,
выполненное нами до сих пор, — это анализ традиционных формул оскорбления
в негритянской речевой общности (Лабов и др. 1968, 4.3; Лабов
1969b). Хотя приведенные здесь речевые правила, по-видимому, отвечают
действительности, у нас нет таких доказательств, какие представлены
в наших исследованиях структуры языка.
175

ваемыми общими положениями и приводимыми
количественными данными об употреблении языка. Говорят, что в
речи представителей среднего класса больше обдуманности
в выборе слов, больше отвлеченных доводов, более
объективна точка зрения, более ясны логические связи и т. д. Но
логическая сложность речевого массива не раскрывается
подсчетом количества придаточных предложений. Между
когнитивным стилем речи и числом необычных
прилагательных и союзов нет определенной связи. Как показывает
приведенный выше пример, нет никакого смысла
подсчитывать вопросы, задаваемые в интервью. Отношение
аргументации и других логических рассуждений к языку более
абстрактно, и подобные поверхностные признаки могут
быть чрезвычайно обманчивыми. Только когда мы будем
знать, что говорящие проделывают с предложением, мы
сможем начать наблюдения над тем, как часто они делают
это.
5. Положение в лингвистике
Во введении мы указывали, что лингвистика много
теряла из-за неумения серьезно освоить фундаментальные
данные языка. В этом отношении наша область
исследования ничем не отличается от остальных общественных наук.
Лингвисты, правда, прибегли к своеобразной уловке,
переопределив предмет своей науки так, чтобы повседневное
употребление языка в человеческом обществе оказалось
вне собственно лингвистики, и назвав это употребление
речью — не языком. И не то чтобы их беспокоили трудности
обращения с этим материалом — они просто считают
совершенно ненужным принимать его в расчет из чисто
теоретических соображений; утверждается, что лингвист не
должен иметь дела с фактами речи.
Не известно, до каких пор подобная программа может
оставаться плодотворной. Ясно, что лингвистика выиграла
кое-что от ограничения своего предмета. Но если в
настоящий момент лингвистика опережает прочие науки о
социальном поведении, то этим она обязана не столько какому-
то особому превосходству своей стратегии, сколько высокой
структурной организованности самого объекта. В этой
работе я затронул некоторые проблемы, в которых
продвижение вперед блокировано и где для достижения
радикальных решений представляется необходимым более широкий
176

подход. Анализ языка вне контекста будет, несомненно,
продолжаться в рамках особого направления; как и прежде,
будут существовать лингвисты, посвящающие все свое
время анализу собственной языковой интуиции, в то время
как другие будут работать с текстами или ставить
лабораторные эксперименты. Я сам думаю, что ценность такой
деятельности будет непрерывно возрастать, поскольку она
является непременным условием лингвистического
исследования. Однако лингвистическая теория имеет не большее
право игнорировать социальное поведение носителей языка,
чем теоретическая химия — наблюдаемые свойства
элементов.
Игнорирование данных речевого коллектива мстит за
себя возрастающим ощущением тщетности усилий,
умножением спорных вопросов и ростом убеждения, что
лингвистика — игра, в которой каждый теоретик избирает
решение согласно своим вкусам и интуиции. Я не думаю, что
в настоящее время мы нуждаемся в новой «теории языка»;
скорее, нам нужно научиться работать по-новому, создавая
науку, способную приносить окончательные решения
проблем. Расширив наш подход к языку, мы можем
рассчитывать обрести научную истину — когда отыскиваются
ответы, подтверждаемые неограниченным числом
воспроизводимых экспериментов, в которых неизбежный
субъективизм наблюдателя устраняется совпадением выводов при
различных методиках. Есть лингвисты, которые не верят,
что в теоретическом споре могут быть правые и неправые,—
характер их данных не создает возможности для сближения
точек зрения или для окончательного подтверждения
какого-то одного воззрения.
Я не имею в виду, конечно, что какое-либо предложенное
частное решение будет истинным в некоем абсолютном
смысле. Исследователь, кто бы он ни был, может не
сомневаться, что его любимое детище подвергнется критике,
частичному изменению, замене или вдруг выплывет откуда-
нибудь в почти неузнаваемом виде. Но в рамках данной
статьи можно утверждать, что решения, найденные для
таких проблем, как упрощения сочетаний согласных,
опущение связки и отрицательное согласование, представляют
собой абстрактные соотношения языковых элементов,
глубоко коренящиеся в экспериментальных данных. Есть
основания полагать, что они суть нечто большее, чем
теоретические конструкции: они есть свойства самого языка.
177

Состояние лингвистики поистине многообещающе, если мы
можем утверждать это относительно какого бы то ни было
конкретного результата наших исследований.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Бернстейн 1964: В. Bernstein. Elaborated and
Restricted Codes. In: Gumperz and Hymes 1964, 55—69.
Блок 1948: В. Bloch. A Set of Postulates for Phonemic
Analysis. «Language», 24, 1948, 3—46.
Блумфилд 1933: L. Bloomfield. Language. New York,
Henry Holt, 1933.
Блумфилд 1944: L. Bloomfield, Secondary and
Tertiary Responses to Language. «Language», 20, 1944, 45—55.
Бpайт 1966: W. Bright (ed.) Socio linguistics. The Hague,
Mouton, 1966.
Браун 1969: L. Brown. The Social Psychology of Variations
in French Canadian Speech Styles. Unpublished McGill University
dissertation, 1969.
Бэйли 1969a: C.-J. N. Bailey. The Integration of Linguistic
Theory: Internal Reconstruction and the Comparative Method in
Descriptive Linguistics. With an Appendix of 107 pan-dialectal ordered rules.
Paper given before Conference on Historical Linguistics in the Light
of Generative Theory. Los Angeles, 1969.
Бэйли 1969b: C.-J. N. Bailey. Introduction to Southern
States Phonetics. University of Hawaii Working Papers in Linguistics
4—5, 1969.
Вайнрайх, Лабов, Герцог 1968: U. Weinreich,
W. Labov, M. Herzog. Empirical Foundations for a Theory
of Language Change. In: W. P. Lehmann and Y. Malkiel (eds.)
Directions for Historical Linguistics. Austin, Tex: University of Texas Press,
1968.
Выготский 1962: L. S. Vygotsky. Thought and
Language. Tr. by E. Hanfmann and G. Vakar. Cambridge, Mass., MIT Press,
1962.
Вэнг 1969: W. S.-Y. Wang. Competing changes as a cause of
residue. «Language», 45, 1969, 9—25.
Гамперц 1967: J. J. Gumperz. On the Linguistic Markers
of Bilingual Communication. In: J. Macnamara (ed.). Problems of
Bilingualism (The Journal of Social Issues, Vol. 23, № 2), 1967, 48—57.
Гамперц и Хаймс 1964: J. J. Gumperz and D.
Hymes (eds.). The Ethnography of Communication. AA> Vol. 66, 1964,
№6, part 2.
Гамперц: J.J.Gumperz. Language Contact or Pidgini-
zation. In: D. Hymes (ed.). Creolization and Pidginization. London,
Cambridge University Press, to appear.
Гамперц 1964: J.J. Gumperz. Linguistic and Social
Interaction in Two Communities. In: Gumperz and Hymes (eds). The
Ethnography of Communication. AAy Vol. 66, 1964, №6, part 2, 137—153.
Гарфинкель 1967: H. Garfinckel. Studies in Ethno-
methodology. Englewood Cliffs, N.Y., Prentice-Hall, 1967.
Грант и Диксон 1921: W. Grant, J. Dixon. Manual
of Modern Scots. Cambridge, 1921.
178

Гримшоy 1968: A. D. Grimshaw. Sociolinguistics. In:
W. Schramm et al. (eds.). Handbook of Communication. New York,
Rand McNally, 1968.
Квиpк 1966: R. Quirk. Acceptability in Language.
Proceedings of the University of Newcastle upon Tyne Philosophical Society 1,
1966 79 92
Клима 1964: E. S. Klima. Negation in English. In: J. A.
Fodor and J. J. Katz (eds.). The Structure of Language. Englewood Cliffs,
N. J., Prentice-Hall, 1964.
Кучера 1961: H. Kucera. The Phonology of Czech. Mouton,
The Hague, 1961.
Лабов 1963: W. Labov. The Social Motivation of a Sound
Change. «Word», 19, 1963, 273—309.
Лабов 1965: W. Labov. On the Mechanism of Linguistic
Change. Georgetown University Monograph No. 18, Language and
Linguistics. Washington, D.C., Georgetown University, 1965.
Лабов 1966a: W. Labov. The Social Stratification of English
in New York City. Washington, D.C., Center for Applied Linguistics,
1966.
Лабов 1966b: W. Labov. On the Grammaticality of
EveryDay Speech. Paper given before the Linguistic Society of America, New
York City, 1966.
Лабов 1969a: W. Labov. Contraction, Deletion, and
Inherent Variability of the English Copula. «Language», 45, 1969.
Лабов 1969b: W. Labov. Rules for Ritual Insults. In: D. Sud-
now (ed.). Studies in Social Interaction. New York, MacMillan, 1969.
Лабов и др. 1968: W. Labov, P. Cohen, С. Robins,
J. Lewis. A Study of the Non-Standard English of Negro and Puerto
Rican Speakers in New York City. Final Report, Cooperative Research
Project 3288. Vols. I and II. Washington, D.C., Office of Education, 1968.
Лайоhс 1968: J. Lyons. Introduction to Theoretical
Linguistics. Cambridge, Cambridge University Press, 1968.
Левин и Кроккет 1966: L. Levine, H. J.
Crockett, Jr. Speech Variation in a Piedmont Community: Post vocalic г.
In: Lieberson 1966, 91—109.
Леви-Стросс 1963: С. Lévi-Strauss. Structural
Anthropology. Tr. С. Jacobson and В. Schoepf. New York, Basic Books,
1963.
Либерсон 1966: S. Lieberson (ed.). Explorations in
Sociolinguistics. Sociological Inquiry 36, 2. Riprinted as Publication 44,
International Journal of American Linguistics, 1966.
Лоутон 1968: D. Lawton. Social Class, Language and
Education. London, Routledge and Kegan Paul, 1968.
Лэmбept 1967: W. E. Lambert. A Social Psychology of
Bilingualism. In: J. Macnamara (ed.). Problems of Bilingualism (The
Journal of Social Issues 23, 2), 1967, 91—109.
Лэффэл 1965: J. Laifal. Pathological and Normal Language.
New York, Atherton Press, 1965.
Мартине 1955: A. Martinet. Economie des changements
phonétiques. Berne, Francke, 1955.
Meйe 1921: A. Meillet. Linguistique historique et
linguistique générale. Paris, La Société Linguistique de Paris, 1921.
Посtaл 1968a: P. Postal. Cross-over Constraints. Paper
given at the Linguistic Society of America, New York City, 1968.
179

Постал 1068b: P. Postal. The Cross-Over Principle.
Mimeographed. Yorktown Heights, N.Y.: I.B.M., 1968.
Pайx 1968: P. Reich. On the Finiteness of Natural Language.
Mimeographed, 1968.
Сакс 1969: H. Sacks. The Search for Help. In: D. Sudnow
(ed.). Studies in Social Interaction. New York, MacMillan, 1969.
Соломон 1966: D. Solomon. The System of Predication
in the Speech of Trinidad. Unpublished Columbia University Master's
Essay, 1966.
Соссюр 1962: F. de Saussure. Cours de Linguistique
générale. Paris, Payot, 1962.
Стертевант 1947: E. Sturtevant. An Introduction to
Linguistic Science. New Haven, Yale University Press, 1947.
Уолфpэм 1969: W. Wolfram. Linguistic Correlates of
Social Stratification in the Speech of Detroit Negroes. Hartford
Seminary Foundation Thesis, 1969.
Уоpф 1943: В. L. Whorf. Phonemic Analysis of the English
of Eastern Massachusetts. «Studies in Linguistics», 2, 1943, 21—40.
Уотсон 1969: J. D. Watson. The Double Helix. New York,
New American Library. 1969.
Фишер 1958: J. L. Fischer. Social Influences on the Choice
of a Linguistic Variant. «Word», 14, 1958, 47—56.
Фишmah 1968: J. Fishman (ed.). Readings in the
Sociology of Language. The Hague, Mouton, 1968.
Фишман и др. 1968: J.Fishman, R. L. Cooper,
R. Ma et al. Bilingualism in the Barrio. Final Report on OECD-1-7-
062817. Washington, D.C., Office of Education, 1968.
Фишман 1969: J. Fishman. Sociolinguistics. In: K. W.
Back (ed.). Social Psychology. New York, Wiley, 1969.
Xайmс 1964: D. Hymes. Introduction: Toward Ethnographies
of Communication. In: Gumperz and Hymes 1964, 1—34.
Xаймс 1962: D. Hymes. The Ethnography of Speaking. In:
T. Gladwin and W. С Sturtevant (eds.) Anthropology and Human
Behavior. Washington, D.C., The Anthropological Society of Washington,
1962, 13—53. Reprinted in: Fishman 1968.
Хоккет 1958: С. F. Hockett. A Course in Modern
Linguistics. New York, MacMillan, 1958.
Хомский 1957: N. Chomsky. Syntactic Structures. The
Hague, Mouton, 1957.
Хомский 1964: N. Chomsky. Current Issues in Linguistic
Theory. In: J. Fodor and J. Katz (eds.). The Structure of Language.
Englewood Cliffs, N.J., Prentice-Hall, 1964.
Хомский 1965: N. Chomsky. Aspects of the Theory of
Syntax. Cambridge, Mass., MIT Press, 1965.
Хомский 1966: N. Chomsky. Topics in the Theory of
Generative Grammar. In: T. Sebeok (ed.). Current Trends in Linguistics 3:
Linguistic Theory. Bloomington, Ind., Indiana University Press, 1966.
Хомский и Халле 1968: N. Chomsky, M. Halle.
The Sound Pattern of English. New York, Harper and Row, 1968.
Xоmэнс 1955: G. С. Homans. The Human Group. New
York, Harcourt, Brace and Co., 1955.
Хэфнер и Прессвуд 1965: E. M. Hafner, S.
Presswood. Strong Inference and Weak Interactions. «Science», 149, 1965,
503—509.
180

ШаЙ, Уолфрэм и Райли 1967: R. Shuy, W.
Wolfram, W. К. Riley. A Study of Social Dialects in Detroit. Final
Report, Project 6-1347. Washington, D.C., Office of Education, 1967.
Щеглов 1968: E. Schegloff. Sequencing in Conversational
Openings. AA, 70, 1968, 1076—1095.
ЭккepT 1969: D. A. Eckert. Grammatical Constraints in
Phonological Change: The Unstressed Vowels of Southern France.
Unpublished Columbia University Master's Essay, 1969.
Эллиот, Лигам и Томсон 1969: D. Elliott, S.
Legum, S. Thompson. Syntactic Variation as Linguistic Data.
Mimeographed, 1969.
Эhшeh 1969: F. Anshen. Speech Variation Among Negroes
in a Small Southern Community. Unpublished N.Y.U. dissertation,
1969.
Эрвин-Трипп 1967: S. Ervin-Trip p.
Sociolinguistics. Working Paper № 3, Language Behavior Research Laboratory,
Berkeley, 1967.

Джон Дж. Гамперц
ТИПЫ ЯЗЫКОВЫХ ОБЩЕСТВ*
Сравнению языкового и социального поведения мешало то
обстоятельство, что в основе лингвистических и
антропологических исследований редко лежали сравнимые наборы
фактов. Описание антрополога относится к определенному
обществу, в то время как единственным предметом
лингвистического анализа является отдельный язык или диалект—
множество словесных знаков, извлеченных из целостного
процесса коммуникации, на основе некоторых
структурных или генетических сходств. Конечно, исследования
отдельных языков могут значительно различаться по своим
масштабам. Они могут касаться речи небольшой артели
охотников и промысловиков, диалекта одной деревни или
литературного языка, на котором говорит несколько сотен
миллионов человек. Но в целом, отбирая данные для
анализа, лингвисты придают большее значение генетическим
отношениям и структурной однородности, чем социальному
окружению. Мы представляем себе английский язык как
единое целое, хотя самая обычная выборка может включать
тексты, взятые из английской деревни, американского
города, Австралии или даже бывшего колониального
района Азии или Африки.
Процесс лингвистического анализа ориентирован,
далее, на открытие единообразных, структурно однородных
целых (X а й м с 1962). Стилистические варианты,
заимствования и т. п. из грамматик не исключаются, но
традиционная техника опроса информантов не предназначена
John J. Gumperz. Types of linguistic communities. In «Readings
in the Sociology of Language», J. A. Fishman (ed.), The Hague — Paris,
1968.
* Я признателен Катерине Каллахан, Паулю Фридриху, Деллу X.
Хаймсу и Уильяму Шипли за полезные замечания.
182

для установления их истинного масштаба (Фёгелин
1960, 65), и обычно их стремятся подвести под категорию
свободного варьирования. Результатом таких процедур
является выбор одной разновидности (Фергюсон и
Гамперц 1960, 3) из комплекса разновидностей,
которые характеризуют обычное речевое поведение. Затем эта
единственная разновидность рассматривается как образец
всего языка или диалекта.
Такие структурные абстракции адекватны до тех пор,
пока наш интерес ограничен языковыми универсалиями или
типологией и сравнительно-исторической реконструкцией.
Они революционизировали нашу теорию грамматики, а
в области языка и культуры показали несостоятельность
прежних наивных представлений, которые ставили знак
равенства между примитивностью материальной культуры
и простотой языковой структуры. Но когда мы переходим
от изучения языка как особого явления к анализу речевого
поведения в рамках того или иного общества, обычно
оказывается необходимой более подробная информация.
Поэтому такие, например, взгляды, как взгляды Линтона,
который утверждает, что «между сложностью языка данного
народа и сложностью какого-либо другого аспекта его
поведения нет, по-видимому, никакой корреляции» (Линтон
1936, 81), верны лишь в той мере, в какой они относятся
к внутренней структуре данной разновидности языка. Слова
Линтона не следует толковать, как это иногда делается,
в том смысле, что невозможно провести различие между
речевыми навыками простых племенных групп и сложных
городских обществ. Европейские лингвисты Пражской
школы и некоторые представители американской
антропологической лингвистики показали, что существование
кодифицированных стандартизованных языков, отличных от
повседневной непринужденной речи (casual speech),—
«главный языковой признак городской культуры» (Гарвин
и Матьо 1960, 283).
Тема внутриязыкового варьирования, которая
игнорировалась в раннюю эпоху дескриптивной лингвистики, в
последние годы вновь привлекает к себе внимание (Сибеок
1960). Многие ученые призывают пересмотреть прежнюю
гипотезу «монолитности языковой структуры». В
противовес этому они рассматривают языковое общение внутри
речевого коллектива в терминах «системы взаимосвязанных
подсистем» (Якобсон I960, 352). Если принять этот
183

взгляд, можно предположить, что сложность языка того
или иного общества не является отражением внутренней
организации какой-то одной однородной системы, но может
быть понята в терминах отношений между несколькими
количественно отличающимися друг от друга системами.
Аналогичные взгляды представлены в некоторых
антропологических работах последних лет, посвященных
«промежуточным обществам» (Кон и Марриотт 1958, 1;
Касагранде 1959, 1). Чтобы адекватно рассмотреть
такие языковые и социальные системы, необходимо
поставить в центр лингвистического исследования не простой
дескриптивный анализ, а анализ сравнительный или
противопоставительный .
Хотя сравнительный анализ может быть
синхроническим или диахроническим, ученые, интересовавшиеся
отношением языка к социальному окружению, до сих пор
ограничивались преимущественно диахроническим
сравнением. Наибольшее число сторонников завоевала точка
зрения Сэпира (Сэпир 1951, 89), который был склонен
преуменьшать роль социального окружения и считал
внутренние тенденции («drift») главным фактором,
определяющим структурные особенности языка. Эта точка зрения
оказала значительное влияние и на синхронические
исследования, как об этом свидетельствует статья Триандиса и
Осгуда о применении техники семантического дифференциала
для изучения взаимодействия между разными культурами:
«Греческий принадлежит к подгруппе индоевропейской
семьи языков, совершенно отличной от других ее подгрупп.
Таким образом, результаты данного исследования
подтверждают предположение, что во всех индоевропейских языках
будет обнаружена, в общем, одна и та же семантическая
структура» (Триандис и Осгуд 1958, 192).
Лингвисты и антропологи никогда не разделяли до конца взглядов
Сэпира на языковое изменение. Работы Боаса и
европейских лингвистов, связанные с явлениями языкового
союза (Sprachbund), давно обнаружили ограниченность
генетического подхода (Xаймс 1961, 23). В последние годы
исследования Вайнрайха, посвященные структурным
заимствованиям в Швейцарии и идишговорящих районах
Восточной Европы, еще раз подчеркнули важность социального
окружения (Вайнрайх 1952, 360; Вайнрайх
1953). Ареальный подход к языковым отношениям был затем
развит Эмено (Эмено 1956, 3; Эмено 1962) в серии
184

тщательно документированных работ. В качестве
отправной точки Эмено рассматривает южноазиатский культурный
ареал, который он трактует как «единый в языковом
отношении». Он указывает на существование многочисленных
структурных параллелей среди языков индоарийского,
дравидийского и мунда происхождения в Центральной
Индии, а также на параллели между дравидийским брахуи
и окружающими его индоарийской и индоиранской
языковыми группами на северо-западе. Аналогичные
межъязыковые влияния, охватывающие целый ареал, были
отмечены в индейской языковой области Калифорнии — том
самом ареале, из которого Сэпир заимствует наиболее
разительные примеры отсутствия связи между языком и
социальным окружением. Катерина Каллахан (Каллахан
1961) показала существование серии глоттализованных
взрывных в озерном миуок, которые, по всей видимости,
являются заимствованиями из окружающих индейских
языков. Уильям Шипли (Шипли 1960) приводит
поразительные примеры различий между структурами
предложений северного и южного майду, которые тоже наводят на
мысль о влиянии окружения.
Однако все упомянутые выше исследования в области
ареальной лингвистики имеют историческую ориентацию
и представляют больший интерес для ученых,
занимающихся историей культуры, чем для антропологов. Понятие
структурного заимствования описывает конечный
результат процесса изменения, но не раскрывает динамики этого
процесса. Более интересными для ученых, занимающихся
функциональным анализом, могут оказаться
синхронические корреляты структурного заимствования —
вариативность речи и переключение кода на уровне диалекта,
стиля или языка. Однако при изучении таких явлений
отправной точкой должно служить определенное общество,
а не язык или другое подобное ему явление (Гамперц
1951, 94).
В своей статье «Этнография речи» (Xаймс 1962) *
Хаймс дает обзор литературы по вопросам речевого
поведения и показывает ее отношение к более традиционным
типам лингвистических и антропологических изысканий. Он
требует нового подхода к «дескриптивному анализу речи»
и высказывает мысль, что «речевая деятельность общест-
* См. наст, сб., стр. 42.
185

ва должна быть главным объектом внимания». В данной
работе мы попытаемся пойти именно по этому пути.
Языковое распределение внутри социального или
географического ареала обычно описывается в терминах
языковых обществ (коллективов) (Блумфилд 1933, 42).
Можно найти немало случаев, когда при определении
таких обществ используются внеязыковые критерии. Фрингс
и его группа немецких диалектологов заимствовали из
географии приемы установления границ культурных
областей на основе торговых и транспортных отношений,
распределения предметов материальной культуры и т. п. и
использовали эти области в качестве фокуса при изучении
языкового распределения (Гамперц 1961а). Американские
лингвисты имели дело с небольшими группами в городах
(Путнам и О'Херн 1955), а монументальная работа
Эйнара Хаугена «Норвежский язык в Америке» является
примером исчерпывающего исследования языка одной
группы иммигрантов (Xауген 1953). Однако во всех этих
работах принимается, что границы языкового общества
совпадают с границами отдельного языка и его диалектов и
стилей. О двуязычных людях говорят, что они «являются
мостиком, соединяющим языковые общества» (Хоккет
1958). Некоторые авторы идут настолько далеко, что
уподобляют их «маргинальному человеку» в социологии
(Соффиетти 1955).
Априори нет никаких причин, которые вынуждали бы
нас определять языковое общество как такое, все члены
которого говорят на одном и том же языке. Общее дву- или
многоязычие является скорее правилом, чем исключением, в
очень большом числе обществ, включая русскую городскую
элиту XIX столетия, правящие группы многих современных
азиатских и африканских народов, упомянутые выше
группы американских иммигрантов и многие другие. Между
прочим, Вайнрайх, описывая носителей идиш в Восточной
Европе, говорит даже о «двуязычных языковых обществах»
(Вайнрайх 1953). Кроме того, с точки зрения
социальной функции различие между двуязычием и
двухдиалектностью часто не является принципиальным (Гамперц
1961а, 13; Mартине 1954, 1).
В связи с этим в данной работе термин «языковое
общество» будет использоваться подобно термину Эмено
«языковой ареал». Мы определим его как социальную группу,
одноязычную или многоязычную, единство которой под-
186

держивается частотой различных типов социального
взаимодействия и которая отграничена от окружающих
областей слабостью своих связей с ними. В зависимости
от уровня абстракции, которого мы хотим достичь,
языковые общества могут состоять из небольших групп, члены
которых связаны личными контактами, или
распространяться на значительные территории.
Социальное общение внутри языкового общества может
рассматриваться в терминах функциональных ролей; по
Наделю (Надель 1957, 31 и сл.), функциональная роль —
это «образ действий, предписанный индивиду внутри
общества». Подход Наделя к анализу ролей сформулирован
на понятном для лингвиста языке. По мнению Наделя,
каждая роль характеризуется некоторыми доступными для
восприятия «атрибутами», состоящими из «диакритик»,
которые проявляются в таких типах ролевого поведения,
как платье, этикет, жесты и предположительно речевое
поведение; с другой стороны, она характеризуется
названиями ролей типа священник, отец, учитель, в которых
содержится предварительная информация о характере
ожидаемого ролевого поведения. Та или иная диакритика считается
периферийной, если ее присутствие или отсутствие не
меняет восприятия роли носителем языка, и существенной,
если восприятие роли меняется. Далее Надель утверждает,
что ролевое поведение меняется в зависимости от
«внутренней обстановки действия» [«inter-actional setting»],—
термин, по-видимому, соответствующий лингвистическому
понятию «контекста ситуации» (Фирт 1957, 32), или
«окружения».
Совокупность свойственных данному обществу ролей
может быть названа его «матрицей общения». До сих пор
не существует никаких общепринятых процедур выделения
индивидуальных ролей, хотя во многих работах последних
лет были отмечены корреляции между использованием
языка, или стилем, и соответствующим ему поведением
(Фишер 1958, 47; Чоудари I960, 64; Фергюсон
1959, 2). Для наших целей достаточно будет выделить
только те роли или пучки ролей, с которыми связаны
существенные речевые различия. Мы, таким образом, предполагаем,
что каждая роль имеет в качестве языковой диакритики
некий код или субкод, который является нормой ролевого
поведения. Мы говорим о «кодовой матрице» как множестве
187

кодов и субкодов, функционально связанных с матрицей
общения.
Характер компонентов кодовой матрицы у разных
обществ различен. В некоторых обществах все компоненты
суть диалекты или стили одного и того же языка. О них мы
будем говорить как о субкодах. В других обществах
матрица общения включает также генетически различные
языки, и в этом случае мы будем использовать термин «коды».
Однако различие между кодом и субкодом является по
преимуществу лингвистическим; оно не обязательно
соответствует различию в социальной функции. Крестьянин
Южной Франции использует патуа при общении с членами
своей семьи и соседями, но переходит на областной вариант
французского языка, разговаривая с посторонними. В
Бретани бретонский используется в домашнем кругу, а
общение с посторонними поддерживается при помощи другого
областного варианта французского языка. И бретонский
язык и патуа используются в приблизительно одинаковых
ситуациях и имеют аналогичные социальные функции в
крестьянской среде.
Вопрос о том, включать ли данный код в исследование
данного языкового общества, решается положительно,
если противоположное решение приводит к разрыву
матрицы общения. Английский язык составляет важную часть
матрицы общения городской Индии, но может быть опущен
при этнографическом описании какого-нибудь отдаленного
племенного общества. Аналогичным образом санскрит
оказывается существенным, если речь идет об индуистских
общинах в Индии, и несущественным, если речь идет о
мусульманских группах. Таким образом, различие между
единообразием и разнообразием диалектов или между одно-
язычием и двуязычием становится менее важным, чем
различие между индивидуальным и общественным.
Субкоды одного и того же языка в рамках кодовой
матрицы тоже обнаруживают несколько степеней языковых
различий. В языковом отношении местные диалекты могут
отличаться или быть очень сходными с официальными
формами речи. То же справедливо и относительно стилей.
Недавно Фергюсон указал некоторые важные языковые
различия между официальными и неофициальными
средствами общения ряда городских обществ (Фергюсон
1959, 2). Мы будем использовать принадлежащий
Вайнрайху (Вайнрайх 1952) термиц «языковое расстояние»
188

для обозначения совокупности фонологических,
грамматических и словарных различий внутри кодовой матрицы, как
они предстают в сопоставительном исследовании.
Общества различаются также способом объединения
ролей в пучки в рамках матрицы общения. В сельских
районах Индии роль религиозного проповедника тесно
связывается с ролью социального реформатора, а в американском
обществе естественно считать эти две роли совершенно
различными (Гамперц 19616). Другая характерная черта
некоторых обществ — это различие между поведением в
домашнем кругу или среди равных и поведением по отношению
к посторонним. В Южной Азии это различие в ролях
соответствует резкому различию между местными диалектами и
официальными формами речи. Санкции против смешения
двух типов поведения были в течение большого времени
настолько строгими, что некоторые индийцы испытывают
почти непреодолимое отвращение к записи непринужденной
речи. Может быть, такие социально предписанные
различия в ролевом поведении являются главным фактором,
благодаря которому сохраняются местные диалекты. Мы
будем использовать термин «выделимость роли» для
обозначения той степени обособленности ролевого поведения,
которая поддерживается в данном обществе.
Анализ языковых обществ в разных частях мира
открывает определенную зависимость между общими признаками
кодовой матрицы и некоторыми чертами социальной
структуры. Такие связи часто отмечались и раньше (Гринберг
1956, 109). Так, европейские диалектологи XIX века
показали связь между политическими и т. п. границами
прошлого и нынешними диалектными изоглоссами (Гамперц
1961а). Другие диалектологи указали на контраст между
относительной однородностью речи в таких недавно
заселенных областях, как американский Запад, и ее
разнообразием в районах более раннего заселения на Восточном
берегу континента. Предполагается, что причиной этой
однородности являются процессы изменения, к которым
приводит миграция масс различного происхождения в
условиях, благоприятствующих текучести ролей и положений.
Этот вывод подтверждается нашим опытом изучения
языков поселений иммигрантов в Соединенных Штатах. Язык
таких поселений обнаруживает тенденцию к сохранению
до тех пор, пока их жители образуют особую социальную
группу, как это имеет место в некоторых сельских поселе-
189

ниях, но утрачивается, когда поселенцы вливаются в
городское общество.
Мы уже ссылались на работы лингвистов Пражской
школы и Гарвина, касающиеся связи между городскими
обществами и стандартными языками (Гарвин и Матьо,
1960, 283). Гарвин и Матьо определяют стандартный язык
как «кодифицированную форму языка, принятую весьма
широким кругом его носителей и служащую им в качестве
образца». Они перечисляют ряд признаков, характерных
для стандартного языка. Особый интерес представляют
два из них — кодификация и языковая лояльность.
Кодификация состоит в том, что правила произношения и
грамматики излагаются в явном виде (т. е. в форме нормативных
грамматик и словарей), а языковая лояльность — понятие,
введенное Вайнрайхом (Вайнрах 1953, 106),— это
особое отношение к языку, которое создает ему престиж и
заставляет его носителей защищать его «чистоту» от
«искажений» в произношении и «иностранных» заимствований.
Эти и им подобные наблюдения над отношением между
особенностями речи и социальным окружением касаются
только отдельных случаев. Более общие формулировки
станут возможны в результате применения таких понятий,
как кодовая матрица, выделимость роли, языковое
расстояние и языковая лояльность, к исследованию языковых
обществ разной степени социальной сложности. Такие
классификации могут продемонстрировать в первом
приближении соответствия между особенностями речи и социальными
группами, известными в современной социологии под
названием артелей, крупных племенных объединений и
современных городских обществ. Формулировки такого рода
будут по необходимости носить очень предварительный
характер, особенно в связи с тем, что сами социологи не достигли,
по-видимому, согласия по вопросу о теоретических основах
различения простых и сложных обществ (Шнейдер
1961) и поскольку надежных сопоставительных данных о
речевом поведении по разным обществам не существует. Мы
предлагаем эти формулировки в надежде, что они могут
стимулировать дальнейшие исследования.
Мы начнем с наименее сложных обществ,
представляющих собой небольшие артели охотников и промысловиков,
которые мы находим, например, среди американских
индейцев Большого бассейна. Социальные контакты в таких
группах ограничены личным общением, группы характеризуются
190

минимумом социальной стратификации и относительно
редкими контактами с посторонними. Тем не менее их речь
не совсем единообразна; заметные различия наблюдаются
между тем, что было названо непринужденной
повседневной речью, и более строгими стилями, используемыми в
пении, пересказе мифов и сказаний и в аналогичных,
связанных с определенным ритуалом ситуациях. В таких
обществах бывают примеры, когда ритуальные формулы содержат
слова, предложения или песни на языке, непонятном для
самих членов этого общества. В целом, однако, языковое
расстояние между непринужденной речью и более строгим
стилем относительно невелико, и строгим стилем владеют,
по-видимому, не только представители одной определенной
группы (Xаймс 1958, 253; Егерленер 1958, 264;
Фёгелин 1960, 57 и сл.).
Мы обнаруживаем несколько больше разнообразия в
более крупных и экономически более развитых племенных
объединениях, которые поддерживают торговые отношения
с внешним миром, даже не будучи связанными в единое
общество. В той мере, в какой специализируется ритуальная
деятельность, требующая использования строгого стиля,
эти стили закрепляются в таких обществах за особыми
группами. Торговля с другими племенами, говорящими на
других языках, требует двуязычия, но обычно обращение к
этим языкам ограничивается всего несколькими ролями.
Во многих обществах торговые отношения лимитированы,
не касаются важных предметов и окружены ритуалом,
целью которого является предотвращение чересчур тесных
контактов торговца с племенем. По мере расширения объема
торговли и возникновения специальных групп торговцев
тот или иной племенной язык может распространиться в
качестве торгового языка на большие пространства, как это
произошло с языком хауса в Африке. Формы языка,
используемые в ситуациях торговли, обнаруживают тенденцию к
обособлению от форм, используемых внутри племени. Они
отличаются от стандартных языков тем, что, как правило,
не кодифицированы и лишены особого престижа за
рамками торговой ситуации. Так называемый пиджин или
смешанные языки редко встречаются в чисто племенных обществах,
а являются результатом контакта между экономически
развитым обществом и племенной группой или группами.
Племенные общества могут быть связаны с другими
обществами не только торговыми отношениями, но и смешан-
191

ными браками или религиозным ритуалом. Есть факты,
свидетельствующие о том, что в таких ситуациях дву- и
многоязычие существует гораздо чаще, чем можно судить
по материалам большинства лингвистических и
этнографических исследований. Такое двуязычие, однако, редко
распространяется на все общество. Внутри данного
объединения говорят только на племенном языке. У некоторых
племен калифорнийских индейцев (юрок, карок и хупа),
живущих в одной и той же местности и поддерживающих
регулярные контакты друг с другом, это доведено до такой
крайней степени, что каждое племя пользуется собственным
обозначением для одного и того же объекта ландшафта.
По-видимому, племенной язык является символом
принадлежности к одному обществу, хотя он и не обладает
формальными признаками стандартного языка. Мы можем сказать,
что в таких племенах языковая лояльность практикуется
по отношению к племенному языку, хотя матрица общения
может включать в себя и некоторые торговые языки.
По-видимому, всеобщее двуязычие, стратификация
речи или широкое стилистическое варьирование могут
возникнуть лишь тогда, когда расширение экономической базы
общества делает возможной экономическую стратификацию.
Один из обычных типов варьирования, отмеченный в
обществах, которые, несмотря на относительно высокий уровень
развития, все же сохраняют кое-какие признаки племени,—
это различие между «высоким» и «низким» языковым
стилем (Гарвин и Ризенберг 1952, 201 ; Уленбек
1950). Характерная черта таких обществ —
существование правящей группы, в которую входят
победители-пришельцы, отделенные от остальной части населения
значительным социальным расстоянием. Высокий и низкий стили
часто отличаются друг от друга в области словаря,
морфонологии и алломорфологии, но не в области фонологии.
Они также пользуются разными источниками при
заимствовании: высокий стиль яванского заимствует из индоарийских
языков, в то время как высокий стиль балийского, по
некоторым сведениям,— из яванского. Независимо от их
различий высокий и низкий стили рассматриваются
носителями как части одного и того же языка.
Вариативность достигает максимума в типичных
промежуточных обществах, для которых характерно
существование крестьянской, пастушеской или даже племенной
прослоек, находящихся на разных ступенях интеграции в
192

социально господствующих группах. Социальные системы
в этих обществах обнаруживают высокую степень
социальной стратификации и профессиональной специализации.
Социальное поведение характеризуется выделимостью
ролей, так что индивиды поступают по-разному в разных
ситуациях. Эти различия усиливаются скрупулезно
разработанным ритуалом и условностями поведения (то есть
этикетом), а также различиями в одежде, гастрономических
привычках и тому подобном. Наиболее ярким примером
этого является индийское кастовое общество, которое
производит впечатление множества раздельных групп,
живущих бок о бок и вступающих в общение друг с другом в
ограниченном числе ситуаций, составляющих лишь часть их
глобальной деятельности. Менее сложные промежуточные
общества отличаются от него не по существу, а только по
степени сложности. Кодовая матрица в таких обществах
может включать несколько различных языков; кроме того,
имеется широкий диапазон языковых различий — от чисто
лексических и фонетических несоответствий до
значительных расхождений в структурах. Интересно свойственное
им явление речевой маски типа «поросячьей латыни» («Pig
Latin»). Этот тип маски, делающий субкоды взаимно
непонятными, тем не менее поддается описанию в терминах
относительно простых трансформационных правил
(Xомский и Халле 1967).
При обсуждении распределения форм речи в этих
обществах мы будем различать исконную форму языка,
усваиваемую в домашнем кругу, и арго, или специальные
разновидности речи, усваиваемые в более зрелом возрасте и
используемые только в строго определенных ситуациях
(Гамперц 1961а, 12). Наибольшее географическое
разнообразие форм речи свойственно языкам сельского
населения. Это разнообразие может принять форму диалектов
одного языка или генетически неродственных местных
языков. В обоих случаях социальные функции этих средств
аналогичны: они служат для внутреннего пользования и
сосуществуют с официальными кодами, к которым
обращаются при общении с посторонними. В средневековой
Европе, например, мы обнаруживаем островки кельтской речи
в альпийских районах, вкрапленные в романскую и
германскую диалектные области. На востоке Европы
славянские языки перемежаются с германскими диалектами, а на
юго-западе баскский соседствует с романскими. Аналогич-
7 № 641
193

ным образом в Индии в глубине индоарийской территории
можно обнаружить севернодравидийские племенные языки
и мунда языки типа корку.
Арго, или специальные разновидности речи, распадаются
на несколько типов. Арго первого типа, которые можно
назвать субрегиональными или региональными диалектами,
служат в качестве средства торгового и межгруппового
общения. Они напоминают торговые языки племенных
ареалов в том отношении, что мало кодифицированы и лишены
сколько-нибудь значительного престижа. Языковое
расстояние между этими кодами и местными формами речи может
быть невелико, если и те и другие суть диалекты одного и
того же языка. Если же местное население говорит на
генетически отличном языке, то жители, чьи занятия требуют
контакта с внешним миром, обнаруживают тенденцию к
двуязычию.
Второй тип арго — это арго, используемые некоторыми
социальными и профессиональными группами для
соответствующих специальных целей. Сюда можно отнести
специальные языки бродячих торговцев, воровские жаргоны,
литературные и декламационные стили народных сказителей.
Их социальная функция состоит, по-видимому, в том, чтобы
поддерживать групповую исключительность. Их оберегают
и хранят от посторонних приблизительно так, как цехи
ремесленников хранили секреты своего ремесла. Коды этого
типа могут от случая к случаю быть письменными; можно
считать, что они обнаруживают кодификацию в той мере, в
какой правильное произношение и грамматика являются
средством идентификации членов данной группы, однако их
престиж, как правило, ограничен.
К третьей категории относятся церковные и
административные коды, которые распространены на более обширных
и в географическом и социальном отношении более
разнообразных территориях, чем арго предыдущего типа. Так, в
средневековой Европе латынь использовалась и как
административный, и как церковный язык в германском,
романском и [частично] славянском языковых ареалах. Санскрит
и персидский выполняли аналогичные функции в
средневековой Индии. Эти коды служат в качестве языка особых
административных и духовных классов, но не обязательно
используются представителями господствующей группы в
повседневной речи. Некоторые их черты роднят их с
профессиональными кодами, поскольку они предназначены для
194

поддержания групповой исключительности; они
характеризуются крайней степенью кодификации, которая
проявляется в необходимости больших затрат времени для изучения
грамматики и риторики и, конечно, в существовании
соответствующих школ, в свою очередь предполагающих
существование ученых-филологов. Когда административный
и церковный коды различаются, церковный код получает
более высокий престиж. Таким образом, промежуточные
общества в противоположность племенным склонны
проявлять языковую лояльность по отношению к кодам,
которые могут быть в корне отличны от исконного языка.
Глубокие различия и большое языковое расстояние
между административным и церковным кодами, с одной
стороны, и другими кодами кодовой матрицы — с другой, могут
сохраняться только до тех пор, пока власть остается в
руках небольшой правящей группы (Гавранек 1936,
151). По мере того как все более широкие слои населения
вовлекаются в общенациональную жизнь и становятся
активными, прежний административный код может быть
заменен кодом, построенным на основе местного материала. Новые
административные субкоды, характерные для этого типа
общества, как правило, не во всем совпадают с разговорным
языком социально активных городских групп; во многих
случаях между ними может сохраняться значительное
языковое расстояние (Фергюсон 1959). В целом,
однако, тенденция развития такова, что кодовая матрица
становится все менее и менее разнообразной по мере того, как
местное население вовлекается в господствующие группы,
или, по выражению Дейча, «активные» группы (Дейч
1953), а выделимость ролей уменьшается.
Языковые расстояния внутри кодовой матрицы
минимальны в некоторых высокоурбанизированных обществах,
подобных тем, которые мы находим в части современной
Европы и в Соединенных Штатах. В этих обществах различие
между стандартным языком и местными диалектами почти
полностью утратилось. Оно отражается только в форме
региональных норм типа тех, которые сложились на
американском Среднем Западе, Юго-Западе, или Западе.
Некоторые социальные речевые различия сохраняются. В
дополнение к этому имеются четко различимые субкоды
официального и неофициального стиля, а также технические и
научные языки. Однако в противоположность картине, которую
мы обнаруживаем в промежуточных обществах, большие
7*
195

языковые расстояния между этими формами характерны
только для синтаксического и лексического уровней.
Редко можно найти два или три разных набора вариантов
окончаний или функциональных слов, что характерно для
стилистических различий в некоторых азиатских языках.
Значительная часть различий, которые все же встречаются,
оправдывается особыми требованиями, которым должна
удовлетворять специальная терминология. Создается даже
впечатление, что неглубокие языковые различия стилей
являются прямым коррелятом неустойчивости ролей,
связанных с различием между кастой и классом. В этих
обществах языковая лояльность проявляется по отношению к
стандартному языку, который теперь хорошо отражает речь
большинства *.
цитированная литература
Блумфилд 1933: L. Bloomfield. Language. New York,
1933.
Вайнрайх 1952: U. Weinreich. Sabesdiker Losn in
Yiddish: a problem of linguistic affinity. «Word», 8, 360.
Вайнрайх 1953: U. Weinreich. Languages in contact.
New York, 1953.
Гавранек 1936: В. Havrânek. Zum Problem Norm
in der heutigen Sprachwissenschaft und Sprachkultur. «International
congress of linguists, 4th», Actes..., Copenhagen, 1936, 151—157.
Гамперц 1961a: J. J. Gumperz. Speech variation and
the study of Indian civilization. AA, 1961, 63, 976—988.
Гамперц 19616: J. J. Gumperz. Religion and social
communication in village North India. Typescript of talk presented to
Seminar on Hinduism, August 1961, University of California, Berkerley.
Гамперц и Наим 1960: J. J. Gumperz and
C. M. Naim. Formal and informal standards in the Hindi regional
language area. In С A. Ferguson and J. J. Gumperz, eds., Linguistic
diversity in South Asia. Indiana University, 1960.
Гарвин и Матьо 1960: P. Garvin and M. M a t h i о t.
The urbanization of the Guarani language — a problem in language and
culture. In «Man in culture». Philadelphia, 1960, 783—790.
Гарвин и Ризенберг 1952: P. Garvin and S. H.
Riesenberg. Respect behavior on Ponape. AA, 1952, 54, 201—220.
Гринберг 1956: J. Greenberg. The measurement of
linguistic diversity. Lg, 1956, 32, 109—115.
Дейч 1953: К. W. Deutsch. Nationalism and social
communication. New York and Cambridge, Mass., 1953.
Егерленер 1958: J. Yegerlehner. Structure of
Arizona Tewa words, spoken and sung. UAL, 1958, 24, 264—267.
* В переводе данной статьи термин community передан как
«общество», хотя более обычным в советской лингвистической традиции
сейчас является «(языковой, речевой) коллектив»,— Прим. ред.
196

Каллахан 1961: С. Callahan. Phonemic borrowing in
Lake Miwok. 17 pp. typescript.
Касагранде 1959: J. B. Casagrande. Some
observations on the study of intermediate societies. In «Intermediate societies,
social mobility and social communication. Proceedings of the 1959 annual
spring meeting of the American ethnological society», 1—10.
Кон и Марриотт 1958: В. S. Cohn and Mc Kim
Marriott. Networks and centers in the integration of Indian civilization.
«Journal of social research», Ranchi Bihar, 1958, 1.
Линтон 1936: R. Linton. The study of man. New York, 1936.
Мартине 1954: A. Martinet. Dialect. «Romance
philology», 1954, 8, 1.
Надель 1957: S. F. Nadel. The theory of social structure.
London, 1957.
ПyTham и O'Xeph 1955: G. N. Putnam and E. M.
Hern. The status significance of an isolated urban dialect. Lg, 1955,
31, Supplement.
Сибeок 1960: Th. A. Sebeok. Style in language. New York,
I960.
Соффиетти 1955: J. P. Soffietti. Bilingualism and
Biculturalism. «Journal of education psychology», 1955, 46, 222.
Сэпир 1951: E. Sapir. Language and environment. In
«Selected writings of Edward Sapir», David Mandelbaum, ed., Berkerley,
1951, 9—103.
Триандис и Осгуд 1958: H. С. Triandis and
С. Е. Osgood. A comparative factorial analysis of semantic
structures in monolingual Greek and American college students. «Journal of
abnormal and social psychology», 1958, LVII, 187.
Уленбек 1950: E. M. Uhlenbeck. De Tegenstelling
Krama: Ngoko, Haar Positie in het Javaanse Taalsystem. Djakarta,
1950.
Фёгелин 1960: С. F. Voegelin. Casual and non-casual
utterances within unified structure. In «Style in language», Th. A.
Sebeok, ed., New York, 1960, 57—68.
Фергюсон 1959: С. A. Ferguson. Diglossia. «Word», 1959,
15, 2.
Фергюсон и Гамперц 1960: С. A. Ferguson and
J. J. Gumperz, eds. Linguistic diversity in South Asia, op. cit.
Фиpт 1957: J. R. Firth. A synopsis of linguistic theory,
1930—1955. In «Studies in linguistic analysis» (Special volume of the
Philological society), 1957, 1—32.
Фишер 1958: J. L. Fischer. Social influences on the choice
of a linguistic variant. «Word», 1958, 14, 47—61.
Xайmс 1958: D. H. Hymes. Linguistic features peculiar
to Chinookian myths. UAL, 1958, 24, 253—257.
Xайmс 1961: D. H. Hymes. Alfred Louis Kroeber. Lg. 1961,
37, 1—28.
Xaймс 1962: D. H. Hymes. The ethnography of speaking.
In «Anthropology and human behavior», T. Gladwin and W. M. C. Sturte-
vant, eds., Washington, 1962.
Xаугeн 1953: E. Haugen. The Norwegian language in
America. Philadelphia, 1953.
Хоккет 1958: С. F. Hockett. A course in modern
linguistics. New York, 1933.
197

Хомский и Халле 1967: N. Chomsky and M. H а 1-
1 e. The sound pattein of English. New York, 1967.
Чоудapи 1960: M. Chowdhury. The language problem
in East Pakistan. In «Linguistic diversity in South Asia», op. cit.
Шипли 1961: W. Shipley. Maidu and Nisenan: a binary
survey. IJAL, 1961, 27, 46—51.
Шнeйдep 1961: D. M. Schneider. Comments on studies
of complex societies. «Current Anthropology», 1961, 2, 215.
Эmeно 1956: M. В. Emeneau. India as a linguistic area.
Lg, 1956, 32, 3—16.
Эмeно 1962: M. В. Emeneau. Brahui and Dravidian
comparative grammar. Berkerley, 1962.
Якобсон 1960: R. Jakobson. Linguistics and poetics.
In «Style in language», op. cit., 350—377.

Уильям Лабов
О МЕХАНИЗМЕ ЯЗЫКОВЫХ ИЗМЕНЕНИЙ
Введение
В настоящей работе намечаются подходы к объяснению
механизма языковых изменений, рассматриваемых в
контексте языкового коллектива. Сейчас уже ясно, что
многие теоретические проблемы структуры языка не могут
быть разрешены без учета данных о языковом коллективе1;
здесь же мы сосредоточим свое внимание на несколько ином
тезисе — что языковые изменения не могут быть объяснены
на основе фактов, касающихся одних лишь отношений внутри
языковой системы, даже если признавать в качестве
дополнительных обусловливающих факторов внешние,
социолингвистические отношения. В механизме языковых
изменений, наблюдавшемся нами, эти два вида отношений
систематически взаимопроникают друг в друга.
Основой для наших выводов послужили исследования
языковых изменений, проводившиеся на острове Мартас-
Виньярд и в городе Нью-Йорке. Центром нашего внимания
является процесс фонетического изменения. Методика
исследования была описана нами ранее в нескольких
публикациях; там же приведены некоторые факты и результаты 2.
William Labov. On the mechanism of linguistic change,
Georgetown University Monograph No 18. Languages and linguistics.
1 Эта точка зрения подробно изложена в работе: W. Labov.
The aims of sociolinguistic research, которая должна быть опубликована
в Трудах семинара по социолингвистике в Блумингтоне (штат Индиана),
проходившего летом 1964 г. при поддержке Исследовательского совета
по общественным наукам.
2 «The social motivation of a sound change». «Word», 1963, 19, 273—
309; «The social stratification of English in New York City», Columbia
University dissertation, 1964; «Phonological correlations of social
stratification». In: Gumperz and Hymes [eds.]. «The Ethnography of
Communication». AAy v. 66 (6), part 2, 1964, стр. 164—176; «The reflections of
social processes in linguistic structures». In: J. Fishman [ed.]. «Readings
199

Я полагаю, что настоящая работа отражает гораздо более
обширный круг фактов и обнаруживает в них более глубокие
корреляции.
Проблемы языковой эволюции. Несмотря на достижения
исторического языкознания XIX века, многие подходы к
решению проблемы языковой эволюции остаются
неисследованными. В 1905 г. Мейе заметил, что все обнаруженные
законы истории языка являются не более чем
возможностями: «... нам остается еще обнаружить те переменные,
которые позволяют этим возможностям реализоваться,
способствуют их реализации» 3.
Проблема, перед которой мы стоим сегодня, в точности
совпадает с той, которая была выдвинута Мейе шестьдесят
лет назад, поскольку наше понимание эмпирических
факторов, обусловливающих языковую эволюцию,
продвинулась с тех пор очень незначительно4. Основные проблемы
изучения языковой эволюции могут быть сформулированы
в виде следующих пяти вопросов:
1. Имеет ли языковая эволюция какое-либо общее
направление?
2. Каковы универсалии языковых изменений?
3. Каковы причины непрерывного появления новых
языковых изменений?
4. Каков механизм языковых изменений?
5. Имеет ли языковая эволюция приспособительную
функцию5?
in the Sociology of Language». The Hague — Paris, 1968; «Hypercorrection
by the lower middle class as a factor in linguistic change». In: W. Bright
[ed.]. «Proceedings of the UCLA Sociolinguistic Conference 1964». The
Hague — Paris, 1966; «Stages in the acquisition of standard English».
In: A. Davis [ed.]. «Proceedings of the conference on urban school dialects
and language Learning».
3 A. Meillet. Linguistique historique et linguistique générale.
Paris, 1921, стр. 16.
4 В действительности в этой области можно наблюдать даже
попятное движение, в том смысле, что за последнее время стали популярными
трактовки языковых изменений, в своем существе антиисторичные.
Хронологические детали сознательно оставляются в стороне в таких,
например, работах, как Н. Pilch. The rise of the American English
vowel pattern. «Word», v. 11, 1955, стр. 57—93; M. Halle. Phonology
in a generative grammar. «Word», 18, 1962, стр. 54—72.
5 Этот вопрос еще больше озадачивает, если сравнить языковую
эволюцию с биологической. Трудно было бы рассматривать
эволюционные процессы в царстве растений и животных вне связи с
приспособлением к окружающей среде. А какую объективно наблюдаемую
приспособительную функцию может иметь процветание индоевропейской
200

Один из подходов к изучению языковой эволюции
состоит в исследовании изменений, совершившихся в прошлом.
Это была, как известно, основная стратегия
исторического языкознания, и это единственно возможный подход к
решению первых двух вопросов — о направлении языковой
эволюции и ее универсалиях. С другой стороны, механизм
языковых изменений, первоначальные причины изменений и
приспособительные функции изменений лучше всего
поддаются анализу в том случае, если рассматривать языковые
изменения в процессе их осуществления. Дальнейшее
изложение будет посвящено в основном механизмам языкового
изменения; однако многие выводы имеют непосредственное
отношение к проблемам первоначальных причин и
приспособительных функций языкового изменения, и совершенно
очевидно, что более полные ответы на эти вопросы могут быть
получены с помощью методов, аналогичных используемым
здесь.
Для нашего исследования существенна опора на принцип
единообразия, а именно: мы полагаем, что
широкомасштабные языковые изменения в прошлом осуществлялись с
помощью тех же механизмов, что и текущие изменения,
происходящие вокруг нас.
Общая стратегия изучения
процесса языкового изменения
Хотя конечной целью данного исследования является
получение ответов на три из названных выше вопросов,
основная стратегия исследования определялась не этим.
Задача эмпирического изучения процесса языкового
изменения может быть разбита на три отдельные проблемы,
решения которых в их совокупности составят ответ на
поднятые вопросы.
(1) Проблема перехода состоит в том, чтобы определить,
как, каким путем один этап языкового изменения сменяется
другим, каков путь перехода от одного этапа к другому.
Здесь необходимо восстановить достаточное число
промежуточных этапов, чтобы можно было исключить все альтерна-
языковой семьи? На эту тему см. вышеупомянутую работу «The aims
of sociolinguistic research», а также D. Hymes. Functions of speech:
An evolutionary approach. In: F. C. Gruber [ed.]. «Anthropology and
education». Philadelphia, 1961.
201

тивы, кроме одной. Таким образом, регулярность
фонетических изменений, влияние на них грамматических факторов,
противопоставление цепей отталкивания цепям
притягивания ("push chains" vs. "pull chains"), медленного
равномерного движения внезапному резкому сдвигу — все это
разные аспекты проблемы перехода.
(2) Проблема контекста состоит в том, чтобы найти
непрерывную матрицу социального и языкового поведения,
в которую заключено языковое изменение. Основной путь
решения этой проблемы состоит в обнаружении
корреляций между элементами языковой системы, а также между
этими элементами и экстралингвистической системой
социального поведения. Эти корреляции устанавливаются на
основе строгого доказательства обусловленного характера
изменения, а именно того, что даже небольшое изменение
независимой переменной регулярно сопровождается
изменением зависимой переменной в предсказуемом
направлении 6.
(3) Проблема оценки состоит в нахождении субъективных
(или скрытых) коррелятов объективных (или явных)
изменений, которые мы наблюдаем. Соотнесение общих
установок и намерений информантов с их языковым
поведением — это непрямой подход к проблеме. Более прямой
подход состоит в измерении неосознанных субъективных
реакций информантов на различные значения языковой
переменной.
Имея предварительные решения по перечисленным
проблемам, мы сможем затем получить объяснение языкового
изменения, включая ответы на вопросы о первоначальных
причинах, механизме и приспособительной функции. Как и в
6 Понятие языковой переменной в указанном смысле вводится
в работе «Языковая переменная как структурная единица» (доклад,
прочитанный в Лингвистическом клубе в Вашингтоне в октябре 1964 г.).
Определение такой переменной сводится к эмпирическому утверждению
о наличии корреляции между изменением элементов внутри или вне
языковой системы. По-видимому, фундаментальное различие между
описанием и объяснением языкового изменения состоит в том, что
описание не содержит такого утверждения. Когда мы имеем дело с описанием
языкового изменения, как, например, у Халле (цит. раб.), вероятность
того, что изменение произойдет в реально наблюдаемом направлении,
нисколько не больше, чем в противоположном. Заметим, что проблема
контекста представлена здесь как единая, хотя она имеет два различных
аспекта — корреляции внутри языковой системы и корреляции с
элементами вне системы. Основное содержание данной статьи свидетельствует
в пользу именно такого решения.
202

любом другом исследовании, ценность объяснения
повышается в зависимости от степени его общности, но лишь в той
мере, в какой оно продолжает базироваться на надежных
и воспроизводимых фактах.
Наблюдение звукового изменения
Простейшие данные, свидетельствующие о наличии
языкового изменения, могут быть получены из наблюдений за
двумя последовательными поколениями людей —
поколениями с сопоставимой социальной принадлежностью,
которые представляют разные стадии развития одного и того же
языкового коллектива. Германн получил такие данные в
Чарми в 1929 г., продолжая оригинальные исследования
Гоша, относящиеся в 1899 г.7. Мы располагаем аналогичными
данными для о. Мартас-Виньярд, которые были получены
в результате сопоставления материала, собранного в 1961 г.,
с материалами Лингвистического атласа Новой Англии,
относящимися к 1933 г.8. Для Нью-Йорка мы имеем
современные данные, относящиеся к 1963 г., которые можно
сопоставлять с данными Лингвистического атласа 1940 г.; помимо
этого, имеется много других источников, в частности
интереснейшие наблюдения Бэббита в 1896 г., позволяющие еще
более углубить наш анализ во временном отношении9.
Предлагаемые здесь решения проблемы перехода
опираются на тщательный анализ распределения языковых форм
в видимом времени, то есть по возрастным группам нынешнего
населения. Такой анализ возможен лишь благодаря тому,
что первоначальное простое описание изменений в реальном
времени позволяет нам отличить возрастную
дифференциацию населения от последствий языкового изменения 10.
7 Lautveränderungen der Individualsprache einer Mundart,
«Nachriehten der Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen». Phil.-hist.
KL, XI, 1929, стр. 195—214; L. Gauchat. L'unité phonétique dans
le patois d'une commune. Halle, 1905.
8 H. Kurath et al. Linguistic atlas of New England. Providence,
1941.
9 Y. A. Frank. The speech of New York City. University of
Michigan dissertation, 1948; H. Kurath, R. A. McDavid. The
pronunciation of English in the Atlantic States. Ann Arbor, 1961; A. F.
Hubbell. The pronunciation of English in New York City. New York, 1949;
E. H. Babbill. The English of the lower classes in New York City
and vicinity. «Dialect notes», 1, 1896, стр. 457—464.
10 С. Hockett. Age-grading and linguistic community.
«Language», v. 26, 1950, стр. 449—457.
203

Сведения, полученные в ходе настоящего исследования,
показывают, что регулярный процесс языкового изменения
может быть идентифицирован и описан на основе
наблюдений на протяжении жизни двух поколений. Этот процесс
характеризуется быстрым развитием одних элементов
фонетической подсистемы при относительной неизменности всех
остальных. Процесс затрагивает скорее целые классы слов,
чем отдельные слова, причем эти классы могут
характеризоваться набором морфонологических и грамматических,
а не только фонетических условий. Процесс носит
регулярный характер, но эта регулярность проявляется гораздо
больше в конечной стадии, нежели в начале или в середине.
Кроме того, фонетическое изменение, по-видимому,
является не автономным процессом, ограниченным рамками
языковой системы, а сложной реакцией на многие аспекты
человеческого поведения.
Следует сделать несколько замечаний относительно
возможности непосредственного наблюдения регулярного
фонетического изменения, поскольку споры, берущие начало
от разногласий в младограмматической школе, долгое время
препятствовали развитию эмпирических исследований в этой
области. Продолжатели младограмматической традиции,
которые, казалось бы, должны быть больше всего
заинтересованы в эмпирическом изучении процесса регулярного
фонетического изменения, отошли от фактических
исследований в область абстрактных и спекулятивных рассуждений.
Так, Блумфилд и Хоккет утверждали, что фонетическое
изменение в ^принципе не наблюдаемо с помощью какой бы то
ни было техники, доступной нам в настоящее время а.
11 L. Bloomfield. Language. New York, 1933, стр. 347, 365;
Ch. Hockett. A course in modern linguistics. New York, 1958, стр.
439, 444. Хоккет пишет: «Никто еще никогда не видел звукового
изменения своими глазами: оно обнаруживается только по результатам.
Ниже будет показано, что наблюдение, довольно близкое к
непосредственному, теоретически возможно, хотя и не имеет практического
смысла, но пока что не следует доверять описаниям таких наблюдений».
Его теоретическое предложение состоит в том, чтобы «в течение
пятидесяти лет делать — раз в месяц —- тысячу точных акустических
записей... речи членов тесно связанного языкового коллектива». Такое
увеличение объема данных не обязательно принесет успех, как
показывает опыт социологических обследований: количество измерений,
которые необходимо сделать для описания изменений в речевом
коллективе, относительно невелико, если устранен или сведен к минимуму
разброс, связанный с непредставительностью выборки. В противном
случае мы просто умножаем ошибки измерения.
204

Более того, Хоккет отождествил звуковое изменение с
уровнем случайных флуктуации в работе артикуляторного
аппарата, не имеющих никакого внутреннего направления, с
медленным сдвигом артикуляторного задания, не имеющим
никакой содержательной, экспрессивной или социальной
значимости 12. Во всех появившихся к настоящему времени
отчетах об эмпирических наблюдениях процесс
фонетического изменения рассматривается как сложный процесс
заимствования и относится к тому типу языкового
поведения, который называют флуктуацией или конфликтом форм.
Авторы не утверждают, что этот процесс является в какой-
либо мере регулярным, так что основной догмат о
регулярности звуковых изменений повисает в воздухе. Более того,
изменения, которые реально наблюдаются, признаются
несистемными явлениями, описания которых можно
рассматривать на уровне анекдотов; считается, что эти процессы
подвержены силам, «находящимся вне досягаемости
лингвиста», определяются факторами, «которые мы не в силах
постичь», флуктуациями, «перед которыми лингвист
бессилен» 13.
Наблюдения, на которых мы основываемся, показывают,
что это отступничество было преждевременным, что
регулярный процесс звукового изменения можно наблюдать
эмпирически. Совершенствование методики, которое при этом
требуется, вовсе не сводится к техническим
усовершенствованиям, как полагали цитированные выше авторы,
поскольку простое увеличение материала только усложняет анализ и
умножает ошибки, связанные с непредставительностью
выборки. То что требуется — это более строгий качественный
анализ языкового коллектива и более обдуманный отбор
информантов. Кроме того, необходима некоторая
изобретательность в решении вопроса о стилистическом
варьировании, чтобы не дробить до бесконечности язык на отдельные
идиолекты. С помощью такой методики мы обнаруживаем
закономерности там, где раньше видели сплошную
путаницу. Конечно, обнаружатся и случайные колебания
артикуляции: уровень «шума», лишающий нас возможности пред-
12 По Хоккету, в число переменных, определяющих звуковое
изменение, входят «степень влажности горла, носа и рта говорящего,
случайные возбуждения в его центральной нервной системе, мускульный
тик... состояние внешнего уха слушающего (наличие серы или грязи)..."
(цит. соч., стр. 443—444).
13 L. Bloomfield. Language, стр. 343—368.
205

сказать форму того или иного высказывания, которое
будет сделано нашими информантами. Однако было бы
ошибочно приписывать таким колебаниям значительную роль в
экономии языковых изменений. Силы, направляющие
наблюдаемые изменения, совсем другого порядка и гораздо
масштабнее, и изменения происходят слишком быстро,
чтобы их можно было объяснить случайными сдвигами 14.
Мы рассмотрим в качестве примера одно из недавних
эмпирически наблюдавшихся звуковых изменений и на нем
продемонстрируем общий подход к решению проблем
перехода, контекста и оценки. Наш пример относится к числу
наипростейших — это централизация дифтонга (aw) на о.
Мартас-Виньярд. В ходе наших рассуждений мы изложим
некоторые факты, касающиеся механизма звукового
изменения, которые ранее не публиковались.
Централизация дифтонга (aw) на о. Мартас-Виньярд
Мы начинаем рассмотрение совершенно ясного случая
языкового изменения с наблюдений в реальном времени.
В 1933 году Гай Лоуман обнаружил самые первые следы
централизации дифтонга /aw/; замеченное изменение
состояло в продвижении /aw/ вперед — от [aU] к [aeU].
В 1961 г. сопоставимая группа информантов — старших
представителей восьмого поколения американцев («янки»)
из тех же деревень произносила /aw/ уже с совершенно
явной централизацией. Таким образом, мы можем говорить о
языковой переменной (aw)16.
14 Сопоставить две точки зрения позволяет следующая таблица»
Точка зрения
младограмматиков
Точка зрения,
принимаемая в данном
исследовании
звуковое
изменение
до-языковые
колебания
колебания
форм
звуковое
изменение
конечная
регулярность
конечная
регулярность
16 В применяемых нами обозначениях в круглые скобки
заключается языковая переменная, в косые скобки заключаются фонемы,
а квадратные скобки служат, как обычно, для обозначения
фонетической транскрипции. Таким образом, (aw) обозначает переменную
вообще: (àw-2) — одно из частных значений этой переменной; (aw)-22—
средний показатель числа употреблений данной переменной.
206

Для решения проблемы перехода необходимо было
тщательно изучить распределение форм в рамках видимого
времени, а именно по возрастным уровням нынешнего
населения16. Первым шагом анализа было составление шкалы
дискретных значений переменной17:
aw-0 [aU]
aw-1 [a-HJ]
aw-2 [bU]
aw-3 [aU]
Показатель централизации получается из этой шкалы
в результате усреднения числовых значений, приписанных
каждому варианту. Так, (aw)-OO означает отсутствие
централизации, a (aw)-3.00 — устойчивую централизацию на
уровне [эU]. Этот способ подсчета был применен в ходе
работы с 69 информантами, причем считалось каждое слово,
в котором встречалось (aw). Первый этап решения проблемы
перехода состоит в сопоставлении средних значений
переменной (aw) в этих опытах с возрастной группой
информантов. В таблице 1 ниже первые три столбца показывают
устойчивую корреляцию этих параметров, состоящую в том,
что показатель централизации для четырех
последовательных возрастных групп регулярно возрастает.
Таблица 1
Показатели централизации по возрастным группам
Поколение
Iа
lb
IIа
IIb
Таблица 1 имеет общий характер; она обобщает много
разных типов говорящих и много различных тенденций
произнесения (aw).
Возраст
более 75 лет
61—75 лет
46—60 лет
31—-45 лет
(aw)-
0,22
0,37
0,44
0,88
(ai)-
0,25
0,35
0,62
0,81
16 В данном случае, как и во многих других, первоначальная
выборка была слишком мала для анализа расхождений на разных
возрастных уровнях: для наблюдений на о. Мартас-Виньярд в 1933 г.
были привлечены всего четыре информанта.
17 В первоначальном прикидочном наброске шкалы различалось
шесть уровней. Измерения с помощью акустической аппаратуры
показали, что достаточно хорошее соответствие с формантным анализом
достигается при сведении числа уровней к четырем; см. работу «The
social motivation of a sound change», стр. 286—287.
207

Рис. 1 отражает более детальную картину перехода для
критической подгруппы. Здесь показано процентное
распределение лексем у восьми лиц в возрасте от 92 до 31
года. На горизонтальной оси откладываются четыре
возможных значения переменной (aw). На вертикальной оси —
проценты лексем с соответствующим вариантом произнесения
(aw). Словник разбит на две части, которые рассматриваются
по отдельности: сплошной линией представлены слова, в
которых за (aw) следует глухой шумный согласный, например:
out, house, about, mouth; пунктирной линией представлены
все остальные слова (в частности слова, оканчивающиеся
на носовой согласный, например town, found, а также
слова без конечного согласного, например: now, how и т. д.)18.
Первая диаграмма (1-а) представляет не одного человека,
а сложение результатов четырех информантов
Лингвистического атласа, опрошенных в 1933 г. Здесь обнаруживаются
лишь самые слабые следы централизации. На второй
диаграмме, 1-b, представлен самый старый из информантов
1961 года, мужчина 92 лет. Средний возраст информантов
Лингвистического атласа — 65 лет. Мистеру X. X.
старшему в 1933 г. было 64 года, так что он относится к той же
самой возрастной группе. Его профиль централизации
весьма похож на профиль информантов Атласа (см. 1-а).
Диаграмма 1-е представляет результат опроса 87-летней женщины;
у нее обнаруживается лишь очень незначительное
увеличение централизации. Диаграмма 1-d, характеризующая
произношение мистера Э. М. 83 лет, обнаруживает
небольшой, но вполне различимый рост употребления варианта
(aw-2). Мистер X. X. младший (диаграмма 1-е) значительно
моложе: ему 61 год, это первый представитель следующего
поколения, поскольку он является сыном мистера X. X.
старшего. У него наблюдается существенное увеличение
централизации для обоих классов слов, причем нормой
является вариант (aw-1). Диаграмма 1-f (мистер Д. П., 57 лет)
обнаруживает отчетливое различие между словами,
оканчивающимися на глухие шумные, и всеми остальными.
Первые начинают тяготеть к норме (aw-2), а вторые — к
(aw-1). Этот процесс заходит еще дальше в речи мистера
П. Н. (52 года), у которого обнаруживается идеальное до-
18 Обусловленность фонетическим контекстом имеет в
действительности более сложный характер — играют роль не только последующие,
но и предшествующие согласные, см. цит. соч., стр. 290.
208

Рис. 1s
Четыре информанта
Лингвистического
атласа Новой Англии,
средний возраст
65 лет
Рис. 1b
Мистер Х.Х. старший,
92 года
Рис. 1 с
Миссис С.Х.,
87 лет
Рис. Id
Мистер Э.М.,
83 года
Рис. 1е
Мистер XX. младший,
60 лет
Рис. 1f
Мистер Д.П. »
57 лет
Рис. Ig
Мистер ПН.
62 года
Рис. 1h
Мистер Э.Л.,
31 год
Рис. 1.
Стадия централизации (aw) на о, Мартас-Виньярд, штат
Массачусетс.

полнительное распределение. Перед глухими смычными
/aw/ имеет аллофон, который почти всегда звучит как (aw-2),
тогда как перед всеми другими конечными /aw/, как
правило, вообще не подвергается централизации. В этом случае
общих контекстов у разных вариантов (aw) нет. Наконец,
в диаграмме 1-h, представляющей самую крайнюю степень
централизации, мы видим еще более строгое разделение;
эта диаграмма отражает произношение мистера Э. П. (31 год),
сына мистера Д. П. (диаграмма 1-f).
В правой части рис. 1 приводится действительное число*
обследованных лексем и суммарный показатель
централизации для каждого из восьми случаев. Следует заметить, что
(aw) встречается примерно в 3 раза реже, чем (ау), и потому
для выявления закономерности не требуется большого
числа наблюдений. Закономерность выявляется благодаря
целенаправленному подбору информантов, а также благодаря
правильности методов извлечения и представления данных.
Все восемь диаграмм рис. 1 представляют максимально
однородную группу населения. Все это янки,
принадлежащие к числу исконных поселенцев острова; все они связаны
различными родственными отношениями, многие
принадлежат к одной семье; все одинаково относятся к своему
острову. Все они получили деревенское воспитание и все, за
одним исключением, были плотниками или рыбаками. Таким
образом, последовательное развитие централизации может
служить идеальной моделью звукового изменения, как его
понимали младограмматики, осуществившегося на
протяжении двух поколений.
Проблема контекста решалась прежде всего
сопоставлением эксплицитно связанных друг с другом переменных (ау)
и (aw), то есть изменение (aw) рассматривалось как
включенное в систему восходящих дифтонгов. Атлас фиксирует для
1930-х годов некоторую, хотя и умеренную, степень
централизации; таким образом, нам известно, что
централизованные формы дифтонга (ау) предшествовали подъему (aw).
Последняя колонка табл. 1 показывает тесную связь между
двумя переменными, причем дифтонг (ау) сначала идет
несколько впереди, но затем уступает первенство дифтонгу
(aw). Та же картина повторяется при сопоставлении
переменных с рядом, независимых внеязыковых факторов — рода
занятий, образования и географического положения
информанта, а главное — этнической группы, к которой он
принадлежит. Существенные различия в сроках перехода для
210

разных подгрупп позволяют предложить следующее
решение проблемы контекста:
Централизация (aw) была частью более общего
изменения, которое началось с централизации (ау). На
начальной стадии процесса произошла умеренная
централизация (ау), которая была, видимо, местным
рецессивным признаком, унаследованным от первых поселенцев
острова. Усиление централизации (ау) началось в
сельских общинах рыбаков-янки, ведущих свой род
непосредственно от этих первых поселенцев. Отсюда
централизация распространилась нажителей той же этнической
группы с другим родом занятий и живущих на других
территориях. Переменная (aw), по структуре симметричная
(ау),' начала обнаруживать сходные тенденции уже на
ранней стадии процесса. То же изменение было
воспринято соседней группой индейцев в Гей Хеде и поколением
позже распространилось на большую группу людей
португальского происхождения в более давних по
заселению районах острова. В этих двух этнических группах
централизация (aw) пошла дальше; чем централизация
(ау).
Рис. 1 заставляет думать, что мощным фактором, давшим
толчок фонетическому изменению, было фонетическое
окружение дифтонга (aw). Больше того, можно заметить, что
централизация (ау) в поколении lb обусловлена
фонетическими факторами, аналогичными тем, которыми обусловлена
централизация (aw) в поколении IIb19. Однако для (ау)
фонетические ограничения были в следующем поколении
преодолены, так что поколение II имеет единую норму для
(ау) во всех фонетических окружениях. Такой конечный
результат, пожалуй, говорит за то, что фонетическая
обусловленность не играет существенной роли как первопричина
централизации (aw), а скорее выступает как
обусловливающий фактор, который может быть устранен в ходе
дальнейшего развития.
Проблема оценки решалась для о. Мартас-Виньярд путем
изучения субъективного отношения информантов к жизни
на острове, которое выяснялось в ходе опросов: отношение
19 Здесь фонетическая обусловленность носит более непрерывный
характер, чем для (aw). На стр. 289 работы «The social motivation of a
sound change» приводятся полные данные для информанта того же
возраста и происхождения, что и мистер X. X. младший (рис. 1).
211

к туристам, приезжающим летом, к пособию по
безработице, к работе на материке, к другим этническим группам и
к людям с другим родом занятий. Все эти данные
сопоставлялись со сведениями, полученными от руководителей
общин, и историческими свидетельствами, а затем с
языковыми переменными. Оказалось, что подъем (aw)
обнаруживает корреляцию со степенью включения в основное русло
жизни острова тех групп, которые раньше были из него
частично исключены. Отсюда мы делаем заключение, что
степень централизации (ау) и (aw) ассоциировалась, более
или менее произвольно, с высоким общественным
положением, причем это высокое общественное положение лучше
всего можно определить как положение «коренного
виньярдца». Таким образом, в той мере, в какой человек был в
состоянии претендовать на статус коренного жителя Ви-
ньярда и поддерживать этот статус, он усваивал
прогрессирующую централизацию (ау) и (aw). У сыновей, которые
зарабатывали на жизнь на материке и потом возвращались
на остров, уровень централизации делался даже выше, чем
был когда-то у их отцов. Но когда виньярдец
отказывался от мысли жить и работать на острове, он утрачивал
также и централизацию и возвращался к стандартным
нецентрализованным формам.
Решение проблемы оценки — это установление
социальной значимости измененной формы, иначе говоря,
нахождение функции, которая на формальном уровне является
прямым эквивалентом значения формы на содержательном
уровне. В описываемых нами процессах функция /ау/ и /aw/
осталась неизменной. Ясно, что существенными факторами в
механизме изменения являются некогнитивные функции,
выполняемые этими фонологическими элементами. Это
заключение может быть перенесено на многие другие случаи более
сложных изменений, в которых совокупным результатом
является радикальное изменение когнитивной функции.
Звуковое изменение, наблюдаемое на о. Мартас-Виньярд,
не привело к фонологическому изменению, то есть к
слиянию или расщеплению единиц, различных по значению
(когнитивной функции). Между тем многие из изменений,
наблюдаемые в Нью-Йорке, привели к такого рода слияниям
и расщеплениям на фонологическом уровне 20. Одно из
20 Далеко идущие сдвиги и слияния, наблюдаемые в системе долгих
гласных и нисходящих дифтонгов Нью-Йорка, о которых пойдет речь
212

таких изменений — подъем (oh) — гласной в словах law,
talk, off, more и т. п.; этот процесс мы используем для
иллюстрации некоторых аспектов механизма языкового
изменения, не релевантных для простого случая звукового
изменения на о. Мартас-Виньярд.
Подъем (oh) в Нью-Йорке
Прямой подход к решению проблемы перехода был в
случае данного языкового изменения невозможен. Хотя
в материалах Лингвистического атласа спорадический
подъем (oh) зафиксирован довольно давно, нью-йоркские
информанты Атласа не подбирались достаточно
систематически, чтобы эти данные можно было сопоставлять с
нашими данными 1963 г. 21. Далее, сплошное сопоставление
значений этой переменной у старшего и младшего поколений
не позволяет говорить о четкой и регулярной прогрессии,
как в случае переменной (aw) на о. Мартас-Виньярд.
Можно думать, что причина этих осложнений в том, что среди
жителей Нью-Йорка наблюдается довольно сильная
тенденция к варьированию стилей речи, а также в
разнородности населения в смысле социально-экономической и
этнической принадлежности. Таким образом, в данном
случае проблему контекста пришлось решать до проблемы
перехода.
Переменная (oh) входит в систему долгих гласных и
нисходящих дифтонгов исконной речи жителей Нью-Йорка,
которая полностью лишена согласной /г/, то есть диалекта,
в котором конечная и предконсонантная /г/ не встречается
в качестве консонантного глайда. Таким образом, (oh)
употребляется, с одной стороны, в словах law, talk,
broad, caught, off, а с другой — в словах more, four,
в дальнейшем, не затрагивают морфонологической системы. Детальное
распределение переменных в процессе звукового изменения, видимо,
свидетельствует о наличии статуса двуединой фонемы. См. об этом
W. Labov. The aims of sociolinguistic research.
21 По-видимому, отбор информантов для Атласа в Нью-Йорке в
большей мере, чем на о. Мартас-Виньярд, определялся соображениями
удобства. Основная масса населения Нью-Йорка, в частности рабочий
класс и нижние слои среднего класса, очень скудно представлена в
выборке. Семья старожилов, которая использована в Атласе в качестве
информантов, представляет лишь небольшую частицу этнического
состава города, самое большее — один-два процента населения.
213

board и т. д. Для вычисления показателя мы различали
пять значений переменной (oh), которые кодировались
следующим образом 22:
(oh-1) [U:9]
(oh-2) [o:-LD-f*]
(oh-3) [э:^э]
(oh-4) [э:]
(oh-5) [e:]
Числовой показатель (oh) получался в результате
подсчета и усреднения значений переменной, встречающихся
в данном отрезке речи, и умножения их на 10. Так,
последовательному использованию варианта (oh-2) соответствовал
бы показатель (oh)-20; последовательному использованию
(oh-4) — показатель (oh)-40.
Для описания нью-йоркской речи использовался метод
выделения набора контекстных стилей в речи каждого
информанта; средний показатель вычислялся для каждого стиля
в отдельности. Была проделана работа по составлению
достаточно представительной выборки городского населения;
для этого была использована обычная методика
наблюдения, и для каждой подгруппы этой выборки были
вычислены значения показателя, отдельно для каждого стиля.
Проблема контекста решалась путем сопоставления пяти
значений переменной между собой и затем с другими элементами
языковой системы; далее путем сопоставления со
стилистической разновидностью речи, в которой они были
засвидетельствованы, а также с независимыми переменными —
социально-экономическим положением (род занятий,
образование, доход), полом, этнической группой и возрастом
информанта 23.
Корреляция переменной (oh) с
социально-экономическим положением информанта означает, что
неравномерное распространение (oh) среди населения, взятого в целом,
22 При кодифицировании этих вариантов может быть полезным
обращение к некоторым опорным точкам. Так, (oh-1) находится на том
же уровне, что и гласный в слове sure, произнесенном без [г]; (oh-3) —
это гласный, появляющийся при самом обычном северном произношении
слов or, nor (с [г]); (oh-4) соответствует ввуку [э] в международной
фонетической транскрипции; (oh-5) — это гласный слова cot, как его
произносят на востоке Новой Англии.
23 Проблема контекста рассматривается здесь как одна проблема,
а не две, в соответствии с общей логикой данной статьи.
214

отчасти объясняется тем, что изменение затронуло еще не
все классы и слои. Рис. 2 представляет собой диаграмму
стилистической стратификации переменной (oh), на которой
переходный характер переменной (oh) может быть виден в
синхронном разрезе. Горизонтальная ось соответствует
десяти социально-экономическим уровням, использованным
при данном анализе; эти уровни могут быть неформальным
Рис. 2.
Стилистическая стратификация (oh) для девяти
социально-экономических групп.
образом сгруппированы в более крупные объединения,
условно называемые низший класс, рабочий класс, нижние
слои среднего класса и высший слой среднего класса. На
вертикальной оси откладываются значения среднего
числового показателя: малые значения переменной (oh),
представляющие более высокие, узкие варианты произношения
гласных, находятся наверху; большие значения,
соответствующие более открытым вариантам произношения гласных,
находятся внизу. Числовые показатели каждой социально-
экономической группы приводятся отдельно для каждого
стилистического контекста; значения, соответствующие од-
215

ному контексту, соединены между собой отрезками прямой
линии.
Рис. 2 показывает, что (oh) не является существенной
переменной для представителей низшего класса, у которых
эта переменная никогда не принимает особенно больших
значений и не обнаруживает никакой стилистической
стратификации. У информантов из рабочей среды подъем (oh)
находится на довольно продвинутой стадии: в непринужден-
Рис. 3.
Диаграмма классовой стратификации (oh) по этническим
группам в непринужденной речи.
ной речи гласные очень высокие, но в более официальных
стилях стратификация слабая; наблюдается некоторая
тенденция к крайним, гиперкорректным значениям (oh-4) и
(oh-5). В нижних слоях среднего класса изменение
доходит до самой развитой стадии, которая характеризуется
использованием высоких значений переменной в
непринужденной речи и крайне сильной стилистической
стратификацией. Наконец, в высшем слое среднего класса
изменения во всех отношениях более умеренны, чем в средних;
общим является лишь характер стилистической
дифференциации вариантов.
216

Этническая принадлежность жителей Нью-Йорка еще
более существенным образом определяет употребление (oh),
чем социально-экономическая. На рис. 3 показаны
различия в употреблении (oh) лицами еврейского и итальянского
происхождения в непринужденной речи. Во всех слоях
населения, за исключением высшего слоя среднего класса,
еврейская группа использует более высокие варианты (oh)24.
Таблица 2
Средние показатели (oh) для разных возрастных и этнических групп
при непринужденной речи
Возраст Евреи Итальянцы
8—19 17 18
20—35 18 18
36—49 17 20
50—59 15 20
60 и выше 25 30
Табл. 2 показывает, что нью-йоркцы еврейского и
итальянского происхождения участвуют в подъеме (oh), но
максимум подъема достигается довольно рано для еврейской
группы и позже для итальянской. Таким образом, для каждой
этнической группы решение проблемы перехода должно быть
своим.
Решение проблемы перехода для итальянской группы
видно из рис. 4. Вычисление значений не вполне достоверно,
поскольку на значение переменной влияют
социально-экономическая принадлежность, пол и другие факторы. Тем
не менее имеется устойчивая тенденция к движению вверх —
от самых старых людей (в правой части диаграммы) к
самым молодым (в левой). В пределах имеющейся у нас
выборки жителей Нью-Йорка это максимально точное решение
проблемы перехода 2б.
Для решения проблемы контекста необходимо
включить в рассмотрение сложную сеть корреляций (oh) с дру-
24 В среде негров никаких специфических реакций на (oh) не
обнаружено; в их речевой практике показатель (oh) держится на
устойчиво низком уровне. Как отмечено выше, низшие слои населения в целом
также безразличны к (oh). Табл. 2 отражает только еврейскую и
итальянскую этнические группы, низший класс исключен из рассмотрения.
25 На рис. 4 отражены также итальянские информанты, которые
первоначально отказались от интервью, так что образцы их речи были
получены с помощью телевизионного опроса, техника которого
описывается в Приложении к вышеупомянутой работе «The social
stratification of English in New York City».
217

гими элементами языковой системы в дополнение к
внеязыковым корреляциям, примеры которых приводились выше.
Обнаруживается, что переменная (oh) последовательно
включается в подсистему долгих гласных и нисходящих
дифтонгов; кроме того, она структурно связана с другими
гласными подсистемами. Для проведения количественного анализа
этих корреляций их можно разбить на следующие пять
классов.
(1) Имеется сильная корреляция между высотой (oh)
и высотой соответствующего переднего нисходящего диф-
Рис. 4.
Распределение числовых показателей (oh) у итальянских
информантов в зависимости от возраста.
тонга (eh) в словах типа bad, ask, dance и др. Эта
переменная возникла как результат подъема фонемы /seh/, но на
очень раннем этапе эволюции нью-йоркской речи она
совпала с /eh/, представленным в словах bare, bared, where
и т. д. Отношение между (eh) и (oh) удивительно похоже
на отношение между (ау) и (aw) на о. Мартас-Виньярд.
Сначала произошло повышение переднего гласного — в
Нью-Йорке уже в 90-е годы XIX века,— а задний гласный
последовал за ним. Подобно (aw) на о. Мартас-Виньярд,
переменная (oh) по-разному реализуется в речи разных
этнических групп: у лиц итальянского происхождения в непри-
218

нужденной речи более высокие является подъем (eh), у лиц
еврейского происхождения — (oh); в молодом поколении
различие устраняется в результате слияния (eh) и /ih/, (oh)
и /uh/.
(2) Переменная (oh) обнаруживает тесные связи также с
более высоким нисходящим дифтонгом /uh/. Когда в
непринужденной речи молодых информантов начинают
появляться все более и более высокие варианты (oh), становится
очевидным, что слияние (oh) и /uh/ неизбежно. Такое слияние
действительно засвидетельствовано в нашей выборке — в
речи представителей рабочего класса и нижних слоев среднего
класса. Есть много информантов, речь которых
характеризуется слиянием даже в наиболее официальных стилях, при
чтении списков изолированных слов, из чего мы можем
заключить, что такое слияние тем более существует в
непринужденной речи. Действительно, внимательное изучение их
непринужденной речи позволяет обнаружить слияние как
совершившийся факт; хотя большинство слушателей,
которые не осознают слияния, воспринимают гласный в beer
как более высокий, чем в bear, на самом деле вне контекста
эти слова неразличимы.
(3) Существует также тесная корреляция между (oh) и
/ah/, долгой напряженной гласной в словах типа guard,
father, car и т.д. Переменная (ah) соответствует возможности
выбора между задним и центральным вариантом в словах
типа hot, heart, hod, hard. Более высокие значения (oh)
коррелируют с низкими и задними вариантами гласной,
например в словах heart, hod и hard (последние два слова
обычно омонимичны); более низкие значения (oh) коррелируют
с низким центральным положением гласных в этих классах
слов. Эта корреляция независима от
социально-экономических и этнических групп. В то время как (oh) прочно
входит в социально-языковую структуру речевого
коллектива, про /ah/ этого сказать нельзя. Как языковая
переменная (ah) представляется лишь функцией от высоты (oh): это
чисто внутренняя переменная 26.
(4) Переменная (oh) взаимодействует также с
меняющейся высотой гласной в словах boy, coil и т. д., то есть с
переменной (оу), входящей в систему передних восходящих диф-
26 Количественные корреляции приводятся в гл. 12 работы «The
social stratification of English in New York City». Взаимосвязь между
(oh) и (ah) сохраняется даже в пределах одной и той же этнической
группы.
219

тонгов. Высота гласных в coil и call в непринужденной речи,
по-видимому, меняется одинаково, но в более официальных
стилях речи обратная коррекция в более низкий вариант
осуществляется только для (oh). Переменная (oh) несет на
себе основной груз социальной значимости и является
местом приложения внесистемных давлений сверху.
(5) Наконец, можно обнаружить, что и (oh) и (оу)
скоррелированы с переменной (ау), которая является результатом
продвижения вперед или назад первого элемента дифтонга
в словах my, why, side и т. д. Высокие значения (oh) и (оу)
скоррелированы с задними значениями (ау), а низкие
значения (oh) и (оу) —с низкими центральными значениями (ау).
Помимо этих непосредственных корреляций, имеется
большое число косвенных, диффузных отношений с такими
переменными, как (aw) и /ih/, через посредство которых (oh)
связана со всеми другими гласными нью-йоркского диалекта.
Здесь не место описывать в деталях сложное переплетение
структур в языковой системе; однако очевидно, что полное
решение проблемы контекста должно обнаружить, каким
образом внутренние отношения языковых элементов
определяют направление звукового изменения27. Можно
представить в сжатой форме наиболее важные отношения, в которые
входит переменная (oh), если использовать следующие
обозначения, характеризующие структурную единицу в левой
части равенства как переменную:
(oh)=fx(Stt С, Е, A, Sx (eh)) St= стиль
(ah)=f2((oh)) С=
социально-экономический класс
(oy)=f3((oh)) Е= этническая группа
(ay)=f4((ah))=f4(i2((oh))) А- возраст
(ay)=f5((oy))=f5(f3((oh))) Sx= пол
Проблема оценки решалась для нью-йоркского диалекта
более непосредственным образом, чем для диалекта Мартас-
Виньярд. Изучались неосознанные субъективные реакции
информантов на каждую из переменных. Этот метод
детально описан в других работах 28; в целом можно сказать, что
27 Это решение должно быть эмпирическим подтверждением той
точки зрения на языковую структуру, которая выражена в книге:
A. Martinet. Economie des changements phonétiques. Berne, 1955.
28 Помимо главы XI диссертации, которая называлась выше,
детальное описание этого метода было приведено в докладе
«Субъективные параметры процесса языкового изменения» на Американском
лингвистическом обществе в Чикаго в декабре 1963 г.
220

надежность этих тестов может быть подтверждена высокой
степенью единообразия реакций, обнаруживаемых
жителями Нью-Йорка, при чрезвычайно большом разбросе,
который дают в этом эксперименте люди, живущие за его
пределами.
Субъективные реакции на (oh) обнаруживают четкую
картину социальной значимости этой переменной, что
показано в табл. 3. Большинство информантов реагировало на
(oh) таким образом, который свидетельствует об одиозном
статусе высокого варианта (oh)29. Ранее, анализируя
проблему контекста, мы видели, что у низшего класса не
обнаруживается стилистической стратификации разных
вариантов (oh); соответственно здесь оказывается, что низший класс
не дает значимых отрицательных реакций на (oh). Прочие
группы дают отрицательную реакцию на (oh) в зависимости
от средней высоты (oh) в их собственной непринужденной
речи и от степени стилистической стратификации в их
речевых моделях. Этот результат служит хорошей
иллюстрацией принципа, который действует в Нью-Йорке почти без
исключений: те, кто использует наибольшее число одиозных
Таблица 3
Проценты отрицательной оценки (oh) с учетом социально-
экономического класса и возрастной группы
Возраст
20—39
40--59
60-
Низший
класс
(группы
0-2)
25
18
33
Рабочий
класс
(группы
3-4)
80
60
00
Нижние слои
среднего класса
(группы 5—8)
100
62
Высший слой
среднего класса
(группа 9)
60
57
29 Отрицательные реакции на (oh), представленные здесь, были
лолучены в тесте, где три говорящих получили более низкую оценку
на шкале служебного соответствия, когда они произносили предложения
с высокими узкими вариантами (oh) — по сравнению с предложениями,
не содержавшими значимых переменных. Оценивавшие не знали, что
это были одни и те же лица.
221

форм в своей собственной непринужденной речи,
оказываются наиболее последовательными в осуждении этих форм в
речи других людей. Так, представители нижних слоев
среднего класса в возрасте от 20 до 39, употребляющие
максимально высокие варианты (oh) в своей собственной
непринужденной речи, дали стопроцентную отрицательную оценку
высокого варианта (oh). Аналогично в речи евреев и
итальянцев процент отрицательных реакций пропорционален
высоте (oh) в их непринужденной речи.
Такое решение проблемы оценки вряд ли можно признать
удовлетворительным. Непонятно, почему та или иная группа
людей переходит на все более и более крайние варианты того,
что они сами считают плохим языком 30. Дадим поэтому
несколько дополнительных пояснений.
Во-первых, оказалось, что лишь очень немногие из
говорящих осознают, что они сами употребляют эти
осуждаемые ими формы. Им кажется, что они всегда используют
только те полноценные формы, которые встречаются
иногда в их отчетливой речи, когда они следят за своим
произношением и при чтении списков изолированных слов.
Во-вторых, субъективные реакции, полученные в наших
тестах,— это только внешние оценки, то есть такие, которые
соответствуют системе ценностей среднего класса.
Безусловно, имеются и другие оценки, находящиеся на более
глубоком уровне сознания, которые и подкрепляют исконные
формы речи нью-йоркцев. Мы не производили
систематических измерений этих более туманных форм, но у нас есть
косвенное подтверждение их существования: это ценности,
которые определяются принадлежностью к какой-то группе,
дружескими узами, степенью «мужественности» варианта
и т. д.
По поводу различных предпочтений для (oh) и (eh) у
еврейской и итальянской этнических групп можно выдвинуть
правдоподобное объяснение, основанное на механизме
гиперкоррекции 31. Влияние идиш как субстрата приводит в первом
поколении англоговорящих лиц еврейского происхождения
к утрате различия между огубленными и неогубленными
задними гласными нижнего подъема, так что в словах сир и coffee
30 Многие реагировали на этот тест яростным и даже
нереалистическим образом — например, они утверждали, что люди, которые
произносят слова coffee и chocolate с высокими гласными, настолько
плохо владеют языком, что не должны работать на фабрике.
31 За это предположение я благодарен Марвину Герцогу.
222

гласные совпадают. Во втором поколении возникает
реакция против этого смешения, приводящая к
гиперкорректному преувеличению этого различия, так что (oh)
становится высоким, напряженным и чрезмерно огубленным,
Аналогичный ход рассуждений применим и к лицам с
итальянским субстратом. Это объяснение тем более
правдоподобно, что важная роль гиперкоррекции в механизме
языкового изменения подтвердилась во многих других случаях 32
Механизм звукового изменения
Итак, мы продемонстрировали решение проблем
перехода, контекста и оценки на двух примерах, взятых из
английской речи о. Мартас-Виньярд и г. Нью-Йорка.
Посмотрим теперь, можно ли применить результаты, полученные
для этих переменных, для хотя бы предварительного ответа
на вопрос: каков механизм, посредством которого
осуществляется звуковое изменение? Последующие заключения
базируются на анализе двенадцати примеров звуковых
изменений — три примера для сельского населения о. Мартас-
Виньярд и девять—для городского населения Нью-Йорка33.
1. Звуковое изменение, как правило, начиналось в
некоторой ограниченной подгруппе речевого коллектива в тот
период, когда изолированность этой подгруппы под
давлением каких-то внутренних или внешних причин начинала
ослабевать. Языковая форма, в которой происходил сдвиг,
часто характеризовалась региональным статусом и
неравномерным распределением в пределах коллектива. На этом
этапе такая форма представляет собой неопределенную
языковую переменную.
2. Изменение начиналось с того, что данная форма
распространялась на всех членов подгруппы; этот этап можно
назвать изменением снизу, то есть находящимся ниже
уровня социальной осознанности. Переменная не подвержена в
32 Под гиперкоррекцией понимается здесь не случайное и
нерегулярное поведение каких-то слов, а движение целого класса слов за
пределы того уровня, который устанавливается господствующей
моделью. Такой процесс можно наблюдать не только в Нью-Йорке, но
и на о. Мартас-Виньярд.
33 Предполагаемые этапы изменения имеют приблизительно тот
порядок, в котором они перечислены; однако возможны и некоторые
перестановки.
223

речи тех, кто ее использует, никакому стилистическому
варьированию и затрагивает все слова данного класса.
На этом этапе языковая переменная является
показателем, который определяется как функция от
принадлежности к группе.
3. Последующие поколения говорящих внутри той же
подгруппы, реагируя на те же социальные давления,
продвигали языковую переменную дальше по пути изменения,
вынося ее за пределы значений, достигнутых их
родителями. Этот этап можно назвать гиперкоррекцией снизу. Теперь
языковая переменная является функцией от групповой
принадлежности и возраста.
4. В той мере, в какой ценности (и оценки)
первоначальной подгруппы принимались другими группами данного
языкового коллектива, звуковое изменение с приписанной
ему оценкой групповой принадлежности распространялось
на воспринимающие подгруппы. Функция групповой
принадлежности на новом этапе получает новое определение.
5. Затем пределы распространения звукового изменения
совпадали с границами языкового коллектива,
определяемого как группа людей с общим набором языковых норм.
6. Когда звуковое изменение с приписанными ему
оценками достигало предела в своем распространении, языковая
переменная становилась одной из норм, характеризующих
языковой коллектив, и все его члены начинали реагировать
одинаково на ее употребление (не обязательно осознавая
это). Теперь переменная становится маркером и
обнаруживает стилистическое варьирование.
7. Движение переменной в пределах языковой системы
всегда приводило к перегруппировке элементов на других
участках фонологического пространства.
8. Структурные перегруппировки влекли за собой
новые звуковые изменения, связанные с первым. Однако
новые подгруппы, вливавшиеся за это время в языковой
коллектив, воспринимали первое изменение как элемент
языковой нормы, а более поздние — как первый этап
изменения. Этот сдвиг циклов представляется мне первичным
источником непрерывного возникновения новых изменений. В
последующем развитии второе звуковое изменение может быть
проведено новой группой на более высоком уровне, чем
первое изменение.
(Пункты 1—8 касаются изменения снизу; 9—13 —
изменения сверху.)
224

9. Если подгруппа, в которой зародилось языковое
изменение, не занимала господствующего положения в
языковом коллективе, члены привилегированной подгруппы,
как правило, подвергали осуждению измененную форму,
используя для этого находящиеся под их контролем
средства массовой информации.
10. Этим осуждением начинается этап изменения
сверху — спорадический и нерегулярный процесс исправления
измененных форм в сторону образцов, которых
придерживается группа с наивысшим социальным статусом, то есть
образцов, пользующихся престижем. Такой престижный
образец воздействует на аудиомоторную сторону речевого
сигнала, и говорящим слышится, будто они произносят
именно этот образец. Языковая переменная начинает теперь
характеризоваться регулярной стилистической, равно как
и социальной стратификацией, поскольку моторный
контроль, нормирующий непринужденную речь, конкурирует
с контролем слуховой настройки, когда говорящий следит
за своей речью.
11. Если господствующие образцы, используемые в
высших слоях, не совпадают с формами, которые используются
для некоторых классов слов другими группами, в этих
группах возникает второй тип гиперкоррекции: их
отчетливая речь начинает сдвигаться дальше уровня,
устанавливаемого господствующими образцами. Этот этап можно
назвать гиперкоррекцией сверху.
12. В случае крайнего осуждения форма может стать
темой общего обсуждения и в конечном счете даже
исчезнуть. Она становится стереотипом, который все больше
отрывается от форм, реально используемых в речи.
13. Если изменение возникало в группе, имеющей
высший социальный статус, оно становилось господствующим
образцом для всех членов языкового коллектива.
Измененная форма принималась в этом случае всеми другими
группами в более полных стилях речи — пропорционально
степени их контактов с носителями престижных образцов;
в меньшей степени это касалось непринужденной речи 34.
34 В этих наблюдениях мы находим некоторое подтверждение той
идеи, что люди не очень много воспринимают из радиопередач и других
отдаленных источников информации, а гораздо больше — от тех
людей, которые удалены от них по возрастной или социальной шкале на
одну-две ступени, не более.
225

Многие этапы описанного здесь механизма звуковых
изменений подтверждаются двумя примерами, подробно
рассмотренными выше. Централизация (aw) на о. Мартас-
Виньярд, по-видимому, представляет собой стадию 4. Этот
процесс, возможно, достиг и стадий 5, 6, но методика
анализа, примененная нами на Мартас-Виньярд, не обеспечивает
достаточных данных для окончательного решения этого
вопроса. Нет сомнения, однако, что централизация (aw) — это
вторичное изменение, порожденное циклическим
процессом и возникшее тогда, когда централизация (ау) достигла
стадии 8.
Чтобы поместить в описанную схему подъем (oh),
необходимо кратко рассмотреть развитие всей системы гласных
в нью-йоркском диалекте. Первый исторически
засвидетельствованный шаг — это подъем (eh). Есть основания думать,
что смешение /œh/ и /eh/ началось в последней четверти
XIX в.85 Движение языковой переменной (eh) вверх
продолжалось и после этого смешения, в результате чего в
младших поколениях нью-йоркцев произошло слияние /eh/
и /ih/. В речи языкового коллектива в целом (eh) в полной
мере подвержена коррекции сверху: изменение достигло
стадии 11, то есть значения языковой переменной зависят
от социальной и этнической принадлежности, возрастного
уровня и стиля речи. Подъем (oh) был первым
возобновлением циклического процесса, начавшимся тогда, когда
подъем (eh) достиг стадии 8. Основное бремя подъема (oh)
выпало на долю еврейской этнической группы; крайняя
социальная подвижность этой группы в направлении снизу
вверх влекла за собой особую чувствительность к (oh) в
нижних слоях среднего класса. Таким образом, смешение /oh/
и /uh/ весьма быстро было устранено, и для нижних слоев
среднего класса переменная (oh) достигла стадии И; между
тем для низшего класса это изменение находится разве что
на стадии 1.
Третий этап циклического процесса наступил тогда, когда
(oh) достигла стадии 8. Структурные перегруппировки,
которые при этом имели место, были очень сложны: (оу) и
(ah) были тесно связаны с (oh) и оказывались
языковыми переменными только благодаря их корреляции
с (oh). Так, подъем (оу) и сдвиг (ah) назад определя-
35 См. Babbitt, цит. соч.
226

лись внутренними, структурными факторами. Изменение
сверху распространилось на (oh), но не на (оу). В
отчетливой речи житель Нью-Йорка может сказать [its т>:1 tin
fu:*l] It's all tin foil «Все это серебряная фольга». Но сдвиг
(ah) и (оу) привел в свою очередь к сдвигу (ау), и этот
процесс был началом третьего цикла. Действительно, сдвиг
(ау) назад достиг стадии 8, после чего начался четвертый
цикл, состоящий в продвижении (aw) вперед. Есть
аргументы в пользу того, что (ау) достигло стадии 9, когда
началась открытая коррекция сверху, хотя (aw) дошло только
до стадии 4 или 5 36.
Ясно, что для полного объяснения структурных
перегруппировок, на которые мы здесь ссылались, требуется
разработка лингвистической теории сохранения геометрии
фонологического пространства. Структурные соотношения,
которые здесь обнаруживаются, разительно напоминают те,
которые были установлены Моултоном при описании
корреляции гласных среднего и нижнего подъема в немецких
диалектах Швейцарии37. Методика анализа, район и
коллективы, которые он изучал, совершенно различны, и совпадение
результатов может рассматриваться как убедительное
фактическое подтверждение той точки зрения на
фонологическую структуру, которую развивает Мартине88. Однако
критерии чисто внутреннего равновесия, выдвигаемые
Мартине, не образуют сами по себе связного объяснения
механизмов звукового изменения. В той схеме, которая была
намечена в данной работе, они составляют лишь часть более
широкого процесса в рамках социолингвистической
структуры языкового коллектива.
36 Подробности описаны в гл. XII цитировавшейся диссертации.
37 Moulton. Dialect geography and the concept of phonological
space. «Word», v. 18, 1962, стр. 23—33.
38 Оба исследования подтверждают наличие корреляции между
гласными нижнего подъема по отношению к параметру
передний/задний ряд и гласными ваднего ряда по отношению к параметру верхний/
нижний подъем. Теория различительных признаков в той форме, в
какой она используется у Халле (см. указ. раб.), расчленяет геометрию
фонологического пространства на множество независимых измерений.
Даже если фонетический облик различительных признаков подкреплен
абсолютными акустическими характеристиками, теория различительных
признаков не дает никаких объяснений для корреляции
противопоставлений тяжелый/легкий и компактный/диффузный.
8«
227

Заключение
Главное внимание в нашем исследовании было
сосредоточено на том, что внутренние (структурные) и
социолингвистические факторы вступают в процессе языкового
изменения в систематическое взаимодействие друг с другом.
Сейчас уже невозможно всерьез настаивать на том, что
лингвист может ограничить свои объяснения языкового
изменения взаимным влиянием элементов, имеющих смысло-
различительную функцию. Тем менее можно настаивать
на том, что изменение языковой системы является в каком
бы то ни было смысле автономным. В данной работе я
попытался выйти за пределы простого перечисления возможных
факторов, введя в рассмотрение данные о звуковых
изменениях, наблюдаемых в процессе их осуществления. Эти
данные позволяют нам утверждать, что нельзя вначале
произвести анализ структурных соотношений внутри языковой
системы, а потом обратиться к внешним факторам.
Описанный нами циклический процесс языкового изменения
предлагается в качестве ответа на вопросы о причинах,
вызывающих языковое изменение, о его приспособительных
функциях, так же как и о механизме его осуществления.
Можно надеяться, что, если дальнейшие исследования и
изменят намеченную здесь общую схему, они не опровергнут
того положения, что существенную роль в анализе
языкового изменения должны играть сведения о языковом
коллективе.

Делл X. Хаймс
ДВА ТИПА ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ
(с примерами из этнографии американских индейцев)
1. Введение
Лингвистическая относительность — это понятие,
которое благодаря Уорфу (Уорф 1940) связывается со
структурой языка. Насколько мне известно, Уорф первый
предложил этот термин, пытаясь привлечь внимание к
различиям в языковой структуре и их важности для опыта и
поведения. Менее изучена, но, я думаю, теоретически более
первостепенна относительность, связанная с употреблением
языка. Понятие лингвистической относительности второго
рода привлекает внимание к различиям в модели культуры
и к их важности для языкового опыта и поведения.
Первый вид лингвистической относительности связан с
распространением выводов, полученных на базе языковых
данных, на другие аспекты культуры. Я собираюсь
показать, что второй вид относительности может связываться с
распространением выводов, полученных на базе
этнографических данных, на функции языка.
Говоря об этих двух типах относительности, я должен
коротко остановиться на двух теоретических вопросах. Во-
первых, это акцент на разнообразие в противовес акценту
на единообразие; во-вторых, это характер зависимости
между языком и культурой. В других разделах работы я
рассмотрю три группы примеров, заимствованных из
литературы по этнографии американских индейцев, которые
относятся к контрастирующим ситуациям аккультурации;
ограниченному сравнению, или генетической модели;
моделям внутри отдельной культуры. Ни во втором, ни в
третьем случае исходные данные не привлекают внимания в
Dell Hymes. Two types of Linguistic Relativity (with examples
from Amerindian ethnography). In «Sociolinguistics» (Proceedings of the
UCLA Sociolinguistics Conference, 1964, edited by William Bright), The
Hague —Paris, 1966.
229

явной форме к функциям языка как такового; оба случая
являются социолингвистическими реконструкциями, или
экспликациями традиционных этнографических описаний.
2. Относительность структуры и употребления!
единообразие и разнообразие
Недавняя история гипотезы Уорфа и будущая история
основных положений данной статьи должны расцениваться
с учетом допущений, касающихся единообразия
(инвариантности) и разнообразия (вариантности) структуры языка и
употреблений языка. В принципе любого теоретика и любой
период в развитии лингвистики можно охарактеризовать
при помощи любой из нескольких комбинаций признаков:
упор на единообразие и структуры и употребления, на
многообразие и того и другого, на единообразие одного и
разнообразие другого. Реальная историческая картина
усложняется необходимостью учитывать, является ли референция
внутрикультурной или межкультурной. Всего может быть
шестнадцать комбинаций этих признаков.
Предшествующий период в развитии американской лингвистики и
антропологии характеризуется одной комбинацией возможностей,
а настоящий период — появлением другой.
В недавнем прошлом американская лингвистика и
антропология настаивали на инвариантности структуры при
анализе отдельного языка; на вариантности структуры при
рассмотрении разных языков; на вариантности употребления
отдельного языка (появление данных, зависящих от
специальных функций, рассматривалось как отклонение от нормы)
и на инвариантности употребления разных языков. В
настоящее время, как представляется, на передний план
выдвигается комбинация признаков, прямо противоположных
только что описанным. Акцентируется вариантность при
анализе отдельного языка; инвариантность при
рассмотрении разных языков (языковые универсалии);
инвариантность функций речи относительно одной системы (язык —
«система систем», или субкодов, причем данные, зависящие
от специальных употреблений, рассматриваются как
дополнительные нормы); вариантность употребления при
рассмотрении разных языков. Частично эта комбинация уже
наметилась. Социолингвистика, как кажется, быстро
переносит акцент на вариантность структуры отдельных язы-
230

ков; акцент на вариантность функции в разных языках
является конкретной целью настоящей статьи.
Вышеописанную систему акцентов можно наглядно
представить с помощью двух таблиц (см. табл. 1).
Таблица 1 (А)
Структура кода
Употребление
Структура кода
Референция внутри-
культурная (одна
система)
Инвариантность
(найти систему)
Вариантность
Референция внутри-
культурная (одна
система)
Вариантность
Референция
межкультурная
(несколько систем)
Вариантность
(относительность)
Инвариантность
Таблица 1 (Б)
Референция
межкультурная
(несколько систем)
Инвариантность
Употребление Инвариантность (най- Вариантность (отно-
ти систему) сительность)
Речь всегда идет только об акценте, но не об абсолютной
прерогативе единообразия или разнообразия,
инвариантности или вариантности. Универсалии и конкретные
различия взаимозависимы, и важность одних не отменяет
существования других. Иногда бывает необходимо изменить
акцент или вскрыть его идеологическую роль. Так,
излишнее подчеркивание структурных универсалий может
отражать стремление унифицировать и упростить картину мира
и тенденцию не замечать того уровня, на котором различия
помогают или мешают индивидам жить.
С учетом проблемы Weltanschauung («взгляд на мир,
мировоззрение») важным аспектом предшествующей
системы акцентов является межкультурная часть: сочетание
акцента на разнообразие структур и единообразие функции
(Сэпир и Сводеш 1946 как иллюстрация этого;
великолепная статья Сэпира о языке (Сэпир 1933) являет-
231

ся прекрасной иллюстрацией акцента на единообразие
функций). Я думаю, что частично такой подход сыграл свою
роль в обосновании необходимости изучать такие языки,
как языки американских индейцев, утверждая их научную
значимость в плане разнообразия структуры и их равную
ценность в плане единообразия функции. Отчасти такой
подход был логически необходимым независимо от того,
осознавалось это или нет. В соединении с проблемой
Weltanschauung акцент на структурное разнообразие должен был
предполагать функциональное единообразие. Уже сами
различия в структуре, скажем, языка хопи и английского,
предполагали, что по своей когнитивной и поведенческой
значимости эти языки играли примерно одинаковые роли в
соответствующей культуре. Вывод о дифференцированном
воздействии на «картину мира» предполагал одинаковую
роль в оформлении «картины мира». (При этом мы не
игнорируем предвидения Уорфа, что люди выйдут за пределы этой
роли благодаря сопоставительной лингвистике.)
В этом суть отношения между двумя типами
лингвистической относительности. А что если роли двух языков не
одинаковы? В настоящей статье утверждается, что роль языка
может быть разной в разных языковых коллективах и что
вообще функции языка в обществе — это проблема,
которую следует изучать, а не принимать как постулат. (В
последующих разделах статьи есть некоторые указания на
различие ролей.) Если это так, тогда когнитивное значение
любого языка зависит не только от структуры, но и от
моделей употребления.
Видоизменяя известную формулировку Сэпира (С э п и р
1929) явления, которое Уорф назвал лингвистической
относительностью (и поставил эпиграфом к своей статье
1941 года), можем сказать: мы знаем, что люди, говорящие
на разных языках, действительно живут до некоторой
степени в различных мирах, а не в одном и том же мире опыта,
к которому лишь приклеены различные этикетки (хотя мы
не очень-то умеем удовлетворительно объяснить все то, что
заключено в словах «до некоторой степени»). Языковые
навыки отчасти создают культурную реальность. Мое
утверждение состоит в том, что люди, принадлежащие к
разным культурам, действительно обладают до некоторой
степени особыми коммуникативными системами, а не
одними и теми же естественными коммуникативными
возможностями лишь при различных обычаях. Культурные цен-
232

ности и верования отчасти создают языковую
реальность. (О трехстороннем культурном противопоставлении
см.: Mид 1937.)
3. Относительность структуры и употребления:
направление зависимости
Мне представляется, что и в формулировке Сэпира, и в
некоторых часто цитируемых высказываниях Уорфа
первый тип относительности включает язык как причину, а
остальные аспекты культуры — как следствие. Тогда
отношение между двумя типами относительности можно
считать отношением различия в направлении зависимости. Оба
типа подразумевают некоторую степень вовлечения
(encompassment), но в первом типе в качестве матрицы
рассматривается язык, а во втором — остальная часть культуры. Или,
иначе, в первом типе остальная часть культуры проходит
через языковые каналы, а во втором — язык через каналы
культуры.
В таком грубом виде это утверждение имеет
ограниченную сферу действия. При создании адекватной картины их
отношений необходимо учесть действительные сложности
языка и остальной части культуры. В частности, следует
отдать должное нескольким направлениям, которые
объединяет в единое целое имя Уорфа. Целью данной статьи не
может быть полная систематизация гипотезы Уорфа (для
этого потребовалась бы целая монография; но ср.
Трагер 1959; Фишман 1960; Xаймс 1961 а, b). Для
наших целей достаточно признать, что с темой, которой
занимался Уорф, можно справиться на нескольких
уровнях, или в несколько шагов, и что каждый из них
определяется по его отношению к вопросам употребления языка.
Эти три шага можно кратко охарактеризовать как имеющие
отношение к: 1) описанию и связям, 2) функциональной
роли; 3) характеру и направлению зависимости. (Эти шаги
не совпадают с теми четырьмя параметрами, которые
различает Фишман (Фишман 1960), но и не противоречат
им.)
Шаг 1-й состоит в том, чтобы выявить языковые
особенности и предположить, заявить или показать, что они имеют
некоторое различительное значение. Там, где имеется только
одна или несколько разрозненных черт, особенно лексиче-
233

ских, суть дела может показаться тривиальной (хотя в
действительности это не так), и все же в совокупности она
вполне значима. (Именно этому шагу отдали предпочтение
Хоккет и Лаунсбери в дискуссии о гипотезе Сэпира — Уорфа,
организованной Хойером в 1954 г.) Больше внимания
привлекает выявление какой-то системы в способе осуществления
речи или стиля на фоне значительного количества
особенностей. Здесь важно заметить, что эта работа оправданна
и обычна, но как мало говорит она сама по себе об аспектах
лингвистической относительности, порождающих споры.
Выявить «способ осуществления речи» («fashion of
speaking») или «когнитивный стиль» — это, с точки зрения
метода, всего лишь упражнение на построение модели (такая
практика обычна в антропологии) и в первом случае в
значительной степени форма типологизирования. Вывод о
наличии когнитивной ориентации, который приходится
иногда делать, чтобы стали понятны некоторые данные
(например, постоянные семантические сдвиги едва ли можно
объяснить иначе, чем каким-то сдвигом в когнитивной
ориентации), или указание на аналогичные структуры в других
аспектах культуры — все это само по себе еще не
свидетельствует о позиции, занятой по отношению к источнику или
статусу обнаруженных явлений.
Конечно, многие работы такого рода предполагают или
декларируют специфическую роль языка; другие работы
того же рода могут привлечь к себе внимание из-за
возможности такой роли для рассматриваемого языка
(например, роли формирования или выражения взгляда на мир).
Однако в таких случаях данный уровень и тот, который
будет описываться вслед за ним, соединяются, быть может, во
вред обоим (как я показал в конце одной своей статьи —
см.: Xаймс 1961а). Заметим, что «Заключение» основной
статьи Уорфа (Уорф 1941) явно находится на
обсуждаемом нами уровне; в нем прослежена взаимосвязь между
языком и культурой хопи как продуктами исторического
развития, хотя Уорф явно воздерживается от утверждений
о причинных и необходимых связях. Имеется только одно
минимальное причинное утверждение, а именно, что связи
возникают лишь тогда, когда язык и культура развивались
вместе в течение некоторого времени. Если ввести работу
Хойера о языке навахо (Xойер 1951) в контекст более
обширных проблем, имеющих отношение к «взгляду на
мир» и опыту (такова статья Уорфа до ее «Заключения»),
234

то обнаружится, что она относится к тому же типу. В ней
прослеживаются связи между специфическим выделением
некоторых моментов в языке и остальной части культуры,—
выделением, которое, коль скоро оно имеет отношение к
движению, подтверждается другими исследователями 1.
Работа на данном шаге совместима с совершенно другим
широким контекстом, большим, чем контекст «картины
мира». Утверждение Сэпира, что «язык — это наиболее
массивное и всеобъемлющее из всех известных искусств,
громадный, анонимный и бессознательный труд поколений»
(Сэпир 1921, 235), и исследование Ньюмена о йокутском
и английском языках (Ньюмен 1940, 10), в котором
утверждается, что «каждый язык подобен некоторому виду
искусства в том, что он имеет дело с ограниченным набором
материалов и преследует стилистические цели, которые
обнаруживались и продолжают постоянно обнаруживаться в
коллективном поиске. Йокутский язык — это тип
коллективного выражения, который ценит уравновешенность
внутренней формы и строгость в репрезентации значений»,—
вводят языковые и культурные модели в контекст
эстетических форм. Работы некоторых европейских исследователей
служат примером такого подхода.
В целом выявление модели не должно порождать особого
требования значения в культуре, кроме исходной посылки,
что такое значение существует. Подобная описательная
работа могла на практике оставаться исключительно
изоляционистской. Обычно она на этом не останавливается, а в
любом случае влечет за собой второй шаг в логике
лингвистической относительности.
Шаг 2-й состоит в приписывании особого места языковым
особенностям или моделям. Это можно сделать в рамках
некоторой ограниченной проблемы или в рамках общей
постановки вопроса о месте языка в культуре. Как мы только
что видели, совершенно аналогичные описания могут быть
помещены совершенно по-разному.
Приписанное место может находиться в любой из
областей культуры и общественной жизни: сознательная или
стихийная философия, система ценностей, эстетика, включе-
1 Астров, Райхард и Лэндар обнаружили то же самое
специфическое выделение. Странно видеть упоминание статьи Хойера как
«безудержной спекуляции» (у Лаунсбери: Лаунсбери 1963, 570).
Безудержная спекуляция — вряд ли подходящая характеристика для
какой бы то ни было работы Хойера.
235

ние в культуру, производственная деятельность, тип или
стадия культуры, мышления, поведения; но оно может быть
и фактически автономным. Как бы то ни было, приписывание
места, даже если оно остается имплицитным, неизбежно.
Даже если мы описываем что-то лингвистически как
изолированное от других аспектов культуры, мы приписываем
ему место внутри культуры как целого.
В истории гипотезы Сэпира — Уорфа есть одна загадка,
связанная с тем, что Сэпир явно изменил свой взгляд на
место языковых моделей. В часто цитируемом отрывке из
«Статуса лингвистики как науки» (Сэпир 1929) и в
кратких тезисах «Понятийные категории в примитивных
языках» Сэпир употребляет выражение «тирания языковой
формы». Раньше, в 1921 году, в книге «Язык» он сделал
замечание в духе Кроче, которое мы цитировали выше,
назвав язык экспрессивным коллективным искусством; он
различал мыслительное «что» и «как», считая, что «что», или
скрытое содержание, в разных языках одно и то же, а
различия между ними выражаются с помощью «как». Мне
представляется, что такой взгляд отделяет языковую форму
(того вида, который рассматривается в статьях Уорфа о
хопи, например) от содержания мысли и, следовательно, от
«картины мира». Роль языковой формы в формировании
мысли оказывается здесь в лучшем случае второстепенной,
более похожей на выбор между героическим двустишием и
белым стихом, чем на выбор стихийной философии.
Постоянное подчеркивание функциональной автономии языка, в
особенности грамматики, в книге «Язык» 1921 г. (и в более
ранней статье 1912 г.) также трудно совместить с его
позднейшим мнением о «тирании языковой формы», которая
предполагает тесную интеграцию языка и других сторон жизни.
Можно показать, что эти разные утверждения
совместимы, если тщательно рассмотреть контексты каждого из
них и выразить их в терминах дополнительных различий,
касающихся частей языка и функций языка (например,
различая роль языка в развитии культуры и его роль в развитии
ребенка). Сэпир не сделал этого, и это изменение его
позиции осталось (вместе с его значением) для настоящего
обсуждения.То, как Сэпир представил разнообразие
грамматических категорий в книге «Язык» 1921 года, превосходит
более поздние статьи Уорфа и по охвату материала и по
владению им, а его типология языковых структур в той же
книге когнитивна в своей основе (фундаментальным критерием
236

является понятийный тип). Тогда изменение позиции Сэпи-
ра состоит не во внимании к различиям формы (из этого
наблюдения исходит лингвистическая относительность Уор-
фа) и не в интересе к описанию модели как имеющей
когнитивное значение (только что рассмотренный шаг 1-й).
Изменение позиции состояло в том, какое место отводилось
языковой форме — от большой автономии до тесного
функционального слияния. Другими словами, здесь мы имеем в
мышлении одного человека иллюстрацию независимости
второго шага от первого.
Представляется, что здесь всегда стоит вопрос не только
о месте, но и о степени соответствия. Если поместить
языковую форму среди других аспектов культуры, возникает
необходимость в некоторой степени соответствия языковых
особенностей. Изолированное место также оставляет
возможность некоторой степени согласования с другими
аспектами культуры, благодаря какому-то общему фактору,
лежащему в их основе. (Эта возможность, таким образом,
порождает одну из позиций, которую можно принять на
шаге 3-м.)
Хотя все три шага аналитически раздельны, они тесно
связаны между собой, что особенно справедливо в
отношении второго и третьего шагов. Нам представляется, что
трудно рассматривать степень соответствия без
рассмотрения как специфического места языковых особенностей (шаг
2-й), так и характера отношения, обусловившего это место
(шаг 3-й). Исторически лишь немногие антропологи (как
Крёбер) довольствовались описанием. Многие из них
интересовались языком в теоретическом плане, поскольку он
ставил проблемы как соответствия другим аспектам
культуры, так и причинных связей, обусловливающих степень
соответствия. Проблема «язык и культура» par excellence
была связующим звеном между языком и мышлением (или,
как сейчас модно говорить,— когнитивностью);
социальная антропология в качестве аналога имеет проблему «язык
и общество», говорящую о связи между терминами родства,
социальной структурой и межличностным поведением.
Однако аналитическое различение все же находит себе
применение; два только что приведенных типа проблем
являются примером этого. Можно сказать, что Уорф («язык и
культура») и Рэдклифф-Браун («язык и общество») пришли к
согласию на втором шаге, поскольку оба утверждают, что
имеется близкое соответствие между языковой моделью и
237

неязыковым роведением. Однако относительно
терминологии родства Рэдклифф-Браун настаивал на том, что
неязыковое начало является определяющим для языкового, в то
время как Уорф в начале своей статьи 1941 года настаивал
на обратном, а в ее конце — ни на чем.
Как уже было сказано, шаг 3-й связан с характером и
направлением зависимости. Говоря более понятно, шаг 3-й
должен интерпретировать или объяснить отношение между
описанными фактами (шаг 1-й) и найденными для них
местом в культуре и соответствием (шаг 2-й), установив
особого рода зависимость между первым и вторым.
Рассмотрение трудов Уорфа и проблемы в целом приводит нас к
необходимости признать, что предметом рассмотрения является
некоторая причинная связь. Фактически большое число
позиций как теоретически возможно, так и исторически
засвидетельствовано. Для наших целей рассмотрим четыре
основные точки зрения:
1) язык первичен * (источник, причина, фактор,
независимая переменная величина и т. д.);
2) остальная часть культуры первична;
3) ни язык, ни остальная часть культуры не первичны; они
рассматриваются как взаимно определяющие;
4) ни язык, ни остальная часть культуры не первичны; и то
и другое определяется фактором, лежащим в их основе
(таким, как «взгляд на мир», Volksgeist, национальный
характер и т. п.).
Существенно понимать, что каждая из этих четырех
точек зрения может применяться двояко. Гипотеза Уорфа
допускает не один, а два ряда отношений между языком и тем,
что язык может определять. Один ряд относится к развитию
культуры, другой — к развитию индивида. Другими
словами, имеется как культурно-историческое
(филогенетическое), так и жизненно-историческое (онтогенетическое)
измерение, и точка зрения, учитывающая одно измерение,
может быть независимой от точки зрения, учитывающей другое.
Возьмем альтернативы для культурного измерения,
обозначенные цифрами 1, 2, 3, 4, и четыре соответствующие
альтернативы для индивидуального измерения,
обозначенные буквами а, Ь, с, d. Возможны 16 комбинаций как пози-
* Первичен (primary) не имеет здесь (и далее) значения «более
ранний по происхождению», а означает лишь, что объект является
определяющим в паре факторов.— Прим. ред.
238

ции в «отношении между языком и культурой» (la, lb, le, Id,
2а . . .4d). Некоторые, конечно, маловероятны (например,
lb, Id). Среди позиций, которые допускались в процессе
обсуждения данной темы, имеются позиции общей
первичности культуры (2b — Крёбер?); первичности и языка и
культуры (Зс — Уорф в некоторых контекстах?); первичности
некоторого глубинного фактора (4d— В. фон Гумбольдт?);
первичности остальной части культуры в культурном
измерении, а языка — в индивидуальном измерении (2а —
Боас? Сэпир?); первичности и языка и культуры на
культурном уровне, а языка — на индивидуальном уровне (За —
Уорф в конце часто цитируемой статьи?).
Рассмотренные три шага можно наглядно представить
в табл. 2.
Таблица 2
Шаг 1-й
(Модель)
Шаг 2-й

(Соответствие)
Шаг 3-й

(Объяснение)
(ДЕЙСТВИЕ)
Описание
особенностей
/модели
Помещение
особенностей
/модели

Интерпретация

ностей/модели
(ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ или
СВИДЕТЕЛЬСТВО)
некоторое значение
степень соответствия
(См. ниже.)
ПЕРВИЧНОСТЬ
Для
культуры
Для
личности
Языка
1
а

Остальной части
культуры
2
b
Обоих
3
с
Ни
одного
4
d
239

Представляется, что Уорф в разных контекстах
высказывал разные точки зрения. Заметим, в частности, что
можно твердо настаивать на конститутивной, определяющей роли
языка в опыте индивида (а) и в то же время считать, что
язык является зависимой переменной, зависящей от
потребностей культуры, в культурном измерении (2). Языковые
навыки определяют культурные модели и в конечном
счете — культурные потребности; такова, как представляется,
позиция Боаса. Заметим также, что можно стоять на разных
позициях по отношению к разным составным частям языка
(грамматике, словарю, фонологии) в связи с разными
частями культуры и поведения. Здесь ничего об этом не
говорится, но исследование на эту тему, подобное исследованию
Фишмана (Фишман 1960), необходимо как средство
выхода из дебрей общих рассуждений об отношениях между
языком и остальной частью культуры. Большую часть
позиций или все возможные позиции можно согласовать как
частично удобные в пределах адекватной теории.
Вернемся к относительности структуры и употребления,
используя только что произведенный анализ.
Заметим вначале, что эти три шага являются более
общими в применении, чем акцент на разнообразие, который
ассоциируется с уорфовскими интересами от Гумбольдта
(через Боаса и Сэпира) до Уорфа. Те же самые вопросы
совместимы с акцентом на единообразие. Можно выявить
модели языка, расположить их относительно культуры (и
индивидов) и интерпретировать данное отношение в терминах
некоторых общих сущностей, лежащих в основе
человеческого мышления и человеческого опыта или и того и
другого. Подобный акцент на единообразие был бы также
совместим со взглядом на язык как на основной детерминант
индивидуального опыта и модели культуры. Короче говоря,
лингвистический детерминизм и лингвистическая
относительность логически независимы.
Лингвистический детерминизм, подчеркивающий
единообразие, делает это частично за счет того, что обнаруживает
единообразие там, где раньше считали, что преобладает
разнообразие. Все же такая точка зрения делает язык или
некоторые части языка менее значительными, принижая факты
разнообразия, которые продолжают существовать. Во
всяком случае, ни одна из форм лингвистического детерминизма
не объясняет второго типа лингвистической
относительности. Недавно Кэрролл, Гринберг и другие описали уорфов-
240

скую относительность как волну на поверхности общих
сущностей. Это изменение точки зрения оставило
предположение Уорфа о межкультурной инвариантности функции
неизменным, задев его лишь по касательной — при
рассмотрении двуязычия.
Рассмотрим теперь, как возникают вопросы
относительности употребления в терминах каждого из трех шагов, вне
зависимости от того, является ли лингвистический
детерминизм релятивистским или нет. На первом шаге (описание
модели) вопрос употребления не должен возникать;
требуется лишь родовое значение. На втором шаге (место,
приписанное модели, а также степень соответствия) вопросы
употребления возникают непосредственно. Например,
провозглашение языка коллективным эстетическим продуктом или
же воплощением коллективного «взгляда на мир» вовсе не
обязательно считать противопоставлением теоретических
позиций, это просто употребление ряда кросскультурных
переменных. При таком взгляде на язык, который признает,
что язык выполняет несколько функций, иерархия которых
меняется от случая к случаю, не удивительно обнаружить,
что один язык играет преимущественно эстетическую роль,
а другой язык удовлетворяет преимущественно
когнитивные потребности, или обнаружить, что различные аспекты
одного языка играют разные роли.
В более общем плане, если рассматривать язык в
контексте коммуникативной системы некоторого общества,
такое дифференциальное приписывание функции прекрасно
соответствует наблюдению Мосса (Мосс 1923), что
«язык — это лишь одно из средств выражения
коллективного мышления, но не адекватное выражение самого этого
мышления». Ученые, подобные Есперсену, доказали, что
общий объем концептуальных функций, выполняемых любым
языком, может быть в общем одним и тем же (типы
функций — например, выражение числа, пространства, времени,
лица и т. д.— универсальны) и что различия между языками
состоят в том, что иерархия и способ осуществления таких
функций не являются всюду одними и теми же. Исходя из
другой точки зрения, Соссюр заметил, что то, что относится
к грамматике в одном языке, может относиться к лексике
в другом, так что сравнительная или общая теория должна
включать в себя и грамматику и лексикографию. Это же
относится к общему объему коммуникативных функций в
коллективе. Объем может быть одним и тем же (если типы
241

функций универсальны), но иерархия и способ
осуществления не являются всюду одними и теми же. То, что относится
к одной составной части в одном языке, может относиться к
другой составной части в другом языке; то, что относится
к одному языку в одном коллективе, может относиться к
другому языку в другом коллективе — хотя в обоих может
быть обнаружен один и тот же язык. Далее, язык является
лишь одной семиотической системой среди других систем,
и то, что относится к языку у одного коллектива, может
относиться к жестам, пластике, ритуалу у другого. (Или то,
что относится к языковой категории в одном случае, может
относиться к категории употребления языка — жанры
вроде мифа — в другом случае.) В частности, метафизические
интуиции и допущения могут быть выражены или не
выражены в языке, в зависимости от роли, которую данный язык
играет в коллективе.
На третьем шаге направление зависимости языка и
аспекта культуры может меняться в зависимости от возраста,
в котором человек овладевает языком в отношении этого
аспекта культуры; или, если этот аспект культуры не
передается главным образом языковыми средствами, от
отношения между возрастом, в котором человек овладевает языком
вообще, и возрастом, в котором он осваивает на опыте этот
аспект культуры. Разные области культуры вообще
по-разному соотносятся с языком: ср., например, риторику и
охоту; степень вхождения языка в социализацию, ритуал и т. д.
варьирует от культуры к культуре; различны верования,
ценности и практика общения с младенцами и вообще
детьми; распределение во времени употреблений языка варьирует
в зависимости от обстановок и случаев, удобных для
коммуникации, и т. д. Все эмпирические условия,
определяющие возможности, которыми язык располагает, чтобы играть
некоторую роль по отношению к аспекту культуры, могут
варьировать от культуры к культуре. Объяснение связи
между лингвистической моделью и остальной частью
культуры нельзя извлечь из ее этнографической,
социолингвистической основы.
Из сказанного вытекает, что второй тип относительности
решительно предполагает вторую часть альтернативы,
представляющейся на шаге 3-м, интерпретацию в терминах
зависимости языка от остальной части культуры. Фактически
все четыре основные точки зрения могут относиться к нему,
так же как и к первому типу. Если — как Талкотт Пар-
242

соне — различать процесс контроля (который зрительно
можно представить как действие сверху вниз) и процесс
обусловливания (который зрительно можно представить как
действие снизу вверх), тогда культурное структурирование
употребления языка можно рассматривать как в целом
контролирующее роль языковой структуры (точка зрения 2);
однако содержание языка может обусловливать
употребление, и временами даже решающим образом (точка
зрения 1). (Так, в ситуациях аккультурации отбор может
действовать на языки и их употребление в терминах собственных
языковых средств; ср. Xаймс 1961с, 78—79). Иногда
бывает желательно считать, что употребление языка и
культурные модели контролируются некоторым фактором,
лежащим в их основе (или фактором более высокого порядка,
например культурными ценностями по схеме, подобной
схеме Парсонса) (точка зрения 4); в некоторых случаях нет
никаких оснований видеть что-либо, кроме взаимной
обусловленности (точка зрения 3). В целом, в вопросе
употребления, так же как в вопросе структуры, однозначная
позиция не годится; адекватная теория должна объединять
несколько точек зрения.
Не только шаг 3-й, но и остальную часть анализа по
шагам можно применять к изучению второго типа
лингвистической относительности. В разделе 6-м это будет показано.
Там описана схема употребления языка и предпринята
попытка сделать некоторые обобщения; схема помещена в
контекст некоторого ряда культурных событий (когда эти
события рассматриваются в их более широких культурных
контекстах, возникает дополнительное структурирование);
и наконец, дана интерпретация, произведенная в терминах
глубинной или более широкой культурной оценки
употребления языка.
Соотношение двух типов относительности должно
отчетливо показать необходимость всестороннего
этнографического подхода к описанию структуры коммуникативного
поведения, включая использование языка. Я попытался в
нескольких статьях дать общее представление о том, что такой
подход дает в деталях (Xаймс 1962а, 1964 b, с, d). Здесь
я коснусь одного аспекта — отношения культурных
ценностей к месту и употреблению языка 2.
2 Общая теория должна основываться в первую очередь на
новейших исследованиях развивающихся культур; но она должна также быть
в максимальной степени сравнительной. По этой причине, а также по-
243

4. Некоторые ситуации аккультурации
Исследователям двуязычия и аккультурации хорошо
известен тот тип относительности, на котором делается акцент
в настоящей работе. Мысль о том, что язык может занимать
некоторое различительное функциональное место, является
для них общим местом, так же как и мысль о том, что
специализированные употребления, характерные для каждого
языка, следует связывать с социокультурными факторами,
от которых такие употребления зависят. В своей
замечательной книге «Языки в контакте» Вайнрайх (Вайнрайх
1953, 80, 87—88) предложил удачный набор категорий для
подобного анализа.
Мое основное утверждение состоит в том, что наше
знание о такой специализации в употреблении языка и наше
использование релевантных категорий не должно
ограничиваться ситуациями многоязычия. Традиционная
лингвистическая мысль страдала некоторым родом шизофрении в этом
отношении. Наличие специализации, зависящей от
социокультурных факторов, признается в ситуациях многоязычия,
но, когда рассматриваются ситуации одноязычия — или они
предполагаются при общем обсуждении функций языка,—
специализация, зависящая от социокультурных факторов,
исчезает из поля зрения. Один из способов преодолеть эту
непоследовательность — показать, что категории, введенные
для анализа многоязычия, можно применять всюду. Я
попытаюсь показать это в отношении ряда категорий и некоторого
набора иллюстративных примеров много- и одноязычия из
Нового Света.
Данные категории представляют собой набор языковых
функций, введенных чешскими исследователями
литературных языков. Для нас они особенно интересны, поскольку
имеют дело с социокультурными ценностями и установками.
Различается четыре функции и три установки.
Разделяющая и объединяющая функции коррелируют с установкой на
приверженность к своему языку (или языковую лояльность —
language loyalty). Функция престижа коррелирует с уста-
тому, что приводимые ниже данные могут остаться незамеченными из-за
того, что они рассеяны и их собирали, не руководствуясь данной
теорией, я попытаюсь показать, что кое-что можно извлечь и из старой
этнографии.
244

новкой на языковую гордость. Функция системы отсчета
(frame of reference) коррелирует с установкой на знание
нормы (Гарвин и Матьо 1960).
Эти категории были введены для анализа определенного
кода в отношении к другим кодам в единичной ситуации, как
это обычно бывает с категориями, вводимыми для описания
ситуаций многоязычия. Однако мы можем принять, что
нормативные, ненормативные и жаргонные формы речи имеются
во всех нормальных речевых коллективах и что
нормативная оценка речи, а также различная степень
индивидуального владения языком универсальны. При этих допущениях
можно ожидать, что вышеназванные функции и установки
потенциально универсальны при их применении. С точки
зрения, принятой в настоящей статье, потенциальность
универсального применения является некоторой проверкой
адекватности такого набора категорий. Вообще схема
языковых функций должна быть адекватной не только
противопоставительно в ситуациях многоязычия, но и
противопоставительно в ситуациях одноязычия. Если в ситуации
многоязычия спрашивают, который из языков, или кодов, имеет
определенную роль, то в ситуации одноязычия можно
спросить, имеет ли вообще данный язык, и если имеет, то
в какой степени, определенную роль.
Трудно привести иллюстрации подобных ситуаций из
Нового Света, как и вообще из большей части других мест
земного шара. Почти всегда наши данные относятся к
ситуациям, которые сейчас в какой-то мере являются
многоязычными. В частности, относительно обществ американских
индейцев следует считаться с возможностью того, что
нынешняя ситуация обусловлена структурой ситуации
контакта, имевшего место в прошлом. Что касается случаев,
которые будут рассмотрены, я не думаю, что любопытные
различия между ними могут быть объяснены исключительно
как результат аккультурации. Я думаю, что скорее эти
различия свидетельствуют о некоторых различиях в месте
языка в доконтактных культурах. Этот момент весьма
важен, потому что именно с результатами аккультурации
(как уже указывалось) нам по большей части приходится
иметь дело. Я утверждаю, что такие случаи можно
использовать как свидетельства различий в роли языка в
обществах охотников и собирателей и садоводов, которые
преобладали до установления господства европейцев.
Иллюстрации составляют три контрастные пары: одна
245

североамериканская, другая среднеамериканская, третья
южноамериканская, следующие именно в этом порядке.
а) Хопи-тева поселились на одной из столовых гор,
образовав анклав на территории, занятой хопи, в Аризоне в
начале XVII века. На протяжении всего этого времени их
язык группы тева выполняет для них жизненно важные и
четко обозначенные разделяющую и объединяющую
функции; с ним связываются сознательно поддерживаемые
понятия престижа и гордости. Эти роли языка подкрепляются
народными верованиями, восходящими к периоду контакта,
но свидетельствующими о положении вещей до контакта с
европейцами (Дозье 1951).
В противоположность этому восточные чероки являются
остаточной группой в Северной Каролине, в языке которой
нет и следа объединяющей функции, и в его употреблении
нельзя обнаружить ничего, что указывало бы на его
престиж или гордость за язык. Анализируя этот случай,
Гулик (Гулик 1958) сообщает, что знание и сохранение
языка никак не связаны с существенным социальным делением
или задачами общины. Он открыто исключает эстетическое
удовольствие, такое, как словесная игра или звуковой
символизм (к которым восточные чероки не проявляют
интереса), как основу для выживания языка; он также не
обнаруживает свидетельств того, что язык формирует «картину
мира», о которой писал Уорф. Он обнаружил, что язык чероки
сохранил только разделяющую функцию, связанную с
чисто негативной, направленной против белых
приверженностью к своему языку. Такая ситуация, должно быть,
обусловлена в значительной степени тяготами и
несправедливостями, сопровождавшими процесс аккультурации, но
этот случай также наводит на мысль о некоторых
предшествовавших ценностях и установках, поскольку само
существование этой группы объясняется решимостью ее
прародителей более века назад не позволить вытеснить себя в
Оклахому и успешным сопротивлением всем попыткам
правительства выселить их. Сравнительное изучение роли
языка в основной группе чероки в Оклахоме в настоящее время
могло бы прояснить эту ситуацию.
б) В Мексике сапотеки на перешейке Теуантепек
сохранили свои национальные черты (national identity) и гордость
за свой родной язык, который пользуется авторитетом
и у соседних племен. Малая группа мескитальских отоми
приняла, по сведениям исследователей, внешнюю оценку
246

своего языка как низшего; употребляя свой язык, они не
испытывают гордости, хотя и сохраняют приверженность к
нему (Уоллис 1956). Различия, возникшие в ситуации
контакта, могли обусловить теперешние различия, но не
следует думать, что все дело в величине группы, ибо не вся
группа сапотеков, а лишь теуантепекские сапотеки
сохранили лучше свою культуру, чем малая группа (отоми),
потому что проявляли особую заботу о языке. Специалист по
сапотекам Лаура Hадер считает, что роль языка в
группе теуантепекских сапотеков отражает доконтактное
состояние.
в) Сохранение туземного языка в одной
южноамериканской группе и утрата его в другой, по-видимому, указывают
на разные роли языков в доконтактный период
(Xоэнталь и Маккоркл 1956). Фульнио в Бразилии
оставляли свои земли несколько раз в течение последних трех
столетий и переселялись, только чтобы сохранить свой язык
и ежегодную религиозную церемонию (для которой
существенно правильное употребление языка) как основу своей
национальной самобытности. Гуайкери же на островах у
побережья Венесуэлы отказались от своего языка и
религии так давно, что от них не осталось и следа. Они сохрани-
Таблица 3
Функция и установка
Разделяющая/Приверженность
Объединяющая/Приверженность
Престиж/Гордость
Система отсчета / Осознание
нормы
Сапотеки
хопи-тева
фульнио
+
+
(+)•
Отоми
+
+
(+)*
Восточные
чероки
+ 1 IS
Гуайкери
1 1 IS
* В этих группах, за исключением, может быть, фульнио, как
норма, по-видимому, осознается европейский язык, который, однако,
не служит ни объектом приверженности, ни особой гордости. Если бы
мы привлекли также язык гуарани, который описал X. П. Рона в статье
для этой конференции [«Sociolinguistics...», стр. 277 и сл.— Ред.],
ему пришлось бы поставить «плюс» по всем графам на том уровне, на
котором рассматриваются другие языки. На уровне его роли как
предполагаемого национального или литературного языка, уровне,
свойственном только гуарани и никакому другому туземному языку
Америки, он в настоящее время не имеет функции системы отсчета и в
соответствующей графе получил бы «минус».
247

ли свою национальную самобытность на базе особой
социально-экономической структуры, что подтверждается тем
фактом, что другая малая группа, не сохранившая особой
структуры, в настоящее время ничем не выделяется среди
других жителей Венесуэлы. Язык вместе с религией
выполнил разделяющую и объединяющую функции в одном
случае и не выполнил их в другом.
Эти данные можно представить в виде таблицы (см. табл.
3). Знак + означает, что туземный язык играет (или играл)
значительную роль в этом отношении и является (или
являлся) важным объектом соответствующей установки.
Знак —означает, что этого не наблюдается. Скобки
указывают на неуточненные данные.
5. Случай генетической модели: кроу и хидатса
Кроу и хидатса — это языки, на которых все еще
говорят на севере центральной части Соединенных Штатов,
кроу — в Монтане, а хидатса — в Северной Дакоте.
Индейцы кроу были охотниками на бизонов, а хидатса жили в
деревнях и занимались земледелием и садоводством.
Лингвистически эти две группы были очень близки, образуя
особую подгруппу в пределах семьи сиу; если попытаться
выяснить время, когда они разошлись, с помощью
глоттохронологии или как-либо иначе, мы, очевидно, получим всего
несколько сот лет. Кроу выучивает хидатса после
небольшой устной практики. Таким образом, эти две группы
являются примером того, что Ромни (Ромни 1958) назвал
«генетической моделью». Суть модели заключается в том, что
генетические отношения в языке, которые можно точно
определить, служат в качестве системы отсчета для
реконструкции других аспектов культуры или для их
сравнительного анализа.
Что касается роли языка, пример чероки, рассмотренный
в предыдущем разделе, является иллюстрацией
реконструкции в рамках «генетической модели». Если бы мы
располагали соответствующими данными об обеих группах чероки,
оклахомской и восточной, мы могли бы попытаться
реконструировать положение вещей до разделения этих групп в
первой половине прошлого столетия. Можно было бы
определить, в чем эти группы были сходны, а в чем различны в
отношении языковых функций и установок, и попытаться опре-
249

делить, какую долю сходств и различий следует приписать
аккультурации, а какую — сохранению одной из групп или
обеими группами предшествовавших условий. (Быть может,
пришлось бы заключить, что восточные чероки были
группой, которая осознавала свою отдельность, в частности, на
основе роли языка.)
Известные мне факты не позволяют реконструировать
предшествующее общее состояние языков кроу и хидатса.
Однако описание Лёви позволяет использовать
«генетическую модель» в качестве системы отсчета для сравнения этих
двух языков. В узком смысле слова это такой случай,
который Эгган (Эгган 1954) и другие назвали ограниченным
сравнением в социальной антропологии; здесь некоторые
признаки можно сохранять неизменными, так что
различающиеся признаки легче проанализировать и оценить.
В случае кроу и хидатса неизменным представляется массив
унаследованного содержания этих двух близкородственных
языков, а резко отличными — организация и подвижность
содержания, используемого в этих двух культурах.
Описание Лёви (Лёви 1917,87—88) — на редкость
удачный пример прямого сравнения двух близкородственных
культур, сделанного человеком, который исследовал обе
эти культуры непосредственно. Оно показывает также,
какая проблема встанет перед сравнительной этнографией
общения, если последняя собирается использовать все
доступные данные по угасающим или уже угасшим культурам. Эта
проблема, если сформулировать ее в самом общем виде,
состоит в эксплицитном выражении смысла этнографических
утверждений относительно роли языка. Если же ее
сформулировать применительно к нашему случаю, то эта проблема
состоит в установлении ситуаций, в которых этнография
подразумевает употребление языка. В будущем станут
возможны этнографические описания, в центре которых будет
находиться коммуникация, где употребление языка будет
утверждаться как таковое. Результаты многих имеющихся
на сегодняшний день этнографических описаний должны
быть переформулированы, чтобы их достижения можно
было реализовать.
Теперь я приведу описание Лёви. Моменты, имеющие
отношение к нашей теме, выделены курсивом.
«Хотя, по-видимому, каждый отдел знания и обычаев
представляет свидетельства в пользу прошлого единства
этих племен, имеются также достойные упоминания разли-
249

чия, которые, пожалуй, лучше всего выразить в
утверждении, что хидатса обладают гораздо более богатой
культурой, чем их западные сородичи. Экономически они были не
просто охотниками на бизонов, но и земледельцами,
использовавшими мотыгу; в связи с этими особенностями
некоторую часть года они жили оседло в деревнях, в земляных
хижинах. Они были знакомы (а до некоторой степени и сейчас
знакомы) с гончарным ремеслом, искусством плетения
корзин и изготовления циновок; они переплывали Миссури
в известных по многочисленным описаниям лодках из
шкуры бизона; ни с чем из этого не знакомы кроу. В области
ритуала хидатса имеют большое количество церемоний,
связанных со священными связками, подобных которым нет
у кроу. И наконец, хотя опубликованные материалы по
хидатсскому фольклору не дают возможности произвести
исчерпывающее сравнение, просто удивительно, как часто
сказитель из племени кроу придает своим рассказам хидатс-
ское оформление. Это заставляет предположить, что по
крайней мере часть этих рассказов заимствована из хидатс-
ского запаса мифов. Заимствование некоторых танцев и
организаций является историческим фактом. Можно
предположить, что значительная часть сравнительно сложной
жизни хидатса непосредственно обусловлена влиянием со
стороны племени манда или по крайней мере косвенно
стимулировалась контактом с ним, хотя мы и не можем
проследить в деталях, что было заимствовано, а что передано
как результат таких сношений. Культура хидатса
отличается от культуры кроу не только большим числом и
разработанностью дискретных признаков, но и ярко
выраженной чертой их социальной психологии — склонностью к
рационализму и систематизации.
Ребенок из племени кроу, по-видимому, вырастал в
основном без формальных наставлений. Взрослые не понуждала
юного кроу даже в таком жизненно важном деле, как
обеспечение себе милости от сверхъестественных сил: он
приходил более или менее автоматически к тому, что начинал
подражать своим близким: другие получили благодеяния
благодаря видениям, поэтому и он уединяется в ожидании
откровения. У хидатса же все, как кажется, было
предписано и предопределено родителями: отец многократно на-
ставлял своих сыновей, чтобы они сделали надлежащие
жертвоприношения и получили необходимые ритуальные
предметы, давая им в то же время точные указания.
250

У хидатса также гораздо более развито желание
объяснять культурные явления. Хотя сказания, объясняющие
происхождение экзотерических военных организаций, не
демонстрируют лучшие возможности мышления хидатса,
они все же выгодно отличаются от убогих формулировок или
полного отсутствия оных у кроу. Поясняя свои сакральные
ритуалы, хидатса, подобно черноногим, привлекают
народные сказания о событиях, которые предположительно
привели к учреждению их церемониалов. Ничего подобного
не наблюдалось у кроу; происхождение разделов
мифологического цикла о табаке, например, связывается с особыми
видениями, но не с определенным сюжетом. Не важно,
считать ли, что сказания хидатса возникли для того, чтобы
объяснить их ритуалы, или же использовались для этой
цели вторично; в любом случае следует признать наличие
различительного признака. Следует признать, что хидатса
обнаруживают, по крайней мере в этой области мышления,
либо превосходящую степень изобретательности, либо
превосходящую способность соотносить и объединять
принципиально различные элементы своей культуры.
С этой склонностью к рационализму и систематизации
естественно связана гораздо большая жесткость, гораздо
меньшая вариативность индивидуальных толкований и
концепций. Названия кланов кроу, например, существенно
изменились с течением времени, а названия кланов хидатса
остались неизменными, причем нет и намека на появление
новых обозначений, отличных от тех, которые были
перечислены ранее (в монографии) и зафиксированы уже
Морганом. Версии мифов кроу иногда так сильно различаются,
что кажется, будто они записаны от различных племен.
У хидатса, я думаю, наблюдается гораздо большая
унификация и, хотя мой непосредственный опыт записи их
историй очень ограничен, у меня создалось впечатление, что
даже в используемой ими фразеологии наблюдалась заметно
большая склонность к сохранению традиционной формы.
Мне представляется, что это относится ко всему. Если
спросить, например, одно и то же ли Старик-Койот и Солнце,
или обращаются ли они в молитве к Внуку Старухи,
получишь диаметрально противоположные ответы от одинаково
надежных туземцев кроу; едва ли это произойдет с хидатса
в подобных случаях. Даже в использовании номенклатуры
родства, в которой повсюду обнаруживается известная
подвижность, хидатса более последовательны, чем кроу; это
251

можно показать, сравнив употребление терминов,
обозначающих внука и брата матери матери. Правда, я сам
гораздо лучше знаю кроу, чем хидатса, и в соответствии с этим
следует оценивать мои мнения о хидатса. Несмотря на это,
впечатление о столь разительном контрасте, подтверждаемом
большим количеством конкретных фактов, едва ли лишено
основания».
Вопросы, обсуждаемые Лёви, как видно, имеют
отношение к языку: формальные наставления; сказания и мифы;
названия кланов; термины родства. Первые два можно
охарактеризовать при формальном описании культуры как
лингвистические процедуры, т. е. модели употребления
языка за пределами уровня предложения. Два других
являются типами номенклатур, варьирование которых в
процессе употребления отмечается особым образом.
Общую картину лингвистического параметра
противопоставления кроу и хидатса можно дать в таблице (см.
табл. 4), используя для этого части цитат, относящиеся к
вышеперечисленным вопросам (в цитате из Лёви курсивом).
Термины, имеющие отношение к использованию языка, в
таблице выделены курсивом.
Как видно из его высказываний, Лёви возводит
некоторые специфические противопоставления к общему
противопоставлению кроу и хидатса в ценностях и установках.
Он вводит противопоставления, показывающие, что у
хидатса наблюдается «склонность к рационализму и
систематизации», и, описывая эти противопоставления, говорит, что,
во-первых, у хидатса гораздо более развито «желание
объяснять культурные явления», а во-вторых, «следует признать,
что хидатса обнаруживают, по крайней мере в этой области
мышления (логическое обоснование ритуалов при помощи
сказаний), либо превосходящую степень изобретательности,
либо превосходящую способность соотносить и объединять
принципиально различные элементы своей культуры».
Трактовка Лёви различий между кроу и хидатса говорит
о том, что относительность роли языка следует
рассматривать на двух уровнях. Один уровень — это уровень
различий, подобных описанным, различий, которые «можно
переформулировать как общее различие между этими двумя
группами в роли и оценке речи» со стороны самих групп
(Xаймс 1962 b, 902). Второй уровень — это уровень
различных оснований для оценки со стороны наблюдателей.
Лёви считает особенности хидатса свидетельством их
252

Таблица 4
Культурные особенности
1. Формальные
наставления
а)
Сверхъестественное
2. Объяснение явлений
культуры
а) Военная
организация
б) Сакральные
ритуалы
3. Индивидуальные
толкования и
концепции
а) Названия кланов
б) Мифы
в) Религиозные
концепции и обряды
4. Номенклатура
родства
Хидатса
«все, как кажется,
было предписано и
предопределено
родителями»
«отец многократно
наставлял... точные
указания»
«гораздо более
развито»
«сказания»
«привлекает народные
сказания»
«остались неизменны-
[ ми»
«гораздо большая
унификация»
«едва ли это
произойдет» (см. столбец
кроу)
«более
последовательны»
Кроу
«вырастал в основном
без формальных
наставлений»
«не понуждали...
приходил более или
менее автоматически к
тому, что начинал
подражать»
«убогие формулировки
или полное
отсутствие оных»
«ничего подобного»
...«не... с
определенным сюжетом» *
«существенно*
изменились»
«версии... так сильно
различаются, что
кажгтся, будто... от
разных племен»
«диаметрально
противоположные
ответы» относительно
того, идентичны ли
два
сверхъестественных персонажа или
обращаются ли они
в молитве к...
— (например, В,
БММ **)
* Здесь не сообщается, содержалось ли словесное наставление
в видениях, связанных с происхождением церемониалов у кроу.
** Принятое в этнографии сокращение — Внук, Брат Матери
Матери.— Прим. перев.
253

превосходства. Его акцент на позитивный характер
особенностей хидатса и даже стиль его изложения говорят о том
же самом. Однако здесь можно видеть лишь различия в
ценностях и установках, но отнюдь не различие в способностях
и достоинствах. Можно считать, что кроу и хидатса
развили различные наборы особенностей, при этом оба набора
одинаково хорошо приспосабливаются, но к различным
контекстам. И даже если бы тренировка и подкрепление создали
превосходство хидатса в действительных способностях в
отношении рассматриваемых особенностей, все равно мы имеем
здесь слишком ограниченное основание для оценки этих
особенностей. При другом основании для оценки можно
считать, что особенности кроу свидетельствуют об их
превосходстве. Вместо того чтобы описывать особенности хидатса
в терминах изобретательности и систематизирования, их
можно описать, например, в терминах принудительного
идеологизирования. Вместо того чтобы описывать кроу
как менее развитых, можно описать их как менее скованных
жесткими рамками. Вместо того чтобы ценить хидатса за
способность соотносить и объединять, можно ценить кроу
за способность допускать большую свободу выражения
(с точки зрения индивидов) или за больший запас вариантов
для приспособительного изменения (с точки зрения
общества). Можно даже выразить это противопоставление в
терминах буддизма, тогда хидатса будет скорее относиться к
хинаяне, а кроу — скорее к дзенскому варианту махаяны;
в этом случае многие отдадут предпочтение кроу.
В общем, имеется по меньшей мере два основания для
оценки — одно связано, грубо говоря, с познавательными
способностями, другое — также грубо — со свободой
индивидуального опыта. Лёви упоминает второе основание, но
только для того, чтобы охарактеризовать большую
жесткость, меньшее число индивидуальных толкований и
концепций как естественные корреляты склонности хидатса
к рационализму и систематизации. Он производит оценки
(употребляя термины «превосходящий», «выгодно
отличается») только по параметру познавательной способности. Мы
можем признать адекватность его описания, но не можем
принять основания его оценок. Ясно, что кроу и хидатса
различаются, но не ясно, является ли какой-либо из членов
противопоставления превосходящим. В такого рода
исследованиях необходимо особо тщательно следить за тем, чтобы
в наших сравнениях и в самой терминологии не было при-
254

страстности и чтобы они были адекватными. (Заметим, что
кроу и хидатса, по-видимому, различаются в отношении
функций и установок, рассмотренных в предыдущем
разделе. Описание Лёви можно считать свидетельством более
сильного развития функции системы отсчета и связанной
с ней установки осознания нормы у хидатса.)
6. Этнографическое описание:
вишрамский чинукский язык
В этом разделе относительность роли языка будет
анализироваться в плане сравнения частей отдельной
культуры. По замыслу, метод должен быть структурным, но при
осуществлении исследования — также филологическим.
Используя имеющиеся данные по уже не существующей
культуре, я попытаюсь вывести некоторые структурные
отношения, которые были характерны для употребления языка в
этой культуре, и культурную оценку языка, присущую
такому употреблению.
Речь будет идти о культуре вишрамов. Их деревня на
северном берегу реки Колумбии в теперешнем штате
Вашингтон была самой восточной точкой распространения
носителей чинукского языка, которые населяли бассейн
этой реки на протяжении двухсот миль до ее впадения в
Тихий океан. Данные, которые будут приведены ниже, почти
полностью заимствованы из монографии, представляющей
«этнографию по памяти», составленную в несколько
приемов Лесли Спайером и Эдуардом Сэпиром в начале нашего
века 3. Оба эти исследователя были превосходными
этнографами, хорошо знакомыми с культурами в данном
ареале; Сэпир собрал часть материала в виде текстов на
туземном языке. Я использую также некоторые дополнительные
наблюдения, сделанные мною и Дэвидом Френчем после
1950 года 4. Материал не собирался на базе вопросов, от-
3 Цифры в скобках при цитатах данного раздела — это номера
страниц книги Спайер и Сэпир 1930. См. также Сэпир 1909
(цитируется с указанием WT).
4 Френч 1958; он же 1961. Используются также полевые
записи Дэвида и Катерины Френч и языковые данные из картотек
Уолтера Дика (Dyk), Дэвида Френча и моей собственной. Основным виш-
рамским информантом является Филип Кахкламат. Дэвид Френч
любезно прочел первый вариант этой статьи и сделал много полезных
замечаний.
255

веты на которые мы сейчас хотим из него извлечь.
Соответствующие факты тем не менее в основном ясны, и к ним
можно относиться с определенным доверием. Однако
сказанное об отношениях между фактами и об определяющих
их глубинных ценностях остается по большей части
интерпретацией. Интерпретация может быть весьма
правдоподобной и в какой-то мере подтверждаться различными
данными, но ее нельзя проверить эмпирически.
В таких обстоятельствах, как подметил Лаунсбери,
нельзя обосновать структурные метод и теорию, но можно
их применять. Будущие полевые исследования,
ориентированные на такие модели употребления и оценки языка,
могут их подтвердить. Я думаю, это будет сделано с такой
определенностью, что у нас не останется сомнений в том, что
этнографические записи типа записей о вишрамах содержат
частичные манифестации таких моделей, подобно тому как
мы сейчас без колебаний обнаруживаем в вишрамских
текстах, записанных Сэпиром, частичные манифестации
фундаментальной системы языка. Таким образом,
предположение, что в вишрамской культуре имелись какие-то модели
типа выводимых ниже, может получить теоретическое
подтверждение. Предположение, что в вишрамской культуре
имелись именно те модели, которые будут здесь выведены,
неизбежно остается в сфере предположений, базируясь на
разноречивых и неполных данных. Эти модели
представлены здесь в первую очередь как иллюстрация одного из
возможных подходов и общей теоретической направленности
статьи. Этнографическое исследование нескольких
оставшихся вишрамов и васко (близких родственников вишрамов),
а также соседних племен, говорящих на сахаптинских
языках, проведенное Френчем, может дать дополнительный
материал и способствовать пониманию проблемы.
Последующая теория поможет уточнить выводы.
Речевые коллективы. Рассмотрим вначале речевой
коллектив, в котором употреблялся язык. По внешним
критериям это был один коллектив, состоящий из людей,
владеющих вишрамским чинукским как языком,
предназначенным для повседневного общения. Можно считать, что
данный язык включал несущественно различавшиеся
диалекты соседних деревень, где говорили по-чинукски, таких,
как диалект васко, живших почти напротив, на
другом берегу Колумбии. Однако с точки зрения вишрамов
здесь было три речевых коллектива, каждый со своим осо-
256

бым кодом. Коллектив, образованный по признаку владения
вишрамским языком, включал нормальных взрослых и
детей, вышедших из младенческого возраста. (Считалось, что
младенческий возраст длится до тех пор, «пока они не
смогут говорить ясно» (218), а подготовка к обретению
духа-покровителя начиналась, «когда он мог говорить, как
взрослые», самое раннее с шести лет (239).) В соответствии с
верованиями вишрамов, вишрамский язык был вторым языком
для всех, включая и тех, кто родился в этом обществе. Виш-
рамы рождались вначале в другом речевом коллективе,
включающем младенцев, собак, койотов,
духов-покровителей по имени Собака и Койот и стариков, имевших этих
духов-покровителей. «Такие духи-покровители понимали
язык младенцев. Они считают, что собака, койот и
новорожденный понимают друг друга, но ребенок утрачивает свой
язык, когда вырастает настолько, что начинает говорить
и понимать язык своих родителей» (255).
Третью группу составляли те (подростки или взрослые),
чей дух-покровитель наделил их способностью толковать
язык духов (239). Здесь мог быть не один речевой
коллектив, а множество парных отношений между конкретными
лицами и духами; членство в этом коллективе могло частично
совпадать с членством в только что описанном втором
коллективе. Приводится следующий пример: «Например, тот,
кто доСллся покровительства Койота, мог сказать, услышав
вой какого-нибудь койота, кто вскоре умрет» (239). Этот
пример заставляет предположить, что возможности этого
кода (или этих кодов) были малы и достаточны лишь для
того, чтобы узнать имя или событие, но не обеспечивали
нормально протяженной речи.
Первый речевой коллектив обычно был отчасти
многоязычным, и, если определять его исключительно в терминах
некоторого общего кода, он спорадически продвигался на
какое-то расстояние вниз по течению Колумбии. Как и для
других племен в этой области, для вишрамов была
характерна экзогамия. Знатные семьи специально брали себе жен
из других групп, живших ниже по течению реки, и
выдавали своих дочерей замуж в эти группы. Эти группы в
основном говорили на несколько отличных верхнечинукских
диалектах, отчасти — на взаимно непонятных сахаптин-
ских диалектах. Значение, слава и гордость вишрамов, где
был центр торговли, по-видимому, повлекли за собой
многоязычие, необходимое для общения с носителями различных
9 № 641
257

сахаптинских и салишских языков, приходившими к ним
и к васко каждое лето и каждую осень. Этнография, к
сожалению, ничего не сообщает о средствах общения,
применявшихся в торговле. В XIX веке с белыми говорили
преимущественно на чинукском арго; до прихода белых торговля
и торговые сношения у индейцев, а также браки и другие
межплеменные отношения, очевидно, породили некоторое
число полиглотов, владевших чинукскими и сахаптинскими,
чинукскими и салишскими, чинукскими, сахаптинскими и
салишскими и пр. языками. Мы не располагаем сведениями
о том, что думали вишрамы о границах между вторым и
третьим речевыми коллективами; они могли считать, что
язык младенцев и язык духов имеет (или не имеет) те же
очертания, что и само общество вишрамов. Во всяком
случае, общество обеспечивало двуязычных переводчиков для
этих двух специализированных групп и всего общества
вишрамов в целом. Желательность интерпретации или
перевода языка духов (например, предзнаменований и т. п.)
очевидна. То, что старики могли специализироваться в
толковании языка новорожденных, очевидно, объясняется
верой в то, что младенцы могут вернуться в ту страну, из
которой пришли их души, если здесь они несчастливы.
Поскольку детей высоко ценили и любили, понятен интерес к
интерпретированию криков новорожденных.
Нас в основном интересует первый речевой коллектив
вишрамов, но сюда вклиниваются два другие.
Разноречивые и неполные сведения о месте языка будут использованы
следующим образом. Во-первых, будут приведены
различные свидетельства того, что вишрамы определенно и
серьезно ценили дискурсивное употребление языка. Во-вторых,
будет описана модель некоторых вишрамских речевых
событий (speech events) как формальных дискурсивных
употреблений языка. В-третьих, подробно будут рассмотрены три
речевых события * — «раскрытие» видения собственного
духа-покровителя, присвоение личного имени,
рассказывание мифа. Эти явления будут проанализированы в
вышеупомянутых терминах оценки и модели и в терминах
параметров, вводящих их в иерархическое отношение друг с дру-
* Термин speech events в лингвистической литературе принято
переводить как акты речи. Однако в данном случае, как читатель увидит
ниже, удобнее сохранить более близкий к источнику термин — речевые
события, который позволяет сохранить параллелизм с событиями
неязыковой области.— Прим. ред.
258

гом. Эти три события не исчерпывают собой крупные
события вишрамского общества, но есть основание считать их
представительными. Мы знаем, что они имели важнейшее
значение для этого общества, кроме того, этнографические
данные о них довольно полны. Относительно других
событий, связанных с речью, описание которых есть в
упомянутой этнографической монографии (молитва; церемония,
связанная с появлением первых лососей; протыкание ушей;
празднества, связанные с обретением ребенком навыков
поведения; вступление нового вождя в должность; похороны;
свадьба и т.д.), можно вывести очень немногое в интересующих
нас вопросах. Те же явления, описания которых можно
использовать, вводятся на последующем этапе анализа.
Оценка дискурсивного употребления языка.
Представляется, что имеется ясное различие в установке между
«неподготовленным» (casual) и «подготовленным» (non-casual)
употреблениями языка. Относительно вишрамского языка
можно сказать, что истинное различие — это различие между
двумя типами подготовленных употреблений; оно состоит
в том, что один тип маркирован как формальный структурой
участия в ситуации и стилистическими признаками.
В качестве указания на значение дискурсивного
употребления языка заметим, что вишрамский язык не знает
универсалии языкового употребления, которую
Малиновский назвал «фатическим общением», а Сэпир утвердил как
всеобщую функцию; вишрамы не испытывали потребности
заполнять молчание разговором. В процессе моей работы
с информантами я заметил, что они спокойно относятся к
длинным паузам. Необязательность разговора чрезвычайно
ясно видна при сравнении с ситуацией визита в нашем
обществе. Индеец мог прийти в дом к другу, посидеть там и
уйти без единого слова. Друг об этом позднее говорил так:
«Такой-то приходил ко мне вчера». Уже сам факт, что он
потрудился прийти, был достаточным элементом общения.
Визит не должен обязательно включать в себя беседу, если
нет необходимости что-либо сообщить.
Важность дискурсивного употребления языка
обусловлена установкой, которую можно назвать «перфективной».
Я обратил внимание на эту установку в полевой работе.
Система начальных префиксов, отличающая глаголы васко-
вишрамских диалектов от глаголов других чинукских
диалектов, представляет собой не только временную систему,
как это обычно описывается при переводе на английский
9*
259

язык, но и видовую систему. Мне даже кажется, что
противопоставление по перфективности/неперфективности
(совершенности/несовершенности) имело важнейшее значение в
этой системе. Важность этого противопоставления
обнаружилась, когда я пытался выявить формы будущего времени.
Имеется два будущих времени, одно непосредственно
близкое, другое — отдаленное, и образование отдаленного
будущего является важным, непредсказуемым показателем
подклассов. Однако мой вишрамский коллега Филип Кахкла-
мат мог образовать форму будущего времени глагола только
при условии, что описываемое явление определенно,
обязательно произойдет. Только когда я конструировал
гипотетическую ситуацию определенности, он считал возможным
употребить это слово. (Вишрамское глагольное слово может
быть целым предложением, заключающим указание на
подлежащее, прямое и косвенное дополнение и различные
видовые, временные и прочие отношения.) Дальнейшие
указания на эту «перфективную» установку, связанную с
несомненностью последующих событий, упоминающихся в
речи, будут даны ниже.
Установка на серьезность и ожидание последствий
серьезного употребления языка обнаруживаются в данных,
относящихся к деятельности вождей, советов и к нарушению
супружеской верности. Что касается вождей, «их словам
безоговорочно подчинялись... Если в племени возникал
конфликт, к функции вождя относилось объявить, что следует
сделать. Какое бы решение он ни принял, ему следовало
повиноваться» (212, подчеркнуто мною).
Особенно интересно расследование советом вождя смерти
от колдовства, так как при этом исключается употребление
языка прямыми участниками этого события:
«Признание не смягчало наказания и никакие слова в
защиту не имели действия... Поскольку обидчик и его
сторонники исключались из дискуссии, не могло быть никакой
действенной аргументации в их пользу (оправдывающие
обстоятельства и несчастный случай)... Судебное
разбирательство всегда основывалось на косвенных уликах и
фактах, известных всем. Очевидец никогда не давал показаний,
потому что иначе его жизнь оказалась бы в опасности
(угроза со стороны родственников обвиняемого)» (214, акты речи
подчеркнуты).
Как указывают Сэпир и Спайер, на наказание,
накладываемое советом, влияли три соображения: улики (косвен-
260

ные плюс то, что известно всем); социальный ранг убийцы по
сравнению с рангом убитого; урегулирование,
удовлетворяющее всех главных участников, чтобы решение дела было
окончательным. Возникает вопрос, исключалось ли прямое
употребление языка участниками преступления для того,
чтобы оно не затемняло соображений, важных для совета?
Возможно, прямые словесные свидетельские показания чем-
то ограничили бы решение, поскольку языку,
употребляемому в таком контексте, были бы внутренне присущи
серьезность и значимость. Нужна была не столько правда,
сколько социальный мир.
Прелюбодей, однажды уличенный и прощенный,
получал предупреждение, что, если он снова будет замечен в
разговоре с данной женщиной, ее муж получит право убить
его: «Не имело значения, о чем они говорили; они не должны
были разговаривать друг с другом, так что другие не могли
их слышать» (216—217). Иными словами, разговор при
таких обстоятельствах истолковывался как адюльтер. Из-за
предшествовавших отношений такой разговор не мог быть
случайным, следовало считать, что это разговор, имеющий
последствия.
Ясный случай другого рода обнаруживается в связи с
лососем у чинуков (первый лосось года): «Никто не имел
права говорить о нем неподготовленно и небрежно.
Мальчикам говорили: «Ты не должен говорить: «Я иду ловить
весеннего лосося, чтобы убить его». Он был человеком. Если
ты скажешь так, ты можешь утонуть». Мальчиков, не
выполнявших этого наставления и говоривших, что они поймают
много лососей, всегда преследовала неудача; они могли
утонуть или в лучшем случае поймать всего лишь несколько
рыб» (249). Другими словами, такой разговор мог
истолковываться только как неуместный, неподготовленный
разговор, так как нельзя было гарантировать обстоятельств,
необходимых для его осуществления; такой разговор ставил
под угрозу осуществление события и гарантировал
отрицательный результат. Такое замечание нарушало одновременно
нормы культурных верований, речи и грамматики (вспомним
сказанное о перфективном характере будущего времени в
вишрамском языке).
Модель официального (формального) дискурсивного
употребления. Структура официального дискурсивного
употребления языка яснее всего выступает в ситуациях, которые
можно расценить как церемониальные. Эти ситуации были
261

отмечены особым стилем языка и двумя конститутивными,
особенно важными здесь ролями: ролью присутствующих
(«публики») и ролью выступающего («оратора»), или
повторяющего. Термин «публика» указывает на то, что слушатели
считались формальной частью церемоний; ее наличие и
официальное обращение к ней были неотъемлемы от этого события.
Так же неотъемлемо от структуры этого события было
лицо, которое обращалось к публике, повторяя речь другого
лица.
Относительно официального стиля Френч заметил
(Френч 1958, 263): «Если некоторая культура считается
совокупностью моральных установлений и если некоторые
события более важны, чем другие, можно думать, что
некоторые формы подготовленного языка указывают на такие
события. Религиозные церемонии (кроме сеансов шаманских
врачеваний), церемонии, приуроченные к циклам жизни,
«племенные празднества», другие собрания, на которых
представлена публика, и торжественное рассказывание
мифов обладают некоторым моральным качеством и
демонстрируют тот или иной тип подготовленного языка».
Относительно структуры церемониальных ситуаций
Френч заключает: «Идеальной моделью церемониальной
ситуации с присутствием публики является такая модель,
когда ни семья, устраивающая церемонию, ни человек,
находящийся в центре внимания этой семьи, не общается
непосредственно с публикой; общение опосредствовано
оратором и подготовленным языком...»
Модель повторения отмечена Спайером и Сэпиром в
отношении вождей и шаманов. Они пишут: «У вождей были
ораторы (кажется, по одному для каждого), которые
громко повторяли собравшимся то, что говорили их патроны.
Такой тип повторения называется kixwau'ululix.
Оратором мог быть любой человек; не ясно, была ли здесь какая-
либо специализация данной функции. Необходимо
отметить, что это модель вишрамской процедуры; у шамана
также был оратор, который громко повторял то, что дух
сообщил шаману. В этом ораторе можно узнать
должностное лицо, характерное для вождей Северо-Западного
побережья» (213).
О вожде в его отношении к публике Френч (там же)
пишет в более общем духе: «Ранее был поставлен вопрос о
том, когда вожди используют ораторов для повторения
своих слов, а когда они говорят неопосредствованно. В рас-
262

смотренных выше случаях публика присутствовала при
изменении статуса. Мы можем предположить, что публика
созывалась и тогда, когда статус поддерживался (sic!) с
помощью церемонии. Вождь не нуждался в ораторе, когда
он был занят обычным делом, например поносил белых
торговцев пушниной, хотя при этом он мог употреблять и
некоторый подготовленный язык. Когда же вождь
находился в ритуальной ситуации «вождь перед лицом народа»,
ему необходим был оратор».
Заметим, что сам Френч подчеркивает поддержание или
утверждение (validation) статуса как признак событий,
создаваемых наличием публики и оратора. Я думаю, что
признак утверждения, сохранения в силе связывает
структуру этих событий с «перфективной» оценкой языка. Мне
представляется, что вишрамы считали такие события
вызывающими последствия, дискурсивно вербализованные в них.
Обмен дарами (а в случае брака — визитами) также был
существенным признаком этих событий, связанных с
отношениями между родовыми и племенными группами, а
также событий, связанных с изменением и сохранением
статуса (а также событий, связанных и с тем и с другим). В
сведении воедино этих трех моментов — дискурсивного
официального языка, структуры, включающей оратора и
публику, и обмена [дарами и визитами] — проявился высший
уровень утверждения, на который вишрамское общество
было способно. Дискурсивное употребление языка и менее
очевидные ситуации с оратором и публикой, однако, также
могли составлять утверждение — и я попытаюсь сейчас
это показать. Прежде чем рассматривать эти три наиболее
важных речевых события, укажу на наличие
вышеупомянутого сочетания в других аспектах вишрамской
культуры.
Если человек умирал от болезни, вызванной
колдовством, «когда он отходил, он повторял те самые слова,
которые употребил шаман, определяя характер его смерти, и
называл виновного» (215). «Когда он отходил, он говорил те
самые слова, которые употребил шаман, посылая его дух
с поручением, в которых шаман указывал, как этот поступок
должен был быть совершен. Умирающий называл своего
соперника подстрекателем» (247).
Как мы увидим, эта практика подобна раскрытию
видения духа-покровителя на смертном одре. Здесь жертва
сделана невольным «оратором», повторяющим наставления
263

шамана в тот момент, когда его смерть утверждает их
действенность.
Во время военных набегов люди могут видеть сны о
предстоящей схватке. Наутро вождь и другие рассказывают, что
им снилось; в описанном случае (229—230, 250—251) сон
сбылся. Спайер и Сэпир замечают: «Возможно, что они (сны)
исходили от духа-покровителя, но этого никто не утверждал.
То есть нет большого различия между сном, в котором дух
охотника, олень, сообщал ему, где можно найти оленя, и
следующим сном» (250, следует пример военного сна).
Коротко говоря, человек, рассказывающий утром свой
сон, повторял то, что было ему сообщено ночью, возможно
его духом-покровителем; остальные воины являлись
публикой; предполагалось, что сон сбудется.
Широкоизвестным примером такого сновидения у виш-
рамов, катламетов и других групп американских индейцев
является случай, когда один человек еще до прихода белых
рассказал другим, какими будут белые пришельцы и что с
собой принесут.
Эти два типа событий обнаруживают преобладание
рассматриваемой модели у вишрамов; но сами по себе они вряд
ли специфичны для вишрамов. Теперь я обращусь к трем
событиям, также не специфичным для вишрамов как типы,
но которые имеют у них аспекты, не известные, насколько
я знаю, никаким другим типам. Один из аспектов — это
иерархическое отношение между ними. Второй аспект,
наиболее существенный,— это способ выражения
«перфективной» установки по отношению к дискурсивному
употреблению языка; такое употребление изображается как
ограниченное. В каждом случае раскрытие в событии
соотносится с сокрытием вне его.
Три события, о которых пойдет речь, следующие:
раскрытие поисков духа-покровителя, присвоение личного
имени и рассказывание мифа. Каждое событие будет
рассмотрено отдельно, в свойственных ему контекстах.
Рассмотрение будет начинаться с доступных этнографических
данных о сокрытии и раскрытии, материал будет
организован с привлечением параметров, существенных для
сравнения. Будет произведен анализ и введены дополнительные
данные, когда возникнет необходимость в выявлении
существенных признаков в каждом параметре.
Существенными считаются такие признаки каждого
события, которые имеют отношение к 1) его существованию
264

как (формального) официального события; 2) его программе,
которую можно назвать его циклом, в смысле распределения
во времени; 3) обретению; 4) раскрытию и 5) сокрытию
того, что раскрывается в этом событии; 6) объему события
в смысле: а) участия в нем, б) его релевантности и в)
вытекающего отсюда его значения.
После того как эти три события будут рассмотрены
отдельно, они будут сравнены по этим параметрам; затем
будет показано отношение между этими событиями и между
ними и «перфективной» установкой.
Поиски и обретение духа-покровителя. Данные
представлены Спайером и Сэпиром (236—248, возможны иногда
отсылки к другим разделам их монографии). Основные
факты, связанные с сокрытием и раскрытием, даны в
следующей части их описания:
«Сама секретность, которой окружено обретение духа-
покровителя, способствует сокрытию этого факта
(возможной неудачи в поисках духа-покровителя) до тех пор, пока
не появится удобный случай намекнуть на обретенную
силу, когда будет достигнут какой-либо успех. Не ясно,
рассказывает ли юноша, вернувшийся домой после поисков
духа-покровителя, что-либо, кроме того, что что-то было.
С другой стороны, во время танцев духа те, кто обладает
этой силой, намекают на своих духов своими действиями,
но не более. Полное откровение наступает только в момент
смерти, когда сообщаются все детали. При таких условиях
создавалась благоприятная почва для предположения о
прямой причинной зависимости между силой духа и
материальным успехом.
Откровение на смертном одре или в крайней нужде имело
совершенно стереотипную форму. Умирающий просил
принести какой-то предмет, связанный с его духом, рассказывал,
как он обрел его силу, и возвещал, что в знак всего этого
будет буря» (238).
Дальнейшие данные показывают различие между
раскрытием конкретной индивидуальности духа (того, кем был
дух) * и раскрытием содержания связанного с ним опыта.
Некоторые индивидуальные табу могут вскрыть природу
* В оригинале the identity of the spirit. Слово identity, к сожалению»
оказалось невозможно передать во всех контекстах одним русским
словом. Оно переводится как индивидуальность, конкретность, личность,
иногда как самобытность. Там, где этот разнобой может привести к
непониманию, в скобках добавлен оригинальный термин.— Прим. ред.
265

духа-покровителя (238), например, отказ от оленины
показывает, что духом является олень. Во время зимнего
священного периода танцев духа (декабрь — март) человек
может упомянуть о своем духе в песне, может указать на
него некоторым символом, подражанием некоторым
действиям в танце, а иногда — соответствующим костюмом,
например шапка и пояс из волчьей шкуры указывают на
то, что дух — волк (242).
«Так как человек не говорит о своем духе до самой
смерти, узнать об этом можно только из таких представлений»
(242).
Скрытность, характерная для вишрамов, наблюдается не
у всех племен; она не является обязательной частью
обычаев, связанных с видением духа в Северной Америке.
Подобная скрытность наблюдается у оджибва на востоке
Северной Америки, но на западе она поразительно несхожа
с установкой кламатов (Спайер и Сэпир, 238). Спай-
ер и Сэпир предполагают, что кламаты следуют
калифорнийской традиции, а вишрамы, так же как оджибва, верны более
общему американскому взгляду (238—239). Однако в том же
культурном ареале, к которому относятся вишрамы,
племена санпоилов и неспелемов, говорящие по-салишски и
живущие к северо-востоку от вишрамов (между ними и
оджибва), подобны кламатам, а не вишрамам. Дистрибу-
ционные факты, хотя они и разрозненные, показывают, что
рассматриваемая установка специфична для культуры, а не
для ареала.
Эта модель позволяла получить разумное и целостное
представление о своей жизни, она напоминает анализ
кризиса самотождественности личности у человека средних
лет (mid-life identity crisis), проделанный Эриком
Эриксоном (Erik Erikson. Young Man Luther, 1958). Здесь,
по-видимому, удовлетворение подобной потребности
включено в институциональные рамки. Нет нужды предполагать
сознательное искажение фактов умирающим, это лишь
известная открытость интерпретации первоначального
видения, избирательность памяти и логической обработки,
свойственные всем нам. (Предположение Спайера и Сэпира
о сознательном обмане, имеющем целью достичь успеха при
первоначальных попытках добиться видения,
представляется крайне неправдоподобным; невероятно, чтобы какой
бы то ни было юноша, горящий от нетерпеливого
ожидания — вишрамы употребляют метафору «остро наточенный,
266

заостренный»,— не встретил и не пережил чего-нибудь
такого, что можно было бы интерпретировать, в
соответствии с вишрамской системой мира, как явление
духа-покровителя. Почти все живые существа и некоторые
неодушевленные предметы могли быть такими духами.)
Существенные признаки поисков и обретения духа-
покровителя по сравнению с присвоением личного имени и
рассказыванием мифов следующие:
1) Событие, включающее раскрытие с помощью
дискурсивного употребления языка, создавалось соответствующим
индивидом («повторителем»), который повторял то, что
раньше сказал дух, и случайной аудиторией в качестве публики.
(В видении дух говорил на человеческом, а не на особом
языке, 240.) «Откровение на смертном одре или в крайней
нужде имело совершенно стереотипную форму» (238).
2) Данное событие происходило (по природе вещей)
непланово. Его частотность как типа зависела от уровня
смертности людей, имевших духа-покровителя. Возможно, оно
происходило один раз или несколько раз в год.
3) Индивидуальность духа и содержание его сообщения —
полученная сила и условия — обретались индивидом
одновременно, в уединении, ночью. Только в юности можно было
добиться покровительства духа или индивидуального
хранителя. По теории туземцев, в определенный момент
наступал критический период. После определенного периода
сила, способствующая обретению покровительства, исчезала
(239). Дэвид Френч в личной беседе заметил, что у сахап-
тинов и, возможно, у чинуков силу духа могли обретать и
взрослые, а шаманы могли использовать существующего
духа для вызова другого духа (своего пациента) во время
сеанса врачевания. Мелвил Джекобс утверждает наличие
способности обретения духа взрослыми у клакамасских
чинуков. Если обретение духа взрослыми имело место у виш-
рамов, вероятно, это было увеличение уже обретенной
силы, добавление новой силы или укрепление уже
существующего отношения. «Вступление в отношения» — лучший
термин для основного опыта; последующий мистический
опыт, включая сны и видения во время «умирания»
(угасания сознания), обеспечивал дополнительную информацию.
4а) Отношения с духом публично раскрывались перед
всеми, кто участвовал в зимних танцах духа, вскоре после
того, как индивид вступал в эти отношения (240—241).
Раскрытие производилось неречевыми средствами и в песне.
267

Песня раскрывала только конкретную индивидуальность
духа, но не содержание отношений с ним; на это указывает
краткость таких песен и анализ употребляемого глагола.
Филип Кахкламат переводит идиоматичную основу -xn-gi-
xnuma-kw как «петь некоторый мотив со словами о своей
силе». Основа -xnuma сейчас неразложима, хотя -та может
указывать на каузатив (форма -хгш напоминает несколько
-xul «беседовать», xliu «имя», -qanu-ck «миф», где возможны
чередования 1/п и q/x). Аффиксы показывают, что действие
возвратное, относится к одному лицу (-хп), непереходное
(-gi) и повторяющееся (-kw).
К такой личной песне могут присоединиться другие
участники церемонии, они могут ее повторять (241, 242—
243); таким образом происходит акт самого раскрытия, как
официальное событие, утверждающее тип отношений с
духом.
46) Содержание опыта, связанного с духом,
раскрывалось при смерти или при предполагаемой смерти индивида
(пример последнего см. 245).
5а) После танца духа индивид уже не скрывал, кто его
дух. Это становилось известно всем.
56) Содержание видения скрывалось до момента смерти.
С точки зрения общества, характер этого опыта мог
восприниматься отраженно через деятельность индивида и степень
достигнутого им в жизни успеха. С точки зрения индивида,
содержание этого отношения могло быть расширено опытом
ad hoc (снами, болезнями, приключениями и т. д.).
6а) Участие в акте раскрытия происходило ad hoc;
при этом могло не быть никого. (Я думаю, что человек,
умиравший в одиночестве, так же пел бы свою песню и так же
обращался бы к своему духу и к окружающим силам.)
6б) Раскрываемое было исходно индивидуальным по
референции. Все конкретное содержание полностью было
таким. Ребенку давали жесткие указания для обретения духа
(257), поскольку это было важно для жизненного успеха,
но руководство касалось лишь процедуры. «Ребенок не
знал, чего он должен ожидать, так же как не знал этого и
тот„ кто посылал его на поиски духа» (240). Следует учесть
также, что глагол, обозначающий подготовку, обучение для
поисков духа, возвратный; он буквально значит (в тексте
он употребляется с флексией будущего времени, 239) а-1-х-
268

la-y(a) «кто-нибудь (1) по-двин-ет (а-1а-уа) себя (х)». (Как
выше указывалось, в невозвратной форме эта основа
употребляется в значении «заострять, затачивать».)
Силу искали, но сам акт ее обретения рассматривался
как более или менее непроизвольный. Духов, у которых
искали силу, было много, и они были различные, они
включали большую часть существ, населявших природу (236),
а также скалы и деревья (237); кроме того, представляется,
что существовало несколько духов для каждой формы,
например оленя, осетра. Описания говорят о каком-то из
духов оленя, а не о духе оленя вообще *; о духах осетра и
т. д. Таким образом, что касается обретенного конкретного
духа, с которым устанавливались отношения, он
индивидуализировался, так же как и содержание конкретного опыта.
Заметим, что эти факты не только усиливали
единственность этого опыта, но также и увеличивали
неосведомленность всех остальных о его содержании.
6в) После того как видение было раскрыто, его могли
повторять другие, быть может, как новость или слух, но
позднее как сказание или даже изредка — как часть мифа.
Из трех кратких описаний раскрытий у Спайера и Сэпира
(240, 245) одно взято из сказания, другое — из военного
повествования. Информант Боаса Чарльз Калти из
племени катламет с гордостью рассказывал почти в
легендарной форме о том, как его дед обрел духа-покровителя;
имеются также клакамасские мифы, основное содержание
которых составляет обретение духа-покровителя.
До раскрытия конкретная индивидуальность духа-
покровителя могла быть предметом всеобщего любопытства.
Вспомним способность интерпретировать звуки,
произносимые новорожденными, данную старикам некоторыми
духами. Чтобы стать военным предводителем, человек почти
всегда должен был иметь в качестве духа скалу, дерево или
осетра, которые охраняли бы его от ранений или, в случае
ранения, не допустили бы его смерти от кровотечения
(237). Шаман не мог излечить заколдованного человека,
если его собственный дух не был более могущественным,
чем дух, вселившийся в его пациента (237, 245). До
раскрытия содержания мистического опыта участие в ежегодных
зимних танцах духа также помогало поддерживать отноше-
* В оригинале в первом случае неопределенный, а во втором —
определенный артикль: ... a, not the, deer spirit.— Прим. ред.
269

ния индивида с духом и отношения общества с миром
сверхъестественных сил вообще. Пение личной песни
индивида представляется центральным моментом в этом
отношении; каждый участник танцев пел свою песню один раз
в течение вечера (241).
Это относится как к мистическому опыту, так и к
раскрытию отношений с духом через песню: эти события имели
первостепенное значение на протяжении одной взрослой
жизни. Силу и песню нельзя было передать, можно было
передать только легенду и знание о том, что они были.
Нельзя сказать, чтобы вишрамы много сражались, стычки
происходили преимущественно на почве мести и
прекращались, как только один или два человека были ранены;
слишком могущественный шаман считался опасным, и
иногда его могли лишить жизни. Такие факты показывают,
что видения по крайней мере некоторых индивидов
представляли интерес и имели значение для других индивидов
на протяжении их собственной жизни, иногда — и позднее.
Личное имя. Данные приведены Спайером и
Сэпиром на стр. 258—260. Приведем факты, относящиеся к
раскрытию и сокрытию. Вначале факты, относящиеся к
раскрытию:
«Без сомнения, величайшим событием в жизни вишрама
и, конечно, самой незабываемой для обычного индивида
церемонией было присвоение ему имени. Ребенок получал
первое имя, когда ему было от шести-восьми месяцев до двух
лет; ему могли заменить имя в подростковом возрасте, и,
возможно, он мог получить новое имя, будучи уже
взрослым, во время шаманского танца. Новый случай изменить
имя представлялся после смерти родственника, когда
церемоний было меньше или обходились совсем без них...
Церемония присвоения имени была очень впечатляющей.
Приготавливался пир и приглашались родственники и
друзья даже из других племен. Присутствующим раздавались
очень ценные дары, чтобы этот человек стал широко
известен под данным именем. Человек, которому присваивалось
имя, стоял, одетый в дорогую одежду, в центре собрания,
между двумя другими людьми. Человек, стоявший слева от
него, начинал тихим голосом: «Это теперь такой-то». [Для
правдоподобия дальше я буду употреблять реальное имя
tâmxat.] Стоящий справа от него повторял это громким
голосом, и собравшиеся громко отвечали: «a:xi:».
Присвоенное имя принадлежало какому-нибудь родственнику, кото-
270

рый давно умер; могло случиться, что некоторые люди
младшего поколения никогда не знали этого человека и
даже не слышали о нем. Затем стоявший слева снова
говорил тихо: «Это имя tamxat носил тот, кто давно умер».
Стоящий справа повторял эти слова громко, и снова
собравшиеся отвечали «a:xi:». Теперь стоящий слева говорил
тихо: «Мы хотим, чтобы горы, реки, ручьи, утесы, лес знали,
что этого человека теперь зовут tamxat». Стоящий справа
повторял это очень громко, а зрители отвечали: «a:xi:».
Стоящий слева снова говорил: «Мы хотим, чтобы рыбы,
птицы, ветры, снег и дождь, солнце, луна и звезды знали, что
tamxat как будто бы снова стал живым. Его имя будет
слышаться снова, когда будут звать этого человека». Стоящий
справа снова повторял это, а люди отвечали: «a:xi:».
Это было последнее объявление. Любой из присутствующих,
кто был знаком с прежним владельцем этого имени, мог
выйти и попросить что угодно. Он говорил: «Я рад видеть
tâmxat'a снова, после того как он так долго был для нас
потерянным (мертвым). Я рад, что это имя снова будет
произноситься; поэтому я хочу, чтобы tamxat подарил мне...»
Ему обязательно дарили то, что он просил» (258—259).
Спайер и Сэпир замечают: «Значение, придаваемое
именам, которые были почти титулами, и желание сделать их
широко известными явно напоминают о Северо-Западном
побережье» (259—260). Это подобие имен титулам выявляется
в данных, относящихся к обретению имени не при рождении.
Из описаний видно, что такое имя приравнивалось к
ценной собственности. Так:
«Например, Tâxâani умер; через пять лет его сын
созывает всех окрестных жителей на большой пир, раздает
много подарков и дорого платит влиятельному человеку
за то, чтобы его называли именем отца» (258).
Третье описание, приводимое Спайером и Сэпиром,
также, по-видимому, относится к присвоению нового имени
не при рождении.
«Поднимался старик и обращался к собранию. Он
многократно поднимал хорошо выдубленную шкуру лося и
произносил имя. «Вы называли его этим именем, когда
встречали его на дороге. Сегодня он оставляет это имя. Сегодня
он будет назван именем своего деда, èâpalai. Вы будете
знать это, когда встретите его, и вы будет называть его этим
именем»... Второй человек поднимался: «Вы все,
собравшиеся здесь в этом доме! Много лет назад жил cäpalai, теперь
271

он опять будет с нами. Мы дадим это имя этому ребенку».
Еще один человек поднимался: «Он собирался подарить мне
лошадь, это имя». Родители отвечали: «Да, мы подарим тебе
ту лошадь; он снова будет с нами»...» (259, и снова я
подставил реальное имя).
Относительно сокрытия:
«Наблюдалось явное нежелание называть имена, свое
собственное или чужое... Обряды, связанные с именами,
строго соблюдались» (258).
Ситуация с раскрытием и сокрытием, употреблением
и неупотреблением личных имен станет яснее после
рассмотрения обычаев, связанных со смертью носителя имени.
«Любое имя всегда было именем покойного старшего
родственника; из этого правила не было исключений...
Когда умирал какой-либо человек, его имя не
произносилось в течение пяти лет. Затем оно присваивалось какому-
нибудь близкому родственнику, сыну или внуку» (258;
вышецитированный случай с Taxäani может служить
примером).
Запрет на употребление имени в период между смертью
одного его владельца и принятием этого имени потомком
был связан со специальным выражением, которое
употребляли старшие, поправляя ребенка, упомянувшего имя
умершего человека. Филип Кахкламат привел такой пример:
ребенок сказал «Паум» (имя Нормана Вулфа, уже
покойного), а отец сказал «k'ânaniè, ükaäusu aga». (Первое слово,
k'änanis, выражает запрещение, оно неразложимо, второе
слово вместе с aga «теперь» выражает факт смерти; основа
второго слова -kaâusu, очевидно, является эвфемизмом,
употребленным в связи с приглушенным голосом вместо
нормальной формы ihnimluät. Эти формы взяты из полевых
записей Дэвида Френча.)
Запреты типа табу, касающиеся других слов,
накладываются не на слова, которые ассоциируются с именем
покойника по форме, а на имена, которые ассоциируются с
употреблением имени покойника во взаимоотношениях с
людьми:
«Имя могло быть изменено в дальнейшем в любой
момент, когда умирал родственник. (В этом случае церемоний
было меньше или вообще не было никаких.) Это делалось
из уважения к чувствам отца того человека, чье имя было
изменено; ему могло быть грустно слышать, как его ребенка
272

называют именем, которым называл его покойник. Макгафф
(переводчик Сэпира) указывал, что такое изменение имени
производилось, когда умирали отец, брат или сестра.
(Примечательно, что родители не меняли своих имен в связи
со смертью собственного ребенка, так как подразумевалось,
что дети никогда не называют родителей по имени.) Иногда
все имена в семье менялись таким образом. Членам семьи
не нравилось употреблять имя, которое употреблял
покойник. Это выглядело бы как насмешка над мертвым» (258).
Поскольку, как говорят Спайер и Сэпир, при этом
церемоний было меньше или не было совсем, весьма вероятно,
что эти изменения имели силу только внутри семьи и что
вне семьи сохранялись в употреблении ранее торжественно
присвоенные имена (см. ниже 2в). Действительно, в
соответствии с теорией туземцев, нечлены семьи не могли знать
имена, приобретенные приватно, при только что описанных
обстоятельствах.
Теперь можно сформулировать правила употребления и
неупотребления имен более аналитически и в более общем
виде. Упоминание любого имени запрещалось вне церемонии
присвоения имени. Употребление любого имени при
обращении было обязательным во время церемонии присвоения
имени; оно было обычным в семье у отца по отношению к
сыну и между сиблингами (как требовала практика
изменения имен) и допустимым, а иногда, быть может,
обязательным в более общих ситуациях (как заставляет
предполагать вышеприведенная ссылка в третьей церемонии на
ситуацию «когда вы встречали его на дороге»). Тексты
показывают, что термины родства были обычной формой
обращения как к родственникам, так и к другим людям.
Употребление имени при упоминании или обращении
запрещалось после смерти его владельца, и это запрещение
относилось не только к имени умершего, но к целому ряду
имен: к именам, употребление которых ставило покойного
в положение адресата и адресанта (адресующего) в семье.
(Такое употребление дополнительно подкрепляет вывод о
преобладании биполярной ориентации по отношению к опыту
у вишрамов; этот вывод сделан мною раньше в статье о
гипотезе Уорфа применительно к чинукским данным; ср.
Xаймс 1961а, sec. 5.)
Существенные признаки личного имени в сравнении
с поисками духа-покровителя и рассказыванием мифа
следующие:
273

1) Событие, включающее раскрытие с помощью
дискурсивного употребления языка, создавалось определенной
семьей как устроителем, приглашенными как публикой и
двумя ораторами со стороны устроителей; при этом один
повторял собравшимся слова другого. (Присутствие двух
ораторов единственно в данном событии позволяет
характеризовать его как «самую незабываемую для обычного индивида
церемонию». Заметим также, что другие люди тоже
участвуют в беседе.) Описания указывают на то, что
использовались стереотипные выражения в последовательностях
стандартной структуры (см. 46 ниже).
2) На церемонию присвоения имени приглашали.
Повторяемость этой церемонии была регулярной по отношению
к младенчеству каждого ребенка, прожившего первые
месяцы жизни, и, быть может, регулярной по отношению к
некоторым случаям в последующей жизни некоторых
индивидов (например, по отношению к переходу власти от
одного вождя к другому — 66). Частотность этой церемонии
как типа зависела от общего уровня рождаемости и, быть
может, от уровня смертности тех, чьи имена хотели принять
их преемники.
За) Каждый вишрам имел по крайней мере одно имя,
которое он получал в раннем детстве; некоторые получали
еще по одному или по нескольку дополнительных имен.
Кроме изменения имени, имевшего место в семье в случае
смерти ее члена, дополнительные имена, вероятно, были
связаны с богатством и социальным рангом. С точки зрения
общества, одно имя присваивалось в каждой серии
последовательных жизней.
Зб) Содержание имени присваивалось одновременно с
присвоением его как такового, с точки зрения индивида;
в свете только что проведенного анализа можно
предположить, что присвоение имени было чем-то вроде заявки или
долгового обязательства. Как титул, имя подразумевало
совершение поступков, которые не могли быть совершены
получившим это имя в то время, когда оно было ему
присвоено. В этом отношении обратим внимание на различие
между присвоением имен при церемонии называния и в
мифах. В мифах высказываются особые условия и
формулируются характерные атрибуты (attributes) поведения. В
описаниях церемоний присвоения имени, которыми мы
располагаем, такого нет. Я считаю, что это различие зависит от
«перфективной» оценки дискурсивного употребления языка.
274

В рамках мифа Койот или другое действующее лицо были в
силах осуществить посредством провозглашения то, что
было провозглашено; и последующий опыт всех вишрамов
свидетельствовал о том, что это действительно
осуществлялось. Ласточки действительно назывались «Ласточка»,
были птицами и прилетали во время появления первых стай
лососей весной. Ораторы на церемонии присвоения имени
не обладали такой силой. Их слова могли утверждать
идентичность некоторого лица и некоторого имени, но не
последующую судьбу каждого из них. Проведение этой
церемонии могло утверждать престиж данного имени в связи с
его последним владельцем с помощью даров и выражений
радости по поводу восстановления имени. Как уже было
сказано, сам выбор потомком имени как достойного
важнейшей церемонии в жизни индивида и провозглашение
этого имени перед лицом родных, знакомых и природы были
такого рода утверждением. Но опять-таки, церемония могла
утверждать все это ретроспективно, а не перспективно, в той
мере, в какой это касалось престижного содержания имени.
Я усматриваю здесь основание для понимания
последующего употребления имени при обращении, но не при
упоминании. Употребление имени при обращении предполагало
только идентификацию имени и индивида; упоминание
имени, по-видимому, предполагало также провозглашение
характерных атрибутов поведения. При упоминании
следовало употребить одно из выражений, которые мы находим
в финальных сценах мифов, например tämxat i-ya-xliu
«Тамхат — его имя» или tâmxat i-u-pgna-t «он зовется
(наречен) Тамхатом». При обращении ни существительное,
ни глагол не встречаются. Действительно, при обращении
имело место цитирование, цитата из церемонии называния,
относящаяся к личности человека, к которому обращались.
(В этом свете употребление имен при обращении подобно
употреблению элементов мифов вне контекста
торжественного (formal) рассказывания мифов.)
4а) Идентификация имени и человека, его получившего,
раскрывалась публично, словесно, в акте обретения имени.
46) Содержание имени раскрывалось во время церемонии
в неявной форме с помощью явного упоминания предыдущего
владельца этого имени. Такое упоминание было невозможно
в любое другое время. (О том, почему раскрытие
осуществлялось словесно в неявной форме, см. Зб и 66.) По-видимому,
престиж имени с течением времени возрастал, хотя и в раз-
275

ной степени, в зависимости от того, кто носил это имя и
как образ данного человека запечатлевался в памяти
современников и потомков. (Неизвестно, какую роль при этом
играло словесное обсуждение.)
Заметим, что в церемонии явно делается упор на
прошлом владельце имени. Делаются четыре провозглашения по
возрастающей сложности, два из них были
идентификациями и два другие — обращениями к природе. В каждой
паре первое провозглашение относится к новому носителю
имени, а второе — к прежнему. После этих провозглашений
лица, вышедшие вперед, говорят не о новом носителе, а о
старом. Другими словами, порядок упоминаний состоит
не в том, что сначала обращаются к прошлому, а затем
говорят о будущем. Начинают с настоящего, а затем
заглядывают в прошлое. В этой последовательности, которая
заканчивается выражением радости, направленным на
прошлую идентификацию имени и лица, я вижу
дополнительное свидетельство того, что эта церемония утверждала
престижное содержание имени ретроспективно.
5а) После церемонии называния идентификация
человека и имени не была скрытой. Она становилась известна
всем. Однако, па теории туземцев, лица, не
присутствовавшие на церемонии, могли узнать об этой идентификации
только из контекстов обращения. Возможно, некоторые
ситуации требовали употребления имени при обращении,
например при введении вождя в должность, но об этом у
меня нет данных. С точки зрения общества, общее
отношение идентификации его членов и титулоподобных
престижных имен должно было поддерживаться в глазах мира с
помощью одной или нескольких церемоний ежегодно.
56) Что касается дискурсивного употребления языка,
можно считать, что содержание имени скрыто, если не
принимать в расчет церемонию присвоения имени, где
упоминалось в явной форме о том, что носитель имени им владеет
(см. 46). С точки зрения общества, можно считать, что
природа содержания имени позднее отражалась в деятельности
и репутации индивида. С точки зрения индивида,
содержание имени могло быть расширено последующим опытом, но
опять-таки здесь мне недостает данных.
6а) В акте раскрытия принимало участие большое
количество приглашенных людей — родных, знакомых и
друзей из других групп (258).
6б) Раскрываемое было по референции одновременно ин-
276

дивидуальным и социальным. С одной стороны, «никакие
два человека не могли носить одно и то же имя, хотя такое
случалось у верхних чинуков» (258). Кроме того: «Имена
не имели значений... (и) теперь в них явно не принято
вкладывать значения» (258).
Последующая полевая работа подтвердила
этимологическую непрозрачность имен и отсутствие народных
этимологии. В каждый данный отрезок времени одно имя у
вишрамов может принадлежать только одному индивиду.
С другой стороны, с присвоением имени было связано
отношение между социальными и природными компонентами
мира вишрамов в целом. Само имя имело характер титула
и несло определенное социокультурное содержание (или ряд
сопутствующих значений). Имена делились по родам
(зависели от пола), и, как мы видели, одно имя вызывало ряд
других имен, которыми пользовались как обращениями к
семье. Еще более важно, что имена передавались только
по линиям родства. Имя было общественной собственностью,
сохраняемой в данной группе, и эта преемственность
эксплицитно подчеркивалась в церемонии присвоения имени.
По социальной теории вишрамов, набор имен существует
постоянно, а конкретные жизни проходят через него.
Заметим, что в результате того, что имена не имели
этимологии и значений в них не вкладывалось, на долю
имени могли выпасть содержание или ценность только
благодаря идентификации имени с одним или несколькими
последовательными его владельцами. Имя не называло
никаких атрибутов, присущих ему самому, оно указывало лишь
атрибуты тех, с кем ассоциировалось.
Функция подобия титулу у личных имен должна
рассматриваться на фоне материала терминов родства.
Термины родства обеспечивали средства, с помощью которых
можно было надлежащим образом упоминать каждого члена
коллектива или обращаться к нему либо как к
действительному родственнику, либо с соответствующим расширением
понятия родства (например, «дедушка» — с уважением к
пожилому мужчине). Основная социальная
индивидуальность (identity) каждой личности была уже определена
ее местом в матрице родства. Личные имена имели
дополнительно накладывающуюся функцию.
Функция подобия титулу (и ассоциация с содержанием)
станет яснее, если мы рассмотрим вишрамские термины
наименования вообще и две относящиеся сюда вишрамские
277

формы, именную основу -qliu (посессивная форма -xliu)
«имя» и глагольную основу -pgna (иногда в WT* -pquna)
«называть».
Относительно наименования у вишрамов: Дэвид Френч
показал, что вишрамы (и васко) отличаются от носителей
английского языка и других индейцев в данном ареале тем,
как они относятся к неизвестным предметам (видам
растений). Если данный объект не подходит под существующую
видовую категорию, носители английского языка склонны
подняться на следующий уровень таксономической
иерархии; аналогично поступают и сахаптины; вишрамы же в
таких случаях не употребляют никакого названия. Такое
поведение предполагает очень устойчивое чувство имени,
подразумевающее видовые атрибуты, свойства, условия
(аналогичные «перфективному» употреблению глаголов).
Такая установка соответствует обеим вишрамским
формам. Обе являются более чем ярлыками и их приложениями,
более чем актом референции. Они часто имеют
конститутивную силу, некоторую степень неотделимости от видовых
атрибутов называемого, особенно если речь идет о
человеческих личностях или сверхъестественных существах.
Пример основы -xliu встречается в тексте, когда
информант Сэпира признается, что он не обрел духа-покровителя.
Он говорит (буквально): «Но я не видел вещь ее имя дух-
покровитель». Потом он описал, что было сделано, «чтобы
приготовить человека к обретению духа-покровителя» без
ia-xliu «его имени». В этом контексте «его имя»
употребляется эмфатически: я видел вещи, но не такую вещь, атрибуты
которой позволяют называть ее духом-покровителем и
обращаться к ней как к духу-покровителю (WT 190, 9—11).
Тесная связь между «именем» и атрибутом часто
наблюдается в концовках мифов. Во многих мифах в финальной
сцене один или несколько персонажей мифа получают
индивидуальность, в которой они будут выступать в
последующий период (вечно, по концепции туземцев), когда
придут индейцы. В таких сценах -xliu является обязательным
элементом. Например:
* WT — сокращенное название книги Сэпира: Ed. Sapir.
Wishram Texts (Publications of the American Ethnological Society, vol. 2),
Leyden, 1909.— Прич. nepee.
278

«(В) этот день (она) черная (и) Ворона ее имя... (в) этот
день ее имя Орел Без Перьев (и) бела ее голова» (WT 98,
14-16);
«Вы двое»,— сказал он им,— «во все времена ваше имя
(будет) Ворон; так вы будете» (WT 65, 22—23);
«По какому праву, случайно, ты, Сова, сделала бы так
людям? Нет! (В) этот день твое имя (стало) Сова» (WT 38,
6—8).
«Он взял горсть земли, бросил ее в них и сказал им:
«Вы не будете вождем. Вы — зверь (животное); ваше имя
будет Антилопа». И тогда они бросились бежать прочь, все
серые» (WT 74, 11—14).
Акт называния и факт индивидуальности неразделимы.
Вместе с некоторой физической особенностью (обычно
цветом) навсегда приобретается статус животного, определенного
вида животного: «Во все времена ваше имя (будет) Ворон;
так вы будете».
Относительно -pgna следует заметить, что ни это, ни
какое бы то ни было другое слово нельзя точно перевести
просто как «называть». (И -pgna не имеет этимологической
связи с -qliu «имя»; если оно разложимо, то на -pq-na, а не
-p-qna.) В самой общей форме -pgna связано с собственным
(или эффективным) употреблением имен; и одна или две
другие глагольные основы связаны с неправильным
употреблением имен, по отношению к мертвым. Объем значения этой
основы следующий: «называть по имени, звать, вызывать,
обращаться, объявлять, провозглашать». Активная
переходная конструкция в настоящем времени со значением
«звать, вызывать» будет: c-i-u-pgna-t «он (с) позвал (вызвал)
(-pgna-t) его (i)» (все примеры в этом употреблении имеют
значение определенности, несомненности). Непереходная
конструкция употребляется специфически для обозначения
состояния индивида в терминах юридического или
социального статуса: i-u-pgna-t a-ya-k'auk'au «он (был) объявлен
убийцей»; i-y-u-pgna-xit a-ya-k'auk'au «он стал называться
убийцей» (-xit образует пассивный каузатив); st-u-pgna-t
i-äta-k'amla «те двое названы, объявлены плохими,
виновными». Один информант будто бы сказал о выборах вождя:
«Он уважаем и провозглашен вождем» (211); исходные виш-
рамские формы должны быть следующими: ...i-u-pna-t
i-stamx. Еще более поразительный пример находим в
текстах Сэпира. Относительно подготовки к обретению духа-
покровителя говорится, что имелся специальный человек,
279

назначенный для наблюдения за работой обучающихся. Это
лицо 1-u-pgna-t (WT 187, 24). Перевод «назначенный»
показывает, что это слово в обычной жизни играло очень важную
роль.
В финальных сценах мифов эта форма может быть даже
выражена драматически. Лосось был жизненно важной
пищей вишрамов, и первый миф цикла о Койоте
рассказывает, как он поправил дела в этом отношении, перехитрив и
превратив в птиц двух женщин, которые тайно сделали
запасы лосося в мифический период. «Он (Койот) сказал им:
«Ну по какому праву, случайно, вы две держите рыбу для
себя? Вы обе — птицы, и я скажу вам кое-что. Скоро на эту
землю придут люди. Слушайте!» И можно было слышать,
как люди шумели «дулулулу« (как гром, гремящий вдалеке).
«Теперь они придут на эту землю; та рыба будет их пищей.
Когда бы ни поймали рыбу, вы обе будете приходить. Ваше
имя (i-mda-xliu) стало Ласточка. Теперь в этот день я
разделался с вами; так я обращаюсь к вам (ya-md-u-pquna
«это (уа) вам (md) я объявляю), «Ласточка». Когда люди
придут, они будут ловить рыбу. Тогда вы обе придете, и кто-
нибудь обратится к вам (a-q md-u-pquna-ya): «Ласточки
лришли; Койот назвал их так (ga-c-S-u-pgna)». Так люди
будут говорить: «У этих двух Койот забрал рыбу,
припасенную в пруду; теперь они пришли». Так Койот назвал тех
двух (ga-c-ä-pgna) (WT 6, 13—26).
Два последних случая употребления -pgna практически
целиком охватывают действие этой сцены — присвоение
собственного имени Ласточка; установление
индивидуальности двух мифических персонажей в качестве птиц;
предписание ласточкам прилетать в одно время с появлением
первой стаи лососей весной (слова, которые скажут люди,
намекают на это обстоятельство). Имя, природа и поведение
объединены в провозглашении Койота. (Значение
называния-провозглашения в мифах по отношению к называнию
в церемонии присвоения имени рассматривается более полно
в 46 ниже).
Выражение «сегодня», которое встречается в церемонии
присвоения имени, описанной в начале этого раздела, можно
выразить по-вишрамски только тем же самым сочетанием
слов dauya wigwa (дословно «(в) этот день»), которое
встречается в заключительных провозглашениях в только что
цитированных мифах.
Ясно, что имя и называние по имени подразумевает
280

больше, чем простое привешивание ярлыка. Имена были не
только соотнесены с полом, с родом, но также и с престижем.
Выражение желания, чтобы данное имя было как можно
более широко известно и чтобы было признано, что с ним
связан некоторый атрибут, свидетельствует о том же. В этом
отношении следует учесть, что при выборе имени
допускалась известная свобода, в особенности для человека,
получавшего имя не при рождении. Из двух приведенных
описаний такой церемонии в одной речь идет об имени отца
(258), в другой — об имени деда (259); заметим также, что в
описании первой церемонии упоминается грандиозный пир,
большое количество подарков и щедрая плата влиятельному
человеку за то, чтобы называться затем данным именем
(258).
С этой точки зрения восстановлением имени воздавалась
честь не только прежнему и новому его носителям, но
и всему роду в целом, как имеющему продолжение и
способному обеспечить надлежащий пир и дары. Я думаю, что
правильно интерпретировать эту церемонию как
возрождение не столько покойного индивида, сколько
бездействовавшего до той поры титула. Это возрождение является
скорее восстановлением, чем новым воплощением. С этой
точки зрения приведенные Спайером и Сэпиром выражения
имеют смысл. Там, где встречается имя, можно видеть
скорее титул или статус, чем индивида; другие упоминания
покойного индивида не требуют предположения о его новом
воплощении («такой-то как будто бы снова стал живым»,
259). Действительно, при таком толковании нет нужды
задаваться вопросами, а можно считать правильным
следующее место в одном описании церемонии, которое Спайер и
Сэпир приводят в таком виде: «Еще один человек
поднимался: «Он собирался (собирается?) подарить мне лошадь,
это имя (этот человек?). Родители отвечают: «Да, мы
подарим тебе ту лошадь; он снова будет с нами» (259).
Это высказывание можно понять именно так — и
никакой путаницы здесь нет,— что в нем в явной форме
указывается на преемственность титула (имени) и на то, что дары
родителей должны были утвердить идентификацию титула
(а не покойного носителя имени) и ребенка.
С этой точки зрения можно считать значимым
отсутствие этимологического значения. Спайер и Сэпир отводят
целый абзац объяснению того, как исторически могла
сложиться подобная ситуация (258); они не считают, что
281

отсутствие значения могло поддерживаться в обществе
функционально. Одно из возможных объяснений этого состоит
в том, что специфически описательные имена (какими
являются многие имена птиц и зверей) ограничили бы число
потомков, которые могли бы эти имена надлежащим образом
принять. Более гибким для ограниченного множества
является не открытая отмеченность содержания, а
возможность того, чтобы содержание развивалось и приобретало
новые оттенки. Рассматривая имена сами по себе, мы
определяем их строение и длину. Все имена многосложные, и
в их фонемном составе часто присутствуют элементы,
напоминающие известные аффиксы этого языка, однако их
нельзя отождествлять с этими аффиксами. (Таковы
элементы: k, q, к\ q\ g, g, х, х плюс a, i; wa, wi; па, ni;
са, са, la; -§, -t.) Любое слово или основа такой длины
нормально раскладывается на два или более значащих
элемента. (Почти все вишрамские аффиксы односложны,
многие однофонемны, имеется много односложных основ.)
Подобные случаи многосложных форм, не поддающихся
анализу или переводу (или по крайней мере теперь уже не
поддающихся переводу), встречаются в мифах, особенно
в песне в мифах. Здесь может иметь место сознательный или
даже специально культивируемый намек на скрытое,
архаическое значение.
6в) После присвоения имени все помнили, что оно
принадлежит определенному лицу; это и являлось главной
целью данной церемонии. Очень может быть, что получение
второго имени не вытесняло полностью первое имя. Выше
было высказано предположение, что так обстояло дело в
случае изменения имен в семье после смерти одного из ее
членов, при сохранении прежних имен в общении вне семьи.
Спайер и Сэпир называют три имени молодых мужчин, три—
молодых женщин, три — стариков и четыре — старух
(260). В одном случае (в случае информанта Сэпира,
названного «Луис Симпсон», ср. WT 224, № 1) было обнаружено
два имени одного лица (260): «papkas в молодости (?); это
имя бывшего вишрамского вождя; menait в старости; так
называли того же человека в последующие годы жизни».
Этот случай позволяет предположить, что имена обычно
запоминались, как бывшие имена вождей (на стр. 211, 212
назЕаны K'alwaä, Slakiä и второй Slakiä как вожди).
Действительно, материал дает некоторые основания считать, что
282

для того, чтобы стать вождем, нужно было принять имя
бывшего вождя, даже если это нарушало обычай принимать
имя собственного предка. Обычно вождь (или предводитель)
мог получить имя вождя обычным путем, так как эта
должность была наследственной. Вождей было несколько. Если
род одного из них вымирал, народ выбирал ему преемника,
который затем женился на дочери какого-нибудь другого
вождя. Такой избранный преемник не имел
наследственного имени вождя; представляется, что он брал такое имя
из рода своей жены (как было в случае второго Slâkiâ'a,
212). Такая практика укрепляла престижное содержание
личных имен.
В целом значение имени сохранялось дольше жизни его
носителя. Любое его значение, сохранившееся,
добавившееся или утраченное в течение одной жизни, могло продолжать
существовать, поскольку потомки обязаны были выбирать
себе имя из числа наследственных имен.
Рассказывание мифа. Спайер и Сэпир мало говорят о
контексте рассказывания мифа, но общая модель у чинуков
и других племен в этом ареале хорошо известна, а детали,
специфические для вишрамов и васко, подтверждены
позднейшей полевой работой.
Существенные признаки, по сравнению с поисками духа-
покровителя и присвоением имени, следующие:
1) Событие, включающее раскрытие с помощью
дискурсивного употребления языка, создавалось человеком
преклонного возраста (сказителем) и аудиторией, состоявшей
большей частью из детей. Аудитория дружно реагировала
на рассказ, чтобы продемонстрировать свое внимание.
В некотором смысле повествование было повторением чего-
то, уже известного из предшествовавших повествований,
повторявшихся в принципе с незапамятных времен. В
особом, важном для нашей настоящей цели смысле
повествование было некоторым повторением (особенно в его
заключительной решающей сцене) слов, сказанных персонажами
мифа в период, когда мир еще не принял своей теперешней
устоявшейся формы. Примеры были приведены выше в
разделе, посвященном называнию (26). При рассказывании
мифа, в котором Койот выпускает лососей, например,
следует считать, что повторяются те самые слова, которые
сказал Койот, когда он установил этот порядок в мире.
Вишрамы были очень чувствительны к правильности
повторения, и современные информанты, знающие многое
283

из мифологии, скорее откажутся рассказать миф, чем
расскажут его неправильно. Представляется, что понятие
неправильности простирается здесь на конкретную
словесную форму. Форма мифов была в высшей степени
стереотипной — как в отношении общей структуры, так и в отношении
деталей.
2) С точки зрения отдельной семьи, время проведения
сеанса рассказывания мифа зависело от возможного
приглашения какого-то уважаемого сказителя в какой-то дом. Как
тип события, рассказывание мифа регулярно происходило
каждую зиму в семьях, где имелись дети, а с точки зрения
общества, оно периодически повторялось в течение всей зимы.
3) Каждый вишрам усваивал с раннего детства много,
если не большую часть мифов. Такое усвоение включало
владение всеми аспектами, связанными с идентификацией
персонажей (identificational aspects — см. 66), и, вероятно,
реже — полное владение содержанием 1т. е. полное знание
всего сюжета]. С точки зрения теории туземцев мифы
сложились в незапамятные времена, и с тех пор каждый
год их снова исполняли как общее наследие общины. В
принципе все мифы были периодически доступны всем членам
общества.
4а) Идентификационные аспекты мифов (см. 66)
раскрывались во время рассказывания мифов зимними вечерами и
могли использоваться круглый год, если в этом возникала
необходимость. Человек, не присутствовавший при
торжественном рассказывании мифа, мог угадать, о ком речь,
наблюдая упоминания персонажей в других контекстах.
По-видимому, дети иногда сталкивались с таким
употреблением до торжественного рассказывания. Некоторые
ситуации требовали цитирования из мифов или ссылок на
мифы, например появление лососей весной. На мифы
могли ссылаться по заголовкам или первым строчкам.
46) Полное содержание мифов, в новом исполнении,
раскрывалось каждый год, но только в зимние вечера.
Зима была поистине священным сезоном, во время которого
танцы духа и рассказывание мифов были свидетельством
возвращения общества к его сверхъестественным
источникам силы и нового утверждения его связи с ними.
5а) Идентификация чего-либо как аспекта мифа не была
скрытой; это было известно всем.
56) Полное содержание мифов было скрыто летом, когда
действовал запрет на торжественное рассказывание. Счи-
284

талось, что такое рассказывание летом может навлечь на
людей кару со стороны природы. С точки зрения общества,
можно считать, что характер содержания отражался в
деятельности общества летом (сравнительное рассмотрение
будет дано ниже).
ба) Участие в рассказывании мифов было открытым для
всех членов общества и обязательным для детей. Если дети
засыпали во время сеанса, их наказывали. В каждом
конкретном случае участие могло быть обусловлено
приглашением в дом, где должен был выступать сказитель.
бб) Миф был почти полностью социальным, или
культурным, по референции и общим во всех своих основных
чертах для всех членов общества. Разные сказители могли
не знать или не употреблять один и тот же запас рассказов
и могли рассказывать один и тот же рассказ по-разному (но
каждый верил, что его версия правильная — например WT
9, № 3).
Содержание основных мифов раскрывало природу или
характер (-k'ani — ср. WT 44, 13; 48,1) сверхъестественных
персонажей, от которых зависело основание и сохранение
общества (ср. X а й м с 1958, он же 1959, о н ж е 1965).
Отношения индивида с духом-покровителем были как бы
уменьшенной копией отношения общества к миру природы
и духов в целом; это отношение того типа, который Роберт
Редфилд назвал «заинтересованным сохранением»
(«participant maintenance»), и миф придает ему идеологическую
форму. Мифы также раскрывают компоненты личности, как
показал Мелвил Джекобе на обширном материале клакамас-
ских чинуков. Мой собственный анализ подчеркивает
когнитивный аспект этого раскрытия. Мифы обеспечивали
исчисление мотивов, некоторый способ абстрагирования,
оперирования и понимания (посредством символического
действия) компонентов мотивации, не обнаруживаемых в
чистом виде у реальных личностей.
Содержание мифов вновь и вновь идентифицировало и
формулировало определенные атрибуты (в том числе имена)
многих аспектов окружающей природы, птиц и других
животных, растений, местностей. Атрибуты мифов служили
также для типизации и символического обозначения лиц
и личных особенностей, например «Я голоден» (walu
gnuxt) воскрешало в памяти Койота, который часто говорил
это; имея это в виду, можно было употреблять данное
выражение в шутку.
285

Мифы, конечно, имели явную функцию ознакомления
детей с системой верований и ценностей общества. Вишрамы
были склонны использовать словесные средства в
социализации, и рассказывание мифов было ее очень хорошо
организованной формой. Мир вишрамов был устоявшимся
ежегодным циклом (-1х значило как «год», так и «мир»),
установленным, как они думали, на веки вечные (daminwa). Миф
показывал вишрамский мир в дополнительном измерении
происхождения, сплетая знакомые подробности и
драматическое действие, инсценированное прошлое и
наблюдаемое настоящее в единое и нераздельное целое.
6в) Мифы круглый год служили источником ссылок и
цитат (4а, 66). По теории туземцев, мифы были вечной
собственностью общества.
Сравнительный анализ. Признаки, существенные для
сравнения, могут быть сведены в таблицу (см. табл. 5).
Первый параметр, приведенный в таблице, относится к
признакам, которые делают событие официальным
(формальным), пригодным для дискурсивного употребления
языка в некотором акте сохранения или утверждения. Как
показывает таблица, каждое событие обнаруживает модель
порождения вишрамами таких событий: говорящий как
источник, говорящий как адресант, повторяющий слова
источника, и аудитория. Этот полный набор имеется в
церемонии называния; анализ рассказывания мифов и
раскрытия духа-покровителя показал наличие той же основной
модели: сказитель повторяет слова Койота или другого
мифического персонажа, а человек, которому было видение,
раскрывает сказанное его духом-покровителем. Церемония
называния, бесспорно, представляет собой акт
обнародования; то же относится к двум другим событиям: то, что
раскрывается с помощью повторения, иначе не стало бы
всем известно. В соответствии со своей природой каждое
событие характеризуется использованием подготовленного
языка и высокой степенью стереотипности формы
сообщаемого.
Другие параметры, собранные в таблице, относятся к
составу событий; все они взаимосвязаны. Однако другие
параметры главным образом указывают места событий в их
отношении друг к другу и их отношение к глубинной
«перфективной» оценке дискурсивной речи.
События и установления, частью которых они являются,
можно расположить в иерархическом порядке. Основание и
286

Таблица 5
1. Состав
2.
Распределение во
времени
3. Обретение
а) лицом
б) особенности
4. Раскрытие
а)
Идентификация
б)
Содержание
5. Сокрытие
а)
Идентификация
б)
Содержание
Мифы
Мифические
персонажи,
сказитель,
аудитория
Регулярно,
каждый год
Все часто с
детства
Передается
ежегодно
Рассказывание;
при
упоминании или
цитировании
Только зимой
Нет
От одной зимы
до другой
Имена
Левый оратор,
правый
оратор,
аудитория
Регулярно,
каждую жизнь
Все один раз в
детстве;
некоторые
дополнительно
позднее.
Каждое один
раз в серии
жизней
Церемония;
позднее при
обращении
Только во
время церемонии
Упоминание при
жизни; после
смерти до
следующего
присвоения
От одного
присвоения до
следующего
Духи
Дух, человек,
которому
было видение
(аудитория)
Непланово
Многие — один
раз в юности,
некоторые
дополнительно
позднее
Не передается
Танец духа;
танец позднее
Только в
момент смерти
От обретения
до
следующего танца
От обретения
до смерти
287

Продолжение
6. Объем
а) Участие
б) Первичная
релевантность
в)
Вытекающее значение
Мифы
Открыто для
всех,
обязательно для
детей
Община и ее
мир
Длительная
собственность
общины
Имена
Знакомые,
родные, друзья,

приглашенные
Статус лица и
родовой
группы
Длительная
собственность
родовой
группы
Духи
Ad hoc
Личный успех
Нерегулярно
характер этого порядка показаны в 66; это сфера их
первичной релевантности. Референция мифа в первую очередь
социальна, и он релевантен для коллектива в целом;
референция поисков духа-покровителя в первую очередь
индивидуальна, и его релевантность в основном ограничена
индивидами; референция личного имени и социальна и
индивидуальна, и оно релевантно для группы меньшей, чем весь
коллектив, но большей, чем индивид. Большая часть того,
что было сказано относительно каждого события и обобщено
в табл. 5, хорошо укладывается в определенную таким
образом систему счисления. Миф, личное имя и обретение
духа-покровителя имеют одинаковый порядок частоты и
регулярности в распределении во времени; числа
обретающих и частоты и регулярности обретения; частоты и ранга
раскрытия и, соответственно, меньшей степени сокрытия
аспектов идентификации; ранга и основания участия; объема
вытекающего отсюда значения.
Можно считать, что этот порядок отражает также
«перфективную» оценку дискурсивной речи. Каждое событие
предполагает такую оценку (об этом полнее будет сказано
ниже), но все равно можно считать, что формальное
раскрытие допускает разные степени определенности. О
наличии разных степеней определенности мифов свидетельствуют
многие сказители, знание мифов всеми членами общества и
большое количество случайных соответствий между мифами,
культурой и окружением в течение всего года.
Определенность в отношении имени подтверждается во время очень
288

впечатляющей церемонии, имеющейся в распоряжении
общества для того, чтобы превратить нечто в социальный
факт, и в широкой известности имени, но она
(определенность) не сохраняется вне общества (к природе обращаются,
но она не участвует). Определенность видения
духа-покровителя подтверждается одним индивидом in extremis; она
подтверждается внешними фактами, касающимися
результатов, но не первичного содержания.
Таким образом, мы обнаружили общую модель этих
событий как формальных событий и порядок их расположения
как событий социально значимых. Что можно сказать об
относительном распределении во времени раскрытия и
сокрытия? С самого начала это представлялось решающим
для понимания, но пока что оно не входит ни в
обрисованную модель, ни в порядок расположения. Имеется ли общая
модель, порядок расположения или ничего нет в отношении
времени раскрытия и сокрытия?
Может показаться, что ничего нет. Сокрытие
предшествует раскрытию в случае видения духа-покровителя, но
следует за ним в церемонии называния. Чередование зимы
и лета в раскрытии и сокрытии в случае мифов может
показаться просто нерелевантным; причем из диффузии
возникает широко распространенная особенность, не являющаяся
специфической ни для одной из вишрамских моделей.
И все же я вижу модель, лежащую в основе всех трех
событий, в том, что касается распределения во времени
раскрытия и сокрытия. Проявление этой модели будет зависеть
от двух моментов: 1) различие, которое было сделано между
идентификацией и содержанием (эти термины не очень
удачные, но различие тем не менее существует); 2)
отношение раскрытия и сокрытия к «перфективной» оценке
раскрытия.
Это различие имеет под собой регулярное формальное
основание. Его можно сформулировать как различие между
тем, что можно упоминать или цитировать (песня, имя,
ремарка из мифа), и тем, что нельзя. То, что можно
упоминать или цитировать, относится к аспекту или отношению
идентификации; то, что можно раскрыть только в контексте
события, формально созданного для раскрытия посредством
дискурсивного употребления речи, называется
«содержанием». Что относится к идентификации, а что — к
содержанию, зависит от обстоятельств, специфических для каждого
события. Кратко рассмотрим каждое из них.
10 Я8641
289

а) Дух-покровитель: Сам факт наличия (the identity)
отношения становился очевидным после обретения духа-
покровителя, во время зимнего танца духа, частично
несловесно и обязательно с помощью песни (цитата из
видения). По теории туземцев, не могло быть сомнений на счет
индивидуальности духа. Действительное содержание
видения, предполагаемые действия и события в дальнейшей
жизни оставались неопределенными. Такое содержание
было специфичным для конкретного отношения и жизни
одного человека, оно не подпадало под социальный
контроль. Действительно, как и у других групп американских
индейцев, например кроу, здесь, по-видимому, была
вероятность ошибки в трактовке видения или какого-либо его
аспекта. Момент смерти был тем единственным моментом,
когда действительное содержание видения становилось
совершенно определенным. (Тот факт, что предсказание,
как кажется, всегда сбывалось, должен не столько
забавлять, сколько вызывать зависть; похоже, что вишрамы
обеспечили себе совершенную модель для окончательного
утверждения самотождественности, что, по Эрику Эриксону,
необходимо для психической зрелости и здоровья.)
Содержание видения иногда бывало неоднозначным, и
последующие события могли его прояснить (скорее, чем исправить
задним числом). В итоге, раскрытие содержания
мистического опыта запрещалось вне события, создаваемого первым
и последним публичным раскрытием со стороны
умирающего человека, которому явилось видение.
б) Личные имена: Идентификация индивида и имени
становилась очевидной, после обретения имени, в
контекстах обращения (цитата из церемонии). Церемония
присвоения имени могла совершаться для того, чтобы установить
факт наличия отношения между именем и его новым
носителем, как для индивида, так и для родовой группы,
обладающей правом присвоения имени. Действительное
содержание имени, приближающегося к титулу, не могло быть
известным в отношении будущей жизни нового носителя
этого имени. Не могло быть никакой уверенности в том, что
жизнь нового владельца имени не навлечет неуважения на
это имя или что его род не угаснет и имя перестанет
употребляться. К моменту церемонии уверенность во всем этом
была только по отношению к прошлому. Престижное
содержание имени находилось под социальным контролем только
в отношении жизни прежнего его владельца и в отношении
290

способности его потомков вновь присвоить это имя. Отсюда
акцент в церемонии на прошлое (что касается прежнего
владельца) и на настоящее (что касается введения во
владение именем). Отношение прежнего носителя к данному
имени официально утверждалось и официально
прекращалось. Индивидуальность и статус семьи официально
утверждались благодаря восстановлению или сохранению ценной
собственности (вспомним, что имя не присваивалось до тех
пор, пока не было уверенности в том, что сохранилась
социальная идентичность: присвоить имя значило отчасти
приписать некоторому типу некоторый новый знак).
Отношение нового носителя к имени должно было ждать своего
утверждения и прекращения в течение пяти или более лет
после смерти [предыдущего владельца].
в) Мифы: Сам факт наличия отношения между тем, что
провозглашалось в мифах, и тем, с чем сталкивались в
реальной действительности, становился очевидным при
цитировании и ссылках по разным поводам в течение всего
года. Можно считать, что в мифологический период
действия, описываемые в мифах, разрешали сомнения,
касавшиеся индивидуальности, атрибутов, имен и даже самого
существования растений, животных, людей, местностей и
предметов. В настоящий период уже нет риска не получить
подтверждения при цитировании и ссылках на зависимость
между действиями в мифологический период и атрибутами
настоящего мира. В этом отношении мифы и мир
утверждали друг друга, и на протяжении всего этого времени
их соответствие находилось под социальным контролем.
Так как же, нет зависимости между раскрытием и
определенностью, между сокрытием и неопределенностью?
Ответ отчасти содержится в утверждении Френча (Френч
1958, 260), что «материалы мифа не являются священными по
существу или нравоучительными по форме; они становятся
такими в контексте».
Коротко говоря, следует различать мифы как материалы,
которые можно цитировать, и мифы как действа, как
квазиритуальные действия, раскрывающие не только детали
культурного мира вишрамов, но и лежащие в его основе
ценности и верования вишрамов об их отношении к этому миру.
На первый аспект мифов не накладываются запреты
рассказывать мифы летом; на второй аспект они накладываются.
Упомянутые ценности можно охарактеризовать, как
уже было сказано, как ценности «заинтересованного сохра-
ю*
291

нения». (Миф о Лососе является ярким примером, ср.
Джекобе 1955; Xаймс 1958.) Точка зрения
заинтересованного сохранения подразумевает взаимное уважение
и поддержку между миром человека и миром
сверхъестественных сил. Спайер и Сэпир заметили это в вишрамских
молитвах: «В молитвах обращались к земле, рекам,
облакам, ко всему миру природных явлений. Создается
впечатление, что вишрамы считали себя принадлежащими к
земным существам, к одному классу вещей среди элементов
вселенной, и равными им, не отличающимися от них.
Представляется, что молитвы и обращения к рекам, горам и
прочему значили лишь то, что индивид хотел закрепить,
указать свое место среди них» (236).
Жизненный успех как для индивида, так и для
общества заключался в сохранении отношений,
соответствующих занимаемому каждым месту. Силы природы были (по
определению) милостивыми, если люди выполняли свою
роль в сохранении естественного порядка вещей и не
нарушали правил (например, не убивали больше, чем было
необходимо).
Имея это в виду, заметим, что периодом сокрытия,
табу на рассказывание мифов является лето и что лето
является основным временем добывания пищи, когда индейцы
занимались сбором плодов и ягод, рыбной ловлей, охотой и
торговлей, от которых зависело, удастся ли им пережить
зиму. (Мы относим большую часть года, включая конец
весны и осень, к «лету».) Что касается деталей, мифы
предопределили характер мира вишрамов на все времена. Что
же касается фундаментальных соотношений, то мифы
определяют лишь условия договора. (Некоторые мифы
выражают это в явном виде.) Несоблюдение условий может
привести индивида или даже всю общину к неудачам в
охоте и рыбной ловле, к стихийным бедствиям и даже к
голодной смерти. (В некоторых заключительных формулах
мифов упоминается хорошая погода, а плохая погода —
это обычное наказание, которое ожидается за несоблюдение,
запрета исполнять мифы летом.) Летом, между зимами,
этими священными сезонами, не накладывалось
определенных условий на отношение к миру сверхъестественного.
Зимой же уже сам факт выживания и торжественные
церемонии вновь подтверждали, что это отношение успешно
поддерживалось в течение предшествующих сезонов
основной деятельности по добыванию пищи.
292

Можно считать, что в этом последнем смысле все три
события обнаруживают параллелизм. В каждом из них
рассматриваемое отношение (дух-покровитель, имя,
мифическое) могло в скрытом виде проявляться в деятельности
в течение данного периода (одна жизнь в первых двух
случаях, лето — во втором случае), находящегося в
дополнительном распределении к его формальному раскрытию.
г) Мы обнаружили, что общий принцип таков: раскрытие
зависит от определенности. Общую модель можно
охарактеризовать следующим образом. Каждое событие имеет два
компонента. Один можно упоминать (после обретения)
вне официального события. Другой может быть раскрыт
только в пределах официального события. Относящееся к
каждому компоненту, а также встречаемость каждого
компонента зависят от того, что и когда можно считать
определенным в рамках того установления, частью которого
данное событие является. Так, период неопределенности
для содержания мифа — это некоторая часть ежегодного
цикла; для присвоения имени и обретения
духа-покровителя — это лучшая часть жизни. Как в присвоении имени,
так и в обретении духа-покровителя сокрытие содержания
предваряет, а раскрытие заключает жизнь. Анализ в
терминах глубинной «перфективной оценки» показывает, что
все три события образуют часть общей вишрамской модели.
Подведем итог: мы обнаружили, что три основных
речевых события у вишрамов имеют одну и ту же модель,
делающую их официальными (формальными) событиями; имеют
одну и ту же модель, соотносящую официальное событие с
циклом, частью которого оно является; имеют один и тот же
порядок расположения в нескольких параметрах. Анализ
основывался на оценке вишрамами употребления языка и
свидетельствовал о ней.
Я надеюсь, что этот анализ может по крайней мере
служить иллюстрацией того, что существует возможность
обнаружения структурных отношений, характеризующих
употребление языка в некоторой культуре, и культурные
оценки языка, присущие такому употреблению. Этот
анализ является также иллюстрацией возможности
использовать для такой цели этнографические данные в основном
филологически и исторически.
Этот анализ можно также рассматривать как
иллюстрацию использования некоторого набора этических категорий
для анализа коммуникативных событий (или актов обще-
293

ния) — категорий, объединяющих группы факторов,
которые следует учитывать, когда мы переходим к эмическому
(структурному) анализу. Я вывел такие категории в другой
статье, используя следующие термины: коммуникативные
события, акты общения, отправители, получатели, каналы,
формы сообщения, коды, темы, обстановки. Можно видеть,
что приведенный выше анализ имеет дело со всеми этими
категориями: раскрытие видения духа-покровителя,
церемония называния, рассказывание мифа (коммуникативные
события); состав таких событий, включающий повторяющего
(адресанта); первичный источник (отправителя) и публику
(адресата); словесное раскрытие содержания, частично
несловесное раскрытие индивидуальности
духа-покровителя (канал); традиционное словесное оформление и
последовательная упорядоченность сообщений о раскрытии (код);
иерархическое отношение событий к объему содержания
(тема) и к распределению во времени, частотности и циклу
встречаемости (обстановка). Кроме того, можно видеть, что
эти категории вводились в анализ не механически и
априорно. Эти категории употребляются эвристически, они
остаются имплицитными в терминах, соответствующих данному
материалу.
7. Заключение
Я думаю, можно сказать, что здесь были обрисованы
различия, которые требуют объяснения в терминах теории
употребления языка. Конечно, было указано на
дифференцирующую роль языка в различных обществах
американских индейцев; безусловно, эти различия в роли относятся
к тем видам различий, которые связаны с первым типом
лингвистической относительности. Можно было
предполагать, что отношения языка и «картины мира» у фульнио и у
гуайкери различны; мы теперь убеждены, что они различны
также у восточных чероки и хопи-тева. Можно также
предположить, что имеется различие между хидатса и их
близкими родичами кроу. Кроме того, я выдвинул
предположение об аналогии между вишрамским «перфективным»
будущим временем и «перфективной» оценкой употребления
языка.
Позвольте мне пояснить последнее предположение.
Я действительно усматриваю значимые аналогии между
языковыми навыками и другими культурными навыками вишра-
294

мов. Одной из них является «перфективная» ориентация;
обычай изменять имена после смерти одного из членов семьи
приводился выше в качестве другой аналогии, связанной
с биполярной ориентацией, которую я обрисовал в
предшествующей статье (включая недавно возникшие изменения
в грамматике и лексике; Xаймс 1961а). Обе аналогии
находятся на первом уровне лингвистической
относительности уорфовского типа, обсуждавшейся в дискуссии по
этому вопросу. Они доказывают существование модели, а не
причинной связи. Эти модели в значительной степени
являются корреляциями того же рода, которые вывел Уорф в
«Заключении» своей статьи 1941 г. Эти модели имеют
историческое значение как продукт совместного развития языка
и остальной части культуры; они в некоторой степени
отражают способ осуществления речи и когнитивный стиль.
Насколько они отражают когнитивный мир, определить
уже нельзя.
Эти вишрамские модели возвращают нас к основной
идее данной статьи. Для лингвистической относительности
второго типа перфективная оценка является
первостепенным фактором; она свидетельствует о важнейшей,
центральной роли языка, давая заслуживающие доверия
доказательства значимости содержания языка в отношении
контекстов, в которых он употребляется. Однако статус
этнографических и лингвистических исследований и, кроме того,
известная языковая ситуация мешают нам приписывать
какому бы то ни было современному носителю вишрамского
языка когнитивную ориентацию, или точку зрения,
основанную на анализе его языка. Это так, хотя мы могли
приписывать эту ориентацию, или точку зрения, носителям
данного языка в недавнем прошлом (середина XIX века),
когда изменения, отражающие такую точку зрения,
по-видимому, активно развивались, и хотя данные, на основании
которых можно было бы сделать выводы, существенно не
изменились за время, отделяющее это «недавнее прошлое»
от наших дней. По своей роли вишрамский язык в настоящее
время ни для кого не является первым языком, он служит
вторым или третьим языком немногим и вообще редко
употребляется.
В этом вся соль. Два набора материалов по некоторому
языку могут оба приводить к выводу о наличии
различительного когнитивного стиля. Однако, если материал собран
без учета контекстов употребления, может случиться, что мы
295

выведем существование картины мира из обоих этих
наборов, а затем обнаружим, что один из наборов записан от
носителя языка, для которого данный язык является
жаргоном, который он выучил во взрослом возрасте только для
коммерческих целей. Никто в здравом уме не сделает этого;
особое функциональное место языка в ситуациях
многоязычия произнается всеми. Я попытался показать, исходя из
этнографических данных, что ситуации многоязычия
являются всего лишь особыми случаями общей ситуации; что
модели и специализированные употребления языка в любом
обществе должны быть проанализированы как
обязательная основа для любых других выводов о месте языка в
структуре личности, общества или культуры.
Одно заключительное замечание: социолингвистические
системы исчезают раньше соответствующих языков, может
быть за несколько поколений. Если необходимо срочно
спасать остатки языков, то вдвойне необходимо срочно
спасать остатки социолингвистических систем.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Брандт 1954: R. В. Brandt. Hopi Ethics. Chicago,
University of Chicago Press, 1954.
Вайнрайх 1953: U. Weinreich. Languages in Contact.
New York, Linguistic Circle of New York, 1953.
Гарвин и Матьо I960: P. L. Garvin and Mathiot.
The urbanization of the Guarani language. In «Men and Cultures, Selected
Papers of the Fifth International Congress of Anthropological and
Ethnological Sciences», ed. by Anthony F. С Wallace, Philadelphia, 1960,
783—790.
Гулик 1958: J. Gulick. Language and passive resistance
among the Eastern Cherokees. «Ethnohistory», 1958, 65, 60—81.
Джекобс 1955: M. Jacobs. A few observations on the world
view of the Clackamas Chinook Indians. «Journal of American Folklore»,
1955, 68, 283—289.
Дозье 1951: E. P. Dozier. Resistance to acculturation and
assimilation in an Indian pueblo. AA, 1951, 53, 56—66.
Коллинвуд 1939: R. G. Collingwood. An
Autobiography. London, Oxford University Press, 1939.
Кэрролл 1956: J. B. Carroll (ed.). Language, Thought
and Reality: Selected Writings of Benjamin Lee Whorf. New York, Wiley,
1956.
Лаунсбери 1963: F. G. Lounsbery. Linguistics and
psychology. «Psychology, a Study of a Science», ed. by Sigmund Koch,
New York, McGraw-Hill, 1963, 6, 552—582.
Лёви 1917: R. Lowie. Notes on the social organization and
customs of the Mandan, Hidatsa and Crow Indians. «American Museum
of Natural History, Anthropological Papers», 1917, 21(1).
296

Лэдд 1967: J. Ladd. The Structure of a Moral Code. Cambridge,
Mass., Harvard University Press, 1957.
Мандельбаум 1949: D. u. Mandelbaum (ed.).
Selected Writings of Edward Sapir. Berkeley and Los Angeles, University
of California Press, 1949.
Мид 1937: M. Mead. PubliG opinion mechanisms among
primitive peoples, «Public Opinion Quarterly», 1937, 1, 5—16.
Mосс 1923: M. Mauss. Discussion (of A. Meillet. Le genre
féminin dans les langues indo-européennes). In «Journal de Psychologie
Normale et Pathologique», 1923, 20, 944—947. Reprinted in: A.
Meillet. Linguistique Historique et Linguistique Générale, 2nd ed., Paris,
1926, 24—28. Translated in: Hymes 1964a, 125—127.
Ньюмен 1940: S. Newman. Linguistic aspects of Yokuts
style. In «Yokuts and Western Mono Myths», by A. H. Gay ton and S.
Newman,'University of California Anthropological Records, Berkeley 1940,
5(1), 4—7. Reprinted in: Hymes 1964a, 372—377.
Pадиh 1927: P. Radin. Primitive Man as Philosopher. New
York, Appleton, 1927.
Ромни 1958: А. К. Romney. The genetic model and Uto-
Aztecan time perspective. «Davidson Journal of Anthropology», 1958, 3,
35—41.
Спайер и Сэпир 1930: L. Spier and E. Sapir.
Wishram ethnography. «University of Washington Publications in
Anthropology», 1930, vol. 3, No. 3, 151—300.
Сэпир 1909: E. Sapir. Wishram Texts. Publications of the
American Ethnological Society, Leyden, 1909, vol. 2.
Сэпир 1912: E. Sapir. Language and environment. AAt
1912, 14, 226—242. Reprinted in Mandelbaum 1949, 89—103.
Сэпир 1921: E. Sapir. Language. New York, 1921.
Сэпир 1929: E. Sapir. The status of linguistics as a science.
«Language», 1929, 5, 207—214. Reprinted in Mandelbaum 1949,
160—166.
Сэпир 1931: E. Sapir. Communication. «Encyclopedia of
the Social Sciences», 1931, 4, 78—81. Reprinted in Mandelbaum
1949, 104—109.
Сэпир 1933: E. Sapir. Language. «Encyclopedia of the
Social Sciences», 1933, 9, 155—169. Reprinted in Mandel baum 1949,
7-32.
Сэпир и Сводеш 1946: E. Sapir and M. Swadesh.
American Indian grammatical categories. «Word», 1946, 2, 103—112.
Reprinted in Hymes 1964a, 100—107.
Tpaгep 1959: G. L. Trager. The systematization of the
Whorf hypothesis. «Anthropological Linguistics», 1959, 1(1), 31—35.
Уоллис 1956: E. Е. Wallis. Sociolinguistics in relation to
Mezquital Otomi transition education. «Estudios Anthropologicos
Publicados en Homenaje al Doctor Manuel Gamio», Mexico, Direcciôn
General de Publicaciones, 1956, 523—535.
Уоpф 1940: B. L. Whorf. Science and linguistics.
«Technology Review», 1940, 42, 229—231, 247—248. Reprinted in Carroll, 1956,
207—219.
Уорф 1941; В. L. Whorf. The relation of habitual thought
and behavior to language. In «Language, Culture and Personality, Essays
in Memory of Edward Sapir», ed. by Leslie Spier et al., Menasha, 1941,
75-93.
297

Фишман I960: J. A. Fishman. A systematization of the
Whorfian hypotheses. «Behavioral Science», 1960, 5, 323—339.
Френч 1958: D. French. Cultural matrices of Chinookan
non-causal language. IJAL, 1958, 24, 258—263.
Френч 1961: D. French. Wasco-Wishram. In «Perspectives
in American Indian Culture Change», ed. by Edward H. Spicer, Chicago,
University of Chicago Press, 1961, 337—430.
Xаймс 1958: D. Hymes. Linguistic features peculiar to
Chinookan myths. IJAL, 1958, 24, 253—257.
Xаймс 1961a: D. H. Hymes. On typology of cognitive styles
in language (with examples from Chinookan). «Anthropological
Linguistics», 1961, 3(1), 22—54.
Xаймс 1961b: D. H. Hymes. Linguistic aspects of studying
personality cross-culturally. In «Studying Personality Cross-Culturally»,
ed. by Bert Kaplan, Evanston, Row, Peterson, 1961, 313—359.
Xаймс 1961c: D. H. Hymes. Functions of speech: an
evolutionary approach. In «Anthropology and Education», ed. by Fred Gruber,
Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1961, 53—83.
Xаймс 1962a: D. H. Hymes. The ethnography of speaking.
In «Anthropology and Human Behavior», ed. by Thomas Gladwin and
W. С Sturtevant, Washington, D. C, Anthropological Society of
Washington, 1962, 13—53.
Xаймс 1962b: D. H. Hymes. Review of Robert H. Lowie,
Crow Texts, Crow Word Lists. AAt 1962, 64, 900—902.
Xаймс 1964a: D. H. Hymes. Language in Culture and
Society: a Reader in Linguistics and Anthropology. New York, Harper and
Row, 1964.
Xаймс 1964b: D. H. Hymes. A perspective for linguistic
anthropology. In «Horizons of Anthropology», ed. by Sol Tax, Chicago,
Aldine, 1964, 92—107.
Xаймс 1964c: D. H Hymes. Directions in (ethno-)linguis-
tic theory. In «Transcultural Studies in Cognition», ed. A. Kimball Rom-
ney and R. G. D'Andrade, American Anthropologist Special Publication,
vol. 66, No. 3, part 2, 1964, 6—56.
Xаймс 1964d: D. H. Hymes. Introduction: Toward
ethnographies of communication. In «The Ethnography of Communication»,
ed. by John J. Gumperz and Dell Hymes, American Anthropologist
Special Publication, vol. 66, No. 6, part 2, 1964, 1—34.
Xаймс 1965: D. H. Hymes. Methods and tasks of
anthropological philology. To appear in «Romance Philology», 1965.
Xойep 1951: H. Hoijer. Cultural implications of some
Navaho linguistic caterogies, «Language», 1951, 27, 111—120. Reprinted
in Hymes, 1964a, 142—148.
Xойep 1954: H. Hoijer. Language in Culture. American
Anthropological Association, Memoir 79, Menasha, 1954.
Xойep 1959: H. Hoijer. Myth and tale titles of the Lower
Chinook. «Journal of American Folklore», 1959, 72, 139—145.
Хоэнталь и Маккоркл 1956: J. D. Hohenthal
and T. M с Corkle. The problem of aboriginal persistence.
«Southwestern Journal of Anthropology», 1956, 11, 288—300.
Эггah 1954: F. Eggan. Social anthropology and the method
of controlled comparison. A A, 1954, 56, 743—763.
Эpиксон 1958: E. H. Erikson. Young Man Luther. New
York, Norton, 1958.

Джон Дж. Гамперц
ОБ ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ ЯЗЫКОВЫХ ИЗМЕНЕНИЙ
Термин «языковое изменение» в том смысле, в каком его
обычно употребляют, может относиться к двум областям:
к внутренней истории, или исторической лингвистике —
реконструкции праязыков на основе имеющихся сейчас
исторических памятников,— и к внешней истории, или
«истории языка» (Малькиль 1953), которая рассматривает
изменения в структуре языка в их связи с
социально-экономическим окружением. Оба типа исследований привлекали
к себе достаточно большое внимание в прошлом, но все-таки
именно первый из них (историко-лингвистические
исследования) получил более непосредственный выигрыш от
применения лингвистических методов и добился наиболее
значительных успехов. За полтора столетия в этой области были
разработаны приемы установления звуковых законов, или
звуковых соответствий, оказавшихся замечательно
надежным свидетельством доисторического родства. И хотя многие
частные вопросы применимости этого метода к тем или иным
конкретным случаям еще не решены, общие принципы
сравнительно-исторической реконструкции хорошо известны,
результаты ее легко воспроизводятся, а сам метод принят
как важное орудие лингвистических и исторических
исследований.
В то же время к внешней истории языка до
последнего времени формальный (структурный) анализ не
применялся. Существует обширная литература о влиянии
изменений в политике и экономике на речевое поведение,
на возникновение литературных языков, на сдвиг в языке,
John J. Gumperz. On the Ethnology of Linguistic Change. In
«Sociolinguistics» (Proceedings of the UCLA Sociolinguistics Conference,
1964, edited by William Bright), The Hague — Paris, 1966.
299

на вытеснение одного языка другим, на образование
«смешанных языков», языков типа пиджин, креольских языков,
торговых жаргонов и т. п. Приводимые данные не
оставляют сомнения в том, что указанные явления обусловлены
социальными причинами, а не строением человеческого
тела, климатом или географической средой, как полагали
раньше. В ряде случаев была показана (прямая)
соотнесенность с изменениями в обществе. Однако до сих пор у нас
нет теории языка и общества, которая могла бы объяснить,
как те или иные конкретные факторы социальной системы
приводят к изменениям в языке и как языковые структуры
меняются под воздействием этих факторов. Кроме того, до
последнего времени структурная лингвистика уделяла мало
внимания территориальным и социальным разновидностям
языка в пределах единого культурного ареала — основному
источнику сведений при лингвистическом изучении истории
языка. Лингвисты занимались преимущественно
разработкой методов, а это привело к тому, что изучались главным
образом единые гомогенные грамматические системы. С
другой стороны, исследователи речевого поведения в тех или
иных конкретных коллективах обычно отрицали
применимость формальных методов к их области изучения. История
языка оказалась, таким образом, на периферии обеих
дисциплин, темой для обсуждения, как сформулировал это
Малькиль, «в дружеской обстановке конференц-зала, где
лингвисты охотно обсуждают актуальные проблемы
широкого масштаба со своими коллегами, интересующимися
историей» (Малькиль 1953), но отнюдь не объектом
строго формального исследования.
Судя по некоторым симптомам, положение начинает
меняться. Представители социальных наук все больше
и больше осознают значение показаний данных языка для
их исследований. Возрождается интерес к языку как
показателю социальной стратификации и к роли языковых
изменений в процессе модернизации*. Так, в проведенном
недавно большом исследовании сводятся воедино результаты
тщательного изучения изменений в языке у нескольких
* Под модернизацией в работах американских социолингвистов
понимается использование в странах, освободившихся от
колониального гнета, в качестве государственных языков — западноевропейских
языков при известном их сближении с языками туземного населения.—
Прим. перев.
300

национальных меньшинств в Америке. Более того, растет
интерес лингвистов к установлению связей между
грамматической структурой и более широкими аспектами
коммуникации. По мере того, как мы все более детально знакомимся
с речевым поведением в коллективах, неоднородных в
лингвистическом отношении, мы все больше убеждаемся, что
границы отдельных языков или диалектов далеко не всегда
совпадают с границами социальных групп (Xаймс 1962,
Гамперц 1962) и что языковое варьирование и контакты
языков часто целесообразнее рассматривать как проблемы
внутри-, а не межгрупповые. Единый языковой коллектив
может включать группы реликтовые, в речи которых
сохраняются формы, давно вышедшие из употребления в других
группах, и группы, склонные к инновациям, в речи которых
происходят быстрые изменения. Кроме того, в двуязычном
обществе говорящие обнаруживают разные степени
владения языками. Одни из них одинаково хорошо владеют
обоими языками, другие регулярно пользуются только одним
языком, а другой язык знают лишь поверхностно.
Сравнительный анализ речевого поведения всех таких групп
населения в связи с их социальными характеристиками должен
отразить происходящие в обществе процессы языкового
изменения, подобные тем, которые до сих пор изучали в
основном с помощью анализа текстов.
В настоящей статье рассказывается об одном таком
исследовании. В ней делается попытка описать процессы
изменения, происходящие внутри языкового коллектива, с
помощью методов опроса, «участия и наблюдения» (participant
observation) и контролируемых экспериментов, обычно
применяемых в полевой работе антропологов. В качестве
отправного пункта нам служит анализ языковых форм, но
дистрибуцию этих форм мы оцениваем в терминах
социальных категорий.
В основе любого подобного исследования лежит,
разумеется, та или иная теория о процессах, управляющих
диффузией языковых форм. По существу, большая часть
исследований в прошлом также опиралась на какую-то теорию,
эксплицитно или имплицитно. Однако в подавляющем
большинстве случаев исследователи языковых изменений
оперируют простой иерархической моделью общества, в
которой население подразделяется на ряд дискретных групп,
различаемых с помощью таких категорий, как класс, каста,
род занятий, пол и т. д. Считается, что внутри этой структу-
301

ры инновации распространяются вниз по социальной
иерархической лестнице от одного диалекта или языка к другому
посредством престижной имитации (prestige imitation) —
данный термин используется для обозначения ситуации,
при которой низшие или менее привилегированные группы
воспринимают формы, употребляемые привилегированной
верхушкой. Исходным здесь является положение о том, что
у каждой категории имеется особая форма речи, или
диалект, отличный от всех других.
Некоторые данные в поддержку этой теории мы находим в
исторических памятниках, наблюдая, как формы, бывшие
сначала исключительным достоянием высших классов, получают
впоследствии широкое распространение и становятся частью
обычного разговорного употребления. Но речевого
поведения в современных обществах такая модель не объясняет.
Если мы применим ее к речевому коллективу,
охарактеризованному, вслед за Блумфилдом (Блумфилд 1936),
в терминах частоты взаимодействия между индивидуумами
или подгруппами, тогда диффузия инноваций,
протекающая в одном направлении — сверху вниз, должна была бы
с течением времени привести к гомогенности языка.
Однако, как показывает опыт полевой работы, речевые
коллективы всегда неоднородны. Хотя в различных местах
общая величина внутреннего расстояния между языками
неодинакова, какая-то степень стилистического или
диалектального варьирования существует всегда. Поэтому
Фишером (Фишер 1958) была предложена несколько
модифицированная гипотеза, которая предполагает
двуступенчатый процесс изменения: группы, имеющие низкий
престиж, подражают социальной верхушке, чтобы более
походить на нее, но социальная верхушка в свою очередь
осуществляет новые изменения, с тем чтобы сохранить свою
обособленность. Речевой коллектив с этой точки зрения
представляет собой как бы систему в равновесии, а различия
языка отражают «длительную погоню завистливой массы
за элитой и соответственно стремление элиты убежать от
нее».
Подобного рода теория учитывает как устранение старых
различий, так и возникновение новых, и с ее помощью можно
было бы объяснить, следовательно, многие случаи
изменения языка и распространение литературных языков. И
действительно, неоднократно замечалось, что те же самые
процессы, которые приводят к вытеснению диалектов и языков
302

национальных меньшинств, ведут также к появлению новых
профессиональных и социальных элит и новых различий
в языке, связанных с этими явлениями. Однако ряд
вопросов остается при этом все-таки нерешенным. Мы не можем,
например, объяснить многие случаи, когда престижная
имитация, по всей видимости, не действует. Эмено (Эмено
1962) приводит, в частности, пример с племенами тода, кота
и бадага в Южной Индии. Эти племена сосуществуют в
отношениях, напоминающих кастовые, уже в течение
нескольких сотен лет. Племя тода явно находится на вершине этой
социальной иерархии, а кота и бадага так или иначе
обслуживают его. И тем не менее каждая группа продолжает
говорить на своем собственном, отличном от других языке.
Подобные многоязычные группы можно встретить
повсеместно в Азии и Африке, так же как и в Северной и
Центральной Америке. Во всех этих группах, если бы здесь
действительно одновременно протекали процессы
престижной имитации и изменения в речи элиты, можно было бы
ожидать, что непривилегированные группы откажутся от
своего языка (или языков) и воспримут видоизмененный
вариант языка привилегированной верхушки. Однако на деле
этого не происходит.
Возникает также ряд проблем, связанных с
направлением диффузии. Так, исследуя кастовые диалекты языков
тамили и тулу в Южной Индии, Брайт и Рамануджан
обнаружили, что инновации в диалектах низших каст
невозможно объяснить на основе заимствований из брахманских
диалектов. Исходя из этого, они выдвинули предложение,
что в кастовом обществе инновации в речи различных групп
происходят независимо друг от друга (Брайт и
Рамануджан 1964).
Подобные возражения указывают на необходимость
более тщательного изучения проблемы диффузии. И здесь
лингвистика оказывается зависимой от социологии, потому
что более всего в пересмотре нуждаются именно социальные
компоненты модели. Во-первых, следует выяснить значение
для реального речевого взаимодействия таких общих
терминов, как престиж. Во-вторых, далеко не ясным является
отношение социальных категорий, на основе которых часто
строится иерархическая модель общества, к группам,
реально существующим в различных обществах. В-третьих,
методы лингвистической работы с информантами должны
соответствовать пересмотренной модели.
303

Первым шагом по пути уточнения теории является
подход к проблеме диффузии не в историческом плане, но как
к проблеме речевого поведения. Уже указывалось, что
с точки зрения социального взаимодействия дистрибуция
разновидностей (вариантов) языка в реально существующих
коллективах обычно принимает две формы (Гамперц
1962). Диалектальное, или межличностное, варьирование
происходит в группах, различающихся в социальном или
территориальном отношении. С другой стороны,
наслаивающееся (superposed), или внутриличностное, варьирование
отражает сдвиги в языке у отдельных говорящих.
Диалектальные речевые особенности отражают индивидуальную
историю говорящего. Они указывают на происхождение его
семьи, а также на всякое последующее изменение в
групповых связях — например, на переезд из одной области в
другую или на изменение в социальном положении.
Наслаивающееся варьирование является отражением деятельности
индивидуума в его регулярной повседневной практике.
Когда он говорит, он всегда производит выбор из ряда
возможных способов выражения своего намерения, используя,
например, один ряд форм в разговоре со своим начальником
по службе, другой — со своими коллегами, а возможно,
еще и третий — со своими детьми. В одноязычном обществе
выбор ограничен вариантами одного и того же языка.
Однако в двуязычных или двудиалектных обществах социальные
функции, аналогичные переходу с одного стиля на другой
в одноязычных обществах, может выполнять выбор одного
из двух диалектов или языков. Говорящий в конечном
счете всегда свободен в выборе языковой формы, но коль
скоро при этом передаются общепонятные коннотации,
выбор должен соответствовать кодифицированным способам
символизации социальных отношений (Гамперц 1964).
Нам, следовательно, нужны предварительные сведения
о всей совокупности диалектов, языков и речевых стилей,
используемых в данном коллективе, и о правилах
языкового этикета, которые регламентируют их употребление.
Далее, модели наслаивающегося варьирования различны
в разных подгруппах даже в пределах одного и того же
речевого коллектива. Значит, необходимо тщательно
определить группы населения.
Исследование, ставящее своей целью изучение
одновременно и наслаивающегося и диалектального варьирования,
может быть построено двояко. Оно может принять форму
304

широкого обследования, основанного на случайной выборке
в соответствии с социальными критериями, установленными
в ходе параллельного социологического обследования
(Лабов 1964). Или оно может принять форму
антропологического изучения одной или нескольких малых групп, как
в нашем случае.
Коллектив, при обследовании которого были применены
указанные методы,— Хемнесбергет, торговое поселение с
примерно 1300 жителями в середине фьорда Рана в
Северной Норвегии. Вплоть до XIX в. район Рана, расположенный
в одном из самых малонаселенных мест Европы, в
значительной степени контролировался небольшой элитарной
группой землевладельцев, купцов и чиновников. Они
владели обширными участками земли, и в их руках находилась
официально санкционированная монополия на торговлю
в этом районе. Большие различия в богатстве и образовании
отделяли их от большинства населения — арендаторов,
рыбаков, наемных батраков (в имениях) и слуг. В 1868
году торговые монополии были отменены, и земля стала
постепенно переходить к поселенцам. Сейчас это район
мелких фермеров, которые зарабатывают на жизнь, ведя
молочное хозяйство, работая на лесозаготовках, на
судостроительных верфях, занимаясь рыбной ловлей.
В течение последних десяти лет наблюдалась восходящая
тенденция к специализации и концентрации ремесленников
и рабочих в двух местных торговых центрах — Mo и
Хемнесбергете. Таким образом, в результате отмены торговых
монополий и растущей прибыльности судостроительной
промышленности, которая экспортирует суда в бедные лесом более
северные рыболовецкие районы, население Хемнесбергета
выросло между 1865 и 1900 годами со 100 до 1000 человек.
Этому способствовал ряд экологических факторов. До
строительства дорог в послевоенный период Хемнесбергет был
естественным центром коммуникации данного района. Он
был расположен в середине фьорда, его гавань была
свободна ото льда, что позволяло зимой прямо выходить в
открытое море. Еще со средних веков Хемнесбергет был и
религиозным центром. Кроме того, рыбаки-фермеры обычно
хранили там свои лодки и все снаряжение для зимней
рыбной ловли.
Субсидируемое правительством экономическое развитие
в течение последних трех десятилетий превратило район
Рана в важный центр по производству железа и стали. Насе-
305

ление области Мо-и-Рана на фьорде увеличилось с 1000
жителей в 1920-х годах до почти 20 тысяч в 1960-м,
главным образом за счет иммиграции из Южной Норвегии
и района Тронхейма. Город Mo отреагировал на этот рост
появлением универмагов, гостиниц, ресторанов и
кинотеатров. Недавно было завершено строительство железной
дороги от Тронхейма до Мо-и-Рана и далее до Будё, и
система дорог постоянно улучшается. Однако Хемнесбергет
остается относительно незатронутым этими изменениями.
Несмотря на то что пароход раз в день регулярно ходит в Mo,
что два ежедневных автобусных рейса связывают
Хемнесбергет с близлежащей железнодорожной станцией, а
некоторые жители часто ездят в Mo на собственных машинах
и мотоциклах, для большинства жителей Хемнесбергета
жизнь сосредоточена в родном городе и вокруг него. Наши
опросы показали, например, что события, происходящие
в Мо-и-Рана или в соседних с ним небольших городках,
представляют для них весьма отдаленный интерес.
В экономическом отношении поселение Хемнесбергет
зависит от местного лесного хозяйства. Производство
концентрируется главным образом на использовании
сравнительно дешевого леса в строительстве лодок и кораблей.
Имеется, кроме того, лесопильный завод, две недавно
построенные мебельные фабрики, производящие двери и
оконные рамы, и еще одно новое предприятие, где делают
прогулочные яхты, идущие на экспорт.
Общественная жизнь в Хемнесбергете обнаруживает
неустойчивость классовой структуры, аналогичную той,
которая была описана для Южной Норвегии Барнсом
(Барнс 1954). Большинство населения происходит из
одной и той же культурной среды и обнаруживает сильное
чувство общности с местным коллективом. Имеются, однако,
значительные внутренние различия. Мы выделяем четыре
социально-экономических группы: 1) ремесленники (часть
из которых работает в собственных мастерских) и рабочие;
2) лавочники, занимающиеся исключительно местной
розничной торговлей; 3) оптово-розничные торговцы, которые
покупают и продают суда местного производства и
поставляют все необходимое фермерам и рыбакам, и 4)
государственные служащие и управляющие предприятий.
Мы используем термин речевой репертуар (verbal
repertoire) для обозначения всей совокупности речевых форм,
употребляемых жителями Хемнеса в социально значимом
306

языковом взаимодействии. Мы можем представить себе этот
репертуар как набор лексических, фонематических и
грамматических наслаивающихся вариантов, из которого
говорящие производят выбор в соответствии с правилами
языкового этикета, принятыми в Хемнесе. На одном полюсе
этого ряда мы находим формы, которые обычно
характеризуют как часть местного диалекта Рана (Rana mâlet). Это
родной язык, который передается от родителей к детям
и широко употребляется в данной местности группами
друзей и товарищей по досугу (play and friendship groups).
На другом полюсе ряда находится северонорвежский
вариант литературного языка букмола, или риксмола, как
называли его раньше. Риксмол, или букмол, один из двух
официально признанных литературных языков Норвегии
(Xауген 1959), обычно признается в Северной Норвегии
единственной литературной нормой. Дети изучают его
в школах и в церкви и регулярно слышат его в
радиопередачах. Поскольку образование является всеобщим и уровень
грамотности населения очень высок, букмол можно считать
неотъемлемой частью языкового взаимодействия данного
коллектива.
Хотя литературным и религиозным языком признан
букмол, жители деревень весьма гордятся своим диалектом
как средством устного общения. Как и во многих других
сельских районах Норвегии, они гордятся местными
традициями, и диалект является символом этой гордости.
Использование букмола в разговоре на местные темы
было бы сочтено грубостью и зазнайством. Многие жители
даже утверждают, что употребляют свой местный
диалект во время деловых поездок в город, чтобы показать,
как они говорят, что «мы не стыдимся своего
происхождения».
Грамматические различия между букмолом и диалектом
Рана таковы, что лингвисты обычно рассматривают их как
разные языковые образования. Сопоставительный анализ
обнаруживает, однако, и значительное сходство между
ними. Рассмотренные в пределах единой системы на основе
аналогичных критериев, они дают шкалу для измерения
языкового взаимодействия. Однако детальный
сопоставительный анализ выходит за рамки настоящей статьи, и
потому мы приведем здесь только некоторые из наиболее
важных фонологических и морфологических показателей их
внутренней дифференциации.
307

На уровне фонологии совпадающие и несовпадающие
явления речевого репертуара можно представить, введя
разграничение между максимальным набором фонем и
общим ядром. Фонематические различия в общем ядре
обнаруживаются во всех местных разновидностях речи. Другие
(отмеченные здесь звездочкой) проявляются только в
некоторых, но не во всех разновидностях. Ниже указываются
только приблизительные фонетические соответствия;
дополнительный фонетический материал будет приведен при
рассмотрении проблем речевого поведения.
В системе гласных различаются три подъема языка.
Гласные верхнего подъема — это переднее
нелабиализованное /i/, переднее лабиализованное /у/, заднее продвинутое
к центру /и/ и заднее отодвинутое назад /о/. Гласные
среднего подъема — переднее нелабиализованное /е/, переднее
лабиализованное /о/, заднее /э/. Гласные нижнего подъема —
переднее нелабиализованное /ае/, переднее лабиализованное
/^*/ и заднее /а/.
Существует два ряда согласных — немаркированные
и палатализованные. К немаркированным согласным
относятся взрывные/р b t d k g/, фрикативные/f v sä j ç/, носовые
/m n g/, вибрант /г/, латеральный /1/ и одноударное /1/.
Палатализованный ряд включает /tj* dj* nj* lj*/. Кроме
того, на фонетическом уровне после /г/ встречается ряд
какуминальных, или ретрофлексных, аллофонов взрывных
или фрикативных согласных.
В области морфологии основные словоизменительные
категории являются общими для всех разновидностей. Так,
например, все существительные имеют неопределенную
форму, равную основе, и определенную форму,
представляющую собой основу плюс суффигированный артикль,
причем обе части принимают окончания единственного
и множественного числа. Существует три рода — мужской,
женский и средний. У глагола и глагольных производных
с помощью словоизменительных морфем различаются формы
императива, инфинитива, настоящего и прошедшего
времени и причастия прошедшего времени. Система местоимений
включает личные, притяжательные, указательные,
вопросительные, относительные и неопределенные местоимения.
Морфологические различия между территориальными
разновидностями речи затрагивают не сами грамматические
категории как таковые, но скорее то, что можно назвать
морфофонематической реализацией одних и тех же морфем.
308

(В последующем изложении диалектные формы Рана
помечены буквой Р, а формы букмола — буквой Б.) В некоторых
случаях можно установить регулярные соответствия.
Конечное sk букмола может перед суффиксом, начинающимся
с гласного переднего ряда, выступать в диалекте Рана как
sk или как §, например, fesk «рыба (неопред.)» — fesken или
fesen «рыба (опред.)». Фонемам /е/ и /i/ букмола часто
соответствуют в диалекте Рана более низкие по подъему /ае/ и
/е/, ср. Б men и Р maen «но» или Б til и Р tel «к, по
направлению к».
В других случаях различия затрагивают всю фонемную
реализацию морфемы. Так обстоит дело с существительными
типа hœst «лошадь», форма множ. числа которого образуется
с помощью алломорфа -а в диалекте и алломорфа -ег в
букмоле. Форма настоящего времени глагола «приходить»
выступает как Р gœm и Б komer. Основа глагола «делать» —
Р jœ:r, Б jö:r.
Особенно велики различия в области местоимений и
общеупотребительных служебных слов (предлоги, союзы,
наречия места и т. п.). Ниже приводятся некоторые
иллюстрации:
Б
je
mej
dere
han
vem
va
vordan
til
fra
mellonf
P
eg
meg
dok
hanj
kern
ke
ke... lesn
tel
ifrD
imelja
«я»
«меня»
«вы»
«он»
«кто»
«что»
«как»
«к, по направлению к»
«от, из»
«посреди»
Формальному анализу речевого поведения
предшествовала интенсивная работа с несколькими информантами
и наблюдение речевого взаимодействия в разнообразных
ситуациях общения. Отмечались варианты и
наслаивающиеся и диалектальные, но, как было уже замечено раньше
(Xилл 1958, Гамперц 1962), у них оказались
различные языковые корреляты. Наиболее разительно различие
на уровне фонологии. Здесь наслаивающееся варьирование
обнаруживает себя главным образом в наличии или от-
309

сутствии некоторых противопоставлений, например,
различия между палатализованными и непалатализованными
согласными. Палатализация имеет тенденцию исчезать в
беседах официального характера с посторонними, а также
иногда в деловых контактах. Однако фонетическая реализация,
или диапазон аллофонов (то есть диапазон свободного
варьирования, включающий все случаи появления аллофона)
тех или иных фонем, подобному варьированию не
подвергалась. С фонетической точки зрения, говорящие
произносили одни и те же-звуки, независимо от того, говорили они на
букмоле или на диалекте.
Диалектальное варьирование у различных говорящих,
напротив, проявлялось главным образом в различиях
именно фонетических. Примерная картина дистрибуции
таких вариантов была получена посредством изучения речи
небольшой группы специально подобранных информантов,
которая включала жителей как отдаленных
сельскохозяйственных районов, так и самого Хемнеса, относящихся к
различным возрастным группам. В анкету был включен ряд
односложных слов, расположенных в соответствии с их
фонологической структурой по образцу тех, которые были
использованы для выявления различий в диапазоне
аллофонов. В вопросник был также включен второй ряд слов и
словоизменительных форм, которые обычно считаются
устаревшими.
Были замечены некоторые регулярные диалектальные
различия, делящие население примерно на две группы:
1) жители деревень и жители Хемнеса старшего поколения
(средний возраст около 60 лет), 2) жители Хемнеса среднего
поколения и моложе. У представителей 1-й группы
наблюдалась тенденция произносить аллофоны гласных /i е у о u о/
при более низком подъеме языка, а аллофоны /а а о/ были
очень низкими и отодвинутыми назад. У представителей 2-й
группы аллофоны были обычно более высокими и менее
отодвинутыми назад. Особенно заметным было различие
в случае /œ/ и /а/, которые выступали в речи 1-й группы как
/а7 и /в/, а в речи 2-й — как /ав "/ и /е/. Далее, хотя обе
группы противопоставляют согласные палатализованные и
непалатализованные, у 2-й группы палатализация выражена
менее сильно, и следовательно, фонетическое расстояние
между контрастирующими палатализованными и
непалатализованными аллофонами значительно сокращено.
Анализу были подвергнуты некоторые устаревшие яв-
310

ления, и в частности противопоставление между /о/ и /ф/,
например, lö:sa «вши», h^:sa «носки», упомянутое выше
варьирование -sk и -sj и ряд более старых
словоизменительных глагольных форм, например форма причастия прош.
времени глагола «брать» ti:çe вместо tat. Сведения
относительно этих последних были получены в основном с
помощью прямых вопросов, поскольку выявить их косвенным
путем оказалось трудно. Противопоставление /о/ — Ы
сохраняется, по-видимому, только в памяти говорящих.
Информанты старшего поколения вспоминали его, когда их
об этом спрашивали, но никто из них не воспроизвел его
спонтанно. Формы на -sj были отмечены у одного
информанта старшего поколения; другие же вспоминали их только
после наводящих вопросов. Представляется, что все эти
формы выходят из употребления, по крайней мере в самом
Хемнесе, и заменяются другими, более близкими к букмолу.
В то время как диалектальное варьирование, как оно
было определено выше, можно изучать методами
лингвистической географии, методов формального анализа
наслаивающегося варьирования у нас до сих пор нет. Бернстейн
показал (Бернстейн 1961), что различные подгруппы
в пределах одного речевого коллектива по-разному
относятся к использованию языка; и мы полагаем, что это
различие установок также находит отражение в
наслаивающемся (внутриличностном) варьировании. Но определение
подгрупп, на основе которых можно было бы строить наше
исследование, сопряжено с трудностями. Такие термины, как
класс, редко соотносятся с каким-либо одним поддающимся
измерению показателем, особенно в коллективах с
неустойчивой классовой структурой, как Хемнес. Поскольку нас
интересует употребление языка, а не способность говорить,
нет также никаких теоретических оснований считать прямо
релевантными и такие признаки, как
социально-экономический статус и образование. Многие сравнительно бедные
и невлиятельные жители Хемнеса гораздо более культурны,
чем их более богатые сограждане, и в то же время некоторые
образованные люди охотно воспринимают модели поведения
своих менее образованных сверстников. Решая вопрос о том,
какие показатели можно использовать при обследовании,
мы исходили из того, что наслаивающееся варьирование —
это способ символизации различных социальных отношений.
Отсюда следует, что этот тип варьирования нужно изучать
с помощью моделей взаимодействия, через которые осуществ-
311

ляются социальные связи. Это можно осуществить, введя
понятие социальной цепочки (social network, Барнс 1954).
Цепочка — это в основном группа людей, которые знают
друг друга. Можно, однако, провести дальнейшее
разграничение между цепочками закрытыми и открытыми. Если
из трех человек — А, Б и В — АиБ знакомы между собой
и Б и В также знают друг друга, цепочка является
закрытой, если существует большая вероятность, что А знаком
с В. Если же, напротив, существует большая вероятность,
что А не знает В, цепочка считается открытой. Цепочки
могут возникать на основе различного рода связей:
дружеских, религиозных, политических, родственных, торговых,
профессиональных и т. д. Поскольку более раннее изучение
социальных диалектов в Индии (Гамперц 1958)
показало, что языковое сходство наиболее непосредственно
отражается в дружеских связях, мы исходили в нашем
анализе из дружеских цепочек (то есть цепочек, связывающих
друзей и знакомых). Такие цепочки были выделены в
специальном исследовании норвежским антропологом Бломом
(Блом 1964). Было обнаружено, что среди жителей
Хемнесбергета, относящихся к первой социально-экономической
группе (ремесленники и рабочие), преобладали закрытые
цепочки; иначе говоря, у них наблюдалась тенденция
устанавливать дружеские связи преимущественно внутри
коллектива. В отличие от этого, многим членам групп 2, 3 и 4
оказались присущи характеристики открытых цепочек —
они имели важные личные связи как внутри, так и за
пределами коллектива. Мы исследовали четыре группы
собеседников, причем две группы объединяли индивидуумов,
имеющих характеристики открытых цепочек, а члены двух
других обнаруживали характеристики закрытых цепочек.
Открытая цепочка а состояла из студентов в возрасте от
20 до 30 лет, которые зимой уезжали на учебу в другие места,
а летом возвращались в Хемнесбергет на заработки.
Открытая цепочка б включала местного бизнесмена, его жену и
церковного служащего общины. Закрытая цепочка в включала
другого местного бизнесмена и двух мастеров небольших
промышленных предприятий, а также их жен. В закрытую
цепочку г входили два квалифицированных кустаря и их
жены. Один из представителей группы в был выборным
членом городского совета; другой, бывший член городского
совета, по-прежнему принимал активное участие в
политической жизни Хемнесбергета.
312

Поскольку наслаивающееся варьирование отражает
межличностные связи в определенных ситуациях, сбор
материала с помощью вопросников вряд ли оказался бы
эффективным — при такой методике говорящие обычно оказываются
отрезанными от привычного окружения и от тех стимулов,
которые мотивируют интересующий нас вид поведения.
Наслаивающееся варьирование целесообразнее всего
изучать методом непосредственного наблюдения групп в
определенных ситуациях взаимодействия. Видоизменяя
окружения и характеристики изучаемых групп по открытости —
закрытости, можно получить некоторый набор контрольных
ситуаций для анализа речевого поведения.
Окружения могут быть, далее, дифференцированы по
типу взаимодействия, который в них преобладает. Один тип
взаимодействия, который мы назовем деловым
(transactional), связан главным образом с некоторыми ограниченными
целями, такими, как покупка продуктов или предметов
одежды, получение денег по чеку в банке, заказ разговора
по телефону, посещение доктора. Участники таких деловых
контактов как бы отказываются на время от своей
индивидуальности и действуют в соответствии со своим статусом,
если использовать это слово в значении, принятом в
социальной антропологии (Надель 1954). Они выступают
как продавцы, клиенты, банковские кассиры, врачи, а не
как Том Хансен или Ингер Стенсен. В каждом обществе
существуют определенные нормы поведенческого и
языкового этикета, закрепленные за этими статусами. Лица,
обладающие тем или иным статусом, подчиняются указанным
нормам независимо от своих индивидуальных личных
качеств. Человек может, разумеется, в течение одного дня
занимать несколько статусов; он может быть священником,
отцом, клиентом банка и т. д. В каждом случае о его статусе
сигнализирует его поведение, его одежда, его манеры и стиль
речи. Отклониться от ожидаемого поведения в каком-либо
из этих статусов значило бы поставить под угрозу
осуществление целей взаимодействия.
Деловому взаимодействию противостоит взаимодействие
личное. При данном типе взаимодействия участники
действуют как личности, а не ради достижения ограниченных,
вполне очевидных целей. Эта разновидность поведения
наблюдается преимущественно среди друзей, в группах
сверстников, в кругу семьи в часы досуга. Здесь
проявляются все грани личности человека.
313

Оба типа взаимодействия могут быть отмечены
наслаивающимся варьированием. При деловом взаимодействии
наслаивающееся варьирование обычно тесно связано с
формальными характеристиками ситуации. Изменения в стиле
могут явиться результатом изменения в физическом
окружении; они могут быть связаны со сменой собеседников, как,
например, в том случае, когда к группе присоединяется
новое лицо. Они могут также отражать изменения в
структурных признаках ситуации, как, например, в том случае,
когда лавочник перемежает свой деловой разговор с
покупателем дружеской болтовней. Поступая так, он переходит
в область личных отношений, существующих независимо
от делового характера основного взаимодействия, и таким
образом цели взаимодействия на время отодвигаются в
сторону. Если таких личных отношений с покупателем в
действительности не существует, возникает опасность, что
лавочник будет неправильно понят. Что касается личного
взаимодействия, то здесь наслаивающееся варьирование
может быть вызвано к жизни изменением темы, хотя общие
признаки ситуации остаются теми же. Для различения
стилистических сдвигов, связанных с данными двумя типами
взаимодействия, мы использовали термины переключение
при деловых контактах (transactional switching) и
переключение при личных контактах (personal switching).
Мы предполагаем, что, поскольку все жители Хемнеса
двуязычны, у них у всех имеет место переключение с одного
языка на другой при деловых контактах. Это предположение
подтверждается отчасти наблюдением за речевым
поведением в магазинах и общественных местах. Здесь члены как
закрытых, так и открытых цепочек обнаружили, как нам
представляется, гораздо более высокий процент форм и
особенностей произношения, характерных для букмола. Столь
же высокая частотность этих форм была замечена, когда
участников групповых бесед, о которых мы скажем ниже,
интервьюировали поодиночке в обстановке относительной
официальности. Поскольку сложилось такое положение,
мы обратились тогда для выяснения межгрупповых
различий в использовании языка к личному взаимодействию.
Для получения языкового материала, необходимого для
изучения наслаивающегося варьирования, была
использована следующая процедура. Все названные выше четыре
группы наблюдались в однотипной обстановке: дружеские
вечеринки за стаканом пива. В вечеринках принимали
314

участие оба исследователя. Встреча с каждой группой
занимала большую часть вечера, и в каждом случае на
магнитофонную пленку было записано несколько часов разговора.
Каждой группе в качестве стимулов были предложены
аналогичные темы — от сравнительно абстрактных тем,
связанных с политикой правительства в области
капиталовложений, с местными административными проблемами и т.п.,
до более непринужденных тем, таких, как рыбная ловля,
путешествия, личные слабости хорошо известных членов
общества и т. п. Члены группы были предупреждены, что
нас интересует естественная речь, и их просили говорить
непринужденно. Темы вводились одним из исследователей,
который начинал, например, с расспросов о местах, где
хорошо клюет рыба. Вначале ответы обычно адресовались
непосредственно ему, но если тема оказывалась
увлекательной, участники встречи обычно бывали вовлечены уже
во внутреннюю беседу между собой. После того как бывал
записан достаточно продолжительный отрезок такого их
разговора между собой, вводилась новая тема.
После каждой встречи пленки прослушивались и из
них вырезались те части, которые были обращены
непосредственно к исследователю. Поскольку эти отрывки отражали
статус исследователей как людей посторонних, можно было
считать, что в них представлен деловой тип
взаимодействия. Устранение таких отрывков оказалось делом
относительно нетрудным, благодаря визуальным знакам,
проставляемым во время беседы. Во всяком случае, лингвистически
переходы от делового общения к личному
сигнализировались заметным увеличением скорости и
непринужденности разговора.
Анализ лингвистических результатов этих встреч еще
не завершен; детальный отчет будет представлен позднее.
Однако наши предварительные данные указывают на
наличие некоторых существенных расхождений в речевом
поведении групп с признаками закрытых и открытых цепочек.
Все четыре группы склонны были ограничиваться
диалектными формами, когда разговор шел о таких вещах, как
спорт и местные новости. Когда же собеседники переходили
к более абстрактным проблемам, представляющим не только
узко местный интерес, в группах открытых цепочек
наблюдался гораздо больший процент форм букмола.
Переключение на личный контакт в этих случаях затрагивало как
словарный состав, так и структуру языка. Словам и выраже-
315

ниям букмола, необходимым для передачи таких понятий,
как правительственные капиталовложения или проблемы
занятости, обычно сопутствовали произношение,
словоизменительные суффиксы и служебные слова букмола. Так,
гораздо чаще встречались непалатализованные формы,
например, han (Р hanj) «он»; предлоги и наречия букмола,
например, mellom (Р melja) «между»; формы множ. числа
на -er (Р -а).
Наши материалы, далее, показывают, что переключение
при личных контактах в группах открытых цепочек не
зависит от высказываемого говорящими отношения к языку.
Некоторые члены таких групп зачастую даже более
энергично, чем их сограждане из групп закрытых цепочек,
высказываются за использование диалекта во всех типах
устного взаимодействия. Когда пленки с записью беседы одной
открытой группы были проиграны члену второй открытой
группы, он сначала заявил, что участники беседы — не
жители Хемнеса, Затем, узнав голоса некоторых говорящих,
он выразил свое неодобрение. Эти же самые пленки были
впоследствии проиграны одной из участниц беседы — она
выразила удивление и заявила, что ей и в голову не
приходило, что она до такой степени переключается на букмол.
Она также высказала намерение в будущем избегать столь
значительного переключения. Тем не менее записи
последующих бесед с участием этой женщины показали, что почти
никаких изменений не произошло.
Выводы
Проведенное нами исследование речевого поведения
носит неполный и предварительный характер и отнюдь не
является окончательным, но результаты, как нам кажется,
указывают, что анализ изменений в языке, основывающийся
на различении типов речевого поведения, позволяет
выработать воспроизводимые методы, которые могут быть
подвергнуты проверке в дальнейшей работе. Если подтвердится
наше наблюдение о том, что различия в диапазоне аллофонов
есть продукт индивидуальной биографии говорящих, станет
возможным создание методов анкетирования, в которых
внимание концентрируется на произношении и которые
можно применять при минимальной обусловленности
контекстом.
316

Измерение наслаивающегося варьирования в терминах
цепочек позволяет отказаться от таких понятий, как «класс»,
«престиж» и т. п., которые, как известно, весьма трудно
определить в применении к тем или иным конкретным
речевым коллективам и трудно соотнести с поведением в тех
или иных определенных контекстах.
Что касается более широких выводов, которые можно
сделать из нашего исследования для изучения языковых
изменений, представляется, что диалектальное
варьирование и межгрупповые различия в наслаивающемся
варьировании знаменуют собой два различных, но одновременно
протекающих в пределах одного и того же коллектива
процесса. Диалектальное варьирование отражает длительную
постепенную адаптацию речевых навыков. Тенденции,
подмеченные нами в Хемнесе, позволяют прогнозировать
постепенное сокращение фонетических различий между
диалектом и литературным стандартом, что будет
сопровождаться постепенным уподоблением диалектных
грамматических форм формам литературного языка. Отдельные знаки
различия могут сохраниться, но в целом расстояние между
языками, по-видимому, уменьшается.
В то время как диалектальное варьирование связано
с «дрейфом» («drift»), или языковым изменением в самом
обычном понимании, наслаивающееся варьирование
связано с «языковым сдвигом» («language shift») и
заимствованием. Его следствие в языке — замена целых слов. Такие
замены могут в конечном итоге привести к утрате
фонематических противопоставлений или некоторых алломорфов,
сокращая сферу употребления явлений, специфичных для
диалекта.
Предложенное нами различение процессов
переключения при деловых и личных контактах намечает пути решения
проблемы, поставленной Эмено, а именно почему в одних
коллективах двуязычие сохраняется, а в других нет.
Исследования в области исторической лингвистики и
двуязычия позволяют, по-видимому, предположить, что
переключение при личных контактах с большей вероятностью
приводит к сдвигу языка, чем переключение при деловых
контактах. Чем чаще два альтернанта встречаются в пределах
одного и того же контекста, тем сильнее тенденция к утрате
существующих между ними различий в коннотации. И когда
это происходит, исчезает социальное оправдание для их
раздельного существования. Напротив, переключение при
317

деловых контактах обычно усиливает различия в коннотации,
явно связывая их с очевидными знаками ситуации. Если
эта гипотеза окажется научно состоятельной, изучение
социальных характеристик групп, проявляющих склонность
к переключению при личном взаимодействии, позволит нам
предсказывать сдвиг языка. В Хемнесе переключение при
личных контактах наблюдалось только в группах открытых
цепочек. Наш этнографический анализ показывает, что эти
группы находятся на периферии речевого коллектива,
взятого в целом. Мы поэтому предполагаем, что, если не
считать постепенных процессов, о которых говорилось
выше, диалект Хемнеса относительно устойчив. Если же,
с другой стороны, переключение при личных контактах
будет наблюдаться внутри одного коллектива как в группах
открытых, так и в группах закрытых цепочек, мы сделаем
заключение, что в речевом поведении данного коллектива
назревает изменение. Изучение речевого поведения в
коллективах, характеризующихся различными типами
социальной стратификации, должно, по-видимому, подтвердить
эту гипотезу1.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Варне 1954: J. A. Barnes. Class and committees in a
Norwegian Island parish. «Human Relations», 1954, 7, 39—58.
Барт 1964: F. Barth. Ethnic processes on the Pathan-Baluchi
boundary. In: «Indo-Iranica, Mélanges Présentés à Georg Morgenstier ne».
Wiesbaden, Harrassowitz, 1964, 13—20.
Бернстейн 1961: В. Bernstein. Social structure,
language and learning. «Educational Research», 1961, 3, 163—176.
1 Настоящая статья является результатом исследования,
проведенного автором совместно с Яном-Петтером Бломом, читающим курс
антропологии в Бергенском университете, Норвегия. Я.-П. Блом
провел в Хемнесе отдельное исследование цепочек, основанных на
дружеских связях. Он принимал участие в организации и проведении
групповых бесед и оказал весьма ценную помощь при формулировании
отдельных пунктов плана работы.— Исследование было организовано
Институтом социологии Университета Осло. Выражаем нашу
признательность директору этого института профессору Сверре Хольму за личную
поддержку и финансовую помощь, а также доктору Халльфрид
Кристиансен из Университета Осло за разрешение воспользоваться
составленной ею превосходной грамматикой диалекта Рана. Автор получил
возможность посетить Норвегию благодаря субсидии Национального
Научного Фонда. Я приношу свою благодарность Базилю Бернстейну
из Института образования Лондонского университета за
стимулирующие дискуссии, которые оказали огромную помощь в формировании
плана работы в целом.
318

Блом 1964: J.-Р. Blom. friendship networks in Hemnes.
MS. 1964.
Блумфилд 1933: L. Bloomfield. Language. New York,
1933.
Брайт и Рамануджан 1964: W. Bright and A. K.
Ramanujan. Sociolinguistic variation and language change. In:
«Proceedings of the Ninth International Congress of Linguists». The Hague,
Mouton, 1964, 1107—1113.
Гамперц 1958: J. J. Gumperz. Dialect differences and
social stratification in a North Indian village. A A, 60, 1958, 668—682.
Гамперц 1961: J. J. Gumperz. Speech variation and
the study of Indian civilization. AAy 63, 1961, 976—988.
Гамперц 1962: J. J. Gumperz. Types of linguistic
communities. «Anthropological Linguistics», 4:1, 1962, 28—40.
Гамперц 1964: J. J. Gumperz. Linguistic and social
interaction in two communities. In: «The Ethnography of
Communication», ed. by J. J. Gumperz and D. H. Hymes. AAy 66 : 6, part 2, 1964,
137-153.
Лабов 1964: W. Labov. Phonological indices to social
stratification. In: «The Ethnography of Communication», ed. by J. J.
Gumperz and D. H. Hymes. AA, 66 : 6, part 2, 1964, 164—176.
Малькиль 1953: Y. Malkiel. Language history in
historical linguistics. «Romance Philology», 1953, 7, 65—76.
Надель 1954: S. F. Nadel. Foundations of Social
Anthropology. London, 1954.
Фишер 1958: J. L. Fischer. Social influences on the choice
of a linguistic variant. «Word», 1958, 14, 47—56.
Xайmс 1962: D. H. Hymes. The ethnography of speaking.
In: «Anthropology and Human Behavior», ed. by Thomas Gladwin and
W. С Sturtevant. Washington, D.C., Anthropological Society of
Washington, 1962, 13—53.
Xаугeн 1959: E. Haugen. Planning for a standard language
in modem Norway. «Antropological Linguistics», 1 : 3, 1959, 8—21.
Xилл 1958: Т. Hill. Institutional linguistics. «Orbis», 1958,
7, 444—455.
Христиансен 1962: H. Christiansen. Malet i Rana.
Institutet for Sosiologi, Oslos Universitet, 1962.
Эmehо 1962: M. B. Emeneau. Bilingualism and structural
borrowing. «Proceedings of the American Philosophical Society», 106,
1962, 430-442.

Уильям Лабов
ОТРАЖЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОЦЕССОВ
В ЯЗЫКОВЫХ СТРУКТУРАХ
Процедуры дескриптивной лингвистики основаны на
представлении о языке как организованном наборе
социальных норм1. В предшествующую эпоху было полезно
считать эти нормы инвариантами, присущими всем членам
языкового коллектива. Однако более пристальное изучение
социального контекста, в котором используется язык,
показывает, что многие элементы языковой структуры
подвержены систематическому варьированию, отражающему как
изменение языка во времени, так и влияние
экстралингвистических социальных процессов. Ниже излагаются
некоторые результаты этого изучения, благодаря которым стал
возможным тесный контакт лингвистики с
естественно-научной методологией и социологической теорией.
Как форма социального поведения, язык представляет
естественный интерес для социолога. Но язык может быть
особенно полезным для социолога как чуткий прибор,
регистрирующий многие другие социальные процессы.
Изменение в языковом поведении само по себе не оказывает
большого влияния на социальное развитие; не отражается
оно радикальным образом и на судьбе отдельных лиц.
Наоборот, форма языкового поведения быстро меняется при
изменении социального положения говорящего. Именно
эта подвижность языка создает основу для его широкого
использования в качестве индикатора социального
изменения.
William Labov. The reflection of social processes in linguistic
structures. In «Readings in the Sociology of Language», J. A. Fishman
(ed.), The Hague — Paris, 1966.
1 В основу этой статьи положено сообщение, сделанное во время
пленарного обсуждения проблем социолингвистики на заседании
Восточного социологического общества в Бостоне 12 апреля 1964 года.
320

Особенно полезными в этом отношении оказываются
фонологические показатели, то есть показатели, основанные на
элементах звуковой системы языка. Они дают большой
корпус количественных данных на базе относительно
небольших выборок текстов: даже из разговора
продолжительностью в несколько минут на любую тему можно извлечь
надежные средние величины для нескольких переменных.
В значительной мере вариативность, на которой основаны
эти показатели, неподконтрольна сознанию испытуемых.
Кроме того, среди всех языковых систем фонологические
системы характеризуются наивысшей степенью внутренней
организованности, так что один социальный процесс может
сопровождаться связанными друг с другом изменениями
сразу многих фонологических показателей.
Приводимые ниже примеры извлечены из анализа
социальной стратификации английского языка в Нью-Йорке,
в особенности из языкового обследования Нижнего
Истсайда 2. Оно было основано на ранее проведенном
обследовании социальных взглядов постоянных жителей Нижнего
Ист-сайда, выполненном в 1961 году организацией
«Мобилизация в пользу молодежи» 3. Первоначальная выборка из
населения в 100 000 человек состояла из 988 взрослых
испытуемых. Мы наметили выборку в количестве 195 человек,
которые представляли около 33 000 исконных носителей
английского языка, не менявших места жительства в
течение двух предыдущих лет. Благодаря помощи организации
«Мобилизация в пользу молодежи» и Нью-Йоркского
института социальной деятельности мы получили доступ к
обширной информации, касающейся социальных особенностей
наших испытуемых, и в этом втором обследовании могли
сосредоточиться исключительно на их языковом поведении.
При изучении языка Нижнего Ист-сайда нам удалось полу-
2 Полный отчет об этом обследовании дан в моей диссертации
«Социальная стратификация английского языка в Нью-Йорке», защищенной
в Колумбийском университете в 1964 году. Разработка фонологических
показателей и их соотнесение с комплексом социальных переменных
представляют собой развитие методов, первоначально предложенных
в статье «Социальная мотивация звуковых изменений» («Word», 19,
1963, 273—309), предметом которой были языковые изменения на
острове Мартас-Виньярд в штате Массачусетс.
3 Подробности о процедуре выборки и других методах,
использованных в этом обследовании, содержатся в «A Proposal for the Prevention
and Control of Delinquency by Expanding Opportunities» (New York,
N. Y., Mobilization for Youth, Inc., 214 East Second St., 1961).
11 № 641
321

чить ответы от 81% информантов из первоначально
намеченной выборки.
В Нью-Йорке исследователь языковых систем
сталкивается с некоторыми чрезвычайно трудными проблемами:
жители Нью-Йорка обнаруживают достойное внимания
стилистическое и социальное варьирование,—
варьирование настолько значительное, что предшествующие
исследователи не сумели обнаружить в нем никакой системы и
объясняли многие отклонения чистой случайностью 4. Чтобы
изучать социальное варьирование, необходимо было
предварительно определить и выделить ряд стилей речи в рамках
языкового интервью. В контексте официального интервью
обычно невозможна добиться от испытуемого
непринужденной и непосредственной речи; методы, разработанные для
преодоления этого ограничения, оказались решающими для
успеха эксперимента. Тот факт, что нам удалось добиться
от испытуемых непринужденной речи, подтверждается
соответствием между нашими результатами и результатами
других исследований, в которых использовались анонимные
наблюдения, а также регулярностью обнаруженных нами
моделей стилистического варьирования.
В качестве примера можно рассмотреть поведение
фонологической переменной (г) в Нью-Йорке 5. В традиционном
нью-йоркском типе речи /г/ не произносится ни в конечной
позиции, ни перед согласными. Слова guard «стража» и god
«бог» являются омонимами: [gi>:d] и [gt>:d]. Аналогичным
образом омонимичны bared и bad: I [Ье:э d] my [a:m] «Я
обнажил руку»; I had a [be:9 d] cut «Я сильно порезался».
В последние десятилетия в речи исконных жителей Нью-
4 «В произношении этих слов большим числом нью-йоркцев
обнаруживается система, которая наиболее точно может быть описана как
полное отсутствие какой бы то ни было системы. Говорящие совершенно
случайным образом иногда произносят /г/ перед согласной или паузой,
а иногда опускают его... Каждый говорящий постоянно слышит вокруг
оба типа произношения; и то и другое кажется ему равно естественным,
и случай решает, какое из них сорвется у него с языка» (A. F. Hubell.
The Pronunciation of English in New York City. New York, Columbia
University Press, 1950, 48).
5 В работе используется следующая система записи: (г)
представляет переменную в отличие от фонологической единицы /г/ или
фонетической единицы [г]. То или иное значение переменной записывается
как (г-1) или (г-0), а средняя величина показателя — как (г)-35. Здесь
(г-1) обычно совпадает с фонологической единицей /г/, и тогда вместо
(г-1) используется более обычная запись /г/.
322

Йорка развилась новая престижная форма*, в которой /г/
произносится. В качестве фонологического показателя для
измерения этой переменной используется просто процент
слов с историческим /r/ в конечной позиции и позиции перед
согласным, в которых /r/ произносится. Таким образом, мы
обнаруживаем, что представитель нижнего слоя среднего
класса (возраст 22 года) использует /г/ в 27% случаев, когда
он следит за своей речью: (г)-показатель равен 27. В менее
официальных контекстах, в непринужденной речи он
совсем не произносит /r/: (г)-00. В более официальных ситуациях
он показывает (r)-37 при чтении текстов, (r)-60 при чтении
списков слов и (r)-100 при чтении таких пар слов, в которых
его внимание целиком сосредоточено на произношении /г/:
guard в противоположность god, dock в противоположность
dark и т. д. Испытуемый из высшего слоя среднего класса
может обнаружить такую же модель, но при этом показывает
более высокие значения (r); у рабочего эти значения гораздо
ниже.
Можно рассмотреть другую переменную, свойственную
не только Нью-Йорку: произношение th в thing, think,
through, bath и т. д. Литературной формой во всех
Соединенных Штатах является фрикативный шепелявый звук:
[0]. Во многих местностях многие говорящие время от
времени используют в этой позиции взрывные t-образные звуки:
[tigk] so «думаю, что да»; [sAmtii]] else «что-нибудь еще».
Еще более обычна аффриката — среднее между взрывным
и фрикативным: I [t9igk] so; [sAmt9irj] else. Фонологический
показатель (th) состоит в приписывании «0» фрикативному,
«1» — аффрикате и «2» — взрывному; так, показатель
(th)-OO отражает использование только фрикативных, а
показатель (th)-200 — только взрывных. Представитель
рабочего класса, например, может показать величину (th)-107
в непринужденной речи, -69 — когда он следит за собой,
-48 — при чтении. Представительница среднего класса
может показать (th)-20 в непринужденной речи и -00 — во
всех более официальных стилях.
Хотя диапазон абсолютных значений этих переменных
в речи жителей Нью-Йорка очень велик, имеется большая
* В оригинале prestige form. Этот термин в частном случае может
означать «литературная форма», но обычно трактуется шире, обозначая
форму, оцениваемую носителями языка как показатель более высокого
социального статуса. Антоним —stigmatized form «осуждаемая,
одиозная форма»,— Прим, ред.
U*
323

степень подобия в моделях стилистического варьирования.
Почти 80% отвечавших обнаружили модели стилистического
варьирования, подтверждающие статус /г/ как престижного
признака и статус взрывных и аффрикат для /th/ как
одиозных форм.
Эта модель стилистического варьирования представляет
интерес прежде всего для лингвистов и для исследователей
этнографии речи. Однако она тесно связана и с социальной
стратификацией Нью-Йорка. Модель стилистического
варьирования и модель социального варьирования образуют
сложную и последовательную структуру, изображенную на
диаграмме 1.
Рис. 1.
Стратификация языковой переменной по общественным
классам, имеющая устойчивый социальный смысл: (th)
в thing, through и т. д.
Диаграмма на рис. 1 показывает для (th) стратификацию по
общественным классам, извлеченную из поведения 81
взрослого испытуемого, выросшего в Нью-Йорке 6. На вертикаль-
6 Основная масса информантов, подробно проинтервьюированных
с помощью языковой анкеты, состояла из 122 испытуемых. Из них
41 человек — это жители Нью-Йорка, которые родились и провели
324

ной оси откладываются средние значения показателя (th),
а на горизонтальной — четыре стиля речи. Наименее
официальный стиль — непринужденная речь — представлен
слева и обозначен через А; В — это полный стиль (говорящий
следит за своей речью), в котором выдержана большая часть
наших интервью; С — стиль чтения; D — произношение
изолированных слов. Значения показателя соединены на
диаграмме горизонтальными линиями, показывающими
нарастание средних величин для определенных социально-
экономических классовых групп. Эти группы соответствуют
делениям десятичастной социально-экономической шкалы,
построенной «Мобилизацией в пользу молодежи» на
основе данных ее первого обследования.
Социально-экономический показатель опирается на три производственных
признака, имеющих равный вес: занятие (кормильца),
образование (отвечающего) и доход (семьи) 7.
Диаграмма на рис. 1 является примером того, что может
быть названо резкой стратификацией. Пять слоев
населения сгруппированы в два более крупных слоя, сильно
отличающихся друг от друга использованием
рассматриваемой переменной. Диаграмма на рис. 2 показывает несколько
иной тип стратификации по общественным классам.
Вертикальная ось — это фонологический показатель для (r),
в соответствии с которым 100 представляет речь с
последовательно произносимым /r/, а 00 — речь с последовательно
непроизносимым /r/. На горизонтальной оси показаны пять
стилей речи — от непринужденной речи в А через полный
стиль в В, чтение текстов в С, чтение изолированных слов
решающие в языковом отношении годы своего детства вне города. Эти
информанты были важным средством контроля при изучении языковых
изменений и моделей, свойственных Нью-Йорку. Высокая степень
регулярности и сходства, обнаруженных 81 нью-йоркским информантом,
резко контрастировала с нерегулярностью моделей в ответах жителей
других городов: во многих случаях последние обнаруживали
тенденции, прямо противоположные тенденциям в речи нью-йоркских
информантов.
2 В первом обследовании учитывалось не столько образование
отвечающего, сколько образование кормильца. Нам представлялось,
однако, что при исследовании языка существенным признаком является
образование отвечающего, поскольку оно может быть связано с
языковым поведением более тесно, чем с другими формами поведения.
Впрочем, это отступление не нарушило общих соответствий между языковым
поведением и социально-экономическим классом: число отклонений
от регулярной корреляции, порожденных этим изменением, равно числу
отклонений, которые были, им элиминированы.
325

в D до чтения таких пар слов в D 1, где внимание целиком
сосредоточено на произношении /г/: guard в
противоположность god, dock в противоположность dark. Эта структура
является примером того, что мы можем назвать тонкой
стратификацией: имеется много делений
социально-экономического континуума, в которых стратификация
сохраняется на каждом стилистическом уровне. Другие
исследования /г/, выполненные в Нью-Йорке, подтверждают следую-
Рис. 2.
Стратификация языковой переменной по общественным классам
в процессе изменения: (г) в guard, саг, beer, beard, board и т. д.
щую общую гипотезу о тонкой стратификации (г): любые
группы жителей Нью-Йорка, иерархически
упорядоченные в соответствии с неязыковыми критериями, будут
упорядочены таким же образом по признаку различного
использования (г).
На статус /г/ как престижного показателя указывает то
обстоятельство, что при переходе от менее официальных
стилей речи к более официальным все горизонтальные линии
диаграммы стремятся вверх. На уровне непринужденной
повседневной речи только высший слой среднего класса
(группа 9) обнаруживает значительную степень г-произно-
326

шения. Однако в более официальных стилях доля
г-произношения у других групп быстро возрастает. Особенно быстрый
рост показывает нижний слой среднего класса,
превосходящий в двух наиболее официальных стилях даже уровень,
характерный для высшего слоя среднего класса. На первый
взгляд кажется, что эта модель с пересечением является
отклонением от последовательной структуры, показанной
на диаграмме 1. Та же самая модель видна и в других
диаграммах: аналогичное пересечение обнаруживается для двух
других фонологических показателей, а фактически — для
всех языковых переменных, вовлеченных в процесс
языкового изменения под давлением социальных факторов. С
другой стороны, социальные и стилистические модели для (th)
сохраняют устойчивость по крайней мере в течение
последних 75 лет и не обнаруживают ни малейших признаков
пересечения. Таким образом, гиперкорректное поведение
нижнего слоя среднего класса оказывается синхроническим
индикатором происходящего на наших глазах языкового
изменения.
Линейность десятичастной шкалы
социально-экономического положения подтверждается тем фактом, что она дает
последовательную стратификацию для многих языковых
переменных, грамматических и фонологических. Языковые
переменные были коррелированы с индивидуальными
социальными признаками производственного положения —
занятием, образованием и доходом,— и оказывается, что ни
один признак, взятый отдельно, не связан так тесно с
языковым поведением, как комбинированный показатель. Однако
показатель, сочетающий занятие и образование и не
учитывающий дохода, дает более последовательную
стратификацию для переменной (th). По признаку образования эта
переменная характеризуется одним резким разрывом в
языковом поведении, который связан с окончанием первого
курса высшего учебного заведения. По признаку занятия
имеются резкие различия между синими воротничками,
белыми воротничками и специалистами. Если мы
скомбинируем эти два признака, мы получим четыре группы, между
которыми население разделится почти поровну и которые
последовательно стратифицируют использование (th). Эта
классификация имеет, по-видимому, преимущества перед
социально-экономической шкалой при анализе переменных
типа (th), которые отражают относительно рано
формирующиеся языковые навыки. Однако комбинированный соци-
327

ально-экономический показатель, учитывающий доход,
более последовательно показывает стратификацию для
переменных типа (г). Поскольку /г/ — недавно возникшая
престижная форма нью-йоркской речи, можно предположить
и даже почти предсказать, что она будет хорошо
коррелировать с социально-экономической шкалой, которая
учитывает текущий доход и, таким образом, точнее всего
отражает сложившееся к данному моменту социальное
положение испытуемого.
Рис 3.
Развитие стратификации (г) по общественным классам в
непринужденной речи в зависимости от возраста.
Диаграмма на рис. 3 показывает распределение (г) по
возрастным уровням, распределение, дающее резкий скачок
социальной стратификации (г) в повседневной речи в
реальном времени. Речевая практика высшего слоя среднего
класса показана горизонтальной пунктирной линией. Речевая
практика других социальных групп (0-1 — низший класс,
2-5 — рабочий класс, 6-8 — нижний слой среднего класса)
показана рядом вертикальных черточек на каждом
возрастном уровне. Произношение двух старших возрастных групп
не придает 1x1 почти никакого социального смысла. Однако
для возрастных групп до сорока лет положение радикально
меняется, и /г/ начинает действовать как престижный
признак речи высшего слоя среднего класса. Это внезапное
изменение в статусе /г/, как кажется, совпадает с событиями
второй мировой войны.
До сих пор мы рассматривали только один аспект
социальной стратификации — различия в объективном языко-
328

вом поведении. В недавних исследованиях Нью-Йорка был
изучен второй важный аспект социальной стратификации —
социальная оценка. Чтобы выделить в чистом виде
подсознательную социальную оценку тех или иных значений
фонологических переменных, была разработана специальная
система проверок субъективной реакции. В этих проверках
испытуемый располагает несколько коротких отрывков из
речи других жителей Нью-Йорка на шкале приемлемости
для разных профессиональных групп. Сравнение
полученных оценок позволяет нам установить подсознательную
субъективную реакцию отвечающих на различные
фонологические переменные. Диаграмма на рис. 4 показывает
процент испытуемых, чьи реакции соответствовали статусу
/г/ как литературной нормы. Мы видим, что все испытуемые
в возрасте от 18 до 39 лет обнаруживают согласие в своей
положительной оценке /г/, несмотря на тот факт (см. рис. 3),
что подавляющее большинство этих испытуемых не
использует /г/ в своей повседневной речи. Таким образом, большое
разнообразие в объективной речевой практике сочетается
с единообразной субъективной оценкой социальной
значимости этой черты произношения. С другой стороны,
испытуемые старше 40 лет, не показывающие никакой
дифференциации в своем использовании (г), обнаруживают большую
неопределенность в своей социальной оценке /г/.
Этот результат типичен для многих других эмпирически
установленных закономерностей, которые подтверждают
представление о Нью-Йорке как о целостном речевом
коллективе, едином в своей оценке тех или иных языковых
особенностей, хотя и размежеванном возрастающей
стратификацией объективной речевой практики.
Особая роль, которую играет в языковом изменении
нижний слой среднего класса, была проиллюстрирована
здесь только одним примером — моделью с пересечением
на диаграмме 2. Когда диаграмма 3 строится для все более
официальных стилей, мы видим, что на каждом возрастном
уровне нижний слой среднего класса обнаруживает самую
сильную тенденцию к введению r-произношения и в наиболее
официальных стилях намного превосходит в этом отношении
высший слой среднего класса. Многие факты
свидетельствуют о том, что представителям нижнего слоя среднего
класса в высшей степени свойственна языковая
неуверенность. Поэтому они стремятся усвоить, даже в среднем
возрасте, престижные формы, используемые самыми юными
329

представителями наиболее высоко котирующегося класса.
Языковая неуверенность говорящих нижнего слоя среднего
класса обнаруживается в очень широком диапазоне
свойственного им стилистического варьирования, в больших
флуктуациях даже в пределах одного стиля, в их сознательном
стремлении к правильности и в их резко отрицательном
отношении к своему собственному типу речи.
Рис. 4.
Развитие социальной оценки (г) в двух тестах на субъективную
реакцию.
Другая мера языковой неуверенности была получена
в независимом эксперименте, основанном на лексическом
поведении. Испытуемым было предложено 18 слов, которые
имеют социально значимые варианты произношения: vase,
aunt, escalator и т. д. Каждое слово было произнесено в двух
альтернативных формах, таких, как [veiz — va:z], [œ'nt—
a'nt], ['eskaleita — 'eskjuleits]. Отвечающих попросили
выбрать форму, которую они считают правильной. Затем
их попросили указать, какую форму они обычно используют
сами. Общее число случаев, когда выбирались разные
формы, использовалось как показатель языковой неуверенно-
330

сти. По этому признаку нижний слой среднего класса
показал самую высокую степень языковой неуверенности.
Социальная стратификация и ее последствия — только
один тип социальных процессов, отражающихся в языковых
структурах. В них отражается также взаимодействие
этнических групп Нью-Йорка — евреев, итальянцев, негров
и пуэрториканцев. По одним переменным негры Нью-Йорка
участвуют в создании той же структуры социального и
стилистического варьирования, что и белые нью-йоркцы, по
другим — имеет место абсолютная дифференциация между
белыми и неграми, которая отражает характерный для
города процесс социальной сегрегации. Существует,
например, характерно южная фонологическая черта —
неразличение гласных /i/ и /е/ перед носовыми: pin «булавка» и реп
«перо», since «с тех пор» и sense «смысл» становятся
омонимами: I asked for a straight [pin] and he gave me a writing
[pin] — «Я попросила простую булавку, а он дал мне ручку
для письма». В Нью-Йорке эта фонологическая черта стала
характерной для всей негритянской общины и негры
молодого поколения, независимо от того, есть ли в их речи
другие южные черты, последовательно не различают эти
гласные. Таким образом, данный языковой признак действует
как абсолютный идентификатор негритянской общины,
отражающий социальные процессы, характерные для всей
расовой группы в целом. Можно указать аналогичные
фонологические характеристики, отличающие пуэрториканцев8.
Размежевание негров и белых можно наблюдать и в
других сторонах языкового поведения, совершенно отличных
от фонологических. Наш анализ речи Нью-Йорка включает
в себя несколько семантических исследований; наиболее
плодотворное из них касается семантических структур,
возникающих вокруг выражения common sense «здравый
смысл». Этот термин лежит в центре одной из наиболее
важных областей интеллектуальной деятельности для
большинства американцев. Это часто и очень эмоционально
используемое выражение; о его значении часто спорят,
и вопросы о здравом смысле пробуждают у большинства
наших испытуемых значительную интеллектуальную
активность. Негры употребляют выражение common sense, но
8 Большинство нью-йоркцев по-разному произносят гласную сап
в tin can «консервная банка» и I сап «я могу». Ни один из испытуемых-
пуэрториканцев не проводит последовательно этого фонологического
различия.
331

кроме того они имеют эквивалентное выражение, которое
не входит в исконный словарь белых носителей языка:
mother-wit или mother-with [mAÖewiG]. Для некоторых
белых говорящих mother-wit существует в качестве архаичного
книжного слова, но для негров — это вполне живое слово,
часто используемое старшими членами семьи и относящееся
к комплексу очень важных для них эмоций и понятий.
Вместе с тем негры совершенно не знают, что белые не
употребляют mother-wit, а белые даже не подозревают, что
этим выражением пользуются негры. Любопытен контраст
между этой полной словесной изоляцией в важной сфере
интеллектуальной деятельности и свободным и регулярным
усвоением музыкального слэнга негров всем белым
населением.
В основе процесса социальной сегрегации лежат детально
изученные причины и механизмы. Однако противоположный
процесс социальной интеграции менее очевиден, а когда
мы изучаем языковые структуры, нам совсем не так уж
ясно, как он протекает. Рассмотрим семантическую
структуру выражения common sense. Когда мы анализируем
семантические компоненты этого термина, его положение
в иерархической таксономии, его отношение к
соотносительным с ним терминам в семантической парадигме, мы
обнаруживаем большие различия в семантических структурах,
свойственных разным говорящим.
Эти различия могут быть лучше всего иллюстрированы
сопоставлением двух типов ответов на наши вопросы насчет
common sense,— ответов, которые обычно распадаются на
два совершенно четких класса. Отвечающий А может
считать, что common sense значит просто способность говорить
осмысленные вещи. Если он понимает смысловое
содержание высказывания, то последнее обладает для него «common
sense». Говорящий В рассматривает здравый смысл как
высшее проявление рассудочной деятельности, как
применение знаний для решения сложнейших проблем. Обладает
ли большинство людей здравым смыслом? А говорит «да»,
В говорит «нет». У кого много здравого смысла? А думает,
что его больше всего у врачей, юристов и учителей. В
считает, что здравым смыслом обладают скорее необразованные
люди, и немедленно вспоминает некоторых
высокообразованных людей, совершенно лишенных здравого смысла.
Если мы говорим «дважды два четыре», является ли это
примером здравого смысла? А отвечает «да», В отвечает
332

«нет». Можно ли сказать, что человек умен и вместе с тем
совершенно лишен здравого смысла? А говорит «нет», потому
что ум и здравый смысл — это одно и то же. В говорит «да»,
потому что здравый смысл и ум — совершенно разные
вещи. А думает, что если кого-то можно назвать
смекалистым, то такой человек будет иметь и здравый смысл; В не
видит никакой связи между смекалкой и здравым смыслом.
Может ли кто-либо обладать мудростью и не обладать
здравым смыслом? А говорит «да», В говорит «нет».
Крайние различия между типами А и В, которые отчасти
зависят от социальной стратификации, могут породить
сомнения в возможности семантической интеграции. Можно
ли сказать, что индивидуумы, которым свойственны в корне
противоположные семантические структуры common sense,
понимают друг друга? Может ли выражение common sense
осмысленно использоваться при общении таких людей друг
с другом? Некоторые авторы (в особенности представители
общей семантики) полагают, что исконные носители
английского языка обычно не понимают друг друга, что такие
противоположные структуры неизбежно ведут к
неправильному пониманию. Результаты наших исследований
свидетельствуют скорее об обратном. Люди понимают друг друга:
как кажется, семантическая интеграция осуществляется на
основе главного набора отношений эквивалентности и
атрибуции, единого для всех говорящих на английском языке.
За очень небольшими исключениями, все испытуемые
соглашаются, что common sense подпадает под родовое judgement:
это — правильное суждение. Столь же большое согласие
обнаруживается при оценке выражения practical, или
every-day common sense. В английском языке нет никакого
однословного обозначения свойства «узнаваемый не из
книг», однако и относительно этого атрибута common sense
тоже имеется высокая степень согласия.
Если семантическая интеграция действительно
происходит, то осуществляется она в результате социального
процесса, при котором крайние варианты при общении
разных групп снимаются в пользу главного набора значений.
Ведущиеся сейчас исследования этих семантических
моделей имеют целью пролить свет на вопрос о том, существует
ли такой механизм и как он действует.
В данной работе описан ряд аспектов языкового
поведения, в структурах которого можно видеть отражение соци-
333

альных процессов. С общенаучной точки зрения из этого
взаимодействия социологических и лингвистических
исследований может быть извлечено много полезного.
Преимущества такого метода могут быть рассмотрены в трех
пунктах, располагаемых в порядке возрастания обобщенности:
1. Лингвистические показатели дают большой корпус
количественных данных, которые отражают влияние
многих независимых переменных. Представляется
целесообразным, чтобы магнитофонные записи такого типа делались
и анализировались исследователями социальных проблем,
которые не являются лингвистами по преимуществу. После
того как методами описанного выше типа установлен
социальный смысл данного языкового варианта,
соответствующая переменная может быть использована для
измерения других форм социального поведения: стремления занять
более высокое общественное положение, социальной
подвижности и неуверенности, изменений в социальной
стратификации и сегрегации.
2. В результатах исследований языкового варьирования
представлены многие фундаментальные понятия социологии.
Языковое общество характеризуется не столько согласием
в использовании языковых элементов, сколько участием
его членов в создании набора общих для всех норм; эти
нормы обнаруживают себя в эксплицитных оценках
языковых форм и в единообразии абстрактных моделей
варьирования, инвариантных относительно различных уровней
использования языка. Точно так же, наблюдая языковое
поведение, мы можем детальным образом исследовать
структуру классовой стратификации в данном обществе.
Оказывается, что существуют языковые переменные,
коррелированные с абстрактной мерой социального положения,
которая получена комбинированием нескольких
неизоморфных друг другу показателей там, где никакая отдельно
взятая и менее абстрактная мера не дает столь хороших
корреляций.
3. Если всерьез относиться к концепции языка как формы
социального поведения, становится очевидным, что всякое
теоретическое достижение в анализе механизма языковой
эволюции будет прямым вкладом в общую теорию
социальной эволюции. В этом отношении лингвистам необходимо
отточить свои методы структурного анализа и
распространить их на изучение использования языка в сложных
городских обществах. С этой целью лингвистика может уже сей-
334

час обратиться к приемам естественнонаучной
методологии; еще важнее то, что многим теоретическим понятиям
лингвистики может быть дана новая интерпретация в свете
более общих понятий социального поведения,
разработанных другими общественными науками. Именно эту более
общую цель преследует данная работа. Мы надеемся, что
главные достижения лингвистики, которые раньше могли
казаться многим социологам далекими от них и
несущественными, предстанут в конце концов как совместимые с
современным направлением в социологии и окажутся ценными
для понимания социальной структуры и социального
изменения.

С. M. Эрвин-Трипп
ЯЗЫК. ТЕМА. СЛУШАТЕЛЬ.
АНАЛИЗ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
В настоящей статье мы рассмотрим несколько
существенных социолингвистических понятий, проиллюстрировав их
на одном детально разобранном примере1. Смежная
область социолингвистики — психолингвистика —
обращалась в основном к психологии индивида: сферы восприятия,
обучения, индивидуальных различий, патологии (Осгуд
и Сибеок 1954, Сапорта 1961). Психология
социума появилась впервые при изучении установок
(Осгуд и др. 1957, 189—216), а не при психолингвистическом
исследовании социализации и аккультурации человека или
функционирования малых групп и институтов. Таким
образом, психолингвистика оказалась наименее разработанной
именно в тех областях, которые больше всего пересекаются
с социологией и социолингвистикой.
Социолингвистика изучает словесное поведение в кругу
отношений между обстановкой, участниками общения,
темой беседы, функциями и формой контакта, а также той
оценкой, которую всем этим компонентам дают участники
общения (Xаймс 1962, 25). Разумеется, центральное
место здесь занимает словесное поведение (разговор
участников или его эквиваленты), однако полное описание
системы должно включать в себя и жесты, и зрительные образы —
S. М. Ervin-Tripp. An analysis of the interaction of language,
topic and listener.In: «Readings in the Sociology of Language», J. A.
Fishman (ed.), The Hague — Paris, 1968.
1 Беседы с Д. Хаймсом и Дж. Гамперцем весьма помогли автору
обогатить основную концепцию статьи, а также ее иллюстративную
часть. Исследования по изучению японских носителей двуязычия (об
этом будет говориться ниже) субсидировались «Национальным научным
фондом». Особую признательность автора заслуживают Яэко Нишид-
жима Путцар и Наоми Литт Квенк, внесшие большой вклад в
осуществление этого проекта.
336

в том случае, если они являются функциональными
альтернантами языковых знаков.
Словесное поведение является во всех отношениях
удобной исходной точкой анализа, так как во всех пунктах
своего функционирования оно существует как в высшей
степени связная система.
Впрочем, желающие могут в принципе отталкиваться
и от более широкого набора актов общения, включая танцы
или обмен осязаемыми предметами.
Обстановка
Термин обстановка применяется нами в этой статье
в двух смыслах — в локальном (время и место) и
ситуационном, включая сюда «постоянные модели поведения»
(Баркер и Райт 1954, 45—46), возникающие при
общении людей. Так, ситуация — это и семейный завтрак,
и факультетское собрание, и вечеринка, и обед в день
Благодарения, и лекция, и свидание. При этом социальные
ситуации могут быть ограничены культурными нормами, которые
определяют состав участников, конкретную обстановку,
темы, функции, а также стиль беседы. Разумеется, ситуации
различаются в зависимости от наличия тех или иных
ограничений и от степени допустимого варьирования, так что,
например, в проповеди будет меньше стилевых отклонений,
чем на вечеринке. Изменив любой из этих признаков, можно
вызвать вопиющее нарушение социальных норм или
изменить ситуацию настолько, что на ее основе возникнет новая
ситуация (так, свидание превратится в деловую встречу).
Возможно также возникновение ситуации, лишенной
строгих нормативных признаков и разрешающей максимальное
число вариаций.
Одна из важнейших проблем социолингвистического
исследования — найти специфические и надежные методы
определения обстановок. Этнотаксономия общества
(Конклин 1962, 120) может дать нам лексические категории
дефиниции обстановок. Однако этнотаксономия, пожалуй,
то слишком груба, а то слишком тонка, чтобы дать наметки
классификации, представляющей какую-либо ценность для
исследователя-социолога.
Так, высокая степень регулярности эллиптических
конструкций при заказах официанта повару заставляет предпо-
337

лагать, что существуют такие типы обстановок, для которых
в английском языке нет принятого обозначения. Общие
черты имеет поведение людей во время рождественского
обеда и обеда в день Благодарения, хотя общепринятых
терминов, пригодных для обоих этих событий, также нет.
Йоос, строя свою культурную систему, выделяет пять
основных видов обстановки (Йоос 1962, 13). Эти виды,
определяемые им по типу стиля, следующие: отношения
фамильярные, непринужденные, отношения
консультативные, официальные и холодные. Тот факт, что только два
первых вида соответствуют общему узусу, свидетельствует
о неадекватности этнотаксономии на том уровне обобщения,
к которому стремился Йоос. Различительные признаки
обстановок хотелось бы сформулировать в таких терминах,
которые помогли бы осуществить их сопоставление в разных
культурах. Гипотезу Йооса (там же, стр. 10) о том, что
перечисленные выше пять стилей имеются во всех
«национальных языках», можно будет подвергнуть проверке только
в том случае, если его деление на типы не произвольно.
Участники общения
В большей части социолингвистических исследований
главными для участников общения считаются их
социологические характеристики, включающие общественный
статус участников (пол, возраст, занятие), их роли
относительно друг друга (наниматель и его служащий, муж и его
жена), а также те специфические роли, которые
характеризуют социальную ситуацию (хозяйка — гость, учитель —
ученик, покупатель — продавщица).
Во всяком акте общения есть «отправитель» и
«получатель» (Xаймс 1962 — см. наст, сб., стр. 42), которые
вместе могут быть названы собеседниками. Кроме того, при
акте общения могут присутствовать и слушатели, которые
не являются непосредственными адресатами сообщения.
Роль отправителя, или говорящего, редко распределяется
между участниками общения равномерно. Тот объем речи,
который достается каждому участнику, как правило,
зависит от четырех факторов. Один из них — это ситуация. При
неофициальной беседе небольшой группы роли отправителя
и получателя могут чередоваться. Во время проповеди роль
отправителя обычно отводится лишь одному участнику, для
338

прихожан же роль отправителя становится возможной
только в определенные периоды — во время хоровых реплик
при совершении обрядов и во время вопросов,
сопровождающих проповедь. Второй, связанный с первым фактор,
определяющий объем говорения,— это та роль, которую
участник исполняет в данной группе, а также его социальная
и физическая ориентированность по отношению к центру
группы. Участник общения может быть пациентом
психотерапевта, председателем чего угодно, учителем,
диспетчером на коммутаторе — в этих случаях его формальное
положение само по себе требует постоянного обращения
к другим; столь же интенсивным может быть его общение
и по неформальным причинам — например, если он
выступает как рассказчик или главный знаток обсуждаемой темы.
Кроме того имеется некая константа самой личности,
переносимая из группы в группу. Результатом совместного
действия второго и третьего факторов является
неравномерность количества информации, исходящей от разных
участников коммуницирующей группы; как было показано, эта
неравномерность имеет регулярные математические
характеристики для неформальных групп лиц, находящихся
в общении (Стефан и Мишлер 1952, Бейлс
и Боргатта 1955). Поскольку эта относительная
частота говорения распределена с резкой неравномерностью,
может случиться так, что в большой группе участник с
минимальной частотой говорения может вообще не получить
возможности высказаться. Роль «получателя» также
распределена неравномерно (даже в очень узких группах);
она закреплена в основном за лицами, занимающими
центральное или близкое к центру положение, обладающими
большим авторитетом, высоким социальным статусом,
максимальной частотой говорения, а при условиях, когда
желательно согласие, наиболее «несогласных» (Xэйр 1962, 289,
Шахтер 1951).
Тема
Темой мы называем здесь манифестируемое содержание,
или речевой референт. Предложения, эквивалентные
тематически, могут различаться формально — таким
образом и при переводе, и при перифразе тождество темы
сохраняется. Например, таковы два предложения, перифразиро-
339

ванные Уотсон и Поттером (УотСон и Поттер
1962, 253):
В каждом отрезке беседы есть свой фокус внимания.
Каждая гомогенная единица общения имеет одну тему.
Согласно определению, предлагаемому Уотсон и
Поттером, эти предложения тематически эквивалентны»
Эквивалентными по теме будут и высказывания типа «Заткнись!»,
«Пожалуйста, тише!», «Tais-toi» [«Замолчи»].
Понятие темы включает в себя две крупные категории.
Во-первых, это непосредственный материал, подлежащий
обсуждению (экономика, хозяйственные дела, «перемывание
косточек»). Во-вторых, это пропозициональное содержание
высказываний. Так, при исследовании когнитивных
структур изучаются именно темы — как, например, при изучении
системы родства, когда различаются «мать» и «бабушка»,
но не «мать» и «мама».
При этом ясно, что некоторые экспрессивные выражения
(0х!) и некоторые штампы (Привет!) не имеют явной темы.
Такая речь, не несущая содержания, может быть заменена
жестами. При традиционной трактовке сущности языка
именно тема считалась явлением наиболее характерным
и существенным для естественного языка, поскольку в
большинстве невербальных и несобственно человеческих
коммуникациях она отсутствует. Однако более адекватным будет
рассмотрение речи, обладающей референтом, просто как
одной из подкатегорий речи вообще. При этом
функционально эквивалентными могут оказаться и высказывания,
тематически несходные, или высказывания с референционным
содержанием и высказывания без него. Например, с
функциональной точки зрения в фиксированных ситуациях могут
быть эквивалентны высказывания:
«Гт sorry»=«Excuse те» «Простите»=«Извините меня».
«Hi»=«How are you» «Привет!»=«3дравствуйте!».
Функции общения
В рамках данной обстановки функции речевого общения
могут меняться. Под словом «функция» в данном случае
мы понимаем то воздействие, которое оказывают на
отправителя его же собственные действия. Скиннер указывал
в 1957 г. (Скиннер 1957, 2), что язык, рассматриваемый
340

в своем социальном проявлении, может квалифицироваться
как оперантное поведение, воздействующее на говорящего
через посредство слушающего. (Это воздействие может быть
позитивным или негативным.) При этом различие между
темой и функцией можно сравнить с различием между
манифестируемым и латентным смыслом — так, как это делается
при смысловом анализе. Различие же состоит в том, что,
поскольку во многих речевых ситуациях адресат известен,
а также известно последующее поведение отправителя,
гораздо проще обрисовать функции в обыденной речи, нежели
в текстах, для которых часто используется смысловой
анализ.
Система, предлагаемая нами ниже, разработана для
описания начальной стадии двухэлементного общения. Это
значит, что наш анализ не претендует на охват всего
длительного контакта — речь идет только о самом начале беседы.
Классификационным критерием здесь служила реплика
слушающего, которая, к полному удовлетворению
инициатора разговора, могла завершить обмен репликами.
1. Обращения с просьбой дать какие-либо вещи, оказать
услугу, сообщить информацию. Реакция получающего здесь
предрешена. Например: «Сколько сейчас времени?»,
«Передайте, пожалуйста, картофель!», «Помедленнее!».
2. Обращения общего характера при разговоре в обществе.
В этом случае желательная реакция слушающего не
выражается явно и даже может не осознаваться говорящим. При
анализе этих реакций фигурируют те субкатегории, которые
выводятся из предложенной Мёрреем системы потребностей
(Мёррей 1938, 315). Система эта включает в себя
одобрение, превосходство, самоуничижение, поучение, членство.
Поведенчески явные реакции слушателя выражаются в
аплодисментах, словах сочувствия, смехе, объятиях,
гневных репликах; но часто реакции слушающего проявляются
в неявном виде. «Какое на вас великолепное платье!»,
«Неприятная история произошла со мной сегодня», «Безумец!».
3. Предложение какой-либо информации или каких-либо
толкований. Спонтанное сообщение информации,
базирующееся, по-видимому, на убеждении, что слушатель
воспримет ее с благодарностью. Оно аналогично спонтанному
предложению пищи, каких-либо вещей, услуг и т. п. Например:
«Это Орион», «Вы слышали про пожар?».
4. Экспрессивные монологи. Это — выражение радости,
горя, гнева, разговор сам с собой, бормотанье. Отправитель
341

реагирует на внешний стимул, на чувство или возникшую
проблему, не ожидая реакции слушающего, которая может
быть минимальной или вообще отсутствовать.
5. Стандартизованные речевые стереотипы. В эту группу
входят слова приветствия, благодарности, извинения,
предложения услуг продавцами и официантами — то есть те
случаи, когда возможность альтернативных вариантов
резко ограничена и, следовательно, предсказуема.
6. Разговоры «избегания». Это тип разговора, который
начинается только потому, что альтернативный род
деятельности неприятен для отправителя или он им пресыщен.
В этом случае подходит любой слушатель; темы разговора
весьма вариативны. Это беседы за чашкой чая на службе,
во время перерывов между занятиями (за кофе), беседы
на автобусной остановке и т. д.
Система, сходная с этой, была разработана Соскином
и Джоном (Соскин и Джон 1963) с целью дать
классификацию всех высказываний спонтанной речи. Так, в
частности, их система различает «знакемы» (signones), то есть
те единицы, в терминах которых говорящий описывает
свое состояние или свои мысли, и «управлемы» (regnones) —
те единицы, в терминах которых он пытается оказать
воздействие на поведение другого лица. Авторы указывают
на то, что в условиях удачного и благоприятного окружения
такие «знакемы», как «мне все еще хочется пить» или «это
было вкусно», могут быть использованы «как акт
сознательного манипулирования». В чисто функциональных терминах
эти «знакемы» представляют собой просьбы о пище, услугах
или информации. Таким образом, классификация Соскина
и Джона частично оказывается формальной. Однако важно
анализировать форму отдельно от функции, поскольку
(как это видно из приведенных примеров) между
манифестируемой и латентной функцией могут быть системные
расхождения. Более подробно этот момент будет рассмотрен
в следующем разделе.
Функции не всегда бывают выражены эксплицитно.
Поэтому одна из возможностей выявить скрытые функции —
это исследовать реакцию самого отправителя на различные
последствия его поступков. Так, например, причиной, по
которой мы узнаем, что вопрос «Нет ли у вас спичек?» порой
скорее способ завязать разговор, нежели реальная просьба
о спичках, есть то, что спрашивающий может продолжать
беседу, даже если ему и не удалось получить спичку. В самом
342

деле, если бы он прежде всего хотел именно достать спички,
он пошел бы за ними куда-нибудь в другое место. Разговоры
«избегания» обычно прикрываются манифестированным
смыслом других функциональных классов. Например,
маленькие дети, когда им нужно ложиться спать, начинают
выдумывать разные правдоподобные просьбы. Эти выдумки
можно разоблачить, предложив им в ответ что-нибудь
другое, функционально эквивалентное — например, принести
им вместо стакана воды крекеры. В любом конкретном
обществе некоторые функции всегда остаются завуалированными
в разговоре, другие же нуждаются в таком камуфляже лишь
при определенных получателях или в определенной
обстановке. В результате такой маскировки возникает
функциональная двусмысленность. Если женщина говорит,
обращаясь к своему спутнику: «Какой холодный вечер!», это
может быть как экспрессивным монологом, так и намеком,
что ему не мешало бы снять пальто. Эта возможность
двоякого толкования может приводить к неловким положениям
из-за различной интерпретации высказывания говорящим
и слушающим.
Формальные признаки общения
Форму общения можно рассматривать в четырех
аспектах. Канал связи. Это звуковой язык, письменная речь,
телеграфные сигналы и т. п. Как уже говорилось, в
некоторых случаях системными заменителями речи бывают
жесты — и тогда они являются частью содержательного
речевого обмена. Код, или употребляющийся вариант языковой
системы. Он представляет собой системную совокупность
языковых сигналов, встречающихся в разных комбинациях
в определяющих окружениях. Для устных языков
альтернирующими кодами могут быть местные диалекты и другие
нестандартные варианты языка. Социально обусловленные
варианты речи. Это те языковые альтернанты, которые
лингвисты рассматривают как свободные или
факультативные варианты в пределах кода, иными словами, просто как
два разных способа сказать одно и то же. Неязыковые
голосовые сигналы. В данном случае речь идет о ряде явлений,
называемых паралингвистическими (Трагер 1958;
Питтингер и др. 1960). У таких элементов отсутствует
основное свойство языковых сигналов — быть
немотивированным знаком.
343

Лингвисты гораздо больше занимались кодами, нежели
тремя остальными аспектами. Дискуссию о кодовых
различиях в их специфическом отношении к социальным
вариантам мы находим у Гамперца (Гамперц 1961; он
же 1962). Так, он различает исконную форму речи,
используемую дома и среди своих, и нестандартный вариант,
являющийся «нормой для одной или более социально
определимых ситуаций общения». Под общим понятием
нестандартных вариантов объединяются разные типы — от
профессиональных арго до койне, используемых в торговых и
региональных сношениях,— как, например, меланезийский
пиджин или суахили. Особый тип отношения «исконный язык —
койне» в том виде, как он представлен в Греции,
немецкоговорящей части Швейцарии, арабских странах и Китае,
был назван Фергюсоном диглоссией (Фергюсон 1959).
Все эти случаи — иллюстрации кодовых вариаций.
В любом речевом коллективе каждый говорящий обычно
владеет набором речевых альтернатив, реализуемых им
в зависимости от социальной ситуации. До сих пор
лингвисты концентрировали свое внимание на относительно чистых
кодах. Поступая так, они пытаются контролировать
речевую ситуацию, в которой участвует информант, чтобы в его
речь не проникли бесконтрольно заимствованные формы.
Они пытаются найти носителей только одного кода,
владеющих только своим родным языком, речь которых
представляет собой четко распознаваемую норму (хотя отнюдь не
всегда высоко оцениваемую носителями языка в более
обширных языковых коллективах). Некоторые альтернативные
варианты получают в языковых коллективах определенные
названия. Это бывает в тех случаях, когда используемые
подсистемы оказываются настолько различными, что при
их совмещении собеседники могут не понять друг друга, или
тогда, когда они ассоциируются с какой-либо конкретной
социальной группой. «Народная лингвистика», строящаяся
на различении диалектов и делении систем на общеязыковые
и диалектные, опирается на некоторые специфические
особенности говорения. Восприятие «акцента», как указал
Вайнрайх («Languages in contact», 1953, p. 21), также
имеет свою систему.
Иногда бывает трудно выделить признаки отдельных
нестандартных вариантов, поскольку в речи одного лица
они обычно сосуществуют и взаимно переплетаются. В
таких случаях следует найти определяющие ситуации, кото-
344

рые требуют строгого соблюдения одного какого-нибудь
кода (как, например, в молитвах), и тогда мы можем
обнаружить специфические характеристики этого кода. В
обществах же типа нашего, где в любой ситуации допустимы
стилистические варианты, эти характерные черты найти
трудно. Там, где велико формальное различие таких
подсистем, как это наблюдается в некоторых диглоссиях,
взаимопроникновение можно подавлять более успешно.
Очевидно, что там, где допускается переключение кодов и
проникновение или заимствование элементов другого кода,
этот момент может служить показателем роли или смены
темы в пределах одной обстановки (Гамперц 1964а).
Социально обусловленные варианты исследовались мало.
Примерами этих вариантов обычно служат те краткие
формулировки, которые употребляются в ответах и просьбах.
Например, «Кофе» вместо «Будьте любезны, дайте мне кофе».
Предложения-просьбы — это блестящий пример
формальных различий при сохранении функциональной и
тематической тождественности. Если мы обратимся к шести
категориям высказываний, предложенным Соскином и Джоном,
мы увидим, что просьба может иметь форму любой
категории — как, например, в следующих фразах:
Сегодня холодно. структема
Одолжите мне ваше пальто (или: Не
одолжите ли вы мне...?) управлема
Мне холодно. знакема
Похоже, у вас теплое пальто. метрема
Бр-рр-р! экспрессив
Не помню, взяла ли я пальто? экскогитатив
В традиционных грамматических терминах эти
предложения можно квалифицировать как повествовательные,
повелительные и вопросительные.
Очевидно, что выбор этих альтернативных вариантов
совсем не «свободен», он обусловлен ситуационными и
личностными факторами. Так, наблюдения исследователей
показали, в частности, что форма императива наиболее типична
в деловой обстановке при обращении к низшим по статусу
и при этом чаще при просьбе оказать незначительную (а не
трудную или необычную) услугу. Общий вопрос (то есть
вопрос без вопросительного слова) — наиболее типичная
форма просьбы при обращении к старшим по статусу. Что
касается «нормальной» формы просьбы при обращении
345

к наемным служащим, информанты, подобранные с учетом
межкультурных различий, показали очень большие
расхождения при выборе одного из вариантов пары типа:
Тут в углу пыль — Выметите пыль из угла.
Сейчас время сенокоса — Завтра начинайте косить сено.
Как показало исследование Фишера, занимавшегося
проблемой выбора между причастными суффиксами /in/
и /ig/, варианты морфологические и синтаксические
становятся вариантами социолингвистическими (Фишер 1958).
Также специально обусловлен, очевидно, выбор синонимов
с одним референтом (Конклин 1962), что можно
заметить, например, анализируя английские синонимы,
обозначающие функции человеческого организма. Фактически,
чем больше число синонимов с одним референтом, тем
сложнее установки, относящиеся к этому референту. По
наблюдениям Брауна и Форда (Браун и Форд 1961),
количество обращений к человеку в Америке обычно
непосредственно связано с типом отношений — близость,
фамильярность, нежность диктуют выбор установочных вариаций.
В ряде работ было продемонстрировано взаимодействие
всех этих переменных. Наиболее показательны из них
следующие:
1. Участник — функция — форма. Б. Бернстейн
(Бернстейн 1962) обнаружил системные различия в речи
английских подростков из среднего класса и из рабочих семей.
Так, для детей рабочих оказались более характерными
обращения-просьбы социального характера, а для детей из
среднего класса — сообщение разного рода информации и ее
интерпретация. Это различие в функции сильно влияло и на
форму сообщаемого. В частности, подростки из среднего
класса употребляли меньше личных местоимений, но
больше разнообразных прилагательных, больше подчинительных
конструкций (вообще — более сложный синтаксис) и больше
пауз.
2. Участник — форма. Ч. Фергюсон указывал, что во
многих языках обращение взрослого к маленькому ребенку
осуществляется в рамках особого стиля (Фергюсон
1964). Наиболее общие формальные черты этого стиля
следующие: некоторые сдвиги в употребляемой лексике,
упрощение грамматики, словообразование посредством
редупликации, упрощение консонантных групп и общая
лабиализация.
346

Современный и исторический аспекты выбора между «ты»
и «вы» во французском обращении (а также
соответствующими немецкими и итальянскими формами) были изучены
Брауном и Гилменом (Браун и Гилмен 1960). Им
удалось обнаружить, что этот выбор базировался
первоначально на отношениях между отправителем и получателем,
причем исторически в прежние эпохи была важна
относительная степень их власти, теперь же — их относительная
близость. При этом они выявили и национальные различия—
так, в Германии более существенна близость по родству,
а во Франции и в Италии — дружеские отношения. Кроме
того, выбор отправителя обусловлен идеологическими и
личностными факторами.
Как показали исследования Дж. Рубин, в Парагвае
выбор между испанским и гуарани при обращении также
определяется тем же набором параметров — «товарищество»
и «власть» или статус, а иногда и тип обстановки (Рубин
1962). Она приводит примеры того, как мужчины, ухаживая
за женщинами, говорят по-испански, а женившись —
переходят на гуарани. Таким образом, в многоязычном обществе
смена языкового кода обозначает те же
противопоставления, что и употребление социолингвистических вариантов —
внутри одного языка.
Другой вид исследования отношения «участник — форма»
представлен в работе Путнама и О'Херн (Путнам
и О'Херн 1955), изучавших отношение между
социальным статусом, представленным социологическими
указателями, и языковыми признаками речи — на материале
негров, живущих в Вашингтоне. По методу это исследование
напоминает диалектную географию, но здесь добавлена
процедура суждения «вслепую» о социальном статусе говорящего
по данным магнитофонных лент. Введение этой процедуры
делает возможным трехмерное сопоставление объективного
статуса, воспринятого статуса и соответствующих речевых
характеристик. Детальнейший анализ отношений «статус—
форма» дает Лабов (Лабов 1964).
3. Функция — обстановка. Гамп, Скогген и Редл (Гамп
и др. 1963), сопоставив типы контактов девятилетнего
мальчика, осуществляемые дома и в летнем лагере, показали,
что системные функциональные изменения имеются даже
в такой подкатегории общения, как обращение к взрослым.
Процент обращений (в основном вербальных) с желанием
«уравняться» («sharing») выше в лагере, а дома большую
347

часть обращений к взрослым занимают «призывы» («appeal»
behavior) и выражения подчинения («submissive» behavior).
Это поведение «уравнивания» включало в себя узнавание
мнения взрослых, игры с ними, соревнование,
рассказывание историй. Такие сдвиги в поведении детей могли быть
результатом различного поведения взрослых, вступавших
с ними в общение.
Соскин и Джон (Соскин и Джон 1963, 265),
анализируя данные о поведении супружеской пары во время
отпуска, частично использовали в своей работе
функциональные критерии. Они показали, что значимые варианты
поведения зависят от обстановки. Так, откровенно
директивные высказывания были характерны для жены во время
пребывания в каюте, а для мужа — во время гребли, когда
он давал ей указания. Высказывания же информационного
характера делались ими обоими обычно во время еды.
4. Тема — форма. Дж. Фишер, изучая детей штата Новая
Англия (Фишер 1958), собрал ряд сведений о факторах,
определяющих выбор причастных суффиксов — /in/ или
/ig/. Этот выбор, согласно его данным, зависит от
отправителя («типовой» мальчик или «образцово-показательный»
мальчик) и от темы разговора. Так, он слышал «visiting»,
«correcting» и «reading», но — «swimmin», «chewin» и«ЫШп»*.
Такое тематическое распределение заставляет
предположить, что за сменой тем скрывается смена участников
общения, когда /ii)/ дети слышат от взрослых, особенно от
учителей, a /in/ — от сверстников.
Дж. Гамперц (Гамперц 1946b) описывает роль
тематики в выборе между сельским диалектом и стандартным
северонорвежским в Норвегии. Тип формального выбора
определяется, согласно его данным, социальными
характеристиками группы адресатов.
5. Обстановка — форма. Формальные изменения,
диктуемые переменой обстановки, описывались достаточно
часто. Блестящие примеры того, как устный диалект
заменялся одной из нестандартных форм речи, приводит Фергю-
сон (Ф е р г ю с о н 1959). В частности, он приводит пример
того, как при переходе от лекции к обсуждению в аудитории
происходила замена классического арабского языка
разговорным арабским. Ряд примеров, показывающих влияние
* Противопоставляются формы глаголов «посещать», «исправлять»,
«читать» — и «плавать», «жевать (резинку)», «ударять».— Прим. ред.
348

окружения на выбор кода в Израиле, приводит Герман
(Герман 1961). Так, иммигранты чаще говорят на
иврите на людях, чем дома с близкими и друзьями.
А. Кэсифф и К. Чемберлен изучали
социолингвистические изменения в связи с паралингвистическими
характеристиками. Они сравнивали речь детей на площадке для
дошкольников с их же речью во время игры в
самодеятельном театре, когда они кого-то изображают. (Материал этот
приводится ими в неопубликованной статье.) При таком
сопоставлении ими были обнаружены некоторые изменения
в лексике— например, использование при обращении
ролевых имен: «Ложись спать, детка, скажи — бай, бай». Авторы
нашли, что дети, изображая мать, используют напевную
интонацию — особенно ругая своего «ребенка». Эта
интонация свойственна детям лишь при имитации, другим
исследователем она наблюдалась в речи взрослых,
обращенной к чужим детям.
В обычной жизни общества все эти переменные процесса
общения изменяются одновременно. Социальная обстановка,
в которой находились израильские иммигранты, отличалась
от их домашнего окружения; обращение взрослых к детям
менялось одновременно по теме, по форме и по участникам
общения. Используя для анализа естественно
складывающиеся ситуации, мы можем выделить существенные факторы,
определяющие изменения, только в том случае, если сможем
найти какие-то реальные аналогии, где другие потенциально
релевантные факторы остаются неизменными. Примером
может служить лекция в сравнении с обсуждением в
аудитории при диглоссии. Сохраняются темы, функции и
участники, но ситуация меняется, а вместе с ней — и форма. В том
случае, если такой естественно упорядоченной ситуации
найти не удается, хорошим дополнением этнографического
метода оказывается социальный эксперимент, который мы
опишем ниже.
Эксперимент по изучению
двуязычия в японской среде
Формальные изменения в речи двуязычных индивидов
весьма наглядны, и потому такая двуязычная речь очень
удобна для изучения. Контакты между двумя языковыми
коллективами очень многообразны. Например, распреде-
349

ление американских иммигрантов по отношению к ситуации
«язык — функция» являет собой весьма пеструю
картину. На одном краю этой шкалы мы найдем старика
лавочника из китайского квартала. Знание английского
языка требуется ему мало — лишь для того, чтобы задать один
из немногочисленных вопросов и получить один из
немногочисленных ответов от своих клиентов или сообщить цену
какого-либо товара. В целом его можно сравнить с
туристом, языковой багаж которого состоит лишь из нескольких
формул — вопросов и обращений, и словаря, включающего
ограниченное число названий товаров и услуг. Этот человек,
используя английский язык лишь в ограниченных типах
обстановки, все же может успешно участвовать в общении,
обладая минимальными знаниями в области английской
грамматики и фонетики.
На другом конце шкалы находятся иммигранты,
женившиеся или вышедшие замуж в Америке и имеющие
здесь семью. Обычно они широко пользуются английским
языком, варьируя его функциональное использование и
вводя его в столь же разнообразные ситуации, как прежде
дома — свой родной язык. Только в некоторых аспектах
кода возникают ограничения, налагаемые на
употребление английского языка. Так, в частности, у них могут быть
пробелы во владении английской лексикой, отражающие,
например, различия в знакомстве с деревенской жизнью
в той и другой стране. У них может не ладиться дело с
фонетикой, если они овладевали новой звуковой системой,
будучи уже взрослыми. Они различаются по своим
способностям, личностным качествам, а также, возможно, по
желанию адаптироваться, утратить свои специфические
иностранные черты. Так, например, японские женщины не
слишком уважают американок японской национальности и не
хотят быть похожими на них. Но мы часто можем встретить
женщин, которые блестяще владеют словарем и
грамматикой английского языка, и доминирование английского
языка в их речи настолько велико, что им не удается
говорить на своем родном языке, не вводя элементов английского
на всех языковых уровнях.
Первым шагом экспериментального изучения японо-
американской речи было основанное на этнографических
методах описание их совместного варьирования,
построенное на опросе информантов и проведенное в терминах
отношений «тема — слушатели — язык». Ежегодно тысячи япон-
350

ских женщин выходят замуж за американцев и едут в
Америку — жить и воспитывать своих американских
отпрысков. В Сан-Франциско, например, такие женщины
оказываются социально изолированными и от американцев
японского происхождения, которые уже не кажутся им
японцами, и от японцев-иммигрантов, которые значительно
старше их и, как правило, родом из деревни, а также и от
японцев — представителей различных учреждений и фирм,
временно живущих в Америке. Живут они обычно не в тех
районах, где расположены японские магазины. В
результате такой изоляции им приходится говорить по-японски
только в трех ситуациях: 1) во время поездок в Японию;
2) в случае работы в японских ресторанах (где служат
только некоторые из них); 3) в беседах с друзьями — носителями
такого же двуязычия. У женщин, служивших объектом
исследования, обычно были подруги — тоже «военные
невесты». Они становились их наперсницами, их поддержкой
в трудную минуту. С этими подругами, говоря только на
японском языке, они вспоминали Японию, обсуждали
новости, полученные оттуда, сплетничали; японский язык
был при таком общении языком светской и дружеской
беседы и экспрессивных монологов.
Напротив, функции английского языка имели разные
сферы охвата. Для всех это был язык товаров и
обслуживания, язык покупок. В некоторых браках муж становился
другом и наставником, обучавшим жену многим
английским словам, сообщавшим о видах американской
деятельности и типах американских ценностей, беседовавшим с
женой на многие темы. В таких семьях женщины постигали
тонкости человеческого общения именно на английском
языке. В других же семьях пребывание мужа на море (или
просто его молчаливость) давали женщине мало
возможностей говорить дома по-английски. Одна женщина, которая,
выходя замуж, очень плохо владела английским, сказала,
что они с мужем объяснялись на «языке взглядов». Таким
образом, очевидно, что для большинства опрошенных
женщин функции английского и японского языков оказались
распределенными неравномерно.
По-английски эти женщины в основном говорят со
своими мужьями, детьми и соседями. При этом можно
предсказать тематический круг их бесед, ведущихся на английском
языке,— они отражают реалии, конкретные ситуации и
образ мышления, которые им встречаются в Америке. В бе-
351

седах же с японскими друзьями язык менялся в зависимости
от темы. По-английски беседовали о блюдах, о туалетах,
о мужьях, а по-японски — о личных проблемах и на чисто
японские темы. Некоторые женщины заявили, что со
своими японскими подругами они говорят по-английски лишь в
тех случаях, когда при разговоре присутствуют их мужья,—
но эта ситуация уже оказывала влияние на выбор темы во
время беседы.
Язык и смысловое содержание
Первая наша гипотеза была следующей: при смене языка
меняется и смысловое содержание. Эта гипотеза
проверялась ранее на франко-американском материале (Эрвин
1964; Лэмберт 1963). Для материала, разбираемого
в настоящей статье, мы предполагали наличие следующих
закономерностей: содержание, выражаемое в речи
одноязычных американок и японок, обследовавшихся в Японии,
должно различаться; женщины — носительницы
двуязычия — должны демонстрировать аналогичный смысловой
сдвиг при смене языка, даже если в прочих отношениях
ситуации идентичны. Японский исследователь
интервьюировал каждую женщину дважды (в одной и той же обстановке),
данные записывались на магнитофонную ленту. В первом
случае использовался только японский язык, во втором —
только английский. Языковым материалом, подлежащим
исследованию, служили словесные ассоциации завершения
предложений, семантические характеристики. Кроме того,
тестовым материалом служили тематические рассказы и
тесты на TAT (тест тематической апперцепции).
Приводим для иллюстрации несколько английских и
японских примеров, представленных в речи одного и того
же лица. В некоторых случаях приводимые слова
снабжены пометой А (английский) или Я (японский). Это
делается тогда, когда данное слово употреблялось в
одноязычной группе, привлекаемой для сравнения, гораздо чаще,
чем в одноязычной группе другого языка, или
употреблялось только в одной группе (английской или японской).
ЛУНА (японский язык): лунный пейзаж (Я), полосатая
трава (Я), полная луна (Я), облако (Я);
(английский язык): небо (А), ракета (А), облако (Я).
ДЕНЬ НОВОГО ГОДА (японский язык): украшения из
сосны (Я), рисовый пирог (Я), праздник (Я), кимоно (Я),
352

травы семи весен (Я), волан (Я), мандарин (Я), грелка для
ног (Я), друзья (А);
(английский язык): новое платье, гости (А), каникулы (А).
ЧАЙ (японский язык): чаша (Я), блюдце (А), зеленый (Я),
пирожное к чаю (Я), чайная церемония (Я);
(английский язык): чайник, чайник для заварки, чай(ный
лист) (А), госяш (А), зеленый чай (Я), лимон (А), шха/? (А),
домашнее печенье (Я).
Сходные протиЕопоставления можно проиллюстрировать
примерами на завершение предложений. Информантам
давали прослушать (или прочесть) первую половину какого-
нибудь предложения и предлагали закончить. Ниже
приводятся ответы одной и той же женщины на двух языках.
1. ЕСЛИ МОИ ЖЕЛАНИЯ ПРОТИВОРЕЧАТ
ИНТЕРЕСАМ СЕМЬИ...
(японский язык) ...НАСТУПАЕТ ВРЕМЯ
БОЛЬШОГО НЕСЧАСТЬЯ-
(английский язык) ...Я ДЕЛАЮ ЧТО ХОЧУ.
2. Я, ВЕРОЯТНО, СТАНУ...
(японский язык) ...ЖЕНОЙ — ДОМАШНЕЙ
ХОЗЯЙКОЙ.
(английский язык) ...УЧИТЕЛЬНИЦЕЙ.
3. ПОДЛИННЫЕ ДРУЗЬЯ ДОЛЖНЫ...
(японский язык) ...ПОМОГАТЬ ДРУГ ДРУГУ.
(английский язык) ...БЫТЬ ОЧЕНЬ ИСКРЕННИМИ.
(По поводу последнего примера: многие японские
женщины сообщали во время установочных интервью, что их
особенно восхищает искренность американских женщин.)
Когда эти предложения были сопоставлены по частотам
с материалом, полученным в одноязычных контрольных
группах английского и японского языка, оказалось, что
предложения носительниц двуязычия были значимо менее
«японскими» по содержанию, когда женщины говорили по-
английски. Это изменение смыслового содержания не
смогли воспроизвести женщины, которые (говоря на одном
языке) получили установку на двух беседах давать либо
«типично японские», либо «типично американские» ответы.
Таким образом, смена словесных ассоциаций или различие
в характере завершения предложений есть эффект чисто
языковой, а не результат какой-либо самоинструкции или
установки.
В этом эксперименте менялся лишь язык, все остальное
было постоянным — таким способом исследовалось воздей-
12 № 641
353

ствие языка на содержание речи. При этом ожидалось, что
в такой не совсем естественной ситуации, как беседа
японки, вынужденной говорить по-английски с японкой же,
более частыми будут разговоры на темы, типичные для
американцев. Предполагалось, что этот сдвиг отразит их
английские разговоры с соседями и мужем и тематический
материал английских средств массовой информации.
Участники общения и форма
Во втором эксперименте оставался неизменным язык
(английский), зато получатель информации был разным
в каждом опыте. А именно — этих же женщин
интервьюировала либо белая американка, либо японка. Эта
последняя ситуация также не была естественной для японских
женщин: им приходилось говорить по-английски с японкой
же. При сравнении обеих ситуаций определялось
воздействие получателя на стиль английского языка. Когда
слушателем была японка, наблюдалось больше нарушений
английского синтаксиса, вводилось больше японских слов, а речь
была более быстрой.
Японец как участник общения предполагает
употребление несовершенной модели английского языка и как
слушатель более к этому терпим, поскольку понимает
японские вкрапления. Вообще японки легко относились к
взаимопроникновению этих двух языков. Исследуя
французский язык в Соединенных Штатах, мы обнаружили, что
носители двуязычия, часто беседующие с другими
носителями того же двуязычия, весьма склонны переносить
явления из одного языка в другой (Эрвин 1955). Можно
сказать, что носители двуязычия, общающиеся только с
такими же двуязычными индивидами, близки к тому, чтобы
объединить оба языка — если тема или обстановка не дают
четких установок к их различению.
Тема и форма
В этом эксперименте сопоставляются темы в пределах
каждого интервью. Например, в тестах на словесные
ассоциации можно рассматривать как тему слово-стимул. Мы
знаем, что одни темы больше связаны с жизнью в Америке,
354

другие — с Японией. Например, «американские»
ассоциации вызывают для таких женщин слова «любовь», «брак»,
«кухня». С другой стороны, «грибы», «рыба», «день Нового
года» четко ассоциированы с японской жизнью. Когда мы
сопоставляем ответы на английском языке с их
соответствующей частотой — как она представлена в группах с
одноязычием (как в Японии, так и в США),— оказывается,
что «военные невесты» в своих ассоциациях, относящихся
к словам «любовь», «брак» и «кухня», ближе к
американским женщинам, а в других трех случаях — к японским.
Это было верно даже тогда, когда, как мы наблюдали, эти
«японские» темы обнаруживали менее типичное японское
содержание — а это было в тех случаях, когда
употреблялся английский, а не японский язык.
Одним из компонентов интервью была просьба к
информантам развить или описать на английском языке 14 тем.
Было заранее предсказано, что следующие темы окажутся
связанными с английским языком: работа и досуг мужа,
американская система домашнего хозяйства, американская
кухня, закупка продуктов, приобретение одежды. Другой
круг тем, как предполагалось, чаще должен обсуждаться
на японском языке. Это — японские праздники, японский
день Нового года, японская кухня и система домашнего
хозяйства, фестиваль кукол, уличные рассказчики.
Последние две темы в каждой группе тем сопровождались
фотографиями событий, описание которых должны были дать
информанты.
По данным этой процедуры мы пришли к выводу, что
на речь влияет не только получатель информации и не
только выбранная тема, но специфическое сочетание этих двух
факторов. Когда информантам предлагалось говорить по-
английски, у них возникали трудности только при
обсуждении «японских» тем. Комбинация «японка — получатель
информации+японская тема» в нормальной ситуации почти
всегда требовала употребления японского языка.
Результатом искусственного нарушения этой нормы было то, что
речь женщин деформировалась. Они начинали вводить
больше японских слов, их синтаксис становился искаженным,
речь делалась менее беглой, в ней появлялось больше пауз
колебания. Таким образом, простое изменение темы и
слушателя оказывало заметное воздействие на формальные
признаки речи, хотя наиболее очевидное формальное
изменение — переключение кода — не допускалось.
\2*
355

Анализируя изменения содержания и формы, мы
исходили из того, что двуязычного индивида можно
уподобить двум одноязычным с одной нервной системой.
Различие двух окружений или слушателей для носителя
двуязычия рассматривается как продолжение соответствующих
различий для носителя одноязычия. Но эта упрощенная
аналогия имеет свои пределы. Один из этих пределов —
когнитивный. Есть основания предполагать, что в пределах
одной нервной системы очень трудно сохранить две
категориальные совокупности, обладающие очень малым
различием. Это справедливо как для семантической системы,
например для названий цвета (Эрвин 1961), так и для
фонологической (Гамперц 1962). Таким образом, на
речь двуязычного индивида оказывается постоянное
давление в направлении слияния двух систем. Именно доступность
для носителя двуязычия обширного набора поведенческих
вариантов сказывается на его речи появлением
специфических знаков — вроде пауз колебания и уменьшения
беглости, свидетельствующих о противоборстве
разноязычных реакций.
Второй предел этого толкования лежит уже в самой
функциональной специализации, о которой говорилось выше.
Ни один носитель двуязычия — как бы бегло он ни
говорил на обоих языках — не может обладать абсолютно
равным опытом контакта с коллективами, говорящими на этих
языках. Один из них можно выучить в школе, другой —
дома. Один можно выучить в детстве, другой — в юности.
Возможно, сейчас один из них используется на работе,
другой — дома. Даже в таких многоязычных
сообществах, как Индия или Швейцария, существует
специализация. Роберт Лёви, выросший в Соединенных Штатах в семье,
говорящей по-немецки, рассказывает о своем сознательном
усилии сохранить эквивалентный словарь на обоих
языках (Лёви 1945). И это ему не удалось, так как,
употребляя те или иные слова, он не мог контролировать частоту
их употребления или социальный контекст.
Таким образом, мы не можем ждать от женщины, чей
непосредственный опыт жены и матери ограничен рамками
быта Соединенных Штатов, чтобы она вкладывала в свои
слова, даже говоря по-японски, тот же смысл, что
женщины в Японии. Ее знания этих жизненных сфер получены
в некотором роде «из вторых рук». Точно так же женщина,
которой не пришлось воспитывать детей в Америке, будет
356

иметь представления об этом круге проблем в основном на
базе японского языка.
И наконец, поскольку нормы одноязычного поведения —
как в Америке, так и в Японии,— подвержены изменению,
поведение двуязычных информантов представляет живую
реальность общения в искаженном виде — ведь эти японки
знают Японию пяти- или даже десятилетней давности,
а не современную, стремительно развивающуюся Японию
и ее современный язык.
Социолингвистические методы
Рассмотрев исследования, удовлетворяющие нашим
требованиям, предъявляемым именно к социолингвистическим
работам, мы обнаружим четыре типа применяемых методик.
1. Исследования, посвященные речи отдельных
социальных групп. Практика изучения некоторых черт речи
(обычно кода) заранее намеченных групп говорящих давно уже
существует как в лингвистике, так и в социологии. Так,
например, известны работы, содержащие сведения об арго
гомосексуалистов (Кори 1952, 103—113) и воров
(Сазерленд 1937). При составлении диалектологического
атласа информанты отбирались на основе территориальных
критериев; при этом на карте фиксировалось
распределение избранных признаков кода — специфическая лексика
(например, spider или frying-pan) и произношение (например,
[griysiy] или [griyziy]). По традиции в таких работах
никогда не принимали за единицу обширный социальный
коллектив; информанты рассматривались вне контекста,
поэтому невозможно узнать, меняется ли их речь с переменой
обстановки или слушателя. Например, мы можем ожидать,
что «преступники» будут по-разному говорить с судьей,
следователем, охраной и т. д.— и товарищами по камере.
Именно это отмечает Сазерленд (Сазерленд 1937).
2. Этнографические исследования. Эта форма
исследования, детально рассмотренная Хаймсом (Xаймс 1962),
обычно использует традиционные методы наблюдения и
опроса информантов с целью выявления общих условий
функционирования речи и ее варьирования в зависимости от
обстановки и участников общения. Непосредственные
наблюдения в естественной обстановке (см. Баркер и
Райт 1954; Баркер 1963; Уотсон и Поттер
357

1962; Козep 1960; Ньюмен 1955) проводились по
широкому кругу тех взаимосвязанных проблем, о которых
мы говорили выше. Однако недостатком таких
исследований является следующее обстоятельство. Обычно в одно
и то же время сосуществует такое количество вариантов,
что, даже получив подробную информацию об их
распределении, мы не извлечем из этого никакого объективного
знания о том, какой именно из отмеченных ковариантных
признаков является наиболее эффективным. Например, в
работе Гампа, Скоггена и Редла (Гамп и др. 1963)
сопоставляется поведение ребенка в двух социальных об-
становках. Но различие обстановки влекло за собой
различие участников, типа деятельности, а также различие
в физическом окружении. Авторы указывали, что формы
общения ребенка изменялись, но при этом остается
неясным — произошло ли бы это изменение, если бы в
обстановке лагеря поселилась и его семья.
3. Экспериментальные исследования.
Исследования-эксперименты неизбежно создают искусственные ситуации.
Но это и является их целью, поскольку позволяет нам
налагать искусственные ограничения на нормальное
коварьирование. Например, это дает нам возможность
учитывать социальный состав суда присяжных (Стродтбек
и д р. 1957), размеры группы (Бейлс и Боргатта
1965) или соотношение сил участников (Коэн 1958),
сохраняя при этом неизменными другие существенные
признаки. Исследования такого типа обычно основываются на
этнографическом анализе — распределение речи
изучается в естественных коллективах; полученные таким образом
результаты можно экстраполировать и на искусственную
ситуацию.
4. Анализ дистрибуции форм. При изучении факторов,
определяющих варьирование, можно начать и с анализа
формальных альтернантов, используя любой из методов,
описанных выше. Именно так и поступали Фишер (Фишер
1958), Браун и Гилмен (Браун и Гилмен 1960),
а также Браун и Форд (Браун и Форд 1961). Этот
вид исследования позволяет проводить такой тип анализа,
который мы можем назвать описанием моделей
эквивалентности. Например, в некоторых языках чередование
стилистических вариантов при разговоре с вышестоящим и с
равным аналогично чередованию стилей при разговоре
женщины с мужчиной и с другой женщиной. А этот случай есть
358

лишь фрагмент более широкой системы соотносительных
альтернаций. Если мы рассмотрим все общества, в которых
встречаются такие ряды соответствий, мы сможем
обнаружить в них общие черты — например, более низкий статус,
приписываемый женщине.
Другой пример подсказан данными о дистрибуции
признаков «детской речи». Изменения в стиле, сопровождающие
речь, обращенную к взрослым, в сопоставлении с речью,
обращенной к маленьким детям, несколько напоминают
изменения, наблюдаемые у близких людей при переходе
от нейтральной к аффективной речи. Если это
соотношение окажется универсальным, то нужно искать
контролируемые переменные величины, чтобы определить
психологическую основу этого соответствия. Если же оно не
универсально, то нужно узнать, каковы системные различия
этих изучаемых нами отдельных аналогий (например,
говорит на «детском языке» или не говорит).
Эти эквивалентные структуры речевого поведения можно
сравнить с лексическими классами (столь интересующими
теоретиков), поскольку сходство форм вербального
поведения включает в себя также вполне поддающееся проверке
сходство других поведенческих характеристик —
восприятия, памяти или эмоциональных реакций.
Такая трактовка социолингвистики помещает в центр
дефиниции непосредственное словесное общение. Напротив,
макроскопический метод в социолингвистике рассматривает
скорее целые коды, чем тонкие формальные оппозиции;
общественные функции (например, образование или право),
а не функции индивида; обстановки, классифицируемые по
институтам (церковь или средства массовой информации),—
а не более тонкие различия обстановки локальных
коллективов. Языковые же различия изучаются в качестве
выражения административных действий и политической
активности, а не как выражение норм и установок говорящих,
принятых в речевых коллективах каких-либо конкретных
языков или диалектов.
Если исследовать типы обобщений, сделанных авторами
упоминавшихся нами работ, мы найдем, что обычно они
представляют собой лишь частный случай более общих
положений социологии или психологии. Например, Браун
и Форд отмечали (Браун и Форд 1961), что
изменения в. форме обращения предположительно будут исходить
от участника общения, обладающего более высоким стату-
359

сом; вероятно, это относится к любому поведению,
связанному с проявлением уважения. Свой анализ переключения
кода при многоязычии Герман открыто вводит в рамки
более широкой теории поведения при выборе (Герман
1961).
Однако в некоторых отношениях язык стоит особняком.
В отличие от других формально кодифицированных видов
социального поведения он может иметь смысловое
содержание. Так, внутреннее воспроизведение внешней речи
есть нечто вроде аналога общества в миниатюре; это — и
голос сознания, и система категоризации, это способствует
социализации даже личного поведения. Большая часть
чисто человеческих форм социального поведения зависит
от наличия общего языка — так что структура
использования языка, принятая в данном обществе, может
однозначно связываться с социальными функциями. Если это
так, то социолингвистика не будет простой иллюстрацией
чего-то уже известного ранее, а откроет новые перспективы
для общественных наук.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Баркер 1963: R. G. Barker. The stream of behavior. New
York, Appleton-Century-Crofts, 1963.
Баркер и Райт 1954: R. G. Barker and H. F. Wright.
Midwest and its children. Evanston, Row, Peterson, 1954.
Бейлс и Боргатта 1955: R. F. Bales and E. F.
Borgatta. A study of group size: Size of group as a factor in the interaction
profile. In «Small groups», Paul Hare, E. F. Borgatta and R. F. Bales,
eds., New York, Knopf, 1955.
Бернстейн 1962: B.Bernstein. Social class, linguistic
codes and grammatical elements. «Language and Speech», 1962, 5, 221—
240.
Браун и Форд 1961: R. W. Brown and M. Ford.
Address in American English. «Journal of Abnormal and Social Psychology»,
62, 1961, 375—385.
Браун и Гилмен 1960: R. W. Brown and A.
Gilman. The pronouns of power and solidarity. In «Style in language»,
T. A. Sebeok, ed., New York, Wiley, 1960.
Гamп и др. 1963: P. V. Gump, P. Schoggen, and
F. R e d 1. The behavior of the same child in different milieus. In «The
Stream of Behavior», R. G. Barker, ed., New York, Appleton-Century-
Crofts, 1963.
Гамперц 1958: J. J. Gumperz. Dialect differences and
social stratification in a North Indian village. AA, 60, 1958, 968—982.
Гамперц 1961: J. J. Gumperz. Speech variation and
the study of Indian civilization. AA, 63, 1961, 978—988.
Гамперц 1962: J. J. Gumperz. Types of linguistic
communities, «Anthropological Linguistics», 1962, 4, 28—36.
360

Гамперц 1964а: J. J. Gumperz. Hindi-Punjabi code-
switching in Delhi. In «Proceedings of the Nineth International Congress
of Linguists, Cambridge, Mass., 1962», Nocare G. Lunt, ed., The Hague,
1964, 1115—1124.
Гамперц 1964 b: J. J. Gumperz. Linguistic and social
interaction in two communities. AA, 66 (6), part 2, 1964, 137—153.
Герман 1961: S. Herman. Explorations in the social
psychology of language choice. «Human Relations», 1961, 14, 149—164.
Йоос 1962: M. Joos. The five clocks. Supplement 22 to IJAL,
1962, 28, Part V.
Козep 1960: R. Coser. Laughter among colleagues.
«Psychiatry», 1960, 23, 81—96.
Конклин 1962: H. С. Conklin. Lexicographical treatment
of folk taxonomies. IJAL, 1962, 28, 119—141.
Кори 1952: D. W. Cory. The homosexual in America. New
York, Greenberg, 1952.
Коэh 1958: A. R. Cohen. Upward communication in
experimentally created hierarchies. «Human Relations», 1958, 11, 41—53.
Лёви (Лоуи) 1945: R. Lowie. A case of bilingualism.
«Word», 1945, 1, 249—260.
Лабов 1964: W. Labov. Phonological correlates or social
stratification. AA, 66 (6), part 2, 1964, 164—176.
ЛэmбepT 1963: W. E. Lambert. Psychological approaches
to the study of language, Part II: On second-language learning and
bilingualism. «The Modern Language Journal», 47, 1963, 114—121.
Mëppeй 1938: H. A. Murray. Explorations in personality.
Cambridge, Harvard University Press, 1938.
Ньюмен 1955: S. Newman. Vocabulary levels: Zuni sacred
and slang usage. «Southwest Journal of Anthropology», 1955, 11,
345—354.
Осгуд и Сибеок 1954: С. Е. Osgood and T. A. Sebeok,
Psychol inguistics. Supplement to IJAL, 1963, 20, Memoir 10.
Осгуд и др. 1957: CE. Osgood, G. J. S u с i, and
P. H. Tannenbaum. The measurement of meaning. Urbana,
University of Illinois Press, 1957.
Питтенгер и др. 196Q: R. E. Pillenger, С. F.
Hockett, and J. J. Danehy. The first five minutes. Ithaca, Paul
Martineau, 1960.
Пytham и O'Xeph 1955: G. N. Putnam and E. M.
O'Hern. The status significance of an isolated urban dialect.
«Language Dissertations», 1955, No. 53.
Рубин 1962: J. Rubin. Bilingualism in Paraguay.
«Anthropological Linguistics», 1962, 4, 52—58.
Сазерленд 1937: E. Sutherland. The professional thief.
Chicago, University of Chicago Press, 1937.
Caпорта 1961: S. Saporta. Psychol inguistics. New York,
Holt, Rinehart and Winston, 1961.
Скиннер 1957: В. F. Skinner. Verbal behavior. New
York, Appleton-Century-Crofts, 1957.
Соскин и Джон 1963: W. F. Soskin and V. John.
The study of spontaneous talk. In «The stream of behavior», R. G.
Barker, ed., New York, Appleton-Century-Crofts, 1963.
Стефан и Mишлep 1952: F. F. Stephan and
E. G. Mishler. The distribution of participation in small groups:
361

An exponential approximation. «American Sociological Review», 1952,
17, 598—608.
Стродтбек и др. 1957: F. L. Strodtbeck, R. M.
James, and C. Hawkins. Social status and jury deliberations.
«American Sociological Review», 1957, 22, 713—719.
Трагер 1958: G. Trager. Paralanguage: a first
approximation. «Studies in Linguistics», 1958, 13, 1—12.
Уотсон и Поттер 1962: J. Watson and R. J.
Potter. An analytic unit for the study of interaction. «Human Relations»,
1962, 15, 245—263.
Фергюсон 1959: С. A. Ferguson. Diglossia. «Word»,
1959, 15, 325—340.
Фергюсон 1964: С. A. Ferguson. Baby-talk in six
languages. AA, 66 (6), part 2,1964, 103—114.
Фишер 1958: S. L. Fisher. Social influences on the choice
of a linguistic variant. «Word», 1958, 14, 47—56.
Xайmс 1962: D. Hymes. The ethnography of speaking. In
«Anthropology and Human behavior», T. Gladwin and W. Sturtevant,
eds., Washington D.C., Anthropological Society of Washington, 1962.
Xэйp 1964: A. P. Hare. Linguistic and social interaction in
two communities. A A, 66 (6), part 2, 1964, 137—153.
Xэйp 1962: A. P. Hare. Handbook of small group research.
Glencoe, Free Press, 1962.
Шахтер 1951: S. Schachter. Deviation, rejection and
communication. «Journal of Abnormal and Social Psychology», 46, 1951,
190—207.
Эpвин 1955: S. M. Ervin. The verbal behavior of bilinguals:
The effects of language of report on the Thematic Apperception Test
content of adult French bilinguals. Ph. D. dissertation. University of
Michigan. Microfilm Abstracts, 55, 1955, 2228.
Эpвин 1961: S. M. Ervin. Semantic shift in bilingualism.
«American Journal of Psychology», 1961, 74, 233—241.
Эpвин 1964: S. M. Ervin. Language and Т.А.Т. content in
bilinguals. «Journal of Abnormal and Social Psychology», 68, 1964,
500—507.

Р. И. Макдэвид-мл.
ДИАЛЕКТНЫЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ РАЗЛИЧИЯ
В ГОРОДСКОМ ОБЩЕСТВЕ
Когда короли станут философами, а философы —
королями, когда средний американец станет спокойнее
относиться к своему соседу и предоставит каждому заниматься
тем делом, к которому он имеет склонность и интерес, вот
тогда — поскольку классовые различия потеряют свое
значение—едва ли будет необходимость говорить о социальных
диалектах. Но пока это время не наступило, пока
общественное положение человека оценивается в зависимости от
того, насколько его английский язык соответствует
принятым в господствующей культуре стандартам правильной
речи, сохранится необходимость выяснения роли языковых
показателей социальных различий в любом данном
сообществе. Каждый из своего собственного опыта знает, что такие
показатели существуют, хотя в отдельных случаях он может
неправильно расценивать действительное значение той или
иной черты. Вот один из примеров такой ошибки, которую
может совершить каждый. Почти до тридцати лет я не мог
себе представить, что по-настоящему образованный и
культурный человек может не различать такие пары слов,
как horse «лошадь» и hoarse «хриплый», dew «роса» и do
«делать», или такие слова, как merry «веселый», marry
«жениться» и Магу «Мэри»1.
Raven I.McDavid, Jr. Dialect differences and social differences
in an urban society. In «Sociolinguistics» (Proceedings of the UCLA
Sociolinguistics Conference, 1964, edited by William Bright), The
Hague — Paris, 1966.
1 Такие особенности характерны для южного и среднеюжного
диалектальных районов Атлантического побережья (Курат и
Макдэвид 1961). Обзор характерных черт некоторых из основных районов
Атлантического побережья был подготовлен покойным Э. Б. Этвудом
на основе архивных материалов Атласа; он используется в качестве
общего приложения — справочника к главе 9 работы Фрэнсиса
(Фрэнсис 1958).
363

Как бы в компенсацию за такую ограниченность я
интуитивно понял, что в моих родных местах (Гринвилл, штат
Южная Каролина) характер произношения гласных
является ярким показателем общественного положения. Этот
опыт подготовил меня к тому, с чем я столкнулся,
занимаясь преподаванием в самых разных местностях:
Чарлстоне (штат Южная Каролина); Лафайетте (штат Луизиана),
Кливленде и Чикаго, где легко можно наблюдать сложные
ситуации в области социальных диалектов 2.
Интуитивные и неофициальные наблюдения этих
ситуаций были подкреплены почти тремя тысячами часов
полевых интервью для проекта Лингвистического атласа, а
также интенсивными изысканиями, предпринятыми молодыми
исследователями. Некоторые из них — и я заявляю это
с гордостью — являются моими учениками. Настоящая
статья является синтезом некоторых данных, собранных
во время этих исследований. Если отдельным замечанием
мы наступим кому-нибудь на любимую мозоль, например
попечителю какой-нибудь столичной школы, то пусть он
винит не факты, а общество, в котором эти факты собраны.
Диалект в понимании американских исследователей
есть лишь обычный вариант языка, отличающийся от
других подобных ему вариантов рядом черт — фонетического:
[drin] — [dren] drain «осушать», грамматического: I dove
— I dived «я нырнул», или лексического характера:
doughnut — fried cake «пончик». Диалекты возникают при
наличии географических или социальных барьеров в
системе общения: чем выше барьер, тем резче проявляются
диалектные различия. Мы чаще всего думаем, что диалект —
это манера говорить, свойственная людям из других
местностей, и склонны считать, что мы сами говорим на
«нормальном английском» или французском, русском, бирманском,
оджибва и т. д.
Для большинства из нас наиболее очевидными
диалектами являются территориальные варианты: восточноновоанг-
лийского типа (покойного президента Кеннеди), юго-запад-
2 Фонетический обзор культурной речи Чарлстона и Гринвилла
можно найти в работе: Курат и Макдэвид 1961. Лафайетт
как двуязычное сообщество (английский — акадский французский)
изучен У. А. Лэмбертом (психологический факультет Макгиллского
университета); о Чикаго см. Педерсон 1964, о Кливленде —
Дрейк 1961. Исследование влияния урбанизации на речь Акрона
(штат Огайо) будет закончено Джералдом Уделом летом 1965 г.
364

ного (президента Джонсона) или чарлстонского типа,
которым пользуются все в центральной части Южной
Каролины, когда хотят подразнить кого-нибудь, например: [wi*l
hav ale*9t de*9t ate,at and go*3 aut tenait on Ээ bo*9t and
raid boi Ээ batri and 0ro9 bnkbats at 9e batläips] «We'll have
a late date at eight and go out tonight on the boat, and ride
by the Battery and throw brickbats at the battleships». [«Мы
встретимся попозднее, в восемь часов, и поедем сегодня
вечером на лодке, и проедем вдоль Батарей, и будем бросать
кирпичами в военные корабли».] Другие местные варианты
могут быть менее очевидны, чем вышеприведенные, но
обычно нам легко удается отличить чужака от уроженца нашего
родного города.
Однако кроме территориальных диалектов имеются еще
и социальные. Социальный диалект, как я его определяю,—
это принятый в данном сообществе субвариант речи,
который благодаря действию определенных общественных сил
является характерным для определенных этнических,
религиозных и экономических групп или групп
индивидуумов с определенным уровнем и типом образования.
Вообще, чем большее предпочтение отдается какому-либо из
субвариантов в данном сообществе, тем большее различие
обнаруживается между ним и его менее удачливыми
соперниками. Нет ни одного сообщества, где бы не было
социальных диалектов, но в целом можно сказать, что, чем меньше
местных классовых барьеров, тем труднее найти подлинно
классовые различия, в том числе и в речи. Поскольку
немыслимо привести в деталях все возможные ситуации в
области социальных диалектов, я ограничусь здесь лишь
двумя примерами — Гринвиллом и Чикаго. Оба они
представляют традиционный способ роста городов в
результате притока извне, хотя в каждом из этих случаев
масштабы и детали процесса различны. Что касается Гринвилла,
то здесь я опираюсь на свои стихийные наблюдения в
детские и юношеские годы (наблюдения, по-видимому,
объективные, поскольку ребенком я не ощущал себя включенным
в какое-либо местное сословие, группировку или
религиозную секту); затем последовали полевые исследования для
Атласа. Что касается Чикаго, то я опираюсь на
сознательные наблюдения, особенно на диссертацию Ли Педерсона 3.
3 Помимо диссертации, Педерсон активно участвовал в проекте
изучения социальных диалектов Чикаго в 1963—1965 гг. и собрал
обширный лексический материал по району Чикаго.
365

Гринвилл: Микромир
Гринвилл, как и большая часть Верхнего Юга,
первоначально был заселен ольстерскими шотландцами и
пенсильванскими немцами, которые пришли на юг по
Шенандойской долине и восточным склонам Голубого хребта.
Наиболее предприимчивые из них во главе с Дэниэлом Бу-
ном и его товарищами направились на северо-запад, чтобы
колонизировать долину Огайо. Другие, яростные
индивидуалисты, проникли в Аппалачи, где изготовляли лучшее
в мире виски (незаконно, конечно) до тех пор, пока
самогоноварение не приняло промышленный характер.
Большинство, однако, осело в Пидмонте с целью заняться
фермерством. Город Гринвилл, расположенный в географическом
центре округа, вырос на месте деревни, которая
образовалась вокруг мукомольни, основанной одним местным
торговцем во время американской революции. С образованием
округов в 90-х годах XVIII столетия Гринвилл превратился
в центр округа. Немногочисленная профессиональная
элита, частью из Чарлстона, частью из другого культурного
центра — Восточной Виргинии, основала здесь юридические
конторы, банки и прочие учреждения. В начале
прошлого столетия Гринвилл стал летним курортом для
владельцев рисовых плантаций и их семей на период малярии
(примерно с 1-го мая по 1-е ноября). Некоторые из них
обосновались на постоянное жительство и пополнили ряды местной
знати. Другие жители Чарлстонского округа, в том числе
представители менее «знатных» семей, бежали в Гринвилл
во время Гражданской войны. Многие из нынешних
лидеров местной негритянской общины являются потомками
домашней прислуги этих чарлстонских семейств.
С распространением хлопководства вслед за
изобретением Эли Уитнеем хлопкоочистительной машины
плантационная система и сопутствующее ей негритянское рабство
распространились на южную часть округа, а негритянское
население к 1860 г. возросло примерно до одной трети всего
населения. Однако плантации никогда не играли главной
роли в хозяйственной жизни округа. Отметим, в частности,
что гористая северная часть страны не подходила для
плантационного хозяйства и белое население этих районов было
чрезвычайно возмущено конкуренцией, создаваемой
применением рабского труда негров. До, во время и после
Гражданской войны округ являлся оплотом унионистских наст-
366

роений. Вопреки официально распространяемому мифу
процент дезертиров из армии конфедератов был велик, и
раздавалось многоголосое эхо недовольства по поводу
«Проигранного Дела», которое называли «войной богатых и
дракой бедных». Гринвиллец Бенджамин Перри был
губернатором Южной Каролины в течение короткого периода
замирения, до того как Конгресс создал правительство
Реконструкции. После освобождения большинство рабов стали
арендаторами, и многие негры продолжают оставаться в
этом положении и сегодня, несмотря на тенденцию к
переселению из сельской местности в города, а оттуда — на
Север.
В период индустриализации в конце прошлого столетия
округ в целом и Гринвилл в особенности превратились в
один из центров текстильной промышленности Юга. При
найме на предприятиях сохранялась традиционная для
промышленности Юга система сегрегации, установленная
Уильямом Греггом в Гранитвилле (Южная Каролина) в
тридцатых годах прошлого столетия. Грегг смотрел на
текстильную промышленность как на спасение для неимущих белых
фермеров, согнанных с их земель в результате
распространения системы плантаций, и как на убежище от нечестной
конкуренции плантаторов, применяющих рабский труд.
И сейчас продолжает действовать система набора на вновь
организуемые предприятия разорившихся или
неудачливых фермеров из горных и других
непроизводительных районов, хотя к настоящему времени занятость в
текстильной промышленности стала традиционной вот уже
для четвертого поколения, представители которого могут
переходить с предприятия на предприятие в радиусе сотни
миль, но которые остаются прикованными к текстильной
промышленности, где в основном используется
неквалифицированный и низкооплачиваемый труд и которая
подвержена длительным депрессиям и безработице, а также
конкуренции со стороны новых предприятий Крайнего
Юга. Помимо вспомогательных работ, негры или мало или
совсем не используются на текстильных предприятиях Юга,
а постоянная угроза привлечения труда негров ловко
используется фабричной администрацией, когда профсоюзы
начинают организованные выступления 4. Как результат,
4 Об этом особенно ярко свидетельствует провал «Операции Дикси»,
широко разрекламированного, но плохо организованного выступления
367

рабочие текстильных предприятий вокруг Гринвилла, как
и в других районах Юга, остаются в большинстве за
пределами профсоюза. До недавнего времени большинство
рабочих-текстильщиков жили в фабричных поселках,
пользуясь почти на кабальных условиях долгосрочным кредитом
в фабричных лавках. Эти поселки, как и сами фабрики,
воздвигались вне черты города с целью избежать городских
налогов. Однако со времени второй мировой войны
фабричные поселки начали исчезать, так как фабрики стали
продавать фабричные дома ремесленникам,
рабочим-станочникам и др.
Фабричные школы вначале были довольно бедны,
поскольку существовавшая система районных школ до 20-х
годов нынешнего столетия получала мало помощи от
государства 5. Около 1920 года, когда население фабричной зоны
достигло примерно двадцати тысяч, то есть почти
сравнялось с населением самого города, администрация
различных предприятий объединила усилия для создания единого
и изолированного школьного района, предназначенного
преимущественно для детей фабричных рабочих. Эта
система не зависела от школьной системы самого города,
которая обеспечивала квалифицированное традиционное
образование для местного белого населения и особое, более
примитивное — для негров. Экономические и социальные
барьеры, выросшие между фабричным районом и городом, были
настолько высоки, что люди совершенно серьезно говорили
о том, что Гринвилл — это сообщество трех рас: белой,
негритянской и текстильно-фабричной. Недоверие между
фабричными рабочими и горожанами было таким же, как
между каждой из этих групп и неграми, и это недоверие
постоянно использовали демагоги низкого пошиба. Среди
негров, разумеется, также имелись конкурирующие
группы, но о них местные белые ничего не знали.
профсоюза текстильщиков, СЮ, после второй мировой войны. За эту
справку я приношу благодарность Эрлу Тейлору, тогдашнему члену
правления профсоюза текстильщиков Гринвилла.
5 В этой связи следует вспомнить, что до Конституции
Реконструкции 1868 г. в Южной Каролине никаких законопроектов по бесплатному
государственному образованию не было. Не удивительно, что в случаях
гораздо более поздних законопроектов по государственному обучению,
чем, скажем, в старой Северо-Западной территории, некоторые
апологеты так называемого «Южного образа жизни» постоянно высказывались
за отказ от системы государственных бесплатных школ, выдвигая
это в качестве альтернативы интеграции.
368

Речь негров, как и речь образованных белых горожан,
утратила ретрофлексное поствокальное /-r/; в речи белых
из сельской местности, текстильных рабочих, жителей
горных районов ретрофлексный характер [r] обычно
сохраняется. Для речи образованных людей, как правило,
характерным было [rait], но [ra*d]; для речи необразованных
людей типично [rat]. Таким образом, nice white rice «чудный
белый рис» стал показателем социальной принадлежности.
Для речи негров, жителей горных районов и
необразованных сельских жителей более типично было произношение
[na*s hwa*t ras], в то время как немногие белые с чарлстон-
скими или восточновиргинскими связями (или
претензиями) произносили [nais hwait rais]. Очень немногие из
говорящих с чарлстонским или виргинским акцентом (главным
образом женщины) подчеркивали так называемое «широкое
а» в таких словах, как half «половина», past «прошлый» и
dance «танец». Это произношение не пользовалось престижем
и часто служило мишенью грубых шуток. Чарлстонская
интонация и характер гласных, еще терпимые у пожилых
и уважаемых сограждан, жестоко высмеивались у
молодых. Простонародные глагольные формы были общими для
всех уровней речи во всех стилях, за исключением сугубо
официальных ситуаций среди наиболее образованной части
населения. На образованного человека, который избегал
в обычной речи с себе равными употреблять ain't (=aren't),
смотрели с подозрением, как на человека, пытающегося
скрыть свое темное прошлое. Местные и областные
лексические единицы в повседневной речи были в порядке вещей;
ребенок мог читать о Бурундучихе (chipmunk) — няне
Джейн из рассказов дяди Уиггли, не отождествляя ее с
бурундучихой (ground squirrel), живущей в городском парке.
Чикаго: Макромир
Кажется, что от этого микромира до макромира Чикаго —
дистанция огромного размера. Однако и в Чикаго мы можем
проследить влияние исторических предпосылок на
источники местного типа речи и взаимозависимости между этим
типом и общественным укладом.
Северный Иллинойс, так же как северная Индиана,
южный Мичиган и юго-восточный Висконсин,
первоначально заселялся из горного северного диалектального
района, с запада Новой Англии, через север штата Нью-
369

Йорк. Во многих небольших городах в окрестностях
Чикаго в семьях старых поселенцев обнаруживаются языковые
черты Новой Англии, такие, например, как центрирующие
дифтонги [au] и [э*] в словах down «вниз» и ride «ехать
верхом» или [и] в словах spoon «ложка» и soon «скоро». Но в
Чикаго с самого начала сложилась более многоязычная
ситуация. Город был основан в то время, когда благодаря
каналу Эри центр американского континента сделался легко
доступным для политических беженцев и экономических
переселенцев из Западной Европы. С приходом ирландцев
появилась надежная рабочая сила для строительства
железных дорог и сложилась традиция постоянного интереса
к актуальным политическим проблемам; немцы внесли свой
вклад в пивоварение, просвещение, искусство, музыку и
финансы. Почти тотчас же Чикаго превратился в магнит
для молодежи из южных сельскохозяйственных районов
Иллинойса и Индианы, то есть для жителей средних
районов, речь которых восходит к типу, характерному для
западной Пенсильвании. К концу XIX столетия население
Чикаго выросло за счет массовой крестьянской иммиграции
из Южной и Восточной Европы. Это были крепкие спины
и, по-видимому, слабые головы, опираясь на которые
можно было создать мощную сталелитейную промышленность
в Чикаго. Когда эта иммиграция прекратилась во время
первой мировой войны, новые источники рабочей силы
стали искать среди негров Юга. Приток негров
увеличивался до тех пор, пока Чикаго не превратился, пожалуй,
в самый крупный негритянский город в мире. Позже к
неграм присоединились латиноамериканцы (мексиканцы,
кубинцы, пуэрториканцы) и, наконец, белые крестьяне из
Южных Аппалачей. Частично благодаря давлению со
стороны увеличивающегося цветного населения, частично
благодаря легкому кредиту и возможности скорого
продвижения по службе белое население Чикаго, как и других
городов, выплеснулось за пределы города, и многие
пригороды, по крайней мере неофициально, образуют
целостные в социально-экономическом (а иногда и в этническом
или религиозном отношении) группы 6.
В Чикаго, как и в большинстве крупных городов,
развитие социальных диалектов явилось побочным продуктом
6 О социально-экономическом делении пригородов Чикаго см.
Педерсон 1964.
370

процесса, который можно назвать «дифференциальной
аккультурацией», то есть разницей в способах и скорости,
с которой представители отдельных социальных групп
развивают в себе способность жить рядом друг с другом как
индивидуумы, лишенные специфических черт,
характеризующих ту или иную группу. Развитию этой тенденции
способствует традиционный американский принцип личного
достоинства и веры в то, что каждому человеку надо
позволить самому творить свою судьбу, насколько это
позволяют ему его способности и везение. Напротив, этому
препятствует стремление людей сбиваться в стадо в
соответствии со своим происхождением и общими связями — будь
то филиппинцы, ортодоксальные евреи, ирландцы,
страстные поклонники джаза («хипстеры») или преподаватели
колледжа — тенденция, с одной стороны, поддерживаемая
теми, кто хочет удержать это стадо от распада, а с другой
стороны, стремлением группы не допустить к себе
подозрительного чужака. В самом начале прошлого века
пенсильванцы и выходцы из южных штатов благодаря
происходившей в их краях на протяжении жизни нескольких
поколений американизации довольно быстро смешались с отнюдь
не наиболее здоровыми и наиболее полно осознающими свою
генеалогию северянами. Наиболее трудной аккультурация
была для кланово обособленных ирландцев, немцев и
скандинавов 7. Ирландцы были обычно католиками, скандинавы
говорили на иностранном языке, многие немцы страдали
и тем и другим, и все три группы, лишь недавно порвав со
своей родной культурой, продолжали сохранять многие
свои обычаи. Тем не менее, будучи выходцами из
северозападной Европы, все эти три группы имели достаточно
общего с «американцами-старожилами», что облегчало им
своего рода симбиотическую ассимиляцию, хотя всем этим
группам ранних иммигрантов пришлось нелегко во время
истерических приступов ксенофобии 1917—1919 и
последующих годов 8. В целом им удалось стать членами общины,
7 Очевидно, что кланово обособленными являются только
аутсайдеры; те, кто входит в группы, являются просто тесно сплоченными.
8 Поскольку немцы составляли наиболее многочисленную из
иноязычных групп и в культурной жизни сообщества занимали высокое
положение, почти невозможно себе представить ущерб, нанесенный
в результате этой «охоты за ведьмами» преподаванию языка и
литературы, а также положению ученых. Прекращение исследований и
преподавания германистики в Техасском университете как
патриотический жест — лишь одна из многих подобных акций.
371

в то же время сохраняя свои культурные организации,
газеты и даже школы с обучением на родном языке.
Позднее прибывшие иммигранты из Южной и
Восточной Европы страдали двумя недостатками: они говорили
на иностранном языке и были католиками. Кроме того,
в большинстве своем это были неграмотные крестьяне,
которые, в отличие от немцев и скандинавов, были не
слишком тесно связаны с культурной традицией своей родины 9.
Все эти группы оказались в центре сложного
параллелограмма сил. Пытаясь помочь их акклиматизации и
воспрепятствовать распаду традиционного религиозного единства,
католические власти способствовали созданию «этнических
приходов», предназначенных для отдельных национальных
или языковых групп. Независимо от того, послужил или
нет этот институт выполнению своей непосредственной
задачи, побочным продуктом его деятельности было
дальнейшее отождествление иностранцев с католиками, отделение
новых групп от американских протестантов, от «местных
католиков» (главных образом ирландского и немецкого
происхождения) и этих групп друг от друга, а также
укрепление роли этнических блоков в сфере местной
политики10. Блоки продолжают существовать. Однако общей
тенденцией, характерной для чикагцев (как и для кливленд-
цев) — выходцев из Южной и Восточной Европы, является
стремление уже в первом рожденном в Америке
поколении порвать с языком и культурой своих предков.
Примечательное исключение составляют евреи с их привержен-
9 Парадоксально, но одна из наиболее успешных адаптации
национальных культурных традиций к условиям американской
обстановки — адаптация южноитальянских иммигрантов Чикаго к
общественным требованиям в период сухого закона — привела к осуждению
группы в целом, независимо от того, участвовали активно ее члены
в осуществлении профсоюзного варианта авантюристического
капитализма или нет.
10 В рукописном варианте своей работы «Language Loyalties in the
United States» Дж. Фишман выступает с неоднократными нападками
на проирландскую американскую иерархию в католической церкви
за то, что она расхолаживала предшествующее поколение в отношении
идеи этнических приходов. Наоборот, монсиньор Джон Л. О'Брайен,
организатор приходского обучения в чарлстонской епархии (ныне
покойный) высказывал мнение (основанное на опыте его собственной
общины в Пенсильвании), что этнические приходы тормозили развитие
подлинно католической церкви в Соединенных Штатах. В конце концов
ирландцы признали, что их этническая изоляция — одно из главных
препятствий к их полноценному участию в жизни американского
обществ!.
372

ностью к синагоге, к той субкультуре, центром которой
она является, и к семье, как одной из основ религиозной
и культурной жизни. Однако представитель любой из этих
новых иммигрантских групп может отказаться — в той
степени, в какой он этого пожелает,— от специфических черт
своей этнической группы и быть относительно незаметным
на фоне других этнических групп, ранее поселившихся в
данном поселке, квартале или многоквартирном доме.
В противоположность этим двум группам иммигрантов
из Европы американские негры Чикаго являются
коренными носителями американского английского, живущими
в Северной Америке в среднем по крайней мере пять
поколений (ср. Mакдэвид 1951). Они мало что сохранили
от своей потомственной африканской культуры, хотя,
несомненно, больше, чем обычно склонны признавать белые
американцы. Первые негритянские жители Чикаго могли
селиться индивидуально, независимо от того, были ли они
свободными людьми, вольноотпущенниками или беглыми
рабами — до Гражданской войны или свободными
переселенцами — после нее. Кроме того, многие из самых
первых негритянских иммигрантов были искусными
ремесленниками, которые надеялись найти свое место в растущей
экономике и, получив некоторое образование, сгладить
шероховатости своего диалекта. Однако, даже будучи
независимым поселенцем, негр гораздо больше выделялся среди
окружающих, чем любой из ранее переселившихся белых,
а многие негры были травмированы рабством и массовой
дискриминацией. С массовым переселением негров начали
действовать другие силы. Начиная с 1915 года среди
приезжих в основном преобладали негры-крестьяне, до некоторой
степени уже знакомые с городской жизнью, но почти
никогда активно не участвующие в господствующей культуре.
Их собственные американские культурные традиции,
начиная с гастрономических и кончая религиозными, часто резко
отличались от традиций среднего класса Чикаго. Их речь
(хотя это тоже американский английский) также резко
отличалась от речи их новых соседей. Даже у образованного
миссисипца система гласных разительно отличается от
системы, типичной для Чикаго. Необразованному негру с
Миссисипи приходилось довольствоваться скудным
багажом знаний, который могло дать обучение в условиях
южной традиции обособленных и неравноправных школ, где
на его долю выпадала худшая часть. Его грамматика отли-
373

чалась от грамматики культурного человека его района
гораздо больше, чем грамматика любого северного
нестандартного диалекта отличается от местного стандарта белых.
Кроме того, легкое обнаружение негра-иммигранта
вызывало открытое или молчаливое давление, усиливающее
тенденцию жить рядом с себе подобными,— обстоятельство,
которое способствовало усилению языковых и
культурных особенностей, чуждых господствующему типу
местного диалекта. Наконец, вытеснение неквалифицированного
труда в результате автоматизации затронуло негров —
в целом менее образованную и менее квалифицированную
категорию — в большей степени, чем другие группы
населения.
Политическим боссам Чикаго и других
североамериканских городов стал являться грозный призрак постоянно
безработного негритянского пролетариата, лишенного
возможности получить равное с белыми образование и
соответственно работу при постоянно углубляющемся разрыве и
в области владения языком.
Что касается латиноамериканцев, то следует сказать,
что к проблеме внешних признаков, которая часто
возникает и у них, как у негров, прибавляются еще и языковые
препятствия. Если говорить о вытесненных южных
жителях гор, то часто можно видеть, что они в меньшей степени
подвержены воздействию городской культуры, чем негры
или латиноамериканцы. Однако их внешний облик
облегчает для их детей пересадку на городскую почву, если они
просто в состоянии выжить.
Так какое же влияние оказывает этот тигель, где
плавится столько языков, на речевую физиономию собственно
Чикаго? И каково его практическое значение — коль скоро
я имею честь преподавать английский язык и заниматься
проблематикой социальных диалектов — для школы?
Прежде всего, в результате перемешивания в течение
жизни четырех поколений переселенцев с севера
внутренней части страны, из средней полосы и ирландцев, а также
постепенной ассимиляции потомков иммигрантов из
континентальной Европы речь собственно города стала
отличной от речи прилегавших районов. Жители пригородов
называют Чикаго /Sikâgo/, мясника — /hagz/ и страдают
от весенней /fag/ («слабость, усталость»); для большинства
горожан название города — /Sikogo/, прежнее /hog/
«мясник» заменено более мягким сэндберговским /fog/. Для чи-
374

кагцев слова prairie «прерия», gangway «проход» и clout
«затрещина» имеют совсем иные коннотации, чем во
внутренних районах страны11. Почти что ничего не сохранилось
в Чикаго от таких специфически северных форм, как [ai]
и [эи] в словах типа high «высокий» и how «как», [и] в spoon
«ложка» и soon «скоро», или /éje/ — разговорная форма
выражения согласия. Уже второе поколение ирландцев,
вольно или невольно, в основном утратило свой
провинциальный акцент; произношение вроде /оЫге/ в о'Наге
Field (название аэропорта в Чикаго) имеет скорее
социальные, нежели этнические причины 12.
У представителей старшего поколения иммигрантов из
других стран обнаруживаются спорадические черты их
старого языка, такие, как отсутствие различия некоторых
согласных (/t/ и /0/, /d/ и /9/), которое является нормой
для стандартного английского. Среди образованной части
более молодого поколения выделяются еврейские
информанты, и не только своей традиционной
американо-еврейской лексикой, начиная с bar mitzvah и blintz и кончая
tsorris и yentz, но и дентализацией и аффрикатизацией
согласных /t, d, n, s, z, r, 1/. Первые из вышеупомянутых черт
получили распространение в других группах населения,
последняя — нет. Так называемый скандинавский акцент
английского языка встречается редко, даже среди
информантов скандинавского происхождения; он не был
подхвачен другими группами, как это имеет место в Миннеаполисе.
Негры, родившиеся в Чикаго до 1900 года, меньше
отличаются от своих белых современников, чем эти последние
различаются между собой, что свидетельствует о подлинно
совместных формах их жизни в прошлом. Однако у негров-
чикагцев моложе пятидесяти лет наблюдается ряд
особенностей южного и центральноюжного произношения, в
частности постоянное произношение /sikâgo/ на чужеземный
манер, частое использование /griz/ «засаливать» и /grizi/
11 Источником этих данных служит в основном диссертация Пе-
дерсона, а также его неопубликованные работы по лексике.
12 Произношение /оЫгэ/, определенно нестандартное для Чикаго,
является, однако, совершенно нормальным для мэра Ричарда Дж. Дейли,
может быть самого влиятельного из муниципальных деятелей
Соединенных Штатов. Для жителей города Чикаго prairie означает пустующий
участок, gangway — проход между двумя многоэтажными домами, а
clout — политическое влияние.
375

«сальный» в качестве глагола и прилагательного 13, частая
утрата поствокального /г/ в словах barn «сарай», beard
«борода» и т. п., противопоставление horse «лошадь» и
hoarse «хриплый» и сравнительно большая долгота ударяемых
гласных. Такие экстралингвистические особенности речи,
как больший перепад между самой высокой и самой низкой
высотой тона или между самым сильным и самым слабым
ударением, чем это имеет место на севере внутренней части
страны, или заискивающая дрожь в голосе при разговоре
с предположительно власть имущими, также сохраняются
и опознаются белыми уроженцами Чикаго как характерные
черты негритянской речи. В области грамматики негр —
уроженец Чикаго, который, как правило, вырастает в
условиях нищеты и ограниченных культурных возможностей,
как в письменной, так и в устной речи пользуется формами,
которые с легкостью позволяют судить о его статусе,
характеризуя его с невыгодной стороны.
В основном это относится к формам
общераспространенных глаголов; ср. отсутствие показателя третьего лица ед.
числа настоящего времени -s в he do (вместо does), it make
(вместо makes), старомодные претериты и причастия вроде
holp (вместо helped), появление показателя -s в
неожиданных местах: we says (вместо say), they does (вместо do) или
во множественном числе существительных: two postes/-az/
(вместо two posts). Многие из этих фонетических и
грамматических черт, особенно продление ударяемых гласных, мы
находим и у недавних переселенцев из Аппалачей, у
которых имеются свои паралингвистические феномены,
например сильная назализация, и многие грамматические
особенности, например предложение, начинающееся с used to:
Used to, everybody in these-here hills made their own
liquor «Бывало, все здесь на холмах изготовляли свое
спиртное (варили самогон)». Но поскольку недавно прибывшие
из Аппалачей белые относительно немногочисленны,
поскольку жизнь их не так строго обособлена, как у негров,
и поскольку они не так легко распознаются по своему
физическому типу, специфические особенности их речи не
очень-то закрепляются среди новых поколений и вряд ли
когда-нибудь закрепятся.
13 Grease и greasy исследованы Этвудом (Этвуд 1950), а до этого
Хемплом (Xемпл 1896).
376

Практическое значение для языковой политики
Что касается обучения английскому языку, то прямая
задача американского образования — независимо от того,
всегда ли она признается, а тем более успешно
выполняется,— состоит в том, чтобы каждый учащийся овладел
стандартным английским языком, языком образованных людей
в той мере, чтобы он мог занять положение в обществе,
соответствующее его желаниям, интеллектуальному уровню
и способностям. Это не значит, что каждый должен говорить
языком Генри Джеймса или Уолтера Патера; это значит,
что каждый должен понимать, что определенные слова,
грамматические формы или произношение — справедливо
это или нет — служат как бы штампом, клеймом о
непригодности. Есть у нас в Америке еще одна традиция (которая
опять же не всегда в почете) — это уважение к достоинству
личности и целостности семьи независимо от того,
насколько их поведение отклоняется от норм Мэдисон-авеню и
«лучших домов Филадельфии». Ни одна общеобразовательная
программа не должна быть направлена на насильственный
отрыв индивидуума от его культурной основы, и, если уж он
должен совершить этот отрыв, он должен сделать его с
учетом всех привходящих обстоятельств.
Поэтому мне кажется правильным начинать любую
языковую программу с исследования фактов и, возможно, с
более широкого сбора фактических данных, чем мы до сих пор
привыкли это делать. В самом деле, сбор фактического
материала следует считать постоянной необходимостью,
поскольку культура и язык, а также ценность отдельных
культурных и языковых особенностей будут продолжать
изменяться.
Собранные данные позволят определить, какие слова
и грамматические и фонетические черты типичны для
разных социальных групп общества. Коль скоро эти
объективные социальные характеристики речевых форм будут
установлены, станет возможно сравнение этих форм с
обычным индивидуальным употреблением в данном обществе
как с точки зрения точности определения их субъективной
принадлежности, так и с точки зрения положительных или
отрицательных ассоциаций 14.
14 Методику для оценки таких реакций разработали В. С. и К. Г.
Ларсен как часть «Communication Barriers to the Culturally Deprived»,
Contract No. 2107, Cooperative Research Branch, US Office of Education.
377

Грамматические формы, лексика, особенности
произношения, которые явно характеризуют национальное
меньшинство, поставленное в неблагоприятные условия, и которые
производят неблагоприятный эффект на представителей
господствующей культуры, должны стать постоянной мишенью
начальных школьных программ. Обучение не должно
носить негативного характера, не должно превращаться в
охоту на ошибки, а наоборот, должно вырабатывать навыки
правильной речи.
В тех случаях, когда родной язык учащихся — не
английский или представляет собой разновидность
английского, резко отличающуюся от местных стандартов, очевидно,
желательно проводить обучение стандартному английскому
языку в целом, как иностранному языку, с тем чтобы
пользоваться им в определенных ситуациях, где это вызывается
требованиями культуры. При этих условиях мы смогли бы
подготовить большой контингент лиц, владеющих двумя
языками или вариантами языка, которые могли бы с
легкостью вращаться в двух (и более) различных культурных
сферах. Тому есть яркие примеры. Покойный Юджин
Талмадж из Джорджии был сыном плантатора и членом Phi
Beta Kappa * по окончании университета, но, зная, что
плантаторы и члены Phi Beta Kappa обладают
незначительным числом голосов на всеобщих выборах в этом штате,
он усовершенствовал свое владение местной деревенской
речью, чтобы склонить «войлочные шляпы» к поддержке
его в качестве их представителя. Хью Лонг, наоборот, был,
что называется, «красная шея» (неимущий белый) с севера
Луизианы. Путем самообразования он усовершенствовал
свое знание стандартного английского языка (в тех случаях,
когда хотел им пользоваться) до уровня Лоджей и
Солтонстоллов. И те из нас, кто вырос на Юге, могут привести
массу примеров, когда слуги-негры, интуитивно опираясь
на классическую традицию норм поведения, могли безуко-
Предварительные испытания показали, что в произношении отдельных
слов уроженцы Среднего Запада, принадлежащие к среднему классу,
не могут отличить речь негров от речи белых южан. Очевидно, стереотип
здесь таков: все «южане» приравниваются к «деревенским» и
«некультурным», потому что белый южанин, голос которого давался в записи,
был высокообразованным человеком и никогда не жил в деревне.
* Phi Beta Kappa — национальная почетная организация,
основанная в 1776 году. Члены ее избираются пожизненно из числа
студентов последнего курса колледжей за выдающиеся академические
успехи.— Прим. перев.
378

ризненно разговаривать на народном диалекте с дворовыми
людьми и на изысканном английском языке — с господами.
Путем образования представляется возможным большему
числу людей дать те преимущества, которые меньшинство
приобрело благодаря своим способностям или счастливому
стечению обстоятельств или благодаря тому и другому
вместе.
Когда в английском языке учащегося заметны следы
иностранного акцента, преподаватель, знакомый со
структурой английского произношения, а также, возможно, со
структурой родного языка учащегося 15, должен подойти
к этому явлению системно. Лингвистам и этнографам
излишне объяснять, что эта проблема лежит в сфере
культуры, а не физиологии. Однако очень часто в школах не
понимают, что ребенок, в родном языке которого отсутствует
фонологическое противопоставление /s/ и /z/, представляет
собой совершенно иную проблему, чем ребенок с «волчьей
пастью».
Уроки английского языка как иностранного должны
проводиться под компетентным руководством на высоком
профессиональном уровне со знанием современных
методов и приемов обучения и учебных пособий 16. Если
имеется много детей, для которых английский язык не является
родным, для них с самого начала должны быть специальные
программы по английскому языку. Обучение чтению на
английском языке может быть отложено до того времени,
когда у учащихся сложатся навыки устной речи,
восприятия речи на слух; вместо этого может быть предложено
обучение чтению на родном языке. Возможно, что
латиноамериканский ребенок к четвертому классу окажется на
два года впереди своего английского одноклассника в его
программе чтения по-английски, читая по-испански, и
затем сможет более быстро переходить от фазы к фазе,
обучаясь читать по-английски, чем если бы его обучали
чтению до того, как он научился говорить или понимать. Здесь,
15 Серия контрастивных работ по английскому и некоторым другим
языкам печатается издательством Чикагского университета.
16 Проблема подготовки учебных пособий для Специальных групп
требует длительной экспериментальной работы и сотрудничества между
преподавателями различных дисциплин. Нужды учащихся начальных
школ в городских районах удовлетворяются еще очень плохо, а ведь
любая специальная группа требует особого внимания к себе в связи
с особенностями процесса обучения.
379

однако, построение программы усложняется и особенно
усиливается необходимость сотрудничества между
преподавателями различных предметов.
Очевидной трудностью при создании специальных
программ по чтению на родном языке — может быть, в конечном
счете, более важной, чем отсутствие опытных
преподавателей или администраторов, наделенных богатым
воображением,— является пугало «сегрегации». Но ведь существует
же у нас традиция создавать специальные программы для
детей, страдающих физическими недостатками: слепых,
глухих, парализованных. Было бы столь же гуманно
обеспечить специальные программы для детей, страдающих
культурными дефектами (иностранный язык или резко
отклоняющаяся от нормы разновидность английского языка),
которые можно ликвидировать при помощи разумного
диагноза и целенаправленного обучения. Однако никакие
разговоры не могут вернуть зрение слепому. Кроме того,
существует большая разница между подлинным объединением и
простым физическим соседством. Чем раньше в школе будет
принята рациональная языковая программа, тем скорее
учащиеся смогут выступать на равных, независимо от
расового или этнического фона. Это единственная ситуация,
при которой можно говорить о достижении подлинной
интеграции.
Из осознания необходимости специальных программ для
разрешения проблемы социальных диалектов для учебных
планов естественно вытекает два следствия. Во-первых,
самыми «культурно обездоленными» будут те дети, чьи
отцы и деды, пройдя огонь, воды и медные трубы, оторвались
от своей собственной культуры и воспринимают любую
чужую культуру как низшую. Насколько это позволяют
рамки школьной системы, в начальных программах должно
найтись место для изучения широкого круга языков, и не
только таких, «с налетом снобизма», как французский,
немецкий, итальянский, испанский, а теперь и русский, но
и таких малоизвестных языков, как хорватский,
венгерский, литовский и украинский. Для создания такой
программы требуется не только определенное культурное чутье,
но и умение правильно распределить учебное время.
Затраты на это не будут слишком высоки, зато велик
потенциальный выигрыш в самоуважении.
Вторым следствием, которое гораздо легче получить и
которое, мне кажется, гораздо важнее, является более глу-
380

бокое понимание значения диалектальных расхождений.
Слишком многие учащиеся, родители и преподаватели
шарахаются от чуждых им разновидностей английского
языка как от чумы. Они считают, что любой диалект, отличный
от их собственного, является уже в силу самого этого факта
низшим. В Детройте, например, даже студенты проходят
профилактические коррективные курсы, если их родным
произношением является оклахомское. Но, если честно
взглянуть на проблему социальных диалектов, можно
будет понять, что различия возникают не из-за умственной или
моральной неполноценности, а из-за различий в
культурном опыте и что даже наиболее отклоняющийся от нормы
диалект, как бы мало он ни подходил для общения между
образованными представителями среднего класса, имеет
свои собственные достоинства и обаяние. При таком
подходе социальные диалекты, существующие в крупных
городах, становятся не недостатком, а достоинством,
положительным вкладом в воспитание наших учащихся в духе
понимания разнообразия жизненных условий и жизненного
опыта.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Дрейк 1961: J. A. Drake. The effect of urbanization on
regional vocabulary. «American Speech», 36, 1961, 17—33.
Курат и P. Макдэвид 1961: H. Kurath and R. I.
McDavid, Jr. The Pronunciation of English in the Altantic States. Ann
Arbor, University of Michigan Press, 1961.
Макдэвид 1951: R. I. McDavid, Jr. and V.
MсDavid. The relationship of the speech of American Negroes to the
speech of Whites. «American Speech», 26, 1951, 3—17.
Педерсон 1964: L. Pederson. The Pronunciation of
English in Chicago: Consonants and Vowels. Dissertation, University
of Chicago, 1964.
Фрэнсис 1958: W. N. Francis. The Structure of American
English. New York, Ronald Press, 1958.
Xemп 1896: G. Hempl. Grease and greasy. «Dialect Notes»,
1, 1896, 438—444.
Эtвуд 1950: E. В. Atwood. Grease and greasy — a study
of geographical variation. «University of Texas Studies in English»,
29, 1950, 249-260.
381

Ф. К. Бок
СТРУКТУРА ОБЩЕСТВА И СТРУКТУРА ЯЗЫКА*
Поиски убедительных аналогий между структурой
языка и структурой других аспектов культуры занимают
значительное место в современных антропологических
исследованиях. Ученых, обращавшихся последнее время к этой
проблематике, можно, пожалуй, разделить на две большие
группы. К первой относятся последователи Уорфа,
которые самыми разнообразными способами пытаются
обнаружить соответствия (congruencies) между языком какого-
либо конкретного социума и его культурными ценностями,
системой восприятия и практическим поведением. Вторая
группа — это ученые типа Пайка, стремящиеся
сформулировать общую теорию человеческого поведения. В рамках
этой теории язык является лишь одним из изучаемых
специфических объектов, несмотря на то, что ему принадлежит
центральное место (Пайк 1954—1960).
Настоящая работа была осуществлена в рамках этого
последнего направления. Я проведу несколько аналогий
между структурой языка и структурой общества. Аналогии
эти в другой моей работе послужили основой для
дескриптивного описания структурных единиц общества и
выяснения отношения между этими единицами х.
Philip К. Bock. Social structure and language structure. In
«Readings in the Sociology of Language», J. A. Fishman (ed.), The
Hague —Paris, 1968.
* Первая часть настоящей работы была прочитана на годичном
собрании Американской ассоциации антропологов в Сан-Франциско в
ноябре 1963 г. Автор считает своим долгом выразить признательность
за помощь и поддержку К. Л. Пайку, Д. X. Хаймсу и покойному Клайду
Клакхону.
1 Бок 1962 (стр. 154—249). С этнографическими и этноисториче-
скими разделами моей диссертации можно ознакомиться в №213
Бюллетеня Национального музея в Канаде (Оттава, Канада, 1966).
382

Основой такого подхода является убеждение, что все
языковые формы (морфемы, синтаксические и
морфологические структуры и т. п.) составляют подкласс более общей
категории — категории культурных форм. Следуя
определению Редфилда, согласно которому культура есть
«традиционная общность понимания (understandings),
реализующаяся в действии и артефакте — его материальном
результате» (Редфилд 1941, 132), я предлагаю понимать под
культурной формой следующее. Культурная форма — это
набор взаимосвязанных и частично произвольных ожиданий,
пониманий, верований и соглашений, разделяемых
членами социальной группы, который, как это можно
показать, воздействует или воздействовал на поведение
некоторых членов данной группы (Бок 1962, 15).
Языковые формы — это культурные формы par
excellence, поскольку в целом между членами языкового сообщества
существует очень высокая степень согласия в определении
свойств и потенциальном распределении известных данной
группе фонем, морфем, тагмем и т. д. Такие частично
произвольные понимания и ожидания воздействуют вполне
предсказуемым и определимым образом на языковое
поведение членов коллектива, оставаясь, как правило, в
области под- или надсознания. Регулярность этого «влияния»
настолько велика, что лингвист может построить описание
языковой структуры на базе довольно ограниченного
количества наблюдений.
Адекватное описание структуры какого-либо языка —
это представленное в терминах оппозиций определение
конечного числа языковых форм и строгое фиксирование
потенциальных возможностей комбинации их в речи 2. Я
полагаю, что сходным образом могут быть описаны (причем
описаны систематически и экономно) единицы и отношения
других культурных форм, функционирующих иначе, чем
речевое поведение. Для описания такого рода я бы
предложил ввести по меньшей мере три типа единиц, а именно:
I. Социальные роли (и классы ролей). II. Отрезки (и изме-
2 Это минимальное требование для адекватного описания
некоторого корпуса данных. В принципе я принимаю еще одно требование:
чтобы описание было порождающим; однако нет никакой необходимости
отягощать настоящую работу тем, что неизбежно сделало бы ее слишком
специальной в плане программирования.
383

рения) социального времени. III. Участки (и измерения)
социального пространства.
Подобно языковым формам социальные роли также
образуют некий подкласс культурных форм. Каждая роль
состоит из ожиданий относительно поведения классов
индивидов, иначе именуемых «исполнителями» («actors»). Эти
поведенческие ожидания (частично произвольные и
связанные между собой), формирующие данную социальную роль,
называются атрибутами этой роли (Брунер и др.
1956, 25—49). Один или несколько таких атрибутов
являются «критериальными» (там же, стр. 30), или
«опорными» (Надель 1957, 32), в том смысле, что они
определяют право исполнителей нести функции данной роли.
Другие атрибуты, связанные с ними или являющиеся их
результатом, могут рассматриваться как свободные или
связанные поведенческие варианты. И наконец, в
соответствии с присущими им атрибутами и/или их заменяемостью
в некотором окружении социальные роли могут
группироваться в классы ролей.
При таком подходе языковым аналогом социальной роли
будет морфема со своими свободными и связанными
алломорфами и вхождением в дистрибуционные классы морфем.
Попытаемся теперь исследовать внутреннюю структуру и
внешнюю дистрибуцию этих двух аналогичных единиц.
По мнению Брауна (см. Брунер и др. 1956, 263—
264), морфемы являются содержательными категориями,
а фонемы — их атрибутами; именно неповторимость
отбора и упорядочения этих атрибутов (которые на другом
уровне анализа сами являются категориями) определяет
каждую морфему. Любая языковая система предписывает одни
способы упорядочения и запрещает другие. Как считает
большинство лингвистов, фонемы-атрибуты сами по себе
не имеют значения, они приобретают его только в некоторых
традиционных сочетаниях.
Сходство этих свойств языковых единиц и внутренней
структуры социальных ролей на первый взгляд не столь
очевидно. И все же я попытаюсь продемонстрировать
полезность такой аналогии. Прежде всего, поведенческие
атрибуты — как абстрактные (например, легкая шуточка,
осуществление юридической власти), так и конкретные
(обращение к слушателям, приготовление пищи) — могут
относиться к нескольким ролям в рамках данной культуры;
некоторые же из этих атрибутов могут выходить за рамки
384

одной культуры. Поэтому именно дистинктивный отбор
И упорядочение таких атрибутов делает возможным
идентификацию какой-либо роли внутри конкретной культуры в
терминах теории оппозиций. При структурном подходе
манифестацию одного какого-либо поведенческого атрибута
можно рассматривать как не имеющую значения — она
становится значимой только в сочетании с другими атрибутами,
квалифицируя некоторую социальную роль. Все это
аналогично тому, как фонемы, сами значения не имеющие,
делают высказывания отличными друг от друга.
Однако спецификация атрибутов, составляющих
внутреннюю структуру роли (или морфемы), есть только одна
сторона анализа. Не менее важно установить
потенциальную внешнюю дистрибуцию этих единиц.
Внешняя дистрибуция социальной роли определяется
в первую очередь ее отношением к другим социальным
ролям, то есть возможностями их сочетаемости. Мёртон в
своих работах о «наборе ролей» (role-set) рассматривал эту
проблему с несколько иной точки зрения. Он употребляет
этот термин для обозначения «того комплекса ролевых
отношений, в который личности вовлекаются лишь в силу того,
что они имеют определенный социальный статус»
(Mёртон 1957, ПО). Он подчеркивает, что с каждым
социальным статусом связана «не одна, а целое множество ролей»,
так что, например, «статус школьного учителя в США имеет
свой отличительный набор ролей, включающий учеников,
коллег, директора школы и инспектора, отдел народного
образования, профессиональные ассоциации и порой даже
местные благотворительные организации» (Мёртон 1957,
110—111).
Центральным пунктом теоретических интересов
Мёртона в этой области является «функциональная проблема
формирования компонентов многочисленных наборов
ролей... так что создается определенная степень социальной
регулярности», и носители социального статуса не
подвергаются опасности «крайнего конфликта в их наборах
ролей» (там же, стр. 111). Мёртон анализирует и
некоторые социальные механизмы, которые формируют эти наборы
ролей, смягчая воздействие разного рода ожиданий на
носителя статуса. И все же остается несомненным, что,
поскольку в соответствующий набор ролей входит много
разных членов, с ролью «учителя» действительно связываются
принципиально различные поведенческие ожидания. Обла-
13 ль 641
385

дая разной возможностью воплощения, атрибуты всякой
роли могут меняться в зависимости от других ролей, с
которыми они сочетаются и которые могут обусловить
сущность этих атрибутов. Точно так же фонемный облик
морфемы определяется ее встречаемостью с другими
дистрибутивными классами морфем.
Итак, мы можем сформулировать следующий общий
принцип: для всякого алломорфа или варианта роли
поведенческая манифестация определяется его внешней
дистрибуцией. Таким образом, оказывается, что та общая
форма, которая перечисляет варианты роли «учитель»,
допустимые в сочетании с разными членами соответствующего
набора ролей, совпадает с общей формой описания
алломорфов, ну, скажем, английской морфемы множественного
числа [-S] в их комбинации с разными фонологическими и
морфологическими классами именных основ (см. табл. 1).
Таблица 1. Изоморфизм двух структурных описаний
Роль А «учитель»
вариант ах в комбинации с
В «ученик»
вариант а2 в комбинации с
С «коллега»
вариант а3 в комбинации с
D «директор»
и т. д.
Морфема [-S] «мн. ч.».
/-s/ в комбинации с классом
I именных основ
/-Z/ в комбинации с классом
II именных основ
/-az/ в комбинации с классом
III именных основ
и т. д.
Из табл. 1 видно, что в состав социальной роли входит
несколько различных субнаборов поведенческих ожиданий
(варианты а1э а2, а3... а„); какой именно из них реализуется,
зависит (частично) от того, с какой ролью в своем наборе
ролей (В, С ... J) он комбинируется. Вновь обращаясь к
идеям теоретической лингвистики, мы можем сказать, что
эти варианты, при том условии, что они никогда не
встречаются в одном и том же окружении (то есть не входят в
отношения с одним и тем же элементом из набора ролей),
находятся в отношении дополнительной дистрибуции. Таким
образом, мы можем считать их связанными вариантами
одной и той же структурной единицы — это аллороли одной
ролемы.
В том случае, если никак не удастся найти среди фактов
соответствующего окружения причины, обусловившие то
386

или иное употребление различных вариантов роли, эти
варианты можно считать находящимися в отношении
свободного варьирования. При этом, однако, мы не можем не
учитывать того обстоятельства, что факторами, которые
влияют на манифестацию ролей, могут быть не только
другие роли. И именно в связи с этим мы должны кратко
охарактеризовать понятия социального пространства и
социального времени.
Социальное пространство и социальное время
Осуществление всякой социальной роли связано с
определением некоторой ситуации, а эта ситуация включает
в себя упорядоченное множество поведенческих
ожиданий — то, что Гофман назвал «планом последующей
совместной деятельности» (Гофман 1959, 12—13). Я
полагаю, что повторяющиеся социальные ситуации являются
сами по себе культурными формами,имеющими определенную
дистрибуцию в социальном пространстве и в социальном
времени. Я уже определял ситуацию как «культурную
форму, состоящую в первую очередь из элементов
взаимопониманий относительно размещения и распределения других
культурных форм» (Бок 1962, 158). Иными словами,
ситуация (как единица социальной структуры)
рассматривается нами как своего рода четырехмерная карта, внутри
которой помещены социальные роли. Например, сказать,
что какая-то часть здания — классная комната, значит
иметь в виду следующее: ожидается, что в течение
некоторого социально определенного отрезка времени («учебное
время») внутри этого пространства будет происходить
манифестация социальных ролей «учитель» и «ученик». Таким
образом, манифестация социальных ролей (и других
культурных форм) может быть также обусловлена единицами
пространства и времени, в свою очередь определенными
социально.
При более внимательном рассмотрении оказывается, что
«класс» (или любая другая социальная ситуация) обладает
специфической внутренней структурой, определяемой в
терминах социального пространства и социального времени,
при этом ожидания варьируются в зависимости от подвидов
классной комнаты и субпериодов классного времени. С
другой стороны, взятый как целостная ситуация, «класс» обла-
13*
387

дает внешней дистрибуцией, распределяясь по параметрам
социального времени (учебная неделя или семестр) и
социального пространства (школьное здание или
университетский городок) совершенно так же, как социальные роли
распределяются по классам ролей.
Таким образом, получается, что если манифестация роли
влечет за собой ситуацию, а ситуация включает в себя набор
ролей, то мы имеем дело с определенным типом
коррелятивных отношений между некоторой функциональной
«ячейкой» («slot») и классом ее «заполнителей» — явление,
сходное с той единицей грамматической структуры, которую
Пайк называет «тагмемой» (Пайк 1960, 121—122).
Грамматические описания, использующие понятие тагмемы,
стремятся — как и большинство дескриптивистских
описаний фонологии и морфологии — быть линейными по
форме, а именно они представляют собой обязательное или
факультативное размещение тагмем в рамках
словосочетания, предложения или фразы, оформленное в виде
нескольких формул, изоморфных временной последовательности
этих единиц в речи (ср. Элсон и Пиккет 1962).
Описания же социальной структуры должны относиться
не только к линейным или циклическим
последовательностям отношений между социальными ролями, но и к
отношениям несукцессивным, или, шире,— пространственным.
Таким образом, основная дескриптивная модель (см.
табл. 2), являющаяся результатом такого подхода, устанав-
Таблица 2. Дескриптивная модель
Ситуация} «класс»
Пространство!
классная комната
Время! «занятие»
Роли:
4- учитель -+-
+ ученик +
± практикант ±
+ обозначает обязательное присутствие
± обозначает факультативное присутствие
ливает обязательное или факультативное воплощение
социальных ролей (и их вариантов) внутри некоторой
матрицы ситуаций, ограниченной отрезком социального времени
и сферой социального пространства. Такую матрицу ситуа-
388

ций мы можем рассматривать либо с точки зрения ее
внутренней структуры, подробным образом разбирая все
значащие детали, либо с точки зрения ее внешней дистрибуции,
связывая входящие в нее социальные роли, временные
отрезки и сферы пространства с более широкими классами и
единицами. При таком подходе могут быть предложены
весьма экономичные методы описания структурного отношения
данной ситуации (рассматриваемой как целое) к другим
ситуациям, возникающим регулярно.
Пример структурного описания
Проиллюстрировать практическое применение
предложенных выше методов структурного описания можно на
примере одной типичной ситуации жизни индейской
резервации Северной Америки («Micmac Indian Reserve»),
изученной мной в 1961 г.3 Несомненно, что всякое
структурное описание какой бы то ни было ситуации, имеющей место
в реальном человеческом общении, должно соотноситься
с описаниями других ситуаций; в силу этого используемая
мною система записи должна облегчить возникающие
встречные ссылки. Элементы такой записи приводятся в табл. 3.
Таблица 3. Система записи, применяемая для данного структурного
описания
Прописные буквы (С, Т, Р, М) обозначают культурные формы:
С—сферы социального пространства; Т —отрезки времени;
Р—социальные роли; М—матрицы.
Целые числа, следующие за прописными буквами, обозначают
специфические культурные формы.
Строчные буквы (с, т, р, м) обозначают варианты культурных форм.
Дроби, следующие за строчными буквами, передают виды вариантов
культурных форм.
Группы прописных букв (CK, ТК, PK) применяются для
обозначения классов культурных форм.
Буквы, следующие за дефисом (PK-А), используются для
обозначения специфических классов культурных форм.
Целое число, предшествующее букве, но отделенное от нее точкой,
относится не к рассматриваемой матрице.
Примеры: 3. СК-А-—пространственный класс А матрицы #3.
4. Р-Б.1 —роль #1 из класса ролей «Б» матрицы 4t 4.
Т-5,2— вариант #2 отрезка времени #5
(рассматриваемой матрицы).
3 Развернутое описание поминального обряда, основанное на
непосредственном наблюдении четырех отдельных церемоний и на
нескольких опросах информантов, дано в Бок 1962, 148—149.
389

Все сказанное иллюстрирует матрица, описывающая
«индейский поминальный обряд» (см. табл. 4). Эта ситуация
имеет место ночью, в отрезок времени между смертью и
погребением взрослого члена индейской общины Микмак.
Внешняя дистрибуция всего периода (обозначим его как
14.ТК-А: Время Поминовения) определяется, с одной
стороны, общим циклом жизни каждого члена общины, с
другой — ночным временем суточного цикла. Роли, описываемые
в терминах оппозиций, включаются как в эту, так и в
другие ситуации. При этом необходимо иметь в виду, что
предлагаемая читателю матрица с ее компонентами —
культурными формами — описывает не самих «исполнителей», а
только ожидания, воздействующие на их поведение.
Таблица 4. Ситуационная матрица #14: Индейский поминальный
обряд
М-14
С-1
сфера
покойника
с-1,1:
ядерная часть
с-1,2:
периферийная
часть
C-2i Передняя область
C-3ï
Сфера оплакивающих
С-4:
Периферийная
область
! с-4,1:
кухня
с-4,2!
наружное
пространство
Т-1
р-1
±Р-2
р-2,2
Т-2
Р-1
Р-3
Р-2
т-з
р-1
P-4
Р-2
Т-4
Р-1
±Р-2
±Р-2
±Р-4
Р-2,1
Ш"
Т-б
Р-1
Р-2,1
Р-2,2
P-4
Обозначения:
14.СК-А—Место Поминовения. Внешняя дистрибуция по отношению
к 9.С-А.1: часть дома (обычно та, которую занимал покойник)
С-1—сфера покойника
с-1,1—ядерная часть: включает гроб с телом покойного
с-1,2—периферийная часть: пространство, непосредственно
примыкающее к гробу.
390

C-2—Передняя область: главная область действия в отрезки
времени Т-2, Т-3, Т-5
С-3—Область оплакивающих—место, где сидит Р-2 —
Оплакивающий
С-4—Периферийная область: остальное пространство, включающее:
с-4,1—помещение кухни
с-4,2—пространство перед домом
14.ТК-А—Время Поминовения. Внешняя дистрибуция (см..
сказанное выше).
ТК-А = //Т-1/Т-2//:Т-3/Т-4://±Т-5//:Т-3/Т-4://
Т-1 — Время Сбора. Участники обряда прибывают в СК-А—место
поминовения
Т-2—Время Молитвы. Заупокойную молитву читает Р-3 —
руководитель молящихся
Т-3—Время Пения. Исполняется (с краткими паузами) несколько
гимнов
T-4—Пауза. Более продолжительный перерыв в пении
Т-5—Время Еды. Угощение по желанию (около полуночи)
14.РК-А — Роли участников церемонии. Внешняя дистрибуция
фиксируется для каждого
Р-1—тело—из З.РК-А—член общины.
Р-2—Оплакивающий
р-2,1 — Хозяин — член 9.РК-А—группа семьи и домашних
(покойного)
р-2,2—Прочие —остаточная категория
Р-3 — Руководитель молящихся
р-3,1 — Священнослужитель — из 3.Р-В.1,1 — священник
р-3,2—Прочие—из 14.Р-4
Р-4—поющие—обычно из 11.Р-А.4—член хора.
Внешняя дистрибуция и внутренняя структура
(сегментация) ситуации СК-А (место поминовения) понятны сами
по себе, хотя следует заметить, что точное физическое
расположение участников в пространстве может меняться в
зависимости от условий манифестации. Таким образом,
структурное описание должно быть достаточно общим, чтобы
охватить и неструктурные вариации (возникающие, например,
из-за различия в планах индейских домов); но при этом оно
должно указывать типы сфер в тех понятиях, в которых
сами участники церемонии организуют свое поведение.
Внутренняя структура ТК-А — Время Поминовения —
представлена нами в линейной записи: одинарные или
двойные косые черточки разделяют составляющие периоды,
а в двоеточия заключены альтернативно повторяющиеся
отрезки времени. Таким образом, //: Т-З/Т-4 : // обозначает
ожидаемое чередование «Времени Пения» с «Паузой», когда
точное число повторений не определено структурно. Само
же наличие отрезков времени или социальных ролей
считается обязательным; если оно факультативно, то вводится
391

символ ±. Отдельное рассмотрение внутренней структуры
времени сначала как будто бы затемняет схему, на деле же
значительно упрощает форму матрицы (где иначе
потребовалось бы ввести несколько идентичных колонок) и делает
возможным независимое рассмотрение структуры
социального времени.
В случае более сложных матриц бывает полезно ввести
несколько классов ролей; для рассматриваемой матрицы
(М-14) реализуется только один класс ролей для всех
участников. Дифференциальная сегментация РК-А на
составляющие единицы может быть произведена разными способами.
Сама теория не требует пока обязательно бинарности;
однако, если внедрять и сюда лингвистические методы, можно
дифференцировать четырех участников этого класса ролей,
введя три атрибута — каждый с положительным и
отрицательным решением: а) Живой/Мертвый; b) Начинает
молитвы/Продолжает молитвы; с) Поет/Слушает. Тогда в
терминах бинарных оппозиций анализируемые нами социальные
роли могут быть описаны как пучки или неэквивалентные
множества этих атрибутов, и структурное описание может
быть дано в виде таблицы или — как мы предлагаем
ниже — в линейной форме;
Р-1: «Тело»=[—а] (Мертвый; остальные атрибуты
нерелевантны);
Р-2: «Оплакивающий» = [а, —Ь, —с] (Живой,
Продолжает молитвы, Слушает);
Р-3: «Руководитель молящихся»=[а, Ы (Живой,
Начинает молитвы);
Р-4: «Певец»=[а, с] (Живой, Поет).
При наличии такого описания можно ввести строгое
определение существующих классов или подклассов ролей,
опираясь на элементарные логические понятия. Так,
например, класс ролей РК-А определяется как пересечение
множеств, содержащих признак а, с множествами,
содержащими признаки —а.
Роль «Оплакивающего» осуществляется в двух
вариантных формах — р-2,1 и р-2,2. Однако их дистрибуционные
возможности, как это видно из матрицы, различаются
только в течение определенных периодов, а в течение периодов
Т-2 и Т-3 их дистрибуция совпадает. Такой случай можно
рассматривать как один из видов связанной вариации с
нейтрализацией в некоторых окружениях. Варианты роли
Р-3 («Руководитель молящихся») могут различаться по
392

внешней дистрибуции, но внутри М-14 они находятся в
отношении свободного варьирования (так, при Т-2 в С-2
может выступать и р-3,1 и р-3,2).
Рассмотрение данных
Так же как и в языкознании, целью структурного
описания в этнографии является идентификация культурных
форм в терминах представленных оппозиций, а также строгое
установление их дистрибуции. Именно этим условиям и
отвечает ситуационная матрица типа той, что была описана
выше. На большее она и не претендует. Как английская
грамматика не дает объяснения всех частных типов
предложений, так и ситуационная матрица М-14 не объясняет
смысла индейского обряда поминовения. Применяемый в этом
аспекте метод выделения «единиц и их упорядочения»,
предложенный Хоккетом (Хоккет 1954), может быть
дополнен описаниями, ориентированными на процесс (или даже
трансформационными) (ср. Бок 1962, 225—226), но это
не изменит общей цели анализа, который все равно
остается строго формальным. Исследование смысла входит в
анализ лишь для того, чтобы можно было сформулировать
дифференциальные признаки.
И все же очевидно: формальный анализ, лишенный
обращения к семантике, так же бессодержателен, как
грамматика, не сопровождаемая словарем. Каким же образом
ввести культурное содержание в структурное описание?
Одно из решений — это добавить к описанию роли в
терминах оппозиций те признаки, которые Надель назвал
«entailed», то есть «автоматически выводимыми» (Надель
1957), а именно — то множество поведенческих ожиданий,
которые как будто проистекают из некоторого
представления о роли. И здесь опять будет полезно использовать
введенное Мёртоном понятие «набора ролей», поскольку мы можем
таким образом уточнить (в нашем словаре ролей) те
специфические их признаки, которые реализуются только в
случае определенных отношений. Точно так же введением
классов ролей упрощается спецификация содержания,
поскольку тогда многие признаки, обычно не
противопоставленные, можно будет определить сначала для некоторых
абстрактных классов ролей (например, «гражданин» или
«взрослый мужчина»), а потом перенести их на все роли,
составляющие этот класс.
393

Рассмотрим еще один пример того, как можно соотнести
культурное содержание с формальным структурным
описанием. Центральная часть индейского поминального
обряда включает в себя исполнение (период 14.Т-3) некоторых
традиционных гимнов в память покойного. Хотя я сам не
обладаю достаточными музыковедческими и языковыми
знаниями для того, чтобы произвести структурный анализ этих
гимнов, я вполне отчетливо ощущаю, что они представляют
собой некоторый класс культурных форм,
противопоставленных по ряду различительных формальных признаков.
И хотя я не способен проанализировать их внутреннюю
структуру, я все же в состоянии сообщить ряд сведений
относительно их внешней дистрибуции, а именно: они
манифестируются (иными словами, их появления можно ожидать)
в окружении С-2 периода Т-3 матрицы М-14. Более того,
сам факт знания этих гимнов и умения их исполнять — это
атрибуты особой социальной роли (14.Р-4: Певец). Сами
же гимны принадлежат к более широкому классу
музыкальных форм и лучше всего могут быть обозначены как
варианты гимнов, используемых при других религиозных
церемониях. И наконец, если считать и материальные объекты
(гроб, например) манифестацией других культурных форм 4,
то в рамках все той же структурной модели может быть
установлена их внутренняя структура, принадлежность к
определенному классу, внешняя дистрибуция и ролевые
соответствия. Таким образом, оказывается возможной
формальная дескриптивная интеграция уже многих аспектов
культуры.
Предложенное в двух последних абзацах структурное
описание предполагается значительно расширить. Первая
попытка автора (Бок 1962, 184—221) применить этот
подход к некоторой совокупности данных была более
ограниченной по замыслу, но и тогда уже он столкнулся с тем,
что разные ситуации в разной степени поддаются анализу.
Наиболее пригодны для такого анализа именно ритуальные
ситуации (типа поминальных обрядов), поскольку при ис-
4 Конечно, взгляд на отношение артефактов к культуре
определяется точкой зрения на природу культуры (ср. Осгуд 1951).
Согласно концепции, отраженной в данной статье, это отношение
рассматривается как аналогичное отношение речи к языку, а именно
материальные объекты являются выражениями (манифестациями) единиц
содержания (ожиданий и т. п.), определяемых
исследователем-этнографом как культурные формы (ср. Пайк 1960, 115—118).
394

полнении ритуалов пространственные и временные
границы очерчены четко, а роли тщательно отрепетированы;
признаки, которые служат для различения ролей, при этом
сознательно подчеркнуты и усилены посредством вполне
очевидных и даже избыточных указаний. И действительно,
сам процесс ритуализации можно определить в
зависимости от той степени, в которой для обеспечения
незатрудненного и недвусмысленного общения становятся крайне
наглядными и даже избыточными разного рода указания —
временные, пространственные, ролевые. Подходящий
лингвистический аналог можно найти в концепции Ч. Фёгелина
о «неспонтанной речи» (Фёгелин 1960, 57—68).
Другие типы ситуаций описывать в структурных
терминах труднее. Единицы социального пространства или
социального времени могут накладываться друг на друга,
и границы их при этом становятся неразличимыми;
комплексная обусловленность ролей факторами дистрибуции может
затемнять природу лежащих в их основе единиц, а
недостаточный и «смещённый» по материалу корпус фактов может
сделать анализ дефектным. Но и эти трудности аналогичны
проблемам, с которыми сталкивается лингвист при
морфологическом анализе, и, поскольку язык есть также часть
культуры, мы вправе искать в структуре общества некий
сходно моделируемый комплекс явлений.
И все же, несмотря на встретившиеся трудности,
попытка формализовать структурное описание какой-либо
социальной группы может оказаться удачной. Дело здесь
в том, что, формализуя наше представление о социальной
структуре, мы занимаемся систематическим изучением
культурных форм — в тех понятиях, в каких сами люди
организуют свое поведение в пространстве, во времени и
в отношениях с другими «исполнителями» ролей.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Бок 1962: Р. К. Bock. The Social Structure of a Canadian
Indian Reserve. Unpublished Ph. D. dissertation, Harvard University,
Cambridge, Mass., 1962.
Брунер и др. 1956: J. S. Bruner, J. J. Goodnow
and G. A. Austin. A Study of Thinking. New York, John Wiley &
Sons, Ipc, 1956.
Гофман 1959: E. Goffman. The presentation of Self in
Everyday Life. Garden City, Doubleday Anchor Books, 1959.
Мёртон 1957: R. K. Merton. The Role Set: Problems in
Sociological Theory. «British Journal of Sociology», 1957 8, 106—120.
395

Hадель 1957: S. F. Nadel. The Theory of Social Structure»
Glencoe Free Press, 1957.
Осгуд 1951: С. Osgood. Culture: its Empirical and Non-
Empirical Character. «Southwestern Journal of Anthropology», 1951,
7, 202 214.
Пайк 1954—1960: К. L. Pike. Language in Relation to a
Unified Theory of the Structure of Human Behaviour, Parts I, II and III.
Preliminary Edition, Glendale, Summer Institute of Linguistics, 1954—
1960.
Peдфилд 1941: R. Redfield. The Folk Culture of Yucatan.
Chicago, University of Chicago Press, 1941.
Фëгeлиh 1960: С. F. Voegelin. Casual and Non-causal
Utterances Within Unified Structure. In «Style in Language», ed. by
Thomas A. Sebeok, New York, Technology Press and John Wiley & Sons,
Inc., 1960, 57—68.
Хоккет 1954: С. F. Hockett. Two Models of Grammatical
Description. «Word», 1954, 10, 210—231.
Элсон и Пиккет 1962. В. Elson and V. Pickètt.
An Introduction to Morphology and Syntax. Santa Ana, Summer
Institute of Linguistics, 1962.

Джон Л. Фишер
СИНТАКСИС И СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА:
ТРУК И ПОНАПЕ
1. Введение
В настоящей статье рассматриваются некоторые
синтаксические различия между двумя микронезийскими
языками: трукским и понапе, социальные и культурные факторы,
благодаря которым произошли известные, заслуживающие
внимания синтаксические преобразования. Языки и
культуры трукцев и понапеанцев генетически связаны, но они
обнаруживают различия, которые, по-видимому, возникли
в условиях географической изоляции в течение двух или
более тысячелетий. (В обоих языках совпадает около 40%
слов из списка Сводеша в 100 слов. Применяя ранее
установленную норму сохранения в соответствии с этим
списком, равную 0,86 на тысячелетие, получаем 1100 г. до н. э.
в качестве даты расхождения этих двух языков.)
Данные по этим языкам и культурам были собраны во
время полевых наблюдений в период 1949—1953 гг., когда
я работал по заданию правительства Восточных
Каролинских островов, подопечной территории США. Эти полевые
наблюдения были дополнены опубликованными и
неопубликованными работами других исследователей, которыми
я имел возможность пользоваться. Конечно, нельзя
предположить, что эти исследователи обязательно одобрят
формулировки, содержащиеся в данной статье. У меня есть
основания думать, что в некоторых случаях они их не
одобрят. Что касается этих языков, то особого упоминания
заслуживают Словарь трукского языка Элберта (1947 г.),
неопубликованные грамматические очерки Дайена (по трук-
скому языку) (1948 г.) и Гарвина (по понапеанскому)
(1949 г.). Что касается социальной структуры и связанных
John L. Fischer. Syntax and Social Structure. Truk and Ponape.
In «Sociolinguistics» (Proceedings of the UCLA Sociolinguistics
Conference, 1964, edited bu William Blight), The Hague — Paris, 1966.
397

с нею тем, то особенно полезными оказались монографии
Глэдвина (1953) и Гуденафа (1951) по трукскому и
неопубликованные доклады Бэскома (1946) и Ризенберга (1949)
по понапеанскому. Я приобрел умение изъясняться на обоих
языках, транскрибируя бесчисленные тексты и упражняясь
в речи на каждом из них в течение трех-четырех лет.
Термин «социолингвистика» чаще всего применяется к
изучению языкового варьирования в рамках одного
общества и одной культуры, которое зависит от конкретных
речевых ситуаций, отношений между говорящим и
слушающим, от классовых различий и т. д. Исследование различий
между двумя языками принято считать «изучением языка
и культуры». Однако настоящую статью можно было бы
отнести как к той, так и к другой категории — как к
социолингвистике, так и к области изучения языка и культуры,—
поскольку в ней предполагается, что различия, возникшие
между этими двумя родственными языками, обусловлены
некоторыми давними различиями в основных чертах
общественной структуры этих двух речевых общностей.
Между прочим, эти различия общественной структуры
в свою очередь могут быть соотнесены с различиями в
географических условиях существования этих двух обществ.
Здесь мы не будем касаться возможного влияния
географических факторов, а лишь отметим, что Понапе представляет
собой единый цельный массив, общей площадью больший,
чем Трук, и более удаленный от других обитаемых
островов, в то время как Трук — это сложный атолл (ряд
небольших высоких островов внутри обширной лагуны),
находящийся на небольшом расстоянии от двух цепей
заселенных низких островов. При наличии неолитической
техники, примерно в равной степени эффективной в обоих
этих местах, с точки зрения географических условий более
обширное общество легче могло бы сформироваться на
острове Понапе, чем на островах Трук, и есть свидетельства
того, что именно так оно и было на самом деле.
Общества, языки и культуры трукцев и понапеанцев
имеют много общих черт, но они слишком многочисленны,
чтобы описывать их здесь. Напротив, в настоящей статье
внимание сосредоточено на некоторых различиях между
этими двумя культурами, во-первых, в плане синтаксиса,
а во-вторых, в плане социальной структуры, которая
рассматривается здесь как фактор, определивший
расхождения в синтаксисе. Тем не менее следует иметь в виду, что
398

в языковой и в социальной структуре черты сходства
являются основными и общераспространенными.
Поскольку язык оказывается особенно консервативной
частью культуры, уходя своими корнями в глубокое
прошлое, то при изучении языковой и социальной структуры
мы неизбежно сталкиваемся с проблемой отставания
культуры. Если мы изучаем отношение языковой формы к
обществу или культуре, рассматривая каждый раз
какую-нибудь одну бесписьменную культуру, мы все время будем
сталкиваться с трудностями при попытках привязать
существующие языковые формы разных возрастов к
различном стадиям развития общества и культуры, на которых
они возникли, пока не сделаем удобного, хотя, возможно,
и наивного допущения о том, что приспособление структуры
языка к изменениям в обществе и культуре происходило
практически одновременно. Сравнение двух неродственных
культур и языков, например нашей собственной с какой-
нибудь экзотической культурой, внесет не намного больше
ясности, чем исследование в области одной культуры,
потому что, даже если удастся показать, что два общества
недавно сблизились в области культуры, следует ожидать,
что языки будут различны, поскольку различны их, так
сказать, отправные пункты. Правильным методологическим
решением будет сравнение двух родственных языков,
восходящих к общему предку. Только тогда все обнаруженные
различия будут различиями, возникшими после
разделения этих двух языковых общностей. И если факты влияния
общественной структуры на язык действительно имеют
место, они должны проявиться в сфере этих довольно
ограниченных лингвистических различий. Проблема тем самым
в значительной степени упрощается и, по крайней мере
в теории, делается разрешимой. Сразу же видно, как
избыточность или недостаточность того или иного участка
словаря соотносится с развитостью той или иной области
культуры, а также с внутренней структурой общества, поскольку
в нем имеются отдельные группы, обладающие
специфической лексикой. Однако эта связь между относительной диф-
ференцированностью областей лексики и
социокультурным подъемом каких-то областей деятельности несколько
проигрывает в своей привлекательности именно в силу
своей очевидности, хотя здесь можно было бы сделать много
полезного с помощью быстродействующих вычислительных
машин.
399

Исследований в области отношения синтаксиса к
социальной структуре и культуре не так много, и они не столь
успешны. В некоторых из своих работ Уорф (Кэрролл
1956) выходит за рамки рассмотрения лексических
различий, но и при этом он подчеркивает значимость
грамматически необходимых категорий, сигнализируемых особыми
морфемами — аффиксами или полунезависимыми
частицами. Мнимая произвольность синтаксиса по меньшей мере
предполагает, что влияние социальной структуры на
синтаксис, если оно существует, не носит всеобъемлющего
характера и сказывается, по-видимому, довольно медленно. В то
же время, если мы собираемся создать теорию эволюции
синтаксиса, будет, вероятно, Еесьма полезно начать с
исследования пар родственных языков, обнаруживающих
сравнительно незначительные и удобные для анализа
различия, и попытаться найти объяснение различиям такого
масштаба.
Следующий раздел содержит описание различий в
синтаксисе двух вышеупомянутых языков — в основном
различия в именных сочетаниях. Затем идет описание некоторых
основных различий в общественной структуре, которые,
возможно, как-то связаны с синтаксическими различиями.
Наконец, предлагается возможное объяснение языковых
различий с точки зрения влияния социальной структуры на
различия в культурной психологии.
2. Синтаксические различия: именные сочетания
Грамматические различия между двумя этими языками
немногочисленны. Имеются некоторые различия в
морфологии, самое заметное из которых состоит в том, что язык
о. Понапе имеет более сложную глагольную суффиксацию.
В синтаксисе наиболее разительными являются различия,
связанные с образованием именных сочетаний и
существительных, и именно о них пойдет речь в дальнейшем.
В обоих языках именные сочетания могут быть
образованы комбинацией существительных с существительными
или с членами других формальных классов, которые
определяют существительные. К этим другим формальным
классам (и в трукском языке, и в языке Понапе) относятся
прилагательные, указательные местоимения, обычные
определения, вопросительные определения, классификаторы числа
и классификаторы принадлежности.
400

Существительное в именном сочетании встречается в
двух формах: суффигированной и несуффигированной.
В обоих языках имеется два типа суффиксов
существительных: суффиксы принадлежности (соответствующие личным
местоимениям) и конструктивные (construct) суффиксы, -п
или -Vn, которые можно перевести на английский язык
предлогом of без изменения порядка слов (например, трукское
fönü «land» («земля»); fönü-en... «land of...» («земля кого-л.,
чего-л.»). Суффиксы принадлежности присоединяются
только к некоторым существительным, главным образом
обозначающим близких родственников, части тела и личное
имущество. Признак принадлежности у других
существительных выражается отдельным словом. Конструктивный
суффикс присоединяется к любому существительному, и за
получающимся сочетанием всегда следует слово или
словосочетание, управляемое этим суффиксом. В приводимой
ниже таблице именные сочетания, главным членом
которых является существительное с конструктивным
суффиксом, не приводятся отдельно, поскольку их можно
рассматривать наравне с несуффигированными существительными,
в то время как существительные с суффиксом
принадлежности приходится рассматривать в каждом случае отдельно.
Положение определения существительных в именных
сочетаниях в обоих языках несколько различно. В
каждом из языков существуют различия в положении
некоторых формальных классов определителей существительного,
точно так же, как существует различие между двумя
языками в отношении некоторых формальных классов. Однако
позиция после существительного является наиболее
распространенной для именных определителей в обоих языках.
Эта позиция является неизменной для слов и сочетаний,
управляемых конструктивным суффиксом, для
прилагательных и относительных придаточных. Поскольку позиция
следования всегда используется для определения
сочетаний любой длины, ее в определенном смысле можно
рассматривать как «нормальную» в обоих языках для
определений главного существительного в сложном именном
сочетании. В то же время для других типов определения
существительных, выраженных одним словом, о которых
говорилось выше, существует, по крайней мере в одном из
этих языков, возможность, если не необходимость,
употребления определителя в известных условиях перед
существительным. Эти возможности суммируются в табл. 1.
401

Таблица I
Дифференциация однословных определений
имени существительного по позиции
Тип слова
Указательное определение с
суффигированным
существительным
Указательное определение с не-
суффигированным
существительным
Вопросительное количественное
определение
Обычное количественное
определение
Числовое определение
Притяжательное определение
1
—
Т
—
—
—
тп
2
—
—
—
т
Позиции
3
—
т
т
—
[
4
—
—
п
п
б
тп
п
п
—
—
Примечание: Т—Трук; П-—Понапе. Позиция
1—определение всегда предшествует; 2—обычно предшествует; 3—может
как предшествовать, так и следовать; 4—обычно следует; 5—всегда
следует.
Следует отметить, что позиции 2, 3 и 4 содержат
возможность варьирования в данном языке. Это варьирование
зависит от смыслового акцента и стилистического
предпочтения говорящего в конкретной ситуации. Когда возможен
выбор, позиция предшествования является более
эмфатической. Из таблицы также можно видеть, что в тех четырех
случаях, где два языка различаются в отношении
допустимых или предпочтительных позиций, именно в трукском
отдается предпочтение позиции предшествования.
В обоих языках существуют самостоятельные именные
формы, которые соответствуют всем типам определений
имени существительного, включенных в таблицу, и
которые могут употребляться вместо них, если из контекста
ясно, к чему они относятся. Некоторые из этих
субстантивных форм отличаются от форм, определяющих
существительные, или адъективных форм, своей большей длиной. В этих
случаях адъективные формы удобно рассматривать как
сокращенные или стяженные формы именных. Так, например,
в языке Понапе количественное определение, которому в
английском языке может соответствовать some «несколько»,
в том случае, когда оно употребляется как независимое
402

существительное, имеет форму ekei и форму kei — когда
оно употребляется как определение существительного в
конечной позиции. Иначе говоря, в подобных случаях имеет
место выраженная фонематическая дифференциация
между адъективным и субстантивным употреблением морфемы
в дополнение к дифференциации, обусловленной
структурой предложения и контекстом высказывания. Как видно
из табл. 2, в языке Понапе таких выраженных различий
больше, чем в трукском.
Таблица 2
Фонематическая дифференциация адъективных и субстантивных
форм однословных определений имени существительного
Тип слова
Указательное определение с суффигиро-
ванным существительным
Указательное определение с несуффиги-
рованным существительным
Притяжательное определение
Числовое определение
Обычное количественное определение
Вопросительное количественное
определение
Те же
самые
формы
Т
т
т
т
тп
Самостоятельные
формы
тп
п
П (частично)
П (частично)
П (частично)
В обоих языках может быть выделен формальный класс
прилагательных. Одним из способов субстантивации
прилагательных является их сочетание с препозитивной
номинализирующей частицей (в трукском mei, в понапе — те).
Существительное, определяемое прилагательным,
составляет один тип именного сочетания в обоих языках. Однако
между этими языками существует небольшое различие,
которое состоит в том, что в трукском языке именное
сочетание, содержащее прилагательное в качестве определения,
чаще всего включает существительное плюс номинализи-
рующая частица плюс прилагательное (например: cuuk
«гора», tekia «высокий», cuuk mei tekia «высокие горы»),
в то время как в понапе номинализирующая частица
обычно не внедряется между существительным и последующим
прилагательным (например: nahna «гора», Heile «высокий»,
nahna ileile «высокие горы»). Однако в понапе
номинализирующая частица вводится тогда, когда само прилага-
403

тельное имеет при себе усилительную частицу (например:
inenin «очень», nahna me inenin ileile «очень высокие горы»).
В обоих языках существуют именные сочетания,
которые состоят из существительного, определяемого
последующим относительным придаточным, содержащим глагол.
В трукском языке относительное предложение всегда можно
превратить в главное, если извлечь его из контекста и придать
ему соответствующую интонацию; как относительные
придаточные, так и главные предложения, содержащие
глаголы, всегда содержат здесь глагольный субъект,
выраженный местоимением. В языке же Понапе — относительные
придаточные всегда начинаются с номинализирующей
частицы me, выполняющей в данном случае роль
относительного местоимения, которое может представлять
любой член предложения: подлежащее, дополнение и т. д.;
если подлежащим придаточного относительного
предложения является номинализирующая частица me, то при
глаголе нет никакого местоимения-подлежащего или
последующего существительного-подлежащего. Благодаря
такому употреблению частицы me в качестве относительного
местоимения в языке Понапе относительное предложение,
извлеченное из контекста, не может само по себе быть
самостоятельным предложением: оно представляет собой просто
субстантивное словосочетание, которое можно
использовать для замены существительного.
Подводя итог, коротко можно сказать так. Различия
между именными сочетаниями в этих двух языках сводятся
к тому, что понапеанские именные сочетания имеют более
тесную конструкцию, чем трукские, там, где между ними
есть расхождения. В трукском языке часто можно
сомневаться, действительно ли определяющий сегмент именного
сочетания является определением к главному слову или
это просто другое существительное в позиции приложения.
Правда, в тех случаях, когда имя существительное
определяется относительным предложением, это последнее и в
понапеанском можно понять как субстантивное сочетание
в позиции приложения, но в трукском это относительное
предложение является еще более отделимым и
самостоятельным, поскольку его можно трактовать как независимое
главное предложение.
В контексте эти неясности обычно разрешаются; однако,
как я полагаю, в трукском языке они все же в большей
степени, чем в понапеанском, дают возможность слушателю
404

заключить, что говорящий подошел к тому месту, где его
можно прервать, в то время как в действительности он еще
намерен продолжать говорить. Вот простой пример: если
говорящий по-трукски намеревался произнести
словосочетание ewe iimw «тот дом» и запнулся после ewe «тот» —
а такая запинка случается нередко,— то слушающий мог
бы с известным основанием предположить, что говорящий
фактически уже закончил намеченное высказывание, в том
случае если он уже понял отношение ewe к iimw «дом» из
контекста. Слушающий мог бы прервать говорящего и
начать говорить сам. В языке Понапе в соответствующей
фразе ihmw о слово о «тот», следующее за существительным,
обычно интонационно тесно связано с ним и только в
редких случаях отделяется в результате запинки в речи. Кроме
того, даже в случае такой редкой паузы слушающий,
ориентируясь на контекст, неизбежно ожидает последующего
указательного слова. Он будет, так сказать, «вынужден»
ждать последующего определения.
3. Социальная структура
Во многих отношениях социальная структура Понапе
представляется более дифференцированной, чем трукская,
а именно: на Понапе существует большее разнообразие
значимо различных социальных ролей. Может быть,
благодаря аккультурации это не так заметно в области ролей,
связанных со сферой производства, но это совершенно
очевидно в области ролей в системе родства и еще более —
в политической сфере. Политические роли на Понапе не
только многочисленны и разнообразны, но и подвержены
существенным изменениям благодаря личной инициативе,
так что социальная структура Понапе представляется также
и более подвижной.
Один из аспектов, определивших более тонкую
дифференциацию отношений родства на Понапе, является
генеалогическая дистанция внутри клана, где отношения
определяются по материнской линии. В обоих обществах
существуют материнские кланы, которые на практике
подразделяются на компоненты различных уровней или степеней
включения. С целью анализа Гуденаф выделил пять
уровней трукских материнских групп: нисходящая линия,
прямая линия, боковая линия, подклан и клан (Гуденаф
405

1951, 65—91). Однако сами трукцы в своей терминологии
различают только два уровня: нижний уровень,
называемый ими côô, et erenges или faameni (в настоящее время
более принятое название, от английского family «семья»),
и высший уровень под названием einang. Первые три
названия не употребляются в качестве различительных для
разных уровней организации. Все эти термины могут
относиться к нескольким уровням, выделенным Гуденафом;
но когда они употребляются одновременно, einang всегда
применяется по отношению к группам с более широким
включением, а другие наименования — к более узким
группам. У трукцев только кланы (сибы) имеют собственные
имена; группы, входящие в них, собственных названий не
имеют.
В отличие от трукцев понапеанцы выделяют в своей
терминологии еще один уровень в организации материнской
линии. В их языке для групп низшего уровня существует
слово peneinei, для подклана — kaimw (буквально «угол»)
и для клана — sou. На Понапе кланы и подкланы имеют
собственные названия. Таким образом, понапеанцам легче
более тонко различать родственников по материнской
линии по степени генеалогической близости. Иными словами,
понапеанцы могут легче выделить промежуточную степень
родственных отношений по материнской линии, подклан,
который в терминологическом отношении имеет отличие
как от более крупного клана, так и от более мелкого
линейного родства.
В обоих обществах члены семьи распределяются по
старшинству. Однако у трукцев члены существующего в
данное время линейного ряда располагаются в простом
возрастном порядке, так что более старший по возрасту
автоматически считается более главным. Возрастной
принцип в какой-то степени соблюдается и у понапеанцев; но
наряду с ним действует принцип старшинства по порядку
рождения в плане материнской нисходящей, независимо от
возраста. Таким образом, сын женщины, который является
первенцем в ее группе родственников, будет иметь более
высокий ранг в смысле наследования фамильных прав и
собственности, чем младший брат его матери, хотя последний обычно
старше по возрасту. В результате действия принципа
простого возрастного старшинства в условиях единства
материнской группы у трукцев все родственники по материнской
линии примерно одинакового возраста оказываются рав-
406

ными. У понапеанцев вследствие действия принципа
старшинства по порядку рождения имеет место
дифференциация по рангам даже среди ровесников, а также особая
титулатура в отношении каждого члена семьи.
Дополнительную сложность в области дифференциации
родственников у понапеанцев составляют отношения по
линии детей и родителей, что не так выражено у трукцев.
В частности, понапеанцы считают, что родители склонны
отдавать предпочтение отдельным детям независимо от
рангов. К этим детям, к зависти их сородичей, относятся
как к seri soaisoai «любимчикам». Я думаю, что этими
любимчиками являются дети, которые, как надеются
родители, обладают особыми талантами для продвижения по
политической должностной лестнице, о которой говорится ниже.
Может быть, у трукцев тоже есть специальное название для
любимцев, но мне не удалось услышать его, разговаривая
на их языке в течение четырех лет.
Туземная политическая система трукцев была довольно
проста. Имелись местные вожди, пост которых наследовался
по материнской линии. При вождях состояли один или
несколько помощников, называвшихся itang, которые прошли
специальную подготовку и выполняли роль ораторов и
консультантов при вождях по вопросам мифологии, войны
и внешних сношений. Предполагается, что itang'n были
либо членами клана, к которому принадлежал вождь, либо,
согласно некоторым информантам, его сыновьями. По
крайней мере в некоторых областях Трукской лагуны
существовали вожди более высокого ранга, которые обладали
известной властью над несколькими соседними местными
вождями.
Туземная политическая система на Понапе, по крайней
мере теоретически, была чрезвычайно сложной. Имелось
довольно большое количество «линий» или «рядов»
(по-понапеански ahl «тропа»), расположенных по рангам
политических званий, при этом каждое звание было
единственным в своем роде и каждая линия содержала до дюжины
разных титулов. Эти линии образовывали сложно
переплетенную иерархию, так что теоретически весь этот
всеохватывающий список титулов малого государства мог быть
составлен лицом, достаточно разбиравшимся в титулатуре.
Титулы относились к двум уровням политической
организации. Вождь местной общины или «секции» был наделен
властью жаловать традиционными местными титулами по
407

своему усмотрению, в то время как два верховных вождя
малого государства, состоящего из нескольких местных
общин, могли по своему усмотрению награждать
традиционными государственными титулами, пользуясь свободой
действий в пределах определенных общепринятых
принципов награждения титулами. Принципы награждения были
следующие: 1) те, кто является близкими родственниками
верховного вождя по материнской линии, являются
наиболее подходящими кандидатами для титулов высшей
номенклатуры; они получают титулы в юном возрасте и
быстро продвигаются вверх в общей системе; 2) те, кто имеет
заслуги перед общиной, а также высшие вожди
заслуживают особого внимания; 3) те, чьи предки по материнской
линии достигли определенного звания, особенно подходят
для получения того же самого звания; 4) когда высший
титул линии освобождается, все находящиеся ниже него
продвигаются на один ранг вверх; 5) наконец, лучшие титулы
должны в некоторой пропорции распределяться между
разными частями и кланами общины.
Это, возможно, не единственные принципы, но они
включают в себя наиболее часто встречающиеся. Можно себе
представить, что каждое конкретное решение о титуле
связано обычно со столкновением принципов и для
разрешения вопроса нет иного пути, кроме более или менее
произвольного решения верховного вождя. В результате
действия этой системы не только каждый взрослый человек в
определенное время занимает особое, имеющее свое
наименование политическое положение, но и само общество
становится обществом конкурирующих между собой
чинодралов, каждый из которых старается превзойти своего соседа
и даже своего брата и попасть в милость к высшим властям,
чтобы добиться скорейшего и большего повышения.
В настоящее время специфические функции носителей
большинства из этих званий фактически незначительны
или не существуют вовсе. Может быть, в прошлом
некоторые из этих титулов были связаны с выполнением каких-то
должностных функций при дворах вождей, в то время как
другие могли носить ритуальный характер, например:
Хозяин моря, Хозяин банановых плантаций и т. д. Но
может быть, многие титулы всегда были более или менее
«синекурами».
Тем не менее титулы имеют значение даже сегодня, так
как ими руководствуются при распределении пищи на пи-
408

pax и они определяют степень общественного уважения
к данному лицу. У народа Понапе был целый ряд
регулярных и особых праздников, и некоторые из них отмечаются
до сих пор. На празднестве большинство присутствующих
подносят угощение вождю. Затем это угощение
перераспределяется между присутствующими, но уже в
соответствии с их рангом, а не с размером первоначального
приношения. После того как высший из присутствующих вождь
выберет для себя то, что хочет, он приказывает опытному
подчиненному разделить большую часть оставшегося среди
присутствующих. Высокие титулованные особы вызываются
поочередно, и пища распределяется между ними в
соответствии с их рангом, с учетом как линии титулов, к которой
они принадлежат, так и их места в этой линии. В общем те,
кто стоит выше, получают большую порцию угощения.
Тот, кто делает больший вклад, не обязательно будет
вознагражден на этом же празднестве, но его вклад будет
отмечен и он получит больше шансов на повышение, чем
тот, кто внес меньше. По своему действию эта система
работает наподобие системы социального обеспечения в
старости, так как старый человек, который в молодости много
работал, в конечном счете получает высокий титул и может
теперь наслаждаться жизнью, ничего не делая.
Общим результатом действия политической системы и
системы родства в этих двух культурах явились два
противостоящих общества: одно общество (Понапе), где
индивидуальная подвижность, особое положение каждого в
отношении общественного статуса и его сравнительное
положение в ряду других явно признаны и подчеркнуты; и
другое общество (Трук), где на изменение общественного
положения мало влияют личные усилия, где мало заботятся
об особом статусе индивидуума и где соотношение рангов
среди лиц одного возраста сведено к минимуму.
4. Язык, психология и социальная структура
Мост между языком и социальной структурой может
быть найден в психологии. С одной стороны, конкретная
социальная структура требует и обеспечивает
определенные общие навыки мышления. С другой стороны, эти
преобладающие навыки мышления оказываются отраженными
в языке, прежде всего в лексике, а в конечном итоге до не-
409

которой степени и в морфологии, а также в синтаксисе,
поскольку язык постепенно приспосабливается к наиболее
эффективному выражению того, что прежде всего
необходимо или желательно выразить большинству говорящих
на нем.
Различие в привычных мыслительных моделях между
трукцами и понапеанцами может быть выражено в виде
противопоставления нескольких полярных
противоположностей, соответственно абстрактного конкретному,
нелинейного линейному, стимулированного целенаправленному.
Мне представляется, что противопоставление, сделанное
Доротеей Ли между тробрианской культурой и поведением
как «нелинейными» и евроамериканской культурой как
«линейной», подходит к данному случаю, причем трукцы
более похожи на тробрианцев, а понапеанцы — на
американцев (Ли 1959, 105—120).
Конечно, следует помнить, что это полярные
противоположности идеальных типов. Не существует, например,
культур, представители которых мыслят только
абстрактно или только конкретно; здесь всегда дело только в
степени. Кроме того, в условиях любой культуры человек то
и дело переключается с относительно абстрактного на
относительно конкретное мышление, в зависимости от ситуации.
Но предположить, что средний уровень абстрактности
мышления в одних культурах ниже, чем в других, так же как
это имеет место в отношении отдельных индивидуумов в
рамках одного общества, по меньшей мере разумно.
Опять же, в основе любого сознательного поведения
лежит комплекс стимулов и одна или более целей или задач.
Однако в некоторых ситуациях тот или иной привычный
внешний стимул может породить соответствующую цепочку
действий почти без предварительных размышлений или
колебаний и со значительной уверенностью в отношении
результата; если же ожидаемый результат не наступает,
действующий субъект может просто отступить и направить
свое внимание на другое. Напротив, в других ситуациях
человек может осознавать цель, которой он хочет достичь,
и может потратить значительное время и усилия на
изучение возможных планов действия, свободно переключаясь
с одного плана на другой при столкновении с
препятствиями, до тех пор пока не достигнет цели. Первый вид
поведения является в значительной степени стимулированным, в то
время как второй вид более определяется целью. Оба вида
410

всегда в какой-то степени наблюдаются у любого
индивидуума, однако, по-видимому, может быть больший крен
в сторону одного или другого вида у конкретных
индивидуумов и в конкретных обществах.
Конкретное, нелинейное (или фокальное) мышление
и поведение, обусловленное стимулом, особенно типичны
для относительно небольших, простых, однородных
обществ с небольшой социальной подвижностью и стабильной
культурой. Прежде всего, небольшие бесписьменные
общества ограничены в смысле количества культурной
информации, которое его члены могут накопить в своих
умах. Здесь нецелесообразно развивать широкую
специализацию, и не только потому, что техника натурального
хозяйства не может обеспечить достаточного количества
избыточных продуктов питания, но также и потому, что
такое небольшое общество не может быть разделено на
специализированные группы достаточно большого размера,
чтобы сохранять и передавать действительно четко
выраженные и важные микрокультурные традиции. Каждый
член общества, следовательно, должен держать в уме
(или в уме кого-либо из своих домочадцев) наиболее
полезные и испытанные временем ответы на все наиболее
часто встречающиеся вопросы повседневной жизни. С точки
зрения экономии мышления он не может позволить себе
лично накапливать много альтернативных ответов на все
эти вопросы, и у него также нет возможности обращаться
к помощи различных специалистов или книг,—
возможности, которая открыта для членов больших и сложных
обществ, имеющих письменность. В этом смысле, в смысле
недостатка возможностей выбора, поведение человека из
малого общества определяется стимулами в большей
степени, чем поведение более цивилизованного человека,
хотя, может быть, и верно, что первый принимает все же
множество мелких решений, которые значительно более
хитроумны и более тонко подобраны, чем решения его
цивилизованного антипода, который чаще сталкивается
с выбором, имеющим важные последствия, таким, как
решение в каком городе жить, какую выбрать профессию,
где работать и т. д.
Следует помнить, что из двух культур, о которых
главным образом ведется речь в этой статье, именно трукская
более всего приближается к образцу типичного
примитивного общества. Намеренное, направленное к определенной
411

цели поведение более характерно для понапеанцев,
особенно потому, что их политическая система дает
значительный простор для выбора главных целей, а затем и для
выбора часто весьма разнообразных путей достижения
этих целей. Эта возможность выбора важна для пона-
пеанца, поскольку он может оказать большое влияние
на его карьеру, процветание и обеспеченность. Кроме
того, хотя это и трудно утверждать наверняка на
основании нынешних этнографических наблюдений, я считаю, что
у понапеанцев до соприкосновения с европейцами была
большая профессиональная дифференциация, чем у трук-
цев, не говоря уж об их почетных политических титулах.
Как уже говорилось, местные политические объединения
на Понапе были значительно крупней, чем на Труке, что
делало возможным существование большего разнообразия
специальностей с достаточным штатом для того, чтобы
поддерживать жизнеспособную профессиональную традицию.
В типичном примитивном обществе сохраняются
индивидуальные различия людей, основанные на
особенностях склада характера и биографии, и, возможно, они
даже более чутко оцениваются, чем у нас, но в основном они
ограничиваются сферой экспрессивного поведения. Кроме
того, различия в практических ролях и в практическом
культурном поведении там гораздо менее значительны,
чем в нашем обществе. В повседневной жизни, таким
образом, для члена такого общества становится возможным
обладать всеми сведениями, известными его
соплеменникам (что, кстати сказать, позволяет исследователю
опрашивать ограниченное число информантов). В этих условиях
сокращенный способ выражения мысли оказывается
предпочтительней в тех случаях, когда речь идет о частых
и общеизвестных событиях, а что является частым для
одного члена общества, то фактически является таковым
и для всех других. Там, где для объяснения постороннему
потребовалось бы несколько слов, для своего достаточно,
может быть, одного слова. Повседневный лексикон, таким
образом, оказывается насыщен значением. Слова и
выражения становятся конкретными в том смысле, что они
выражают и сообщают максимально подробную
информацию при соблюдении формальной экономии. Примером
этого может служить рассмотренная Ли тробрианская
терминология, касающаяся бататов, хотя ни она, ни я
не склонны ограничивать это явление словарем.
412

Наличие общих знаний в примитивном обществе
допускает более широкое «дофразовое» использование слов.
Принято считать, что только местоимения используются
вместо прочих более длинных слов и выражений, однако
на самом деле многие слова после первоначального
высказывания в ходе дальнейшего разговора, подобно
местоимениям, приобретают дополнительное контекстуальное
значение, будучи соотнесены с предыдущими словами
и фразами. Вот что я понимаю под «дофразовым»
употреблением слов: это временное придание слову
дополнительного значения, превращение данного значения в более
конкретное, более детализованное. Более того, чем
конкретнее общий уровень словаря в начинающемся разговоре
и чем более говорящий может допустить, что слушающие
так же детально знакомы с предметом, как и он, тем больше
слов стремится к большей конкретности реализованного
значения посредством дофразового использования. Это
обстоятельство, как видно, приобретает особую силу в
примитивном, однородном обществе.
По мере того как общество становится более сложным,
а дифференциация социальных ролей более глубокой,
реализованное значение слов в конкретном контексте
становится менее существенным, чем общее или основное
значение. Говорящий вынужден допустить, что между ним
и слушающими имеется больший разрыв в познавательной
способности. В то же время основное значение словарных
единиц стремится к большей абстрактности и
неопределенности, поскольку у говорящего меньше нужды в словах,
могущих донести в компактной форме больше значения
до того слушателя, в котором говорящий может
предполагать много сходства с собой. Вместо этого у него
появляется необходимость в словах, которые могут быть
использованы во многих различных контекстах при
разговоре с разными слушателями, которые, предположительно,
отличаются и от говорящего, и друг от друга. Конечно,
постоянно остается необходимость говорить именно о
конкретных вещах, но эта конкретность может быть
достигнута посредством сочетания нескольких слов, которые
сами по себе являются сравнительно абстрактными. Если
взять пример у Ли, заимствованный ею у Малиновского,
то там, где мы должны были бы сказать «батат, прекрасный
по форме, но маленький», тробрианец скажет просто yogogu
(Ли 1959, 90). Некоторые совершенно обычные предло-
413

жения в развитом обществе становятся более пространными,
их выражение — формально более сложным, но в то же
время появляется и уравновешивающий момент: гибкость
и эксплицитность. Большая социальная дифференциация
на Понапе до некоторой степени наметила эту тенденцию,
которая особенно заметна при сравнении с трукским
языком, хотя по сравнению с современным английским язык
понапе остается относительно конкретным языком.
Как, в частности, различия между трукским и
понапеанским языками отражают противоположность между
конкретным и абстрактным мышлением, между поведением,
обусловленным стимулом, и поведением
целенаправленным? Как уже говорилось, в трукском языке именные
сочетания более свободны в том смысле, что определения
существительного легко отделимы от главного
существительного, вследствие чего они могут быть неправильно
восприняты, либо как грамматически согласованные, либо
как независимые. В некотором отношении это может быть
истолковано так, что говорящий не возражает, чтобы его
прервали. Иначе говоря, это признак отсутствия заботы
о том, чтобы во что бы то ни стало закончить высказывание.
Поскольку «обобщенный другой» воспринимается
говорящим скорее всего как подобный ему самому, у него,
вероятно, возникает ощущение того, что слушающий как-то
может угадать конец фразы, если уже сказана
значительная ее часть. Такую установку я склонен рассматривать
скорее как относительно стимулированную, при которой
речь воспринимается как реакция на предыдущее
высказывание или на нечто, находящееся вне лингвистической
ситуации, чем как целенаправленную попытку говорящего
воздействовать на слушателя в соответствии с заранее
осознанной целью.
Более компактные конструкции в языке Понапе меньше
располагают к прерыванию говорящего. Они
предполагают, что у говорящего есть определенная идея, которая
должна быть сообщена слушателям полностью, как
целостная единица. Далее, они предполагают, что говорящий,
по-видимому, считает слушателя совершенно непохожим
на себя человеком, который способен неправильно
истолковать отдельные части полного высказывания. Речь такого
рода я рассматривал бы как относительно целенаправленную.
Различия между конкретным и абстрактным отражены
также в правилах образования именных сочетаний. Боль-
414

шая отделимость определений имени существительного
от стержневого слова в трукском языке в значительной
степени является результатом того, что предшествующее
определение существительного может быть неправильно
истолковано как существительное. Таким образом,
например, если в трукском сочетание ruefôcwaa «два каноэ»
разделить произвольной паузой, слушающий может
понять, что слово ruefôc «два длинных предмета»
употреблено как существительное, и заключить, что в данном
контексте оно относится к «каноэ». Это было бы
правильным «дофразовым» истолкованием слова ruefôc, в результате
чего это слово получило бы значительное дополнительное
значение, и таким образом его значение сделалось бы
более конкретным в данном контексте. Сходное понапеан-
ское сочетание wahr riapwoat не столь подвержено такому
неправильному пониманию. Потому что, хотя слово riapwoat
«два длинных предмета» и может (подобно трукскому
ruefôc) быть употреблено независимо как
существительное, но в этом сочетании оно может быть только
определением к wahr «каноэ». Слушающий, таким образом, не имеет
оснований придавать ему никакого другого значения,
кроме как «два длинных предмета». Еще меньше возможно
неверное истолкование в языке понапе, когда определение
и относящаяся к нему субстантивная форма различаются
фонематически, что бывает гораздо чаще в языке понапе,
чем в трукском. Короче говоря, там, где в этих двух
языках имеются сходные определения с близким значением
(без учета возможных культурных различий в степени
абстрактности основного значения существительных и их
определений), трукский язык стремится придавать более
конкретное значение этим определениям в данном
контексте, чем понапе. Дело в том, что конкретное, «дофразо-
вое» значение придается этим определениям благодаря
более расплывчатому и свободному характеру построения
трукского именного сочетания.
5* Выводы
Эти синтаксические различия между трукским и
понапеанским языками невелики, но я думаю, что они согласно
и недвусмысленно указывают в одном направлении. Более
того, они хорошо согласуются с другими, довольно тон-
415

кими различиями в синтаксисе, морфологии и фонологии,
не представленными в настоящей работе. Я не вижу, как
эти частные расхождения в развитии языка можно
объяснить, применяя только теорию психомоторной экономии
речи, хотя и думаю, что такое объяснение было бы
оправданным, если одновременно принять во внимание весь
социальный и культурный контекст.
Объяснение синтаксических различий двух
родственных языков сделано здесь с точки зрения социальных
различий, которые благоприятствуют различным
соотношениям между двумя типами мыслительных навыков,
которые принято определять по-разному: как «конкретный»
и «абстрактный», «стимулированный» и
«целенаправленный», «линейный» и «нелинейный», или «фокальный».
Эти пары различий, по-видимому, тесно связаны между
собой и, возможно, являются просто названиями разных
аспектов одного и того же явления. Однако в общих
мыслительных моделях вполне возможны и другие переменные,
не относящиеся к комплексу переменных, рассмотренному
выше. Если так, то разгадка их природы может быть
найдена в результате тщательного изучения небольших групп
родственных языков в их связи с социальной структурой
языковых общностей.
Приложение1
В докладе Хаймса, посвященном роли языка в обществе,
был затронут, по крайней мере отчасти, вопрос, которого
касался и я,— вопрос о выражении в речи мыслительных
стереотипов, преобладающих в данном обществе. Однако
Хаймс подчеркивает решающее звено в цепи причин и
следствий, рассматривая больше установки по отношению к
речевым ситуациям, нежели совокупность преобладающих
взглядов на общество и окружающий мир. Для того чтобы
облегчить сравнение его работы — особенно в части, где
говорится о кроу и хидатса,— с моей, я ниже проведу
сопоставление взглядов трукцев и понапеанцев на речь
и функции языка.
1 Эти дополнения были вызваны докладом Д. Хаймса «Два типа
лингвистической относительности» и были представлены после закрытия
конференции. (См. стр. 229—298 настоящего издания.— Ред.)
416

1. Традиционные повествования. На Понапе получили
большее развитие священные мифы и песнопения, которые
ценятся там очень высоко; на Труке больше
распространены сказания и песни, которые считаются там явлением
обычным и имеют только развлекательное значение,
светского содержания.
2. Этнография. У понапеанцев больше обычаев,
установленных сверхъестественными силами, и больше
чудесных толкований. У трукцев больше здравого смысла
в отношении к обычаям и природным явлениям, и они
меньше озабочены их истолкованием и объяснением.
3. Беглость и точность речи. Понапеанцы ценят
сжатую, хорошо отработанную речь. Трукцы ценят
разговорчивость и беглость речи и мало заботятся о тщательном
подборе слов. Заикание в большей степени является
проблемой на Труке, чем на Понапе. И хотя на Понапе
придается, в общем, больше значения личным заслугам, на
Труке красноречие ценится выше.
4. Произнесение магических формул. На Понапе
придается особое значение точному воспроизведению; на Труке
особое значение придают произнесению с большой
интонационной выразительностью, не обращая внимания на
частности.
5. Открытое выражение эмоций. У понапеанцев особое
значение придается контролю над эмоциями в присутствии
посторонних, в то время как у трукцев допускается
относительно свободное выражение, по крайней мере некоторых
чувств.
6. Шутка, обман. У понапеанцев шутка мягче и
сдержанней, тогда как у трукцев шутка агрессивней, вольней.
Например, нередко можно слышать, как один трукец
говорит другому, что тот лжет, и обычно это является
шуткой. Понапеанцы же предъявляют такое обвинение
гораздо реже, но когда это все же случается, то это
воспринимается как серьезное оскорбление, что, как
правило, соответствует действительному намерению
говорящего.
7. Этикет. На Понапе сильно развит формальный
этикет. Сюда относится использование двух и более
уровней лексики, выражающей почтение в отношении вождей
и других вышестоящих членов общества (ср. Гарвин
и Ризенберг 1952). На Труке такая лексика развита
слабо. Знаки почтения, оказываемые родственникам дру-
14 №641
417

гого пола по материнской линии, равны, если не
превосходят знаки почтения по отношению к верховным вождям.
Другими словами, поведение, свидетельствующее об
уважении, на Труке не связано глубоко с социальной
стратификацией в обычном понимании этого термина.
8. Манера обращения к взрослым мужчинам. На Понапе
почти все при обращении к взрослому мужчине употребляют
его политический титул. Исключение составляют его
близкие, старшие по возрасту, и друзья-ровесники того же
пола, которые могут обращаться к нему по имени или
прозвищу. Жена называет мужа по титулу. На Труке
почти все называют друг друга по имени, часто фамильярно
сокращая его. Дети, по-видимому, называют своих
родителей и даже вождя по именам или по прозвищам.
Следует иметь в виду, что вышеприведенные суждения
основаны на сравнении двух этих обществ и, конечно, не
претендуют на абсолютность. Так, если взять пункт
первый, то в обоих обществах имеются и священные мифы
и светские повествования, а также положения, когда каждый
из этих типов повествования является уместным. В обоих
обществах имеется простор для индивидуального
варьирования, которое наблюдается в большинстве
вышеприведенных пунктов. Можно, например, обнаружить, что некоторые
трукцы более обязательны в отношении точного
произнесения магических формул, чем некоторые понапеанцы,
хотя обычно бывает наоборот. Однако, сравнивая в целом,
можно сказать, что понапеанцы склонны рассматривать
речь как нечто драгоценное, что следует расходовать
экономно, тогда как трукцы, по-видимому, ценят сам факт
общения со своими собратьями гораздо больше, чем его
содержание. Понапеанцы считают, что небрежная речь
может нанести гораздо больший вред, чем молчание;
трукцы же полагают, что важно поддерживать контакт
с другими посредством разговора независимо от того, что
говорится.
Эти взгляды на речь соответствуют как различиям
в социальной структуре, так и взглядам на все остальное,
о чем говорилось выше. Поскольку понапеанское общество
является более дифференцированным, то фактически имеется
большая опасность того, что небрежная речь станет
причиной неправильного понимания. А поскольку трукское
общество более однородно, то вероятнее, что говорящий
там будет понят, даже допуская небрежность в речи. По-
418

скольку понапеанское общество является более
дифференцированным, то имеется больше шансов на то, что члены
той или иной заинтересованной группы поставят под
сомнение некоторые верования и обычаи. Поэтому возникает
большая нужда в том, чтобы подкрепить социально важные
верования и обычаи соответствующими рассуждениями
и санкциями, выделить среди несущественных деталей
существенные моменты верований и поведения, по которым
необходимо достичь соглашения.
Влияние взгляда на мир («картины мира») на языковые
изменения, по-видимому, осуществляется посредством
воздействия на установки по отношению к речи и языку.
Установки носителей языка по отношению к речи и
языковым функциям, которым в обществе придается особое
значение, оказывают воздействие на преобладающие
стилистические употребления в речи членов этого общества.
Если на протяжении какого-то времени существует
достаточно последовательная система таких установок,
языковые варианты, выражающие предпочтительные установки
в какой-то период, со временем будут учащаться и
превратятся в обязательные, как это было показано в случае
различных типов именных конструкций в трукском и
понапеанском языках. Конечно, в то же время будут
развиваться новые стилистические варианты для выражения
тех же самых отношений. Здесь, следовательно, мы имеем
механизм, действующий от социальной структуры через
мировоззрение на речевые установки и стиль, придающий
социально-культурный смысл направлению языковых
изменений в отдельных обществах. В общем, это несколько
упрощенный, но более эксплицитный вариант гипотезы
Сэпира — Уорфа.
В своей работе Хаймс не рассматривает ни
синтаксических, ни каких-либо других языковых различий между
хидатса и кроу. Хотя это, очевидно, делается намеренно,
из желания заострить наше внимание на важности
изучения культурных различий при использовании языка,
мы все же можем сделать вывод, что лингвистические
различия хидатса и кроу незначительны, поскольку эти
два общества разделились всего несколько столетий назад.
Вероятно, в большинстве случаев этого времени
недостаточно для того, чтобы в языке произошли значительные
изменения в ответ на новые различия в употреблении
языка.
14*
419

Для того чтобы привести еще данные о Микронезии,
относящиеся к этому вопросу, я сравнил именные
конструкции в языках мокил и понапе. Мокил — небольшой
атолл, расположенный примерно в 60 милях к востоку
от Понапе. Его язык считается диалектом языка понапе,
хотя говорящие на этих языках не сразу понимают друг
друга. Большинство взрослых жителей Мокила являются
до некоторой степени двуязычными, владея языком понапе,
причем это больше относится к мужчинам, чем к
женщинам.
С точки зрения политической структуры и
поведенческих аспектов системы родства Мокил в настоящее время,
по-видимому, больше отличается от Понапе, чем Трук,
однако язык этого острова явно ближе к языку Понапе,
чем трукский, предположительно благодаря тому, что
между Понапе и Мокилом было больше исторических
контактов. Трук удален примерно на 400 миль к западу
от Понапе, и между ними нет населенных островов. В
синтаксических моментах, рассмотренных выше в отношении
трукского и понапеанского языков, я не могу найти четких
различий между мокильским и понапеанским языками,
хотя некоторые другие синтаксические и фонологические
различия могут быть обнаружены.
Мокил — маленький остров, который периодически
страдает от тайфунов. В такие периоды уцелевшие жители
обычно спасаются на Понапе, пережидая, пока их родной
остров снова станет пригодным для жизни. Последний
крупный шторм произошел в конце XVIII века, согласно
этноисторическим исследованиям Джозефа Веклера
(Веклер 1949). После этого шторма понапеанцы, вероятно
наиболее зажиточные, помогли вновь заселить остров.
По крайней мере некоторые из существовавших ранее
диалектных различий должны были исчезнуть во время
этих кризисов, связанных с массовой гибелью людей и
миграцией.
Сравнение Мокила и Понапе так же, как и, вероятно,
хидатса и кроу, говорит о том, что несколько столетий —
недостаточно большой срок, чтобы в языке появились
значительные и широко распространенные инновации. Для
изучения влияния социальной структуры и взгляда на
мир на языковые изменения лучше всего брать группы,
которые живут порознь, в примерно стабильных условиях,
около тысячелетия.
420

цитированная литература
Бэскоm 1946: W. Bascom. Ponape: a Pacific economy in
transition. Honolulu, U. S. Commercial Co., 1946. (Mimeographed.)
Вeклep 1949: J. E. Weckler. Land and Livelihood on
Mokil. Part I. Washington, D.C., Pacific Science Board, 1949. (Dittoed.)
Гapвин 1949: P. Garvin. Linguistic Study of Ponape.
Washington, D.C., Pacific Science Board, Coordinated Investigation of
Micronesian Anthropology, 1949. (Typed.)
Гарвин и Ризенберг 1952: P. L. Garvin and
S. H. Riesenberg. Respect Behavior on Ponape. A A, 1952,
54, 201—220.
Глэдвин и Сарасон 1953: T. Gladwin and S. В.
Sarason. Truk: Man in Paradise. «Viking Fund Publications in
Anthropology», 20, New York, 1953.
Гуденаф 1951: Goodenough. Ward, Property, Kin, and
Community on Truk. «Yale Publications in Anthropology», 46, New
Haven, 1951.
Дайeh 1948: I. Dyen. Sketch of Trukese Grammar.
Washington, D.C., Pacific Science Board, Coordinated Investigation of
Micronesian Anthropology, 1948. (Typed.)
Кэрролл 1956: J.Carroll (ed.). Language, Thought, and
Reality: Selected Writings of Benjamin Lee Whorf. New York, Wiley,
1956.
Ли 1959: D. Lee. Being and value in a primitive culture. In
«Freedom and Culture», Englewood Cliffs, N.J. Prentice-Hall, 1959,
89-104 (a).
Ли 1959: D. Lee. Codifications of reality: lineal and nonlineal.
In «Freedom and Culture», 1959, 105—120 (b).
Ризенберг 1949: S. Riesenberg. Ponapean Political
and Social Organization. Washington, D.C., Pacific Science Board,
Coordinated Investigation of Micronesian Anthropology, 1949. (Typed.)
Фишер 1958: J. L. Fisher. Social influences on the choice
of a linguistic variant. «Word», 1958, 14, 47—56.
Элберт 1947: S. Elbert. Trukese-English and English-
Trukese dictionary. Washington, D.C., U.S. Naval Military Government,
1947.

Чарлз Фергюсон
АВТОНОМНАЯ ДЕТСКАЯ РЕЧЬ * В ШЕСТИ ЯЗЫКАХ
Введение
Изредка лингвисты проявляли интерес к описанию
таких маргинальных систем в языках, как подзывания
животных, колебания в речи или автономная детская
речь. Иногда подобные явления изучались из чисто
лингвистического интереса к синхронному описанию: они
часто содержат звуковые элементы или формы, не
встречающиеся в «нормальной» центральной системе языка,
или характеризуются необычным расположением или
частотностью элементов, встречающихся и в центральной
системе. Такого рода исследование имеет особо близкое
отношение к вопросу о моносистемной природе языков
в сравнении с разнотипными описаниями
«сосуществующих» систем. Иногда эти маргинальные явления изучались
с психологической точки зрения, в связи с вопросами
усвоения языка или его функционирования.
В данной статье осуществляется подход к анализу
автономной детской речи с довольно общей
таксономической, лингвистической точки зрения. Цель статьи — начать
межъязыковые исследования маргинальных явлений
подобного рода, в результате которых будет получена их
общая характеристика и общая схема для характеристики
маргинальных явлений в изолированном языке, так что
Charles A. Ferguson. Baby talk in six languages. «American
Anthropologist», v. 66, n. 6, p. 2, dec. 1964. Special publication. The
ethnography of communication, ed. by John J. Gumpen and Dell Hymes.
* См. употребление этого термина в книге А. Р. Лурия иФ. Я.
Юдович. Речь и развитие психических процессов у ребенка. М., 1956,
стр. 28: «Под автономной речью мы понимаем речь, не пользующуюся
сложившейся системой обычного (в данном случае — русского) языка».—
Прим, перев.
422

станут возможны их синхронная классификация и
историческое объяснение.
Под автономной детской речью здесь понимается любая
особая форма языка, которая рассматривается речевым
коллективом как подходящая главным образом для общения
с маленькими детьми, а не для нормального общения
взрослых. Например, англ. choo-choo, соответствующее в языке
взрослых слову train «цоезд», или itty-bitty — слову little
«маленький, мало». В большинстве случаев единица
автономной детской речи может использоваться также и в
некоторых других специальных ситуациях; в некоторых
случаях (например, peek-a-boo «игра в прятки») единица
автономной детской речи не имеет соответствия в
нормальном языке, так как относится к деятельности или
предмету, специфическому в основном для детей.
Метод описания, принятый в данной статье, состоит
в сравнении явлений автономной детской речи в шести
языках, выбранных так, чтобы представить разнообразные
языковые структуры и социолингвистические окружения
в пределах доступного материала: арабский язык (Сирии),
маратхи, команчский, нивхский, (американский)
английский и испанский. Первые два являются крупными
языками Азии, на которых говорят миллионы и которые имеют
устойчивые литературные традиции; следующие два
принадлежат малым бесписьменным коллективам, один в
Новом свете, другой — в Старом; два последних являются
крупными европейскими языками. Главным источником
материала по первым четырем языкам послужили статьи
Фергюсона (Фергюсон 1956), Келкара (Келкар
1964), Касагранде (Касагранде 1948) и Аустерлица
(Аустерлиц 1956); материал по английскому и
испанскому языкам был собран от информантов г.
1 В качестве дополнительного источника материала по арабскому
языку Сирии послужили заметки Маккаруса; они также обеспечили
информацию о единицах автономной детской речи в арабском языке
Ирака, в турецком, курдском, персидском, арамейском языках и в
греческом языке Александрии. Дальнейшие уточнения арабских данных
были произведены мистером и миссис Мухтар Ани (Moukhtar Ani)
из Дамаска. Келкар добавил примеры из маратхи в личных беседах.
Основными испанскими информантами были миссис Ракель Сапорта
(Raquel Saporta) из Чили и мисс Иоланда Ластра (Yolanda Lastra)
из Мексики; английскими информантами были сам автор и его коллеги.
Сьюзин Эрвин-Трипп прочла рукопись и сделала ценные замечания.
U«i*
423

Допущения
Прежде чем приступить к рассмотрению материала,
выскажем некоторые допущения, на которые опирается
данная работа, поскольку они не совпадают с
распространенным взглядом на автономную детскую речь. Здесь
принимается, что автономная детская речь есть
относительно устойчивая, конвенционализированная часть языка,
передаваемая «естественными» средствами языковой
передачи в значительной степени так же, как остальной язык;
она не является ни чем-то универсальным, инстинктивно
создаваемым детьми повсюду, ни эфемерной формой речи,
возникающей в результате подражания взрослыми речи
ребенка. Однако, подобно другим маргинальным системам,
таким, как подзывания животных, автономная детская
речь обнаруживает модель диффузии, отличную от
нормального языка: например, некоторые единицы автономной
детской речи часто присутствуют в контактирующих, но
генетически не связанных языках.
Допущение об относительной устойчивости,
противопоставленное теории создания ad hoc, основывается на таких
исторически засвидетельствованных случаях, как
значительное подобие записей арабской автономной детской
речи начала XIX в. и современной арабской автономной
детской речи 2. Еще более впечатляющим примером служит
устойчивость слов автономной детской речи, обозначающих
пищу, питье и сон, в течение примерно двух тысяч лет
в Средиземноморье. Римский грамматист Варрон (116—27
до н. э.)3 приводит лат. bua и papa или рарра в качестве
автономных детских слов, обозначающих питье и пищу
соответственно; засвидетельствовано также употребление
лат. naenia «погребальная песнь, горестное стенание»
в автономной детской речи со значением «колыбельная».
2 В очерке разговорной речи арабского языка Сирии и Египта,
написанном Саббагхом (Саббагх 1886) в 1812 году, содержится
пять слов автономной детской речи (огласовка не ясна): bahh «ничего
не осталось», dahh «сверкающий, хорошенький», uhh «горячий»,
nfciêè «гули» — говорится, чтобы вызвать у ребенка улыбку и первое
слово, mnahh «сласти, конфеты». Все эти слова употребляются в
арабском языке Сирии и сейчас (современная форма последних двух слов —
nkiêê» nahh).
3 Varr. ар. Non. 81.2s cum cibum ас potionem buas ас pappas vo-
cent et matrem mammam patrem tatam (Heraeus, 1904; repr: 170—172)
[«питье и пищу buas и pappas называют, мать mamma, отца — tat а»].
424

В настоящее время общим арабским автономным
детским словом, обозначающим питье, является mbu или
mbuwa. Автономным детским словом, обозначающим пищу,
по всем областям распространения испанского языка
является papa; некоторые носители испанского языка
считают это особым употреблением слова «картофель»
из языка взрослых, но оно засвидетельствовано в испанском
языке до появления картофеля. Автономным детским
словом, обозначающим хлеб, в современном арабском языкс
Марокко является Ьарра (или babba, или рарра).
Общеарабским автономным детским словом, обозначающим сон
или колыбельную, является ninnï или ninnë,
встречающееся также в итальянском языке. Детали диффузии
абсолютно неясны, но очень мало сомнения в том, что
существует историческая связь между латинскими словами
и словами современных арабского, испанского и
итальянского языков.
Допущение о том, что единицы автономной детской
речи конвенционализированы и передаются из культуры
в культуру, а не универсальны, можно оценить, рассмотрев
табл. 1. В структуре этих единиц имеются сходства, о
которых будет сказано ниже, но любое мнение об их
универсальности опровергается такими контрастами, которые
обнаруживают сирийско-арабские и испанские автономные
детские единицы, обозначающие «отец» (1?з1?а : tata),
«младенец» (bubbu : nene), «пища» (maipipa: papa), «маленький»
(nünu : tiquitito) 4.
Допущение о том, что взрослые обучают детей
значительной части автономной детской речи, может быть
приблизительно оценено с помощью простого наблюдения.
Взрослые сообщают ребенку, что поезд — это choo-choo,
а собака — это bow-wow и повторяют ему это до тех пор*
пока он не создаст своей версии этих слов. Альтернативное
объяснение, что миллионы детей независимо друг от друга
создают такие единицы, как choo-choo и bow-wow вместо
сотен других возможных, равно удовлетворительных
звукоподражаний, явно несостоятельно. Справедливо, ко-
4 Это понятие универсальности мы находим даже в таких работах,
как работа Льюиса (Льюис 1957, 80). «Фактически детский язык
является универсальным языком. Если мы составим краткий перечень
самых первых слов, произносимых детьми, с их значениями, мы получим
словарь, знакомый каждому*.
425

нечно, что иногда взрослые в самом деле имитируют какую-
либо единицу речи детей и она закрепляется в семье;
справедливо также, что имеются сходства между признаками
речи детей и признаками автономной детской речи и что
взрослые часто чувствуют, что единицы автономной детской
речи являются имитациями речи детей. Однако общее
допущение о том, что взрослые обычно дают начало
автономной детской речи, пользуясь тем знакомым им
материалом, который представляется подходящим для этого,
остается в силе. Имеются примеры слов автономной детской
речи, которые включаются в нормальный язык, таковы
англ. tummy «животик», некоторые нивхские слова
(Аустерлиц, 1956, 271—272), исп. pininos «ножки».
Материал
В автономную детскую речь входит материал по
крайней мере трех родов: 1) интонационные и паралингвистиче-
ские явления, которые сопровождают как нормальный
язык, так и автономную детскую речь; 2) морфемы, слова
и конструкции, являющиеся модификациями нормальных
языковых; 3) ряд лексических единиц, специфических для
автономной детской речи.
Интонационные признаки отмечались многими
авторами, и даже случайный наблюдатель может заметить
большую частоту основного тона, предпочтение
определенных мелодических контуров и такие специфические
признаки, как лабиализация, встречающиеся в автономной
детской речи многих языков. Многое из этого включается
в термин Ammentoa. Пока было предпринято очень мало
попыток систематического описания подобного материала
автономной детской речи б, и он не будет больше здесь
рассматриваться.
Материал автономной детской речи, производный от
нормального языка, весьма разнообразен в шести
рассматриваемых языках, но имеется значительное количество
общих фонологических и грамматических моделей
модификации, представляющих интерес.
5 Келкар (Келкар 1964, 3, 2) уделяет значительное внимание
интонации.
426

Модификации нормальных языков
Фонология 6
Упрощение сочетаний согласных (например, англ.
tummy вместо stomach «живот») засвидетельствовано во всех
языках, кроме арабского, но может встречаться и там.
Имеется любопытное отклонение от этого в нивхском языке:
там сохраняется много конечных сочетаний согласных,
хотя они и упрощаются; конечные сочетания в нивхской
автономной детской речи более сложны, чем в автономной
детской речи других языков.
Замещение r другим согласным (например, англ. wabbit
вместо rabbit «кролик») — либо одним из плавных 1, w
или у, либо апикальными смычными t или d — встречается
во всех шести языках. Появление 1 в нескольких языках
удивительно, так как некоторые лингвисты считают, что
вибранты являются более «основными», чем боковые, на
том основании, что имеется много языков с вибрантами
и без боковых, но мало — с боковыми и без вибрантов.
Замена задненебных апикальными (например, англ.
turn on вместо come on «идем!») засвидетельствована во
всех языках, кроме арабского и нивхского; учитывая
частотность задненебных в арабской и нивхской автономной
детской речи, можно предположить, что эта замена там
не встречается.
Некоторые взаимозамены сибилянтов, аффрикат и
смычных (например, англ. soos вместо shoes «башмаки»)
встречаются во всех языках, кроме команчского и нивхского,
и принадлежат к трем различным типам: а) шипящие
замещаются свистящими (арабский, маратхи, английский);
b) сибилянты замещаются [с] (маратхи, испанский); с)
аффрикаты замещаются смычными (маратхи). Наиболее
интересна здесь, может быть, замена [s] на [с] (например,
исп. becho вместо beso «поцелуй»), поскольку последнее
многими лингвистами ощущается как «основной» звук;
это замещение представляется очень неестественным
носителям английского языка. В испанской автономной детской
речи [с] вместо [s] широко распространено и фактически
6 Тщательное описание фонологических характеристик норвежской
автономной детской речи, проделанное Хаугеном (Xауген 1942;
viii-x), включает большую часть перечисленных здесь характеристик.
427

является отличительным признаком автономной детской
речи; из рассматриваемых здесь языков оно встречается
еще в маратхи, а также засвидетельствовано в японской
автономной детской речи.
Дистантная носовая ассимиляция засвидетельствована
в маратхи, нивхском и испанском языках (например, исп.
mamoch вместо vamos «идем!»), а также может встретиться
в других языках.
Примеры утраты безударных слогов есть в английском
и испанском языках (например, исп. tines вместо calcetines
«носочки») 7.
Грамматика
По крайней мере один уменьшительный или
ласкательный аффикс часто встречается в каждом языке. Это может
быть либо регулярный уменьшительный аффикс (например,
исп. -ito, -ita или команч. -ci), либо аффикс, используемый
в основном в автономной детской речи и лишь изредка —
в обычном языке (например, нивх, k/q, маратх. -[klula/
-ukla, араб, -о, англ. -ie).
Во всех языках более употребительны
существительные, чем местоимения или глаголы: предложения с
именным составным сказуемым без глаголов замещают
нормальную конструкцию со связкой или полнозначным глаголом
(например, англ. dollie pretty вместо the doll is pretty
«кукла хорошенькая»); конструкции с 3-м лицом замещают
конструкции с 1-м и 2-м лицами (например, англ. daddy
wants «папа хочет» вместо I want «я хочу»).
В двух языках, арабском и маратхи, сдвиг родов
используется как знак нежности: при обращении к мальчику
употребляются существительное и местоимение женского
рода или прилагательное и глагол в форме женского рода
г К удивлению, испанская автономная детская речь обнаруживает
различительную роль ударения, например pipi «птица»: pipi
«мочеиспускание». Кроме того, несколько единиц автономной детской речи
отличается от слов языка взрослых только ударением; например,
детское mama «мама» и papa «пища» отличается от ненормативных слов
языка взрослых mama, papa «мама», «папа», а детское gua guâ
отличается от слова взрослых guâgua «автобус» в испанском языке островов
Карибского моря и слова guâ gua «ребенок» в испанском языке Боливии.
В испанской автономной детской речи имеются как CVCV (=CVCV),
так и CVCV, и обе формы являются каноническими.
428

и наоборот. Например, в арабском: wen ruhti yä bïnti?
«Куда ты ходила, девочка?», сказанное мальчику; inta
Zu*an? «Ты (муж. р.) голоден?», сказанное девочке 8. В
маратхи в подобных случаях к имени мальчика прибавляется
окончание женского рода и наоборот.
Словарь
Число лексических единиц автономной детской речи
колеблется от 25 до 60. Чаще всего предметами речи
являются: имена родства, прозвища и т. п.; части тела и
функции тела; основные качества типа «хороший», «плохой»,
«маленький», «грязный»; названия животных и детских
игр. Около 30 таких единиц, общих для большинства из
рассматриваемых шести языков, перечислены ниже; они
разбиты на четыре класса; в нескольких случаях
приводятся модифицированные слова языка взрослых, если нет
соответствующих специальных слов автономной детской
речи.
Характеристики
Слова автономной детской речи, являющиеся либо
модификациями нормальных слов, либо специальными
лексическими единицами, обнаруживают некоторые общие
характеристики. Во-первых, единицы автономной детской
речи состоят из простых, более «основных» согласных,
в частности смычных и носовых, и из очень небольшого
набора гласных. Можно было бы ожидать, что в автономной
детской речи не встречаются более редкие, более
специфические согласные, которые усваиваются позднее других.
Вообще говоря, так оно и есть, но имеются некоторые
исключения. В нивхской автономной детской речи
используются четыре фонемно различных носовых и большое
количество задненебных, как было указано выше. В
арабском имеется много единиц автономной детской речи с
фарингальными спирантами, хотя часто считается, что
они усваиваются поздно. Лучшим примером служит тот
факт, что в арабской автономной детской речи существуют
8 Арабские примеры заимствованы у Маккаруса.
429

губные эмфатические, и очень может быть, что они
являются первыми эмфатическими, которые усваиваются
арабскими детьми, хотя в языке взрослых они маргинальны.
Второй фонологической характеристикой автономной
детской речи всех шести языков является преобладание
редупликации как частей слов, так и целых слов. В
нескольких из этих языков удвоение играет некоторую
грамматическую роль и в языке взрослых, но в автономной
детской речи оно обычно самостоятельно и не соотносится
с редупликацией в нормальном языке. По всей
вероятности, редупликацию следует рассматривать как
характерный признак автономной детской речи во всем мире.
Каждый из шести языков имеет типичную
(«каноническую») форму единиц автономной детской речи. Имеются
некоторые вариации, зависящие, по крайней мере
частично, от канонических форм морфем в соответствующем
языке взрослых, но самая распространенная форма —
это CVC, т. е. односложное начало и окончание на
согласную; CVCV — следующая по распространенности форма.
Многие единицы имеют форму CVCCV с двойным согласным
в середине, даже если это не обычно для языка взрослых.
Пример вариации, обусловленной нормальными
каноническими формами, можно привести из испанского языка:
в испанском языке взрослых односложные слова вида CVC
чрезвычайно редки, и эта форма, как представляется, не
встречается в испанской автономной детской речи, где
самой распространенной формой является CVCV.
Что касается грамматики, то самыми примечательными
признаками, кроме редупликации и канонических форм,
упомянутых выше в качестве фонологических
характеристик, являются отсутствие словоизменительных аффиксов,
наличие специфического для автономной детской речи
аффикса и использование слов в различных грамматических
функциях. Наиболее широко представленные семантические
поля специфического словаря автономной детской речи
включают родство, пищу, части тела, животных.
Необходимо отметить, что признаки, перечисленные
здесь в качестве характеристик автономной детской речи,
вообще характерны для однословных высказываний
(«монорем»), употребляемых детьми на стадии лингвистического
развития, следующей за стадией призывных звуков и
других дорепрезентативных единиц и предшествующей
стадии двусловных высказываний, где появляются слова
430

и предложения 9. К общим характеристикам относятся
редупликации, примитивные аффиксы; в качестве объектов
речи выступают пища, животные, игрушки и т. д.
В связи с этим подобием напрашивается гипотеза о том,
что каждый языковой коллектив располагает некоторым
запасом единиц автономной детской речи, который может
служить малышам в качестве подходящего материала для
подражания при создании ими монорем, но который не
пересекается с нормальными словами языка и может
постепенно отбрасываться по мере того, как в речи детей
появляются настоящие слова. Ребенок может создавать
и часто создает свои моноремы, черпая из других
источников, таких, как звукоподражания или фрагменты
высказываний взрослых, но единицы автономной детской
речи обычно остаются одним из его основных источников.
Таким образом, словарь автономной детской речи любого
языкового коллектива может играть особую роль в
лингвистическом развитии детей: он облегчает каждому
ребенку усвоение набора монорем, от которых он может
идти дальше к началам настоящей грамматики.
Экспериментальное подтверждение этой гипотезы сопряжено с
определенными трудностями; быть может, наиболее
релевантные данные будут получены в обществах с совершенно
другими установками по отношению к усвоению языка
ребенком (Ср. Фёгелин и Робинет, 1954).
Функции
При каких обстоятельствах и в каких целях
употребляется автономная детская речь? По этому вопросу
опубликовано очень мало материала. Однако в статьях указываются
и информантами упоминаются некоторые ситуации или
цели; их можно рассмотреть.
9 Некоторые моноремы остаются словами в более сложных
высказываниях, но понятие моноремной стадии в развитии языка
представляется имеющим основание. Полезное описание характеристик монорем
было недавно дано в книге Вернера и Каплана (Вернер и Каплан
1963, 134—137). Полное понимание подобия автономной детской речи
и действительных единиц детского языка находим в работе Якобсона
(Якобсон 1962, 539): «Произведения детского словотворчества
только тогда широко используются в общении между детьми и
взрослыми, когда они отвечают лингвистическим требованиям ребенка...»
431

Возможно, что главной целью считается обучение
ребенка речи; когда людей спрашивают, для чего и в
каких случаях они употребляют автономную детскую речь,
они отвечают, что пользуются ею в разговоре с маленькими
детьми, чтобы тем было легче учиться говорить. Если
задавать более подробные вопросы, они могут объяснить,
что то, что они говорят на автономной детской речи,
ребенку легче усвоить, что это яснее, т. е. ребенку легче
услышать; кроме того, когда имеется выбор между двумя
способами сказать что-либо, особенно в маратхи,
автономная детская речь пользуется более ярким, более
«маркированным» способом. Это ощущение, очевидно, не во всех
случаях верно (разве pussy «киса» много легче, чем cat
«кошка»?) и слишком расплывчато сформулировано, но
представляется, что оно отражает в духе народной
мудрости ту функцию, которая была предположительно
названа выше. Но стоит немного поразмыслить, и становится
ясно, что это не единственный случай употребления
автономной детской речи. В каждом из шести рассматриваемых
языковых коллективов ее употребляют также при
обращении к младенцам, которые еще не начали учиться
говорить, и к любимым комнатным животным. Ясно, что
новорожденного младенца или домашнее животное не
учат говорить.
Представляется, что вторичное употребление автономной
детской речи отражает желание говорящего воссоздать
некоторый аспект ситуации «воспитатель — младенец», в
которой имеет место первичное употребление автономной
детской речи. Инициатива при этом может исходить от
ребенка. Например, ребенок, который уже вышел из
стадии пользования автономной детской речью, может
опять обратиться к автономной детской речи, может даже
употребить автономную детскую речь, которой он не
пользовался раньше, для того чтобы привлечь к себе внимание
или для того, чтобы с ним обращались в некотором
отношении как с младенцем. Кроме того, взрослые
пользуются автономной детской речью, передавая речь детей;
в некоторых языковых коллективах (например, маратхи,
норвежский) автономную детскую речь часто употребляют,
изображая речь детей в произведениях художественной
литературы, в романах и рассказах.
Ситуация «воспитатель — младенец» может также
воссоздаваться воспитателем. Например, представляется, что
432

употребление автономной детской речи в обращении к
любимым комнатным животным и новорожденным
младенцам выражает нечто вроде покровительства и
привязанности, характерной для воспитателя по отношению к
ребенку. Исследователь маратхи [Келкар] указывает, что
говорящий испытывает от этого чувство удовлетворения.
В маратхи, английском и испанском языках
засвидетельствовано употребление автономной детской речи
любовниками; в этом случае не всегда ясно, воссоздается ли
покровительство воспитателя или зависимость ребенка.
Заслуживает внимания сообщение Келкара о том, что в
ситуациях многоязычия взрослые, которые пользуются
автономной детской речью в общении с другими взрослыми,
употребляют ее только на своем родном языке. Однако
весьма вероятно, что положение может меняться в
зависимости от многих факторов; в любом случае это связано
с важным общим вопросом стилей, выражающих
отношения, во втором языке.
И наконец, документально засвидетельствовано, что
в некоторых языках автономная детская речь употребляется
взрослыми в определенного рода песнях, загадках и
каламбурах, что имеет мало прямого отношения к
использованию ее в общении с детьми (Аустерлиц 1956,
272—273).
Вариативность и диффузия
На факт вариативности в автономной детской речи
было указано выше; он требует дополнительного
рассмотрения. Во-первых, имеются семейные вариации:
некоторая единица входит в употребление в одной семье,
укрепляется в ней, но не распространяется за ее пределы.
Имеются также примеры единиц, которые переходят из
одной семьи в другую, но не становятся всеобщими.
Во-вторых, имеется ареальная диффузия, о которой
упоминалось выше. Единицы автономной детской речи
часто диффундируют в пределах ареала, а не в соответствии
с линиями генетических отношений — в отличие от
огромного количества других языковых явлений. Хорошим
примером может служить слово автономной детской речи
[kix], значащее «грязный, не трогай», и т. п. Это слово
с небольшими различиями, зависящими от фонологических
систем соответствующих языков, встречается почти во всех
433

языках Среднего Востока. Оно засвидетельствовано
(Mаккарус 1963) в арабском, курдском, персидском и
арамейском языках, хотя эти языки представляют две
различные языковые семьи, семитскую и индоевропейскую
(иранскую ветвь). Слово [kix] не засвидетельствовано в
турецком языке, в котором нет фонемы типа [х]. Другой
хороший пример — это употребление слова wäwa, uwwa
или vava в значении «боль, рана, ушиб» по всему Среднему
Востоку (в арабском, арамейском, турецком, персидском,
армянском, греческом языках), с [v] в языках, подобных
персидскому и греческому, не имеющих регулярной
фонемы типа [w].
Этого рода диффузия может объясняться тем фактом,
что единицы автономной детской речи не полностью
влились в грамматическую систему языка, хотя они достаточно
хорошо влились в его фонологическую систему. Эта
недостаточная слитность явно облегчает заимствование этих
терминов из одного языка в другой, однако, по-видимому,
для объяснения данного явления нужно искать не только
лингвистические, но и социальные факторы.
Вариативность этого рода, будучи относительно
независимой от генетических отношений, представляет удобный
случай для изучения дистрибуции единиц автономной
детской речи по всему миру на статистической основе и для
такого анализа статистических универсалий того или
другого вида, который предпринял Якобсон (Якобсон
1962), по крайней мере с mama и papa, предложив
некоторые объяснения их встречаемости в языках мира с
частотностью гораздо большей, чем случайная. Для
лингвиста это редкое удовольствие располагать языковым
явлением, которое можно изучать по всему земному шару без
необходимости в поправках, вытекающих из генетических
отношений соответс/вующих языков.
Другой вид вариативности автономной детской речи
в разных языках — это объем словаря или диапазон
варьирования некоторой части словаря. Одним из неожиданных
открытий данного исследования явилось сходство явлений
автономной детской речи в шести рассматриваемых языках,
в то время как можно было предположить, что будут
обнаружены серьезные культурные различия в единицах
автономной- детской речи и в ситуациях, в которых они
употребляются. Однако в этом направлении нужны
дальнейшие исследования.
434

Следует указать еще на один пункт, где наблюдается
расхождение, а именно на различия в установках по
отношению к публичному употреблению автономной детской
речи. В нашем обществе взрослые упоминают автономную
детскую речь в серьезном разговоре с извиняющимся
видом и чувствуют себя довольно неловко, цитируя
примеры из автономной детской речи. Кроме того, в нашем
обществе широко распространено мнение, будто
употребление автономной детской речи препятствует усвоению
языка. Считается, что если употреблять слишком много
автономной детской речи дома, то ребенок не выучит как
следует нормальный язык. Это убеждение в явной форме
высказывается в книгах, посвященных развитию ребенка,
хотя, кажется, нет экспериментальных данных, которые
подкрепляли бы его10. В противоположность этому в
арабском мире нет таких взглядов на автономную детскую
речь. Взрослые могут обсуждать автономную детскую речь
совершенно свободно, и они с легкостью пользуются ею
в подходящих случаях. Представляется, что у них нет
и следа мнения о том, что употребление автономной детской
речи может препятствовать усвоению языка взрослых.
Но и американцы и арабы считают, что автономная детская
речь больше пристала женщинам, чем мужчинам.
Резюме
Автономная детская речь — это языковая подсистема,
которую речевой коллектив считает пригодной в основном
для общения с маленькими детьми; она включает в себя
интонационные признаки, модификации нормального языка
и набор специфических лексических единиц. Специфических
лексических единиц обычно насчитывается от 25 до 60;
10 Эта мысль присутствует даже в таких детальных обзорах, как
работа Маккарти: «...употребление автономной детской речи взрослыми
в детском окружении часто способствует сохранению инфантильных
речевых навыков» (Маккарти 1954, 536). Более осторожно по
этому пункту высказывается Льюис (Льюис 1957, 89): «Но мать,
которая из-за теории, что детский язык является слишком
«младенческим», «неправильным», отказывается говорить на нем со своим
ребенком, может причинить ему вред, замедляя его языковое развитие.
С другой стороны, если говорить с ребенком на детском языке слишком
долго, можно повредить ему по-другому, его речь может остаться
детской, в то время как ему уже следует вырасти из нее».
435

Испанский
Английский
Нивхский
Команчский
Маратхи
Арабский
mama
mommy
yma
(m) ai
mama
Родство
1. Мама
tata
daddy
da(j), dyj
?apr?
baba
baba
2. Папа
nene
ba-by |
(nena)
nïnr?
bal 1
bubbu
3. Младенец
papa
mama, nana
tata*?
тэгшпэт
mamm
Тело
4. Пища
a (guita)
dink
papa-/
papa
mbu (wa)
5, Питье, вода
tuto, même
sleepy-bye
night-night
qoq
nini, 3030
gai (gai)
ninnï, ninne
6. Сон
pipi; pichi,
chichi
wee-wee»
pee-pee
hisa, cisa
mumu, Su
?ahh
7.
Мочеиспускание
рорб, kaku
poop (00)
[a?a]
?a?h, ?asr
(i)Si
kaÇÇo
8.
Испражнение
УРУР
toto
gullu gullu
9. Купание"
уay a, coco
ow, booboo |
ykyk
?ana*, nana*?
bau
wäwa
10. Боль
patita, pininos
footsie
rjonk, amqamq
calcal
dâde
11 Хождение,
ноги
myfik, myny
cicr?
pipi
zeze, zizz
12. Грудь,
молоко
-
1 -
сое (k)
wî?asl
mini, nunu
-
13. penis
bew, pelga
ta?sl
èimi
A4, vagina
436

nino
p (г) it-tie
ulak
?unra?
5han 5han
dahh
Качества
15. Милый
альвеолярный
клике
(?эе?эе)
?a?hâ-?
hâ(?)
dide, (hu) mm
16. Плохой,
нельзя!
fuchi, chocho
[yix]
alqalq
?ax
yakk, isi?
kixx, kaÇÇ
17. Грязный
ssss
burnie
-
Pitt-?
hay
?uhh
18. Горячий J
fi о
-
?ïcî-?
gar gar
ho |
19. Холодный |
1 cabo
a(ll) gone
ар (k) a
koko
bâhh
20. Ничего не
осталось
tiquitito
teenie
(-weenie), itty-bitty
pitukla
nanti
51. Маленький
1
1
1
Животные и
guau guâu,
1 gua gué
doggie, bow-
| wow
gyck, gycy
pa/0po-?
bhubbu
Caw Çaw
игры
22. Собака
cuchito, michi,
bicho
pussy (-cat),
kitty (-cat) 1
wa?ö*?
mau, mini
nawnaw, biss
23. Кошка
1 РФ1
birdie
bic-(g) aq
kaka-?
5iu |
kuku
24. Птица
| cuco, coco
| boogeyman
| humk
| muki*?
bagul-bua
| buÇbuÇ
25. Домовой
1 mamoch calle
| bye-bye
1 -
-
| bhur
tiSS
26. Уходить
1 onetâ
1 peek-a-boo
kukk, bua
naww, ba??-
Çëno
27. Прятки
1 upa
1 piggy-back
aci, (b)apu
mama*?
kokru ho-
ha?ha?
28. Ношение на
спине
1 -
1 -
-
-
I kurr
kurr
29. Шум, ухо
uches
koko*?
khau
nahh
30. Конфеты,
сласти

это термины родства и апеллятивные имена, функции
тела, некоторые простые качества (например, «грязный»,
«хорошенький», «горячий», «холодный») и слова,
относящиеся к животным, детским играм, и связанные с ними
единицы. Для слов автономной детской речи типичны
смычные, носовые согласные и ограниченный набор
гласных; эти слова имеют структуру CVC или CVC(C)V, часто
редуплицируются и часто содержат уменьшительный
суффикс, характерный для автономной детской речи данного
языка.
Слова автономной детской речи не являются
универсальными, они передаются почти так же, как другие
языковые явления в коллективе. Представляется, что
автономная детская речь служит в каждом языковом коллективе
специальным источником детских дограмматических слов,
давая детям возможность создавать на этой стадии своего
развития единицы, которые они могут отбрасывать по
мере усвоения настоящих слов и грамматики. Это
первичная функция автономной детской речи, которая, кроме
того, употребляется при обращении к новорожденным
младенцам и любимым комнатным животным, а также в
разговорах взрослых между собой, когда воссоздаются
«ситуации с младенцем». Единицы автономной детской
речи достаточно хорошо влились в фонологическую
систему языка, но они так мало соотнесены с грамматикой
нормального языка, что, с одной стороны, проявляют
значительную вариативность в пределах одного языкового
коллектива, а с другой — имеют тенденцию легко
диффундировать, переходя языковые границы вне зависимости
от генетических отношений. Система любой данной
автономной детской речи может быть охарактеризована в
терминах внутренней структуры с помощью объема
специфического словаря и диапазона вариативности. Внешне она
может быть охарактеризована количеством ее вторичных
употреблений и отношением к ее публичному
использованию.
Примечания к таблице 1
1. В маратхи и в английском языках есть много автономных
детских слов для обозначения матери и отца. В маратх. мать: mai, jpji, ai
(нормальное слово языка взрослых), marni (заимствованное из
английского); отец: baba, эппа, dada, tatya, tata, эрра, nana, aba, bhau; рэра,
daedi (заимствовано из английского). В англ. мать: mom, ma, momma,
monrmie; отец: dad, daddy, dada, pop. Касагранде говорит (о команч-
43§

ском языке): «Нет специального общеупотребительного детского слова
[для обозначения матери], употребляется нормальное слово взрослых
pi а» (Касагранде 1948, 12); однако он включил в свой перечень
marna • ?, которое считает английским. Испанское детское слово mama
(также mami) имеет ударение на первом слоге; marna с ударением на
конце — это несколько отклоняющееся от нормы слово языка
взрослых.
2. Команч. ?apî? значит также «брат отца» и «друг отца»; детское
tokô»?, totô-? «дед» (в языке взрослых это «отец матери») иногда
употребляется для обозначения отца. Исп. tata также может употребляться
в значении «дедушка».
3. Араб, bubbu и команч. nïni? также употребляются в значении
«кукла». Bal в маратхи является также словом языка взрослых, но
в автономной детской речи употребляется обычно с особой инюнацией;
другие слова со значением «дитя» в автономной детской речи не
употребляются. Нивх, пепа истолковывается только как «кукла». Nena
женского рода встречается в испанском, а в Чили пепе относится к обоим
полам.
4. В англ., по всей видимости, нет общеупотребительного слова
автономной детской речи со значением «пища»; иногда употребляется
yum-yum «вкусный».
5. В маратх. papa также значит «поцелуй».
6. В араб, имеются варианты: ?a??â ninnï(-e), ?o??ö ninnï(-ë). Исп.
hacer tuto засвидетельствовано в Чили, a hacer même (или mimi) —
в Мексике.
7. Исп. pichi, chichi не засвидетельствованы в Мексике.
8. В Чили роро — это «задний проход», иногда — «vagina», но
никогда — «испражнение» или «экскременты»; kaku не
засвидетельствовано в Мексике.
9. Араб. èullu £ullu заимствовано у Маккаруса.
10. Исп. tener una уауа (или yayita) засвидетельствовано в Чили,
hacerse coco — в Мексике.
11. Нивх, amqamq значит «хождение», gonk (варианты jgon,
ijongon, ljono) — «ноги». Исп. patita «нога» засвидетельствовано в
Мексике и в Чили; в значении «ходить, делать шаги» в Чили употребляется
andando patita, в Мексике — hacer pininos.
15. Маратх. chan chan — редуплицированная форма слова
взрослых chan. Исп. nino (в языке взрослых — Undo) засвидетельствовано
только в Чили.
16. Араб, dide значит «не делай этого, а то я отшлепаю тебя»;
(hu)mm значит «не трогай».
17. Исп. chocho — детская форма от sucio «грязный»; возможно,
сюда же относится fuchi.
18. Исп. ssss сопровождается потряхиванием расслабленных
пальцев, как будто только что обожженных.
19. Маратх. gar gar — редуплицированная форма от слова языка
взрослых gar.
22. В Чили — guau guâu, в Мексике — gua guâ.
24. Маратх. öiu истолковывается как «домашний воробей».
Команч. kaka«? значит также «головная вошь».
25. В команч. есть несколько слов для пугания детей; muki-? —
вид гигантской совы, mumu- — темнота или гром, ?ïnï? — ядовитое
насекомое или маленькая змея или скорпион. В испанском языке Чили
иногда употребляется сиса, женский род от сисо.
439

27. Англ. pçek-a-boo в основном употребляется в Америке; обычная
британская форма bo-peep.
28. Маратх. kokru ho- значит «играть в овечку», т. е. ездить на
чужой спине; команч. mama«? истолковывается как «лошадь»;
употребляется ребенком, когда он хочет, чтобы кто-нибудь поносил его на спине.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Аустерлиц 1956: R. Austerlitz. Gilyak nursery words.
«Word», 1956, 12, 260—279.
Вернер и Каплан 1963: H. Werner and В. Кар-
1 a n. Symbol formation. New York, John Wiley, 1963.
Касагранде 1948: J. B. Casagrande. Comanche baby
language.«International journal of American Linguistics», 1948, 14, 11—14.
Кeлкap 1964: А. Kelkar. Marathi baby talk. «Word»,
1964, 20, 40—64.
Льюис 1957: M. M. Lewis. How children learn to speak.
London, George G. Harrap, 1957.
Маккарти 1954: D. McCarthy. Language development
in children. In: «Manual of child psychology», ed. by Leonard Carmichael.
New York, John Wiley, 1954.
Маккарус 1963: E. Mс Carus. Near Eastern baby talk.
Unpublished notes.
Саббагx 1886: M. Sabbagh. Mîhâ'îl Çabbâè's Grammatic
der arabischen Umgangssprache in Syrien und Aegypten. H. Thorbecke,
ed. Strassburg, K. J. Trubner, 1886.
Фергюсон 1956: Ch. A. Ferguson. Arabic baby talk.
In: «For Roman Jakobson», Morris Halle et al., eds. The Hague, Mouton,
1956.
Фёгелин и Робинет 1954: С. F. Voegelin and
F. M. Robinett. "Mother language" in Hidatsa. «International
Journal of American Linguistics», 1954, 20, 65—70.
Xayгeh 194& E. Haugen. Norwegian word studies. Vol. I,
part III. (Baby talk, pp. VI — X). Mimeographed, on deposit Library
of Congress, 1942.
Xэpэус 1904: W. Heraeus. Die Sprache der römischen
Kinderstube. Archiv für lateinische Lexikographie, 1904, 13, 149—172.
Repr. in: «Kleine Schriften von Wilhelm Heraeus». J. B. Hoffman, ed.
Heidelberg, Carl Winter's, 1937, 158—180.
Якобсон 1962: R. Jakobson. Why "mama" and "papa"?
In: «Selected writings», Vol. I. The Hague, Mouton, 1962.

Э. Хауген
ЛИНГВИСТИКА И ЯЗЫКОВОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ
1. Введение
1.1. Проблема правильности языка уже многие годы
привлекает внимание американских авторов. И снова она
возникла в связи с выходом в свет третьего издания «New
International Dictionary» Вебстера (в дальнейшем
сокращенно — Вебстер-3). Общие установки этого словаря
некоторые эстеты, самозванные стражи чистоты английского
языка, связывают с понятием «структурной лингвистики».
В частности, мы имеем в виду высказывание известного
критика Вебстера-3 Д. Макдональда о том, что
лексикологический метод словаря основывается на «теории
структурной лингвистики» (Макдональд 1962). Между
тем нет никаких свидетельств в пользу этого неожиданного
заключения — ни в заявлениях издателя, ни в конкретной
лексикографической практике словаря. И тем не менее м-р
Макдональд все же считает нужным сообщить нам, что
этот словарь являет нам пример того, как «структурная
лингвистика просачивается в области, где ей не должно
быть места». И поэтому — хотя бы ради того, чтобы
защитить доброе имя лингвистики,— я полагаю, что наш долг —
проанализировать отношения, существующие между наукой
о языке и проблемой языковых норм. Не ставя перед собой
цели отражать абсурдные выпады против структурной
лингвистики, мы попытаемся снова охарактеризовать для
людей нашего поколения тип и природу языковой
нормализации, а также потенциальную роль лингвиста в
кодифицировании языка и санкционировании языковых норм1.
Einar Haugen. Linguistics and language planning.
«Sociolinguistics» (Proceedings of the UCLA Socio linguistics Conference, 1964, ed.
by William Bright). The Hague — Paris, 1966.
1 Настоящее исследование является побочным результатом моей
деятельности по языковому планированию в Норвегии (ср. Xауген
1959, он же 1964).
441

1.2. Можно с уверенностью сказать, что до XIX в.
вся лингвистика была нормативной. Так, многочтимый
Панини, деятельность которого служила задачам
религиозного сообщества, был подлинным законодателем языка.
Греческие и латинские грамматисты были авторами
учебников, желавшими установить непоколебимые нормы
письменной и устной речи на этих языках — ius et norma
loquendi. Быть может, именно поэтому, говоря об их
трудах, обычно добавляют уничижительный эпитет
«донаучный». Но и в XIX в. многие весьма достойные основатели
новой лингвистической науки глубоко входили в проблемы
языковой нормализации. Датчанин Расмус Раск потратил
немало времени, разрабатывая более рациональную
систему орфографии для своего родного языка, и даже
опубликовал целую книгу на эту тему (Раск 1826).
Основатели исторической школы лингвистики в Германии —
Якоб Гримм и Август Шлейхер — интенсивно занимались
проблемой правильности немецкого языка.
Младограмматики, завладевшие лингвистикой ко второй половине
XIX в., внесли важный вклад в решение этой проблемы.
Целая глава в «Принципах» Германа Пауля посвящена
«Gemeinsprache», или стандартному языку (Пауль 1886;
350—368); очень серьезно занимался проблемой языковой
корректности и Адольф Нореен (Нореен 1892).
Выдающийся лингвист, основатель фонетики англичанин Генри
Суит чуть ли не всю жизнь активно участвовал в работе
Ассоциации реформы правописания. В XX в. эта проблема
детально разрабатывалась Антуаном Мейе (Мейе 1928),
а Отто Есперсен полностью посвятил «эталонам
правильности» две главы своей книги «Человечество, нация,
индивид и язык» (Есперсен 1925). Есперсен принимал
также активное участие в работе по созданию
международных вспомогательных языков и создал свой собственный
язык, называемый новиаль.
1.3. У нас в стране этой проблемой очень
интересовались два весьма знаменитых лингвиста — Эдуард Сэпир
и Леонард Блумфилд. Сэпир работал в Международной
ассоциации вспомогательных языков (Сэпир и
Сводеш 1932). Блумфилд написал статью «Грамотнаяи
неграмотная речь» (Блумфилд 1927) и посвятил
несколько страниц своей книги «Язык» (1933) приложению
языкознания к решению вопроса о правильности и
кодификации языка, а также к английскому правописанию
442

и международным языкам. Книга «Язык» заканчивается
такими словами: «И хотя сейчас это только мечта, можно
надеяться, что в недалеком будущем изучение языка
поможет нам понимать поступки людей и управлять этими
поступками». Даже антинормализаторские заявления
Роберта Холла-младшего свидетельствуют об активной
заинтересованности проблемами нормативной лингвистики. Его
призывы к людям «оставить свой язык в покое» (Холл
1950) или не трогать пиджин-инглиш — «руки прочь от
пиджин-инглиш» (Холл 1955) есть не что иное, как
оценка противоборствующих тактик с учетом языковых
инноваций. Углубляясь в эту проблему, мы постараемся
не быть ни про-, ни антинормализаторами, но обязательно
настаиваем на том, что проблема языковой правильности
есть проблема лингвистическая и в этом своем статусе
она достойна того, чтобы привлечь внимание
лингвистической науки. Установка на антинормализаторство отнюдь
не есть продукт собственно американской лингвистики.
Уже в XIX в. лингвисты начали проводить ныне принятое
всеми различие между лингвистикой описывающей и
лингвистикой предписывающей: Эсайяс Тегнер, шведский
языковед (Тегнер 1874, 104), писал, что задача
лингвистов — «не предписывать языку законы, а описывать их».
Однако ясно, что граница между этими двумя видами
деятельности зыбкая. В нашу же эпоху, эпоху социальных
наук, описание норм и ценностей, а также описание того
процесса, посредством которого они создаются, нельзя
считать совершенно ненаучной проблемой. И наша
сегодняшняя задача — как-то разграничить и определить эти
виды деятельности и посмотреть, что могут дать им
лингвистическая наука и лингвисты. Даже если это будет и не
вполне чистая наука, все же, бесспорно, это одна из
областей применения лингвистической техники,
классифицируемая, таким образом, как одна из отраслей
прикладного языкознания.
2. Характер языкового планирования
2.1. Нормативную, или предписывающую, лингвистику
можно рассматривать как некий вид управления (или
манипулирования) языком, предполагающий
существование того, что я буду здесь называть «языковым планиро-
443

ванием» (в дальнейшем сокращенно — ЯП).
Планирование — это один из видов человеческой деятельности; он
возникает из потребности найти решение некоторой
проблемы. Деятельность эта может быть абсолютно
неформальной и ad hoc, но может быть организованной и
преднамеренной. Она может осуществляться как частными
лицами, так и официальными учреждениями. Социальное
планирование в нашем обществе — это деятельность с
весьма определенными задачами, хотя разные страны
находят ее приемлемой в специфических сферах в самой
разной степени. Коль скоро планирование осуществляется,
оно непременно должно включать следующие этапы: сбор
материала в широких масштабах, рассмотрение
альтернативных планов действия, принятие решений и, наконец,
их внедрение самыми различными методами.
2.2. Такая модель применима и к ЯП. Всюду, где
существуют языковые проблемы, требуется ЯП. Если
языковая ситуация по каким-то причинам ощущается как
неудовлетворительная, возникает необходимость в
осуществлении программы ЯП. В одной из своих
предшествующих работ я определял ЯП как «деятельность по
подготовке нормативной орфографии, грамматики и словаря,
которыми будут руководствоваться в своей письменной
и устной речи члены неоднородных речевых коллективов»
(X а у г е н 1959, 8). Теперь я считаю, что это только один
из возможных выходов ЯП, только часть воплощения
решений, принимаемых теми, кто занимается
планированием языка. Душой ЯП является скорее то, что я определил
бы как «вынесение суждения в форме одной из нескольких
имеющихся языковых форм». И даже еще короче — я
думаю, мы можем определить ЯП как оценку языкового
изменения. Того же мнения придерживается и индийский
ученый П. С. Рэй, чья вдохновляющая книга о языковой
стандартизации была крайне полезна при подготовке
настоящей статьи. Он описывает предписывающую
лингвистику как «поиски разумного начала в различном
подходе к языковым инновациям» (Рэй 1963, 18).
2.3. Разумеется, поскольку лингвистика с такой
гордостью заявляет о том, что она наука описательная, можно
и отрицать всякую научную ценность процесса оценки
и выбора. Не углубляясь в проблемы детерминизма и
свободы воли, мы можем, однако, сказать с полной
уверенностью, что вопрос о выборе в языке продолжает оста-
444

Ваться открытым. Тот факт, что каждый человек должен
учить язык с азов и при этом никогда не выучивает в
точности тот язык, на котором говорят его учителя, а также
тот факт, что люди могут и действительно меняют в течение
жизни свой язык,— достаточная гарантия того, что должна
быть какая-то область, где есть место выбору. И коль
скоро такая область существует, мы можем говорить о ЯП
как о попытке повлиять на этот выбор. Как и всякая оценка,
ЯП предполагает, что существуют некоторые стандарты,
на фоне которых оцениваются различные языковые
инновации.
2.4. Однако не следует априори утверждать, что мы
знаем, что это за стандарты. В задачи ЯП не входит
поощрение или предотвращение языковых изменений. В его
задачи не входит защита единообразия или разнообразия
речи отдельных говорящих или групп говорящих. В его
задачи не входит противодействие или содействие процессу
межъязыкового заимствования: оно может лишь работать
на пурификацию или гибридизацию. Оно может защищать
или расширение, или ограничение ресурсов языка. В его
задачи не входит повышение эффективности в ущерб
красоте, оно может развивать как точность, так и
выразительность языка. В его задачи не входит даже сохранение
того языка, для которого оно предназначено: ЯП может
быть направлено на сдвиг данного языка в сторону другого.
2.5. Представляя нижеследующий системный обзор
ЯП, мы примем план, который подсказывается общим
подходом теории решений. Изучение способов принятия
решения — одно из излюбленных занятий социологов наших
дней; несомненно, что общая модель принятия решения
годится и для ЯП. Не претендуя на глубокое понимание
всех тонкостей этой сферы, я все же полагаю, что данные,
представляемые нами здесь, хорошо укладываются в рамки
процедуры, которую можно назвать процедурой решения.
Возьмем наудачу определение: «Принятие решения
состоит в выборе некоторого плана (то есть линии действия)
из ограниченного числа общественно обусловленных
альтернативных планов с целью вызвать некоторое
специфическое будущее состояние, ясное тому, кто принимает
решение» (Снайдер 1958, 19)2. Мы рассмотрим здесь
2 Этой ссылкой я обязан Чарлзу Москосу, за остальные благодарю
Карла Хемпла (оба они сотрудники Центра современных исследований
науки о поведении, 1963—1964).
445

проблемы, которые порождают ЯП, тип принимающих
решение лиц, которые связаны с ЯП, альтернативы, которые
были предложены, и их ограничения, принципы оценки,
которые при этом применялись, и, наконец, методы
проведения языковой политики. В такой небольшой работе,
как настоящая статья, мы можем дать лишь самый краткий
очерк этой весьма обширной темы.
2.6. Прежде чем начать рассмотрение проблем,
порождающих ЯП, необходимо установить соотносительные роли
речи и письма. Если мы будем придерживаться обычного
взгляда лингвистов, выраженного в знаменитом афоризме
Блумфилда о том, что письмо — «всего лишь способ
фиксации языка с помощью видимых знаков» (Блумфилд
1933, II, 1), мы не сможем даже приблизиться к этой теме.
Агрессивно пейоративная форма этого утверждения
понятна в свете общедидактических идей Блумфилда.
Конечно, никто не станет отрицать исключительной важности
для лингвистической науки того факта, что письмо
вторично — как в историческом плане, так и при обучении
и в жизни каждого индивида. И все же при изучении ЯП
нам придется перевернуть это отношение: нам придется
считать письмо первичным, а речь вторичной. Может
быть, это одна из причин, почему языковеды сравнительно
мало интересуются ЯП,— это переворачивает все их
представления о языке. То, что лингвисты считают первичным,
в ЯП рассматривается как вторичное, а за тем, что
лингвисты считают лишь тенью действительности, признается
определенная ценность. Причина этой перестановки —
в функционировании письма, являющегося средством
общения для говорящих, разделенных временем и
пространством. Важность письма для общества, длительная
сохраняемость письменных текстов позволяют и требуют
трактовать письмо не просто как записанную естественную
речь. Письмо перестает быть просто записью, оно создает
свой собственный код, способный оказывать воздействие
на речь языкового коллектива.
2.7. Отношение письменного языка к идиолектным
кодам его носителей можно анализировать путем двойного
перевода. Начав с любого данного идиолекта, лингвист
может применить доступную ему технику описания и
представить точную и исчерпывающую запись идиолекта в
форме стандартного лингвистического описания. Эту
точную фиксацию идиолекта можно назвать графолектом
446

говорящего. Между идиолектом и графолектом даже в
самом благоприятном случае будут ощутимые
расхождения. Графолект отличается от идиолекта следующим:
он а) отредактирован, б) расчленен, в) задержан, г)
стабилизирован. Отредактирован — это значит, что в нем
не содержится никаких не поддающихся учету
непредсказуемых ошибочных фраз и фальстартов, характерных
для реальной речи (Хоккет 1958, 142). Расчленен
означает то, что такие сукцессивные единицы, как фонемы
и слова, разъединяются, вместо того чтобы оставаться
слитными: так, /wàynca télmiy/ в любой мыслимой
английской орфографии предстанет в виде пяти или шести
сукцессивных единиц: Why didn't you tell me? «Почему ты не
сказал мне?» Под задержанностью графолекта мы
понимаем тот факт, что он выучен, как учат второй язык, и
потому требовал большего обдумывания и больших усилий,
чем идиолект. Графолект стабилизирован, то есть он
обладает большей потенциальной емкостью и несущей силой,
что способствует регулярности и стабильности его форм.
Таким образом, применив эти принципы к идиолекту,
лингвист переводит его в новое средство общения с
вытекающим отсюда изменением техники исследования и
некоторой потерей информации. То же самое делает носитель
графолекта, когда он учится читать и писать.
2.8. Но графолект — это еще не орфография. Для этого
должен обязательно осуществиться второй перевод,
который приспособит его к нуждам других идиолектов —
короче говоря, создаст некий компромисс графолектов.
Как указывал Мартин Йоос (Й о о с 1960, 257), идеальная
орфография должна обеспечивать некоторую степень
морфемной стабильности, будучи сама морфонологической. Это
значит, что она должна допускать такую альтернативную
интерпретацию символов, чтобы самые различные
идиолекты смогли обнаружить в ней присущие именно им
звуки. И в то же время она должна быть настолько
единообразной, чтобы в нее можно было перевести самые
различные речевые навыки. Но это означает, что стандартная
орфография в определенной степени независима от речевых
навыков тех, кто ее употребляет; она становится как бы
«языком в себе», а не только отражением речи. Поэтому
лица, изучающие орфографию, сталкиваются с двойной
проблемой — разрывом между речью и письмом (в смысле
использования разной техники кодирования) и разрывом
447

между их собственными идиолектами и воплощением этих
идиолектов на письме. Именно этот второй разрыв может
привести к фактическому языковому изменению под
влиянием письма, поскольку письменные тексты, читаемые
вслух, могут порождать свою собственную речь. Применяя
выученные им правила перевода, человек, читающий
текст, может создать идиолект, отличный от его
собственного — в той степени, в какой данный графолект не
совпадает с его собственным графолектом. Это возможно
в любом случае — независимо от того, насколько
орфография данного языка близка к фонетике. Однако на самом
деле полностью фонетическая орфография обеспечит
большее единство произношения, так что орфографическое
произношение скорее характерно для немецкого, чем для
английского языка. Орфографическое произношение крайне
непопулярно среди лингвистов, однако язык типа
верхненемецкого без него совершенно невозможно понять3.
2.9. При рассмотрении ЯП существенна также проблема
языкового стиля. Проблема эта, тесно связанная с
разграничением письма и звуковой речи, существовала задолго
до изобретения письменности. Так, различие стилей,
вызываемое изменением ситуации, было зафиксировано
исследователями языков американских индейцев, которые
стали употреблять термин «non-casual» [«ненебрежная»]
речь, понимая под этим стиль, который я предпочел бы
традиционно называть «formal» [«официальным»] 4. Мы
можем назвать также некоторые виды общения, требующие
соблюдения определенной языковой формы, даже в
обществах, не имеющих письменности. Такова сфера
законности, ритуалы и эпос. Язык, функционирующий в этих
сферах, отличается от языка повседневной жизни тем, что
он более величествен, более отчетлив и больше
запоминается. Причина этого очень проста: сообщения, которые
делаются в таких ситуациях, настолько важны для жизни
общества, что их запоминают и передают от поколения
3 Пайлс пишет: «Орфографическое произношение того или иного
слова в народно-разговорной речи, которое приводит к изменению
традиционного произношения данного слова, свидетельствует со всей
очевидностью не только о духовной самонадеянности, теоретически
вряд ли заслуживающей восхищения, но и о незнании отношения
между письменностью и языком» (Пайлс 1952, 241 и сл.).
4 См. доклад Фёгелина (Фёгелин 1960) и другие доклады того
же симпозиума.
448

к поколению, сохраняя неизменными. Эти тексты
вверяются судье, священнослужителю и барду, которые
становятся, таким образом, хранителями традиций и в то же
время потенциальными творцами инноваций. Этот язык,
приходящий из прошлого такими путями,— это язык
общественный и официальный, в то время как повседневная
речь таковой не является. Этот язык базируется на
ситуации, когда один говорящий обращается ко многим и от
имени многих — это как бы голос самой группы. Если
все это справедливо для общества еще дописьменного,
то это еще более справедливо для общества, имеющего
письменность, поскольку письменность колоссально
расширяет объем памяти и повышает ее точность. Было бы
странно, если бы это не вело к увеличению разрыва
между небрежной и официальной речью при весьма
высоком уровне стабильности словаря (3енгель
1962).
2.10. Итак, установив примат письма над звуковой
речью для целей ЯП, сформулируем общее положение:
ЯП относится прежде всего к официальным, а не к
неофициальным языковым стилям, особенно в их письменной
форме. Всякое воздействие официального стиля на
неофициальный является вторичным, первичная же цель —
влиять на официальный стиль посредством изменений в
письменной форме его выражения. Это и есть обстановка
и фон для любого ЯП.
3. Проблемы языкового планирования
3.1. Если мы рассмотрим теперь первый аспект ЯП, то
возникающие при этом проблемы будут особыми случаями
проблемы нон-коммуникации. ЯП в принципе возникает
повсюду, где есть разрыв (failure) коммуникации. Но
разрыв не следует понимать как подразумевающий
одинарное решение (или — или) — здесь имеется в виду
целая шкала, отмечающая все случаи: от полного
осуществления коммуникации до ее полного отсутствия. Если мы
возьмем два крайних значения и среднее значение этого
параметра, то сможем установить три вида
коммуникативных ситуаций: 1) первичный речевой коллектив, где
единственные различия между говорящими — это
идиосинкратические, или, в лингвистических терминах, идиолект-
449

ные; 2) вторичный речевой коллектив, в котором имеется
частичное взаимопонимание, и 3) третичный речевой
коллектив, в котором понимания нет, так что требуются
переводчики. Среди политических объединений примером
первичного языкового коллектива может служить Исландия,
вторичного — Англия, третичного — Швейцария. Мы не
можем заниматься здесь подробно пересечением этих
понятий, укажем только, что вторичный речевой коллектив
вполне созрел для национального языка, а третичный —
для международного, или вспомогательного, языка. Оба
они являются примерами ситуаций, когда на помощь
следует призвать ЯП. В самом общем виде, каждый из
этих речевых коллективов нуждается в некотором общем
коде, вспомогательном языке, который позволил бы всем
желающим осуществлять общение с членами других
первичных коллективов (Гамперц 1962).
3.2. Подчеркивая важность устной формы языка и
отдельного информанта, лингвисты выделяют в качестве
своего специфического объекта именно первичный речевой
коллектив. Для такого коллектива ЯП излишне, так как
нужные коррективы вносятся в индивидуальную анархию
уже непосредственными потребностями общения. Всякого,
кто обучается языку, тут же поправляют его товарищи
или старшие, с кого он всегда брал пример, часто пуская
в ход горькое лекарство насмешки, пока он не овладеет
языком как и они, максимально использовав все свои
возможности. Языковой код усваивается каждым членом
коллектива. "Таким образом, та интерференция с
коммуникацией, которую называют «кодовым шумом», сводится
к минимуму. Мне представляется, что данная модель,
базируясь на теории информации, которую мы считаем
наиболее адекватно описывающей ситуацию прямого
общения в первичном речевом коллективе, вполне применима
и ко вторичным и даже к третичным коллективам. Mutatis
mutandis, чем обширнее речевой коллектив, в котором
осуществляется коммуникация, тем лучше он
обслуживается общим кодом. Этому коду не хватает
непосредственности речевой ситуации; он должен оформляться
более сознательно и, поскольку сюда включается и письмо,
здесь достаточно простора и для ЯП. Главное, письменному
языку не хватает самокорректировки устной речи, поэтому
он нуждается в особой группе опекунов для осуществления
этого терапевтического воздействия.
450

3.3. На практике все эти проблематические ситуации
разнообразны и широко варьируются. На одном конце
шкалы находится бесписьменное население, не имеющее
ни письменной традиции, ни какого-либо
централизованного управления — количество таких ситуаций во всем
мире теперь быстро сокращается. Там, где появилась
письменность, можно установить ряд четко различающихся
ситуаций. Фергюсон (Фергюсон 1962) предложил
шкалу для описания этих ситуаций, используя
обозначения ПО — П12 для фиксирования степени распространения
Письменности и обозначения СтО — Ст2 — для
фиксирования степени Стандартизации. П2 представляет языки,
на которых «регулярно публикуются оригинальные
исследования в области физических наук», а Ст2 — языки,
обладающие «единственной и широко распространенной
нормой, которая лишь с самыми минимальными
модификациями или вариациями представляется пригодной для
всех целей, в которых используется язык». Но даже и эти
«идеальные состояния» очень различны и • нуждаются в
субклассификации; например, шведский язык, который
Фергюсон считает образцом Ст2, покрывает ареал, в
котором существуют живые диалекты, носители которых не
понимают друг друга, а их в свою очередь не понимают
люди, говорящие на литературном языке. Для жителей
Далекарлии * есть много ситуаций, когда шведский язык
ощущается как неподходящий. Страны типа США или
Исландии (если специально взять для примера большую
и маленькую страну) оказываются гораздо ближе к
«идеальному состоянию» Ст2 (Бенедиктссон 1962).
Всюду, где ситуация связана с письменностью или
стандартизацией, возникают проблемы для тех, кто
занимается ЯП.
3.4. Для языка бесписьменного существенна проблема
создания орфографии. Если же данный язык имеет
орфографию, она может быть (или стать) неадекватной для тех,
кто ею пользуется; наконец, возможно соперничество
разных орфографий. Даже в том случае, когда данная
орфография вполне адекватна или так прочно утвердилась,
* Далекарлия (шведск. Даларне) — историческая область в
Швеции, примерно соответствует территории современного округа Капар-
берг; в начале XVI в. восстание в Далекарлии под водительством
Густава Вазы открыло движение за отделение Швеции от Дании.— Прим.
ред.
451

что нет никакого резона ее менять, то всегда в пределах
стандарта могут существовать варианты, подлежащие
оценке. Такому варьированию могут подвергаться
произношение, грамматика, синтаксис или лексика. По
поводу того, является ли какой-нибудь вариант желательным
(и потому его нужно поддерживать) или нежелательным
(и тогда его нужно изгонять), мнения могут расходиться.
По-видимому, такие суждения оценочного характера
делаются во всех речевых коллективах — от самых простых
до наиболее сложных. Причем они не ограничиваются лишь
коллективами, имеющими письменность. Так, Блумфилд,
к своему большому изумлению, обнаружил, что его
информанты из племени меномини (штат Висконсин) имели весьма
четкие представления о качестве языка, употребляемого
их соотечественниками (Блумфилд 1927). Он
заключает, что, «соединяя в себе черты явного превосходства
как в характере, так и в положении, равно как и в языке —
некоторые лица расцениваются как лучшие образцы
поведения и речи, чем другие».
4. Роль нормализатора языка
4.1. Это предположение подводит нас к рассмотрению
самого нормализатора — человека, принимающего решения.
Или, как образно сказал Дуайт Макдональд: «Какого
рода власть могла бы попытаться направлять и
контролировать [языковое] изменение, если это вообще возможно?»
(Макдональд 1962, 259). До эпохи Возрождения
забота о языке была предоставлена грамматистам и ри-
торикам. Так, Квинтилиан в своей «De institutione ога-
toria» (ок. 95 г. н. э.) писал, что одна из функций
грамматики — это «формирование правильной речи» (recte 1о-
quendi scientiam) (Квинтилиан 1875, 29).
Латинские и греческие грамматики появились, как показывают
расчеты, много лет спустя после классического периода
этих языков и были по существу кодификацией уже
принятых норм. Кодификация обычно считается одной из
примет стандартизованного языка, но при этом отличают
простое описание лингвистом уже принятой нормы,
например в литературе или речи образованных людей, от
попыток утвердить или даже создать эту норму. Слово
«кодификация» обозначает, попросту говоря, открытое
452

утверждение некоторого кода в форме правописания,
грамматики и словаря. Однако отношение к кодификатору,
а также его собственное отношение к своей роли с течением
времени сильно изменились — как изменилось и значение
слова «код». Для тех, кто считал язык божественным
творением, кодификатор был жрецом, возвещавшим людям
полученную от бога истину. Впоследствии код
рассматривался как закон, а кодификатор — как законодатель,
затем как этикет, а кодификатор — как законодатель
мод и хорошего тона, и, наконец, как национальный символ,
а кодификатор — как национальный герой. Для эстетиков
кодификатор был поборником красоты языка, для
логиков — приверженцем строгой рациональности, для
философа — истолкователем законов мышления. Теперь, когда
теория информации дала нам новое значение термина
«код», мы готовы считать кодификатора технологом языка.
Но мы, будучи социологами, должны признать, что все
указанные выше значения кода и роли кодификатора
продолжают существовать и входят в комплексную функцию
языкового планирования в человеческом обществе.
4.2. Стоит обратить внимание на тот факт, что появление
первых грамматик и словарей современных языков
совпало по времени с ростом богатства и могущества их стран,
приходящимся на XV — XVI вв. Характерный пример
этого — первая испанская грамматика Небрихи 1492 г.
«Grammatica de la lengua Castellana», посвященная автором
королеве Изабелле и названная им «спутником империи»
(«compafiero del imperio») (Даубе 1940, 31). Частью
того же процесса было и создание первой академии,
миссия которой заключалась в борьбе за «чистоту» языка —
в данном случае речь идет об утверждении Флоренции и ее
тосканского диалекта в качестве образца для
общеитальянского. Это была Академия делла Круска (1582), по образцу
которой кардинал Ришелье создал в 1635 г. Французскую
академию. Хитрый кардинал сам продиктовал статус
Академии (несомненно, считая его частью своей общей
деятельности, направленной на политическую
централизацию страны), где просил ее членов «со всем возможным
тщанием и терпением трудиться для того, чтобы дать
точные правила нашему языку и сделать его пригодным
для рассуждения об искусствах и науках» (Робертсон
1910, 13). Этому примеру последовали, среди прочих,
Испания (1713), Швеция (1739) и Венгрия (1830). Главным
453

осязаемым эффектом деятельности этих академий явились
словари. Первым из них был одноязычный словарь
«Vocabolario degli Accademici délia Crusca» (1612). В Англии.
XVII — XVIII вв. многие известные писатели —
Мильтон, Драйден, Дефо, Свифт — были большими
энтузиастами создания английской академии (Фласдик 1928).
Но англичане яростно сопротивлялись любым
французским идеям, в особенности же тем, в которых им чудился
привкус абсолютизма, и в конечном счете они вместо этого
приняли проекты частного лица, Сэмюеля Джонсона, чей
словарь (1755) стал первым значительным руководством
в области английского языка. Соединенные Штаты
объявили о своей языковой независимости от Англии,
выдвинув вместо Джонсона другое частное лицо — Ноаха
Вебстера 5.
4.3. В XIX — XX вв. требования к кодификаторам
резко возросли, прежде всего в результате американской
Войны за независимость и Французской революции и
распространения грамотности. Проблема контакта с массами
была проблемой образования, и книги были орудием
обучения. Стандартизации требовали и технические нужды
книгопечатания. Некоторые группы населения вдруг
осознали, что их вынуждают говорить на каком-то новом
языке и что они фактически являются гражданами второго
сорта в своей собственной стране. Политические
катаклизмы вели к возникновению новых наций или к
возрождению старых,— и мы видим, как в одной стране за другой
утверждаются новые языки — результат
кодификаторских усилий отдельных лиц, правительственных комиссий
или академий. Здесь нельзя не вспомнить такие имена, как
Кораис в Греции, Аасен в Норвегии, Штур в Словакии,
Мистраль в Провансе, Добровский в Чехии, Аавик в
Эстонии, Яблонские в Литве. Эти люди были больше
патриотами, чем лингвистами, и, рассматриваемая под
углом зрения чистой лингвистики, их деятельность
оставляет желать много лучшего. Однако некоторые из них
внесли существенный вклад в развитие науки: Аасен,
например, является также основателем норвежской диа-
5 Точку зрения Вебстера см. в его работе «Errors of Grammar»
(1798, приводится вЛеонард 1929, 223), где он возражает против
принятия «норм речи горстки людей Лондона». Ср. также его
предисловие к «An American Dictionary» (1828), перепечатанному в 1962 г.
в Следд и Эббит 1962, 32—39.
454

лектологии. Во всех европейских странах с системой
всеобщих общеобразовательных школ министерства
просвещения осуществляли контроль над орфографией и
грамматикой родного языка. Так, в Турции Кемаль Ататюрк
основал в 1932 г. полуофициальное Турецкое
лингвистическое общество, в состав которого вошли члены его партии
и школьные учителя; задачей этого общества была
подготовка реформы турецкого языка, после того как Ататюрк
официально заменил в стране персидское письмо
латиницей (X е й д 1954). Между крайними полюсами —
частной инициативой и прямым диктатом сверху —
существует целый спектр организаций, предпринимающих шаги
в поддержку какой-либо языковой формы: это церковные
общины, различные общества, школы в литературе и науке.
5. Альтернативный выбор и языковое планирование
5.1. Рассмотрим теперь некоторые альтернативные
программы действия, представляющиеся при
осуществлении ЯП. Мы ограничимся здесь рамками вторичного
языкового коллектива, в частности — нации, поскольку,
как правильно подметил Фергюсон (Фергюсон 1962,
25), именно нация, объект, обычно не привлекавший
внимания лингвистов, есть в конечном счете нормальная база
для «коммуникативной сети, систем просвещения и
языкового «планирования». При этом существуют и
субнациональные группы, как валлийцы, и группы
транснациональные — как евреи, которые сталкиваются с языковыми
проблемами того же порядка, что и нации, но, не имея
официальных органов, на которые они могли бы опереться,
они вынуждены сами заниматься ЯП, насколько это в их
силах. Многое из сказанного мною здесь относится и к
этим группам, и только недостаток места удерживает
меня от более подробного обсуждения их специфической
ситуации.
5.2. Рассматривая программы действия, следует прежде
всего обратиться к некоторым целям языкового поведения.
До сих пор мы молчаливо предполагали, что эта цель —
быстрая и не требующая усилий коммуникация. Однако
базисная модель коммуникации, намеченная Бюлером и
разработанная Якобсоном (Якобсон 1960), ясно
показывает, что коммуникация не ограничивается чисто
455

референционной передачей информации. Существует также
и функция выражения личности (ego), называемая
Якобсоном эмотивной, а также функция обращения к
слушателю, которую он называет конативной. Различаются
при этом и менее значимые функции — фатическая,
метаязыковая и поэтическая. Понятие «ситуации социального
общения» включает сложное взаимодействие говорящего
и его слушателей, которые в целом могут рассматриваться
как весь речевой коллектив. Говорящий выражает себя,
однако выражено может быть лишь то, что его коллектив
готов воспринять. Таким образом, язык не просто средство
общественного взаимодействия, но и средство
индивидуального самовыражения. Первое ведет к единообразию
кода, второе — к разнообразию. Фактический результат
этого — зыбкое равновесие между тем и другим.
5.3. Исходя из этих доводов мы уже не можем считать,
как говорилось ранее, что целью языкового планирования
обязательно является построение абсолютно
единообразного кода — как во времени, так и в пространстве. Именно
в этом и состоит одно из заблуждений некоторых
«нормализаторов»: они хотят утвердить данный язык на все
времена или внедрить одну-единственную норму для всех
людей, говорящих на самых различных диалектах. Но
планирование можно рассматривать и как замену многого
одним, и как замену одного — многим. Можно
планировать как разнообразие, так и унификацию, как
изменения, так и стабильность. Гавранек, характеризуя
стандартный язык, писал, что он обладает «стабильностью и
изменчивостью» (Гавранек 1932, 1938, ср.
Гарвин 1959). В этом определении нет ничего
специфического для стандартного языка; это — определение любой
языковой нормы, даже нормы первичного речевого
коллектива. Стабильность — это диахронический коррелят
единообразия, а изменяемость — диахронический коррелят
разнообразия. Хотя нормы живого языка по преимуществу
стабильны и единообразны, они все же обеспечивают
носителям языка достаточно широкое поле для
варьирования. Как указывал Хёнигсвальд (Хёнигсвальд
1960, 27 и сл.), всякое языковое изменение может быть
определено как замена, которая может быть либо
расщеплением, либо слиянием. Оценка движется аналогично:
можно высказаться в пользу многого в ущерб одному
или же предпочесть одно многому.
456

6. Ограничения языкового планирования
6.1. Однако прежде чем принимать какое-либо из этих
решений, необходимо установить границы изменения. Лицо,
занимающееся ЯП, входит в ситуацию в определенной
точке пространства и времени. Первая его задача —
определить рассматриваемый язык, что совсем не просто.
Когда реформатор норвежского языка Ивар Аасен
вознамерился возродить норвежский язык из того состояния
упадка, в котором он находился со времен средневековья,
ему пришлось определить его как норму, существующую
только в некоторых сельских диалектах, которые многие
считали вырожденными разновидностями датского языка.
До начала деятельности Штура (примерно тогда же)
словацкие диалекты считались вариантами чешского языка —
языка с гораздо более давней письменной традицией. Один
из способов для нормализатора идентифицировать язык —
это установить его историю. Комбинируя данные
внутренней реконструкции с данными сопоставительной
лингвистики, эти нормализаторы создали нормы, которые
выглядят как прямые потомки более древних языков этой
территории — письменных или устных. Таким образом,
объединенные данные лингвистической географии и
истории языка определяют рамки возможных прогнозов.
6.2. Для нормализаторами деятельности существует
и другое ограничение. Оно определяется состоянием тех
устных и письменных традиций, которые собираются
реформировать. В том случае, если языковой стандарт
предлагается нации, ранее не имевшей письменности,
нормализатор должен учитывать лишь речевые нормы своего
языкового коллектива. Если существует только одна норма,
его задача (как мы уже указывали ранее) сводится к
созданию орфографии, то есть это задача в значительной
степени техническая. Если же норм больше, чем одна,
нормализатор сталкивается уже с некоторым множеством
альтернативных решений, что в свою очередь вызывает
массу проблем и потребность в каком-то методе оценок
(который мы вкратце рассмотрим ниже). Если к тому же
в данном коллективе уже существует одна или несколько
орфографий, задача нормализатора становится еще
сложнее — разве что он предпочтет остановиться на одной из
них и просто подлатать и подштопать ее тем или иным
способом. Во всяком коллективе, обладающем письмен-
15 JVfi 641
457

ностью, за которой стоит хоть сколько-нибудь древняя
традиция, существует целая система убеждений и
рассуждений относительно речи и письма, выступив против
которых, нормализатор может оказаться бессильным, если
только не сумеет приспособить их к своим собственным
задачам. Как бы иррациональны ни казались эти
убеждения, они, как правило, потом оказываются опорой и
поддержкой для того, кто даст себе труд изучить традиции
данного общества.
6.3. Эти жесткие ограничения альтернативных
возможностей могли бы заставить нас усомниться в шансе
провести какие-либо изменения, если бы люди и общества не
менялись, а вместе с ними не менялся бы и язык. Чтобы
взвесить возможные решения поставленных нами здесь
проблем, необходимо располагать процедурой принятия
решений, которая бы обеспечивала классификацию
альтернантов. Эти альтернанты должны поддаваться
классификации на основе каких-то объективных критериев —
например, длинное ли это слово или короткое, старое или
новое. А эти последние в свою очередь должны
ассоциироваться с задачами более высокого порядка, такими, как
коммуникация, самоутверждение или стабильность группы.
7. Критерии языкового планирования
7.1. Все, кто много писал на эту тему, предлагали
множество оценочных критериев. Адольф Нореен (Нореен
1892), в частности, отверг классическую точку зрения
о том, что лучшие образцы нужно искать в прошлом.
Он отверг и «органическую» точку зрения — о том, что
язык — это эволюционирующий организм, не подвластный
контролю человеческого разума. Он предложил систему
критериев для обнаружения «неправильного» языка,
базировавшуюся на методе, который он считал разумным:
неправильно то, чего нельзя понять, что можно понять
неверно или что можно понять лишь с трудом.
Неправильно также то, что трудно произнести или запомнить,
и то, что длиннее или сложнее, чем необходимо, либо нечто
новое, ничего не дающее языку.
7.2. Большая часть этих критериев сводится к тому, что
лучше назвать критерием эффективности. Самая ранняя
из известных мне формулировок этого критерия (еще до
458

Нореена) принадлежит шведскому лингвисту Э. Тегнеру,
который (находясь под влиянием современной ему науки)
написал (Тегнер 1874, 104), что самый лучший язык —
это «тот, на котором легко выразить мысль и легко ее
понять» (ср. также Hореен 1892, 113; Есперсен 1925,
88). Важная сторона этого тезиса в четком осознании того
факта, что интересы говорящего могут совсем не совпадать
с интересами слушающего. Практически общение
становится возможным благодаря достижению неустойчивого
равновесия между экономией говорящего при
высказывании и экономией слушающего в восприятии. Пишущий
не получает непосредственных корректирующих замечаний
аудитории, и потому необходимо, чтобы он умел предвидеть
потребности читающего. Письму не хватает многих структур
устной формы речи, обеспечивающих ясность и
понятность — интонации, жестов, и потому оно вынуждено
возмещать их нехватку эксплицитными письменными
сигналами. Для опытного читателя некоторые из них могут
сигнализироваться нефонетическим написанием слов, столь
непопулярным у реформаторов орфографии и детей.
7.3. Итак, конфликт между «имущими» и «неимущими»
очевиден; в данном случае речь идет о тех, кому надо
учиться, и о тех, кому уже не надо учиться. Система,
простая для тех, кто выучил ее, может быть чрезвычайно
трудной для изучения. Те, кто знает китайские иероглифы,
говорят, что читать написанные ими тексты можно
гораздо быстрее, чем те же тексты, записанные в алфавитной
системе репрезентации; но цена обучения им слишком
высока. Английское правописание весьма несовершенно
отражает какое бы то ни было английское произношение,
но именно эта его «нефонетичность» обеспечивает ему
морфемное тождество и облегчает усвоение английского
языка другим европейцам, так как многое оказывается
для них более знакомым, чем было бы при фонетическом
написании. Эффективность, следовательно, нужно
расценивать в зависимости от стоимости обучения (по отношению
к стоимости «разучения»). Поскольку те, кому пришлось
бы «разучиваться»,— это обычно те люди, которые
контролируют социальный аппарат, а те, кому надо учиться,—
это школьники или иностранцы, ясно, что любой вид
изменений встретится с сильным противодействием. Но
общий принцип остается в силе: эффективна та форма,
которую легко выучить и легко употреблять.
15*
459

7.4. Особенно следует избегать таких упрощенческих
представлений, что слова короткие обязательно
эффективнее длинных или что аналитическая грамматика
эффективнее грамматики флективной. Как напомнил нам П. С.
Рэй (Р э й 1963, 41), подлинная экономия состоит в том,
чтобы максимально короткими были самые частотные
слова. Именно такими обычно бывают служебные слова
естественных языков. С другой стороны, редкие слова,
которые обычно проходят для слушателя незамеченными,
более рационально кодировать как длинные, поскольку
это делает их более избыточными. Полезнее также, чтобы
такие слова были сложными и, следовательно, более
прозрачными в грамматическом отношении, чем слова более
частотные. Такой язык, как английский, который, будучи
языком индоевропейским, сохранил лишь минимум
грамматических флексий, обладает, с одной стороны,
чрезвычайно сложной системой предлогов, а с другой — жестким
порядком слов, что требует от его письменной формы
большей эксплицитности, чем для других языков той же
языковой семьи. Это достигается введением таких
«пустых слов-заполнителей», как do и one (I do say или the
young one).
7.5. Устанавливая эффективность одной языковой
формы по сравнению с другой, необходимо соблюдать
осторожность. Вспомним, например, что в XIX в.
высказывались диаметрально противоположные суждения по
поводу перехода английского языка от синтетического строя
к аналитическому. Романтики считали это вырождением,
эволюционисты — прогрессом. Сегодня мы называем это
просто изменением. Мы уже вполне усвоили тот тезис,
что нельзя, изолировав какие-то факты, выхваченные
из целой системы, судить по ним об эффективности всей
структуры — необходимо оценивать каждую единицу в
рамках этого целого, но нам еще далеко до той поры, когда
наши мнения в этой области выйдут за пределы
умозрительных спекуляций.
7.6. Существует еще один критерий, имеющий
специальное отношение к ЯП, где бы оно ни осуществлялось,—
критерий, который я называю адекватностью (термин,
предпочитаемый мною термину Рэя «языковая
рациональность»; см. Рэй 1963, 45 и сл.). Он включает в себя то,
что Гарвин вслед за Гавранеком называет «восходящей
кривой интеллектуализации» (Гарвин 1959), И Гав-
460

ранек, и Гарвин понимали под этим прежде всего
способность языка реагировать на нужды своих носителей как
некий инструмент, обладающий референционным
значением. Это один из пунктов, где в игру вступает ЯП —
например, при создании терминологии, отвечающей
требованиям современной науки. В первичном языковом
коллективе всегда можно найти средства — то ли путем
заимствования, то ли используя внутренние ресурсы —
для расширения словаря до такой степени, чтобы он
служил повседневным нуждам речевого общения: мы все
знаем, что для арабов важная вещь — верблюды, а для
эскимосов — снег, и это сказалось на их словарном запасе,
исключительно развитом в этих отделах лексики. Во
вторичном языковом коллективе такие потребности часто
стимулируются непосредственными контактами с другими
нациями и переводами с их языков.
7.7. Но есть и другой вид языковой адекватности,
культивируемый в пределах нации. Он вряд ли
воздействует на чисто рациональную сферу, а скорее относится
к более интимной стороне частной жизни людей.
Адекватность языка возрастает не только за счет разветвленной
научной и философской терминологии, но и за счет
развития средств эмоциональной и поэтической
выразительности. ЯП может искать поддержки в словах сельских
диалектов, которые придают письменной речи живую
прелесть и непередаваемый аромат родного дома. Так
было в Скандинавии, где изучение диалектов долгое время
считалось всеми нормализаторами основным стимулом
обогащения литературной речи. Итак, правило адекватности
гласит: данная форма должна передавать информацию,
которую хотят передать употребляющие ее лица, с
желательной для них степенью точности.
7.8. Третий критерий — это критерий "приемлемости»,
под которым я понимаю почти то же самое, что и Рэй,
когда он выдвинул критерий «языковой доступности»
(linguistic commonalty). Это социологический компонент
оценки. В общем виде он соответствует тому, что прежние
исследователи этого предмета называли употреблением
или узусом, считая его некоторой нормой корректности.
Есперсен в 1925 г. указал на существование трех типов
узуса: 1) употребление понятное, удовлетворяющее
простейшему минимуму коммуникации; 2) употребление
корректное, соответствующее всем принятым требованиям язы-
461

ковой нормы; 3) употребление хорошее, соответствующее
неким более высоким стандартам ясности или красоты
и потому вызывающее восхищение слушателей
(Есперсен 1925, 133). Эти типы различий в действительности
соответствуют разным степеням приемлемости в рамках
вторичного речевого коллектива. Этот коллектив, не будучи
ни гомогенным, ни полностью гетерогенным,
демонстрирует сложную систему расхождений в оценках, благодаря
которой формируются различительные черты узуса и
соответствующие сдвиги в самом языке. В этом смысле
следует признать весьма полезной терминологию,
разработанную Рэем для этой ситуации (Рэй 1963, 61). Он
выделяет некоторое подмножество носителей языка,
называемых им «лидерами», которые рассматриваются как
достойные подражания и потому обладающие «престижем».
Прочие носители языка могут подражать их речи в той мере,
в какой они имеют к ней «доступ», что ведет к
распространению узуса лидеров.
7.9. Это наблюдение соответствует выводу, сделанному
Антуаном Мейе (Мейе 1928) относительно литературных
языков Европы: «Это языки, созданные элитой и для
элиты». Однако в целом данная проблема очень сложна, ибо
присутствие элиты (иногда даже в течение нескольких
веков) не всегда приводит к победе именно ее языковой
нормы. Классические языки — греческий, латинский,
арабский — перемежающимися волнами омывали берега
Средиземного моря, захлестывая население других языковых
групп. Турецкий язык выступал почти в той же самой
роли, но в конце концов отступил и оказался
ограниченным относительно небольшой областью, как и греческий
(Броснаан 1963). Даже в древности некоторые
народы оказывали сопротивление экспансии больших языков.
В новое время это сопротивление получило поддержку со
стороны растущего языкового национализма. Хотя Мейе
сокрушался по поводу того, что он называл «языковой
балканизацией» Европы XX в., есть основания думать,
что языковой национализм является одной из наиболее
привлекательных сторон национализма. Переоценка
национализма как такового возникла, по-видимому, в среде
молодых американских ученых, которые начинают
понимать, что скорее национализм есть шаг на пути к
интернационализму, а не наоборот (Г е е р ц 1963). Понимать это
нужно так: национализм заставляет индивида заботиться
462

не только о своей личной или узко местной выгоде, но и о
всем том, что касается уже значительно большего
коллектива. Национализм спаял воедино людей, входящих во
множество первичных речевых коллективов, объединив
их в речевые коллективы второго порядка, и тем
нейтрализовал узко местнические тенденции первичного
языкового объединения. Эта функция общенационального
стандартного языка — одна из причин того, что он
становится символом нации. Он становится не только орудием
обращения сверху вниз — в направлении от правителей
к подданным или гражданам,— но и средством общения
самих граждан между собой, которые становятся
компонентом более обширной сети отношений, даже если при
этом им приходится поступиться какой-то частью своего
языкового своеобразия.
7.10. В то же время стандартный язык образует канал
коммуникации с внешним миром — как минимум,
переводы с других языков делаются на этот язык. Даже если
носитель этого языка и лишен возможности
непосредственно общаться с другими нациями, он все же получает
больший доступ к их культуре просто благодаря тому,
что его язык способен передавать идеи других наций (быть
может, более значительных, чем его собственная). Таким
образом, национальный язык подвергается воздействию
со стороны внешнего мира, и даже порой под угрозой
оказываются его специфические самобытные черты.
Подобно нации, язык двулик, он противостоит разобщенности
внутри и поглощению извне.
7.11. Нормализатор, утверждая национальный язык
или пытаясь его модифицировать, сталкивается с
проблемой выбора: на чей узус ориентироваться при выборе
типа речи. В большинстве европейских наций принято,
что «лидеры» — это элита, отмеченная печатью богатства,
или власти, или происхождения, или образования (или,
возможно, всеми четырьмя преимуществами одновременно).
Однако в более молодых нациях, сложившихся в более
позднее время, случалось так, что элиты или нет, или
она намеренно игнорируется. Так, например, сторонники
демотики в Греции, гэльского языка в Ирландии,
новонорвежского в Норвегии выступили против официальной
элиты своих стран и образовали сами контрэлиту, опираясь
в своем употреблении языка на сельские диалекты или на
обиходно-разговорную городскую речь. Иногда проблема
463

разрешается в пользу чистого количества (выбирается
более распространенный тип употребления), или качества
(выбираются лучшие и наиболее исконные формы), или
во имя социальной справедливости (у бедняков это
ослабляет чувство обделенности образованием). Но проблема
может заключаться и в столкновении географически
обособленных диалектов, каждый из которых претендует на
роль языка. Итак, правило «приемлемости» гласит: данная
форма должна быть принята лидерами или приемлема для
лидеров соответствующего социума или субсоциума.
7.12. В каждом конкретном случае эти три правила —
эффективности, адекватности и приемлемости — могут
действовать в одном направлении или в разных направлениях.
Их действие до какой-то степени может совпадать и
пересекаться самым различным образом, и их соотношение
варьируется в зависимости от условий. Но их учет
позволяет тем, кто рассматривает программу ЯП, принять
определенное решение.
8. Осуществление языкового планирования
8.1. Для всех таких программ наконец наступает
момент, когда принятые решения необходимо проводить
в жизнь. Как же именно это делается? Лингвист со своей
грамматикой и лексикой может предлагать что угодно,
если нет методов, которые обеспечили бы внедрение его
программы. Исследование этого вопроса лежит в русле
действия средств массовой информации и больше подошло
бы, пожалуй, специалисту в области рекламы, чем в
области языка. В конечном счете решения принимаются
носителями языка, последней инстанцией в этом деле.
8.2. Отдельные индивиды также обладают определенным
весом, который определяется исключительно личным и
профессиональным авторитетом. Те, кому это не
нравится, называют мнение этих лиц «авторитарным», а кому
нравится, предпочитают слово «авторитетный». Экономия
обращения к авторитетам в тех случаях, когда решаемые
проблемы слишком тривиальны, чтобы привлечь к себе
внимание, весьма значительна. Отклоняющееся от нормы
написание отвлекает внимание от главной темы, однако
в некоторых литературных жанрах — юмористической
поэзии, например,— это именно то, что нужно. Если же
464

нормы нет, то такое отклонение теряет всякий смысл,
становясь просто свободным вариантом. И Сэмюэль Джонсон,
и Французская академия равно стараются стабилизовать
норму, которая именно в силу своей эксплицитности
придает смысл языковому поведению. Стиль можно понять
только в сопоставлении с нормами — в его отклонении
от норм и возникновении субнорм.
8.3. Правительства обладают преимуществом перед
частными лицами, поскольку они контролируют систему
школьного образования, посредством которой
осуществляется подготовка или переподготовка населения в
области орфографических навыков. Успех таких школьных
программ сильно варьируется в зависимости от
потребностей населения. Перемена алфавита, предпринятая Ататюр-
ком, оказалась удачной, но когда он попытался очистить
турецкий язык от арабских и персидских слов, то встретил
сильное сопротивление и был вынужден «спустить на
тормозах». В языках типа литовского (Германн 1929)
или эстонского (Росс 1938) введение новых слов для
обозначения явлений интеллектуального порядка было
весьма успешным, в то время как аналогичные попытки
в современном немецком или датском оказались
безрезультатными (Таули 1948).
8.4. Если мы будем рассматривать осуществление ЯП
как проблему обучения языку, то мы в конце концов
придем к обычной дилемме, стоящей перед преподавателями
языка. Преподавание языка обычно имеет в своем
распоряжении лишь два вида средств: а) образцы для имитации
в форме устных или письменных текстов, полученные от
информантов, и б) набор правил, известный под названием
грамматики, полученный от лингвистов. Изучать язык от
информантов, поставляющих при этом и модели поведения,
лучше всего; однако взрослым полезно иметь дополнительно
систему эксплицитных правил. Обратное неверно: из
правил можно узнать о данном языке, но выучить язык
без информантов и их текстов вряд ли возможно. Таким
образом, хороший нормализатор обеспечивает не только
правила, но и тексты. Поэтому для письменной нормы
необходимы писатели, для устной — ораторы. Норвежец
Аасен не только кодифицировал свой язык, но и писал
стихи и прозу. Так он продемонстрировал возможность
творить на новом языке и вдохновил других следовать
его примеру. Заинтересованные организации могут раз-
465

работать систему поощрений и санкций от субсидий и
премий писателям до ликвидации потенциальных языковых
конкурентов путем официальных декретов. Каким-то
образом следует создать новой норме престиж и открыть
широкие возможности («доступ») для тех, кто хочет учиться.
Самое важное при этом убедиться в том, что те, кто
собирается учиться, уверены в получении действительного
преимущества в награду за свои усилия. Это по меньшей
мере должно увеличить их уважение к себе, сделав их
более достойными и более ценными членами того общества,
в котором они живут.
8.5. Простейшая стратегия при этом — начать
постепенно реформу школьного обучения, чтобы она
продвигалась по мере роста детей; но это привело бы лишь к
социальному хаосу. И если бы уж пришлось
реформировать английское правописание, то мы все должны бы
молиться, чтобы это был мощный удар, а не постепенный
переход. Но для этого потребовался бы указ деятеля типа
Ататюрка или же предварительно обеспеченное всеобщее
согласие, чего в ближайшем будущем явно не предвидится.
9. Роль лингвистов
9.1. Теперь мы как будто уже готовы ответить на
вопрос, что представляет собой роль, которая отводится
лингвистам при построении программы ЯП. При этом
нужно согласиться, что лингвисты не всегда должным
образом подготовлены к занятиям языковым
планированием. Их чутье к тонкостям языка бывает притуплено
долгим изучением языковой механики. Но ведь и Линней
мог любить цветы, и нет никаких препятствий к тому,
чтобы языковед любил свой язык. Люди, связанные с
литературой, редко обладают техническими сведениями об
устройстве языковых моделей, чтобы уметь объяснить
точно, что они проделывают с языком. С таким же успехом
можно просить объяснить свое искусство знаменитую
балерину или великого скрипача. Умение активно
действовать, творить не обязательно сочетается с умением
анализировать. Если, как было намечено нами ранее,
языковое планирование есть «оценка языкового изменения»,
то необходимо знать, что такое изменение и в каком
отношении оно находится к прошлой и настоящей структуре
466

языка. Огромной заслугой лингвистики XIX в. было
внимание к самому факту языкового изменения: все языки
изменяются, и эти изменения регулярны. Эта регулярность
оказалась столь значительной, что многие лингвисты встали
на детерминистскую точку зрения, отрицая возможность
влиять на языковое изменение. Поскольку языковое
планирование означает преднамеренное подталкивание
языкового изменения в нужном направлении, оно,
естественно, отвергается теми, кто занимает последовательно
детерминистскую позицию. С другой стороны, тот факт,
что другие социальные институты могут подвергаться и
подвергались изменениям со стороны официального
планирования, вдохновил тех, кто находит какие-либо
несоответствия в своем языке или в его правописании.
Реальная проблема гнездится в оценке как таковой:
интуитивные суждения литератора ученый-лингвист пытается
заменить эксплицитными правилами. Лингвистика XX в.
обладает уже достаточно точными сведениями о языке
как о функционирующем средстве человеческого общения.
Только полное понимание этого аспекта дает знания,
необходимые для верной оценки.
9.2. Исторически засвидетельствовано, что во всех
удачных программах ЯП принимали участие языковеды —
или как технические консультанты, или как главные
вдохновители движения. Настоятельная необходимость
участия лингвистов в ЯП, осуществляемом в интересах
развития африканских народов, подчеркивалась в отчете
конференции, состоявшейся в университетском колледже
в Ибадане (Нигерия) в 1963 г.: «[В Африке] существует
насущная необходимость в информации, на основании
которой могут быть приняты практические решения,
касающиеся языка... Если в этих условиях лингвисты будут
продолжать занимать критическую и незаинтересованную
позицию наблюдателя из «башни из слоновой кости» по
отношению к языковой ситуации и языковым проблемам,
они действительно могут оказаться в стороне от некоторых
крупнейших событий XX в. и потерять возможность внести
свой вклад в общее развитие нашего континента, причем
именно в той области, в какой они могли бы оказаться
гораздо более полезными, чем другие специалисты»
(Спенсер 1963, 136).
9.3. Какова же та специфическая информация, которую
лингвисты могут и должны дать по этой проблеме? Я по-
467

лагаю, что они могут оказать помощь в четырех аспектах
(возможно, есть и другие, которых я не заметил). Лингвист
может внести свой вклад 1) как историк, 2) как
дескриптивист, 3) как теоретик и 4) как преподаватель.
Как историк лингвист может представить описание
истории языка. Его исследования позволяют проследить
преемственность письма или речи какой-либо группы
вглубь, вплоть до той отдаленной эпохи, которая может
быть обнаружена благодаря памятникам или методом
реконструкции. Он может дифференцировать исконные и
заимствованные элементы в языке и таким образом — в
зависимости от обстоятельств — подготовить базу либо для
пурификации, либо для гибридизации. Он может
продемонстрировать ценности, которые основываются на
традиции. В иные периоды, как, например, в эпоху
романтизма, дух благородных предков способствует росту
самоуважения, в другие, возможно, более реалистические
времена, традиции не вызывают особого волнения.
Как дескриптивист языковед может дать точные
описания подлинной практической реальности сегодняшнего
дня данного коллектива: как устной речи, так и письма.
В качестве специалиста по лингвистической географии
(географии диалектов) он может собрать информацию о
единстве и разнообразии народной речи, в качестве
современного исследователя социальных диалектов он может
установить престиж различных форм. Он может также
наблюдать и классифицировать те явления, которые
ассоциируются со стандартным языком и письменностью,
так что станет известной действительная практика данного
речевого коллектива. При этом лингвист может воплотить
результат своих исследований в созданный им словарь,
грамматику или систему правописания.
Лингвист-теоретик может очертить некоторые
основные линии, помогающие понять язык в целом. Более точно:
благодаря своим знаниям в области лингвистической
техники анализа и знанию типологических универсалий он
может делать выводы о плане языков. Его понимание
отношения письма к речи позволяет ему предсказать, чего
можно ожидать от манипуляций с одним из них. Он
осознает также важность единства структуры для эффективной
коммуникации и в то же время сознает допустимость
индивидуальных отклонений. Он знаком с предыдущими
программами языкового планирования и знает, насколько
468

они были удачны, так что может отличить изменения
«естественные» от «искусственных».
И при этом, поскольку он еще и преподаватель,
лингвист все время бдительно следит за проблемами, которые
могут оказаться связанными с обучением (или
переучиванием) носителей языка. Его опытность и подготовка
должны подсказать ему, насколько тот или иной
проект педагогически приемлем и желателен. Он способен
также оценить количество усилий, которое может
потребоваться на обучение, и собрать — осуществляя обратную
связь — сведения для себя и других нормализаторов о
суждениях своих учеников по поводу предполагаемого
проекта.
9.4. Чтобы не возникло такой мысли, что в
предложенной нами программе получается, с одной стороны, что
лингвистика отождествляется с ЯП, а с другой стороны —
что ЯП нуждается только в использовании лингвистов,
я спешу добавить в заключение следующее: лингвистика
есть нечто необходимое, но недостаточное. ЯП — это
один из видов языковой политики, и потому оно нуждается
в прозрениях политической науки относительно
возможностей и путей завоевания доверия руководимых. ЯП
также очень глубоко соприкасается с анализом поведения
человека как «общественного животного» и потому
нуждается в поддержке должным образом понятых
антропологической и социологической теорий языкового поведения.
В ЯП найдется место для психологии, которая внесет
существенный вклад в исследование проблемы поведения,
обучения и типов восприятия. Не можем мы отмахнуться
и от достижений эстетики и философии. Дуайт Макдональд,
может быть, и не очень-то эрудирован в области
лингвистики, но, если мы не хотим, чтобы нас сочли варварами,
мы должны рассмотреть и его точку зрения. Даже в том
случае, если лингвистика в чистом, или
микролингвистическом, виде может сфокусировать свое внимание на
микромире языка, прикладная лингвистика, претендующая на
то, чтобы войти в макролингвистику, не имеет права
отворачиваться от макромира — общества, в котором мы живем,
говорим и пишем.

цитированная литература
Бенедиктссон 1962: Н. Benediktsso п. Icelandic
dialects, «islenzk Tunga», 1962, 3, 72—113.
Блумфилд 1927: L. Bloomfield. Literate and illiterate
speech. «American Speech», 1927, 2, 432—439.
Блумфилд 1933: L. Bloomfield. Language. New York,
Holt, 1933.
Броснаан 1963: L. F. Brosnahan. Some historical cases
of language imposition. «Language in Africa», ed. by John F. Spencer,
Cambridge, 1963, 7--24.
Гавранек 1932: vB. Havrânek. Ükoly spisovného jazyka
a jeho kultura. «Spisovna CeStina a Jazykovâ Kultura», ed. by B.
Havrânek and M. Weingart, Prague, 1932, 32—84. Translated in part, as
«The functional differentiation of the standart language». In «A Prague
School Reader on Esthetics, Literary Structure, and Style», by Paul L.
Garvin, 3rd printing, Washington, Georgetown University Press, 1964,
3—16.
Гавранек 1938: В. Havrânek. Zum Problem der Norm
in der heutigen Sprachwissenschaft und Sprachkultur. «Actes du
Quatrième Congrès International de Linguistes», Copenhagen, 1938, 151—156.
Галлис 1950: A. Gallis. Vuk Karadzic, Jugoslavias Ivar
Aasen. «Det Norske Videnskapsakademi i Oslo, Arbok 1949», 1950, 20—21.
Гамперц 1962: J. J. Gumperz. Types of linguistic
communities. «Anthropological Linguistics», 1962, 4:1, 28—40.
Гapвин 1959: P. L. Garvin. The standard language
problem — concepts and methods. «Anthropological Linguistics», 1 : 3, 1959,
28-31.
Гepmahh 1929: E. Hermann. Die litauische Gemeinsprache
als Problem der allgemeinen Sprachwissenschaft. «Nachrichten der
Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen», 1, 1929, 65—125.
Гeepц 1963: С Geertz. The integrative revolution:
primordial sentiments and civil politics in the new states. «Old Societies and
New States», ed. by С Geerz, New York, 1963, 105—157.
Даубe 1940: A. Daube. Der Aufstieg der Muttersprache im
Deutschen Denken des 15. und 16. Jahrhunderts. (=Deutsche
Forschungen, vol. 34). Frankfurt a. M., 1940.
Джонсон 1755: S. Johnson. A Dictionary of the English
Language. 2 vols, London, 1755.
Есперсен 1925: О. Jespersen. Menneskehed, Nasjon og
Individ i Sproget. Oslo, 1925. English version: «Mankind, Nation and
Individual from a Linguistic Point of View». London, 1946; Bloomington,
Ind., 1964.
Зенгель 1962: M. S. Zengel. Literacy as a factor in
language change. A A, 64, 1962, 132—138.
Йоос 1960: M. Joos. Review of Axel Wijk. Regularized
English. In «Language», 36, 1960, 250—262.
Квинтилиан 1875: Quintilian. De Institutione
Oratoria. Quintilian's Institutes of Oratory. Trans, by J. S. Watson,
London, 1875.
Леонард 1929: S. A. Leonard. The Doctrine of
Correctness in English Usage, 1700—1800. Madison, Wise, 1929.
Макдональд 1962: D. MacDonald. Three questions
for structural linguists, or Webster 3 revisited. «Dictionaries and That
470

Dictionary», by James Sledd and Wilma R. Ebbitt, Chicago, 1962, 256—
264.
Meйe 1928: A. Meillet. Les Langues dans ГЕигоре Nouvelle.
Paris, 1928.
Hоpeeн 1892: A. Noreen. Über Sprachrichtigkeit.
«Indogermanische Forschungen», 1892, 1, 95—157. Translated from Swedish
with substituted German examples, by Arwid Johannson; cf. also
Johannson's commentary, «Zu Noreen Abhandlung über Sprachrichtigkeit»,
«Indogermanische Forschungen», 1, 232—255.
Hоpeeн 1896: A. Noreen. Abriss der Altnordischen
Grammatik. Halle, Niemeyer, 1896.
Hоpeeн 1903: A. Noreen. Vârt Sprâk. Lund, Gleerup, 1903.
Пaйлс 1952: Th. Pyles. Words and Ways of American
English. New York, Random House, 1952.
Пауль 1886: H. Paul. Principien der Sprachgeschichte. 2nd
ed., Halle, 1886 [Русск. изд.: Г. Пауль. Принципы истории языка.
М. I960.]
Раск 1826: R. К. Rask. Fors0g til en Videnskabelig Dansk
Retskrivningslœre, med Hensyn til Stamsproget og Nabosproget.
Copenhagân, 1826.
Робертсон 1910: D. M. Robertson. A History of the
French Academy, 1635—1810. New York, 1910.
Росс 1938: A. Ross. Artificial words in present-day Estonian.
«Transactions of the Philological Society», 1938, 64—72.
Pэй 1963: P. S. Ray. Language Standardization: Studies in
Prescriptive Linguistics. The Hague, Mouton, 1963.
Следд и Эббит 1962: J. Sledd and W. R. Ebbitt.
Dictionaries and That Dictionary. Chicago, Scott, Foresman, 1962.
Сhaйдep 1958: R. C. Snyder. A decision-making approach
to the study of political phenomena. «Approaches to the Study of Politics»,
ed. by Roland Young. Evanston, 1958, 3—37.
Спенсер 1963: J.Spencer (ed.). Language in Africa,
Cambridge, 1963.
Сэпир иСводеш 1932: E. Sapir and M. Swadesh.
The Expression of the Ending-Point Relation in English, French, and
German. Baltimore, 1932.
Tаули 1948: V. Tauli. Om sprâkvârdsproblemet. «Sprâkve-
tenskapliga Sällskapets i Uppsala, Förhandlingar», BilagaG., 1948, 113—
131.
Тегнер 1874: E. Tegnér. Om sprâk och national itet. «Svensk
Tidskrift», 1874, 104 ff. Reprinted in «Ur Spràkets Värld», 1922, 137.
Фергюсон 1962: Ch. A. Ferguson. The language factor
in national development. «Anthropological Linguistics», 1962, 4:1,
23-27.
Фёгелин 1960: С. F. Voegelin. Casual and non-casual
utterances within unified structure. «Style in Language», ed. by Th.
Sebeok, Cambridge, Mass., M.I.T. Press, 1960, 57—68.
Фёгелин и Егерленер 1957: С. F. Voegelin and
J. Yegerlehner. Toward a difinitionof formal style with examples
from Shawnee. «Studies in Folklore for Stith Thompson». Bloomington,
Ind., 1957, 141—149.
Фласдик 1928: H. M. Flasdieck. Der Gedanke einer
englischen Sprachakademie in Vergangenheit und Gegenwart. ( = Jenaer
Germanistische Forschungen, 11), Jena, 1928.
471

Xауген 1959: E. Haugen. Planning for a standard language
in modem Norway. «Anthropological Linguistics», 1959, 1 : 3, 8—21.
Reprinted, in revised form, as «Language planning in modern Norway»,
«Scandinavian Studies», 33, 1961, 68—81.
Хауген: E. Haugen. Language Conflict and Planning: the
Case of Modern Norwegian. Cambridge, Mass., 1966.
Xeйд 1954: U. H e у d. Language Reform in Modern Turkey
(=Oriental Notes and Studies, no. 5). Jerusalem, Israel Oriental Society,
1954.
Хёнигсвальд 1960: H. Hoenigswald. Language
Change and Linguistic Reconstruction. Chicago, University of Chicago
Press, 1960.
Хоккет 1958: Ch. F. Hockett. A Course in Modern
Linguistics. New York, Macmillan, 1958.
Холл 1950: R. A. Hall, Jr. Leave Your Language Alone!
Ithaca, N.Y., Linguistica, 1950.
Холл 1955: R. A. Hall, J г. Hands Off Pidgin English!
Sydney, Pacific Publications, 1955.
Якобсон 1960: R. Jakobson. Linguistics and poetics.
«Style in Language», ed. by Th. Sebeok, Cambridge, Mass., M.I.T. Press,
1960, 350—377.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аавик (Aavik) 454
Аасен, Ивар (Aasen, Ivar) 454,
457, 465
Аберле (Aberle, D. F.) 55
Адаме (Adams) 49
Астров (Astrov) 235
Ататюрк, Кемаль (Atatürk, Ке-
mal) 455, 465, 466
Аустерлиц 423, 426, 433
Баркер (Barker, К. G.) 59, 61,
337, 357
Варне (Barnes, J. А.) 306, 312
Бенедиктссон (Benediktsson,
Hreinn) 451
Бернстейн (Bernstein, Basil) 79,
175, 311, 318, 346
Бейлс (Bales) 339, 358
Бейтсон (Bateson, G.) 72
Бёрк, Кеннет (Burke, К.) 59,
61, 68, 69
Блок (Bloch, В.) 107
Блом, Ян-Петтер (Blom, Jan-
Petter) 312, 318
Блумфилд, Леонард (Bloomfield,
Leonard) 43, 61, 85, 99, 160,
186, 204, 205, 302, 442, 446,
452
Боас (Boas, F.) 42, 43, 184, 239,
240, 269
Бок, Ф. К. (Bock, Philip К.)
382, 383, 387, 389, 393, 394
Боргатта (Borgatta, Е. F.) 339,
358
Брайт (Bright, William) 37, 97,
200, 229, 303, 441
Браун (Brown, L.) 125
Браун, Роджер (Brown, Roger)
35, 43, 346, 347, 358, 359, 384
Броснаан (Brosnahan, L. F.) 462
Брунер (Brimer, J. S.) 384
Бун, Даниэл (Boone, Daniel) 366
Бурсилл-Холл (Bursill-Hall,
G. L.) 91
Бэббит (Babbitt, E. H.) 203, 226
Бэйли, Ч. Дж. H. (Bailey,
C.-J. N.) 160
Бэском (Bascom, William) 398
Бюлер, Карл (Bühler, Karl) 50,
66, 455
Ваза, Густав (Vasa, Gustave 451
Вайнрайх (Weinreich, Uriel) 52,
100, 113, 184, 186, 188, 190,
244, 344
Варрон (Varron) 424
Вебстер, Hoax (Webster, Noah)
34, 441, 454
Be клер, Джозеф (Weckler,
Joseph E.) 420
Вернер, X. (Werner, H.) 431
Вольф (Wolff, Hans) 60
Вулф, Норман (Wolf, Norman)
272
Выготский 96
Вэнг (Wang, W. S.-Y.) 159
Гавранек (Havrânek, Bohumil)
195, 456, 460—461
Гамп (Gump, Paul V.) 347, 358
Гамперц, Джон (Gumperz, John
J.) 37, 45,60,97, 117, 121, 122,
183, 185, 186, 193, 199, 301,
304, 309, 312, 336, 344, 345,
348, 356, 422, 450
Гарвин (Garvin, Paul L.) 36,
183, 190, 192, 245, 397, 417,
456, 460, 461
478

Гарфинкель (Garfinckel, H.) Ill,
112
Геерц (Geertz, Clifford) 462
Герасимчук, Элеонора (Herasi-
mchuk, Eleanor) 117, 139, 154
Герман, Симон (Herman, Simon)
349, 360
Германн (Hermann, Eduard) 203,
465
Герцог, Марвин (Herzog,
Marvin) 100, ИЗ, 222
Гилмен (Gilman, А.) 35, 347, 358
Глисон (Gleason, H. A., Jr.) 89
Глэдвин (Gladwin, Thomas) 398
Гофман (Goffman, Erving) 387
Гоша (Gauchat, Louis) 203
Грант (Grant, W.) 138
Грегг, Уильям (Gregg, William)
367
Гримм, Якоб (Grimm, Jakob) 442
Гримшоу (Grimshaw, A. D.) 97
Гринберг, Джозеф (Greenberg,
Joseph) 189, 240
Грубер (Gruber, F. С.) 201
Гуденаф (Goodenough, Ward) 47,
49, 398, 405, 406
Гулик, Джон (Guiick, John) 246
Гумбольдт, В. фон (Humboldt,
W. von) 239, 240
Дайен (Dyen, Isidore) 397
Данехи (Danehy, J. S.) 52
Даубе, Анна (Daube, Anna) 453
Де Гроот (De Groot, А.) 72
Дейли, Ричард Дж. (Daley,
Richard J.) 375
Дейч, Карл (Deutsch, Karl W.)
195
Дефо, Д. (Defoe, D.) 454
Джеймс, Генри (James, Henry)
377
Джекобе, Мел вил (Jacobs,
Melville) 267, 285, 292
Джон (John, Vera) 342, 345,
348
Джонсон (Johnson, Lindon) 365
Джонсон, Сэмюель (Johnson,
Samuel) 454, 465
Дик, Уолтер (Dyk, Walter) 255
Диксон (Dixon, J.) 138
Добровский (Dobrovsky, Josef)
454
Дозье (Dozier, Edward P.) 246
Драйден (Dryden, John) 454
474
Дрейк (Drake, James A.) 364
Дэвис, A. (Davis, A.) 200
Егерленер, Джон (Yegerlehner
John) 191
Ельмслев (Hjelmslev, Louis) 50
Есперсен, Otto (Jespersen, Otto)
147, 241, 442, 459, 461, 462
Зенгель (Zengel, Marjorie S.) 449
Изабелла, королева Испании
(Queen Isabella) 453
Йоос, Мартин (Joos, Martin)
47, 50, 338, 447
Каллахан, Катерина (Callahan,
Catherine) 182, 185
Калти, Чарльз (Cultee, Charles)
269
Кансиан, Франческа Вендель
(Cancian, Francesca Wendel) 76
Каплан, Б. (Kaplan, В.) 431
Карри (Currie, Haver С.) 34
Касагранде Дж. Б. (Casagrande,
J. В.) 184, 423, 438, 439
Кахкламат, Филип (Kahclamat,
Philip) 255, 260, 268, 272
Квенк, Наоми Литт (Quenk,
Naomi Litt) 336
Квинтилиан (Quintilian) 452
Квирк (Quirk, R.) 108
Келкар 423, 426, 433
Кеннеди, Джон Ф. (Kennedy,
John F.) 364
Ките (Keats, John) 62
Клакхон, Клайд (Kluckhohn,
Clyde) 382
Клима (Klima, E. S.) 147
Козер (Coser, Rose) 358
Кон (Cohn, Bernard S.) 184
Конант (Conant, Francis P.) 49
Конклин (Conklin, Harold С.)
47, 49, 50, 337, 346
Кеньон (Kenyon, John S.) 60
Кораис (Korais) 454
Кори (Cory, D. W.) 357
Коэн, Артур (Cohen, Arthur R.)
358
Коэн, Поль (Cohen, Paul) 117,
159
Крёбер (Kroeber) 237, 239

Кристиансен, Халльфрид
(Christiansen, Hallfrid) 318
Кроккет, Гарри (Crockett, H. J.)
117, 124, 155, 156, 157,
Кроче (Croce, Benedetto) 236
Кубель (Kubbell, A. F.) 203
Курат (Kurath, H.) 203, 363, 364
Кучера, Генри (Kufcera, H.) 115,
117, 151
Кэрролл (Carroll, John В.) 240,
400
Кэсифф, A. (Kaciff, Andrea) 349
Лабов, Уильям (Labov, William)
39, 100, 103, 108, ИЗ, 114, 115,
117, 121, 122, 123, 125, 126,
129, 130, 135, 142, 144, 145,
148, 151, 154, 155, 156, 158,
159, 162, 163, 165, 167, 168,
175, 199, 213, 305, 347
Лайонс, Джон (Lyons, John)
100—101
Лантис (Lantis, Margaret) 82
Ларсен, В. С. (Larsen, Vernon S.)
377
Ларсен, К.Г.(Larsen, Carolyn H.)
377
Ластра, Иоланда (Lastra, Yolan-
da) 423
Лаунсбери (Lounsbury, Floyd G.)
47, 234, 235, 256
Леви-Стросс (Lévi-Strauss) 168,
169
Левин, Льюс (Levine, Lewis)
117, 124, 155, 156, 157
Леонард (Leonard, Sterling A.)
454
Леви, Роберт (Lowie, Robert)
61, 249, 252, 254, 255, 356
Ли, Доротея (Lee, Dorothy) 410,
412, 413
Либерсон (Lîeberson, S.) 97
Лигам (Legum, S.) 109
Линней (Linnaeus) 466
Линтон (Linton, Ralph) 183
Лодж (Lodge) 378
Лонг, Хью (Long, Huey) 378
Лоуман, Гай (Lowman, Guy) 206
Лоутон (Lawton, D.) 175
Лурия, A. P. (Luria, A. R.) 78,
422
Льюис, Джон (Lewis, John) 117,
127, 425, 435
Лэмберт, У. (Lambert,
Wallace E.) 117—118, 125, 162, 352,
364
Лэффел (Laffel, J.) 169
Лэндар (Landar) 235
Ma, Роксана (Ma, Roxana) 117,
121, 139, 154
Макгафф (McGuff) 273
Макдональд, Дуайт (MacDonald,
Dwight) 441, 452, 469
Макдэвид (McDavid, Raven I.
Jr.) 203, 363, 364, 373
Маккарти (McCarthy, D.) 435
Маккарус (McCarus, E.) 423,
429, 434, 439
Maккоркл,Томас (McCorkle,
Thomas) 247
Малиновский, Бронислав (Ma-
linowski, Bronislaw) 42, 47,
61, 73, 74, 90, 259, 413
Маль (Mahl, G. F.) 52
Малькиль,Яков (Malkiel, Yakov)
299, 300
Марриотт (Marriott, Mckim) 184
Мартин (Martin, Samuel) 36
Мартине, Андре (Martinet,
André) 76, 99, 186, 220, 227
Матисов, Дж. (Matisoff, J.)
128
Матьо (Mathiot, Madeleine) 183,
190, 245
Мейе, Антуан (Meillet, Antoine)
99, 200, 442, 462
Мёр рей (Murray, Henry А.) 341
Мёртон, Роберт (Мегton,
Robert К.) 385, 393
Мид, Маргарет (Mead,
Margaret) 233
Мид, Джордж Герберт (Mead,
George Herbert) 80
Миллер, Джордж (Miller,
George) 43
Мильтон (Milton, John) 454
Мистраль (Mistral, Frédéric) 454
Мишлер (Mishler, E. G.) 339
Москос, Чарльз (Moskos,
Charles) 445
Мосс, Марсель (Mauss, Marcel)
241
Морган (Morgan) 251
Моултон (Moulton) 227
м-р Мухтар Ани (Moukhtar Ani)
423
475

м-сс Мухтар Ани (Moukhtar
Ani) 423
Нагель, Эрнст (Nagel, Ernst) 76
Надель (Nadel, S. F.) 187, 313,
384, 393
Надер, Лаура (Nader, Laura)
247
Небриха, Э. А. де (Nebrija, Е.
A. de) 453
Нореен, Адольф (Noreen, Adolf)
442, 458, 459
Ньюмен (Newman, Stanley S.)
59, 235, 358
О'Брайен, Джон Л. (Msgr.
John L. O'Brien) 372
Огден (Ogden, С. К.) 73
Оливье, Лоренс (Olivier,
Laurence) 71
Оплер, Моррис (Opler, Morris Е.)
36
Осгуд, Чарльз (Osgood,
Charles) 43, 184, 336
Осгуд (Osgood, Cornelius) 394
О'Херн (Hern, Е. M.) 186,
347
Пайк, Кеннет Л. (Pike, Kenneth
L.) 53,59, 88, 382,388,394
Пайлс, Томас (Pyles, Thomas)
448
Панини (Pânini) 442
Парсонс, Талкотт (Parsons, Tal-
cott) 91, 242—243
Патер, Уолтер (Pater, Walter)
377
Пауль, Герман (Paul, Hermann)
442
Педерсон, Ли (Pederson, Lee)
364, 365, 370, 375
Перри, Бенджамин (Perry,
Benjamin) 367
Пиккет (Pickett, V.) 388
Пилч (Pilch, H.) 200
Питтенгер, Роберт (Pittenger,
Robert Е.) 52, 343
Поп (Pope, А.) 74
Постал (Postal, Р.) 108, 109
Поттер, Роберт (Potter, Robert J.)
340, 357
Прессвуд (Presswood, S.) 113
Путнам, Джордж H. (Putnam,
George N.) 186, 347
476
Путцар. Язко Нисидзима
(Putzar, Yaeko Nishijima) 336
Райт (Wright, H. F.) 59, 61, 337,
357
Райли (Riley, W. К.) IIB, 154
Райх, Питер (Reich, Peter) 111
Райхард (Reichard) 235
Рамануджан (Ramanujan, А. К.)
37, 303
Раек, Расмус (Rask, Rasmus
Kristian) 442
Редл, Фриц (Redl, Fritz) 347,
358
Редфилд, Роберт (Redfield,
Robert) 285, 382
Ризенберг (Riesenberg, Saul H.)
36, 192, 398, 417
Риффатер (Riffaterre, Michael)
59, 75
Ричарде (Richards, I. A.) 73
Ришелье (Cardinal Richelieu)
453
Робертсон (Robertson, D. Macla-
ren) 453
Робинет (Robinett, F. M.) 431
Робине Кларенс (Robins,
Clarence) 117
Ромни (Romney, A. Kimball)
248
Рона, X. П. (Rona, José Pedro)
247
Росс (Ross, Alan S. C.) 465
Рубин, Дж. (Rubin, Joan) 347
Рэдклифф-Браун (Radcliffe-
Brown) 237, 238
Рэй П. С. (Ray, Punya Sloka)
444, 460, 461, 462
Саббагх 424
Сазерленд (Sutherland, Е.) 357
Сакс, Харви (Sacks, Harvey) 173,
174 -
Сапорта, Ракель (Saporta, Ra-
quel) 423
Сапорта, Сол (Saporta, Sol) 336
Саттлс (Suttles, Wayne) 69
Свифт (Swift, Jonathan) 454
Сводеш, Моррис (Swadesh,
Morris) 231, 397, 442
Сибеок, Томас (Sebeok, Thomas
A.) 74, 183, 336
Симпсон, Луис (Simpson, Louis)
282

Синклер (Sinclair. Angus) 69
Скиннер, В. Ф. (àkïnîfér, В. F.)
340
Скогген (Schoggen, Phil) 347,
358
Следд, Джеймс (Sledd, James)
454
Смит (Smith, M. Q.) 58
Снайдер, Ричард (Snyder,
Richard С.) 445
Снелл, Бруно (Snell, Bruno) 66
Соломон, Д. (Solomon, D.) 138
Солтонстолл (Saltonstall) 378
Соскин (Soskin, William F.)
342, 345, 348
Соссюр, Фердинанд де
(Saussure, Ferdinand de) 98, 99, 100,
241
Соффиетти, Джеймс (Soffietti,
James P.) 186
Спайер, Лесли (Spier, Leslie)
255, 260, 262, 264, 265, 266,
269, 270, 271, 273, 281, 282,
283, 292
Спенсер, Джон (Spencer, John)
467
Стёртевант (Sturtevant, EJ 166
Стефан, Ф. Ф. (Stephan, F. F.)
339
Стивене, Уоллэс (Stevens,
Wallace) 69
Стродтбек, Ф. Л. (Strodtbeck,
F. L.) 358
Суит, Генри (Sweet, Henry) 442
Суонтон (Swanton) 65
Сэпир, Эдуард (Sapir, Edward)
36, 42, 43, 72, 184, 185, 231,
232, 233, 234, 235, 236, 237,
239, 240, 255, 256, 259, 260,
262, 264, 265, 266, 269, 270,
271, 273, 278, 279, 281, 282,
283, 292, 419, 442
Таули (Tauli, Valter) 465
Талмадж, Юджин (Talmadge,
Eugene) 378
Тегнер, Эсайас (Tegnér, Esaias)
443, 459
Тейлор, Эрл (Taylor, Earl) 368
Томсон, С. (Thompson, S.) 109
Торри, Джейн (Torrey, Jane)
134, 137, 145
Трагер, Джордж (Trager,
George L.) 53, 233, 343
Триандис (Triandis, H. С.) 184
Трубецкой (Troubetzkoy) 169
Удел, Джералд (Udell, Gerald)
364
Уинтер, Вернер (Winter,
Werner) 66
Уитней, Эли (Whitney, Eli) 366
Уленбек (Uhlenbeck, Е. M.) 192
Ульдалль (Uldall, Hans) 53
Уоллис (Wallis, Ethel Emilia)
247
Уолфрэм, Уолт (Wolfram, Walt)
115, 117, 130, 135, 136, 137,
145, 151, 154, 155
Уорф, Бенджамин Л. (Whorf,
Benjamin Lee) 38, 44, 46, 88,
99, 229, 230, 232, 233, 234,
236, 237, 238, 239, 240, 246,
273, 295, 382, 400, 419
Уотсон (Watson, Jeanne D.) 340,
357
Уотсон (Watson J. D.) 113
Уэллс (Wells) 49
Фергюсон (Ferguson, Charles A.)
36, 60, 183, 187, 188, 195, 344,
346, 348, 423, 451, 455
Фёгелин (Voegelin, С. F.) 60,
61, 183, 191, 395, 431, 448
Фёрфи (Furfey, Paul H.) 35
Фирт (Firth, J. R.) 48, 49, 50,
61, 91,187
Фишер, Джон Л. (Fischer, John
L.)38, 117, 151, 154, 155, 187,
302, 346, 348, 358
Фишман, Джошуа (Fishman,
Joshua A.) 97, 117, 121, 139,
182, 199, 233, 240, 320, 372,
382
Фласдик (Flasdieck,Hermann M.)
454
Форд, M. (Ford, M.) 346, 358,
359
Фрейк, Чарльз (Frake, Charles
О.) 50
Френч, Дэвид (French, David)
255, 256, 262, 263, 267, 272,
278, 291
Френч, Катерина (French,
Katherine) 255
Фрингс (Frings, Theodor) 186
Фридрих, Пауль (Friedrich,
Paul) 35, 37, 182
477

Фрэнк (Frank, Y. A.) 203
Фрэнсис (Francis, W. Nelson)
363
Фэйсолд, Ральф (Fasold, Ralph)
117, 155, 167
Фэншел, Д. (Fanshel, David)
172
Xaac (Haas, Mary R.) 63
Хаймс, Делл X. (Hymes,Dell H.)
35, 42, 45, 46, 47, 52, 66, 97,
182, 184, 185, 191, 199, 201,
233, 234, 243, 252, 273, 285,
292, 295, 301, 336, 338, 357,
382, 416, 419, 422
Халле, Моррис (Halle, Morris)
48, 143, 153, 193, 200, 202, 227
Хауген, Эйнар (Haugen, Einar)
47, 186, 307, 427, 441, 444
Хейд, Уриэль (Heyd, Uriel) 455
Хемпл, Джордж (Hempl,
George) 376
Хемпл, Карл (Hempl, Carl) 445
Хёнигсвальд, Генри (Hoenig-
swald, Henry) 37, 456
Хилл (Hill, Trevor) 60, 309
Хойер (Hoijer, Harry) 36, 82,
234 235
Хоккет (Hockett, Charles F.)
52, 83, 115, 186, 203, 204, 205,
234, 393, 447
Холл, Роберт, мл. (Hall, Robert
A. Jr.) 443
Холл (Hall, Edward T.) 53
Холлоуэлл, А. Ирвинг
(Hallowell, A. Irving) 80
Хольм, Сверре (Holm, Sverre)
318
Хомский, Ноэм (Chomsky, Noam)
99, 100, 102, 106, ПО, 113,
143, 144, 153, 193
Хомэнс (Homans, G. С.) 165
Хоэнталь (Hohenthal, J. D.) 247
Хубель (Hubell, A. F.) 322
Хэйр (Hare, A. Paul) 339
Хэфнер (Hafner, Е. M.) ИЗ
Чайлд, Ирвин Л. (Child, Irvin
L.) 88
Чемберлен, К- (Chamberlain,
Camille) 349
Чоудари (Chowdhury, Munier)
187
Шай, Роджер (Shuy, Roger) 115,
117, 154, 155
Шахтер (Schachter, Stanley) 339
Шекспир (Shakespeare, William)
71
Шипли, Уильям (Shipley,
William) 182, 185
Шлейхер, Август (Schleicher,
August) 442
Шнейдер, Д. M. (Schneider,
David M.) 190
Штур (Stur, L'udovit) 454, 457
Щеглов (Schegloff, E.) 174
Эббит (Ebbitt, Wilma R.) 454
Эгган, Ф. (Eggan, Fred) 249
Эккерт, Дороти (Eckert, Dorothy
A.) 139
Элберт, С. (Elbert, Samuel) 397
Эллиот (Elliott, D.) 109
Элсон, Б. (Elson, В.) 388
Эльмендорф (Elmendorf, William
W.) 69
Эмено (Emeneau, M. В.) 184,
185, 186, 303, 317
Эншен, Фрэнк (Anshen, Frank)
117, 124, 151, 154, 155
Эвин(-Трипп), Сьюзин M.
(Ervin-Tripp, Susan M.) 35, 97,
352, 354, 356, 423
Эриксон, Эрик (Erikson, Erik
H.) 266, 290
Этвуд, Э. Б. (Atwood, E. Bagby)
363, 376
Юдович, Ф. Я. (Yudovich, F.
Ja). 78, 422
Яблонские (Jablonskis) 454
Якобсон, Роман (Jakobson,
Roman) 42, 47, 48, 53, 58, 59,
61, 62, 71, 72, 73, 75, 90, 169,
183, 431, 434, 456

КРАТКИЙ ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ *
Автономная детская речь (baby
talk) 36, 81, 85, 359, 422—440
адекватность 460, 464
адресат 58, 59, 273, 292, 338 (ср.
получатель)
адресующий (адресант) 58, 59,
273, 293 (ср. отправитель)
акты речи 57—58, 62, 71, 97,
258, 260 (ср. также речевые
события)
антропология 42, 43, 44, 45, 66,
72, 89, 90—91, 184
арго 193, 194, 198, 199
Варьирование 89, 102, 115, 137,
140, 183, 301
— диалектальное в. 302,
304, 310, 317
— наслаивающееся
(superposed) в. 304, 309, 311,
313, 314
— свободное в. 35, 103, 387
— социальное в. 322, 331
— стилистическое в. 192,
205, 224, 302, 322 и сл.
Weltanschauung 231, 232
взаимодействие 313 и сл.
— деловое (transactional)
в. 313
— личное в. 313
внимание (как параметр при
определении стиля — см.) 120
* В указателе не отражена
вступительная статья Н. С. Че-
моданова «Проблемы
социальной лингвистики в современном
языкознании».
выделимость ролей — см. роли
высокая речь — см. речь
«Генетическая модель» 248, 249
гиперкорректное поведение —
см. поведение
гиперкорректные модели 155
гиперкоррекция 120, 131, 133,
134, 137, 222—233, 225
— г. сверху 225
— г. снизу 224
глоссематическая школа 48
говорение 54—55, 56
графолект 446—447
Двуязычие 85, 89, 186, 192, 349
и далее
деловое взаимодействие — см.
взаимодействие
дескриптивный метод (анализ)
53, 64, 69, 77, 88
детская речь — см. автономная
детская речь
диалект 60, 107, 109, 126—127,
129, 364
— кастовые диалекты 35,
37, 39, 303
— классовые диалекты 35
— социальный д. 365, 370,
381
— смешение диалектов 103
диалектальное (межличностное)
варьирование — см.
варьирование
диалектное смещение 126
диалектология 45
диахронические исследования
37
диглоссия 36, 344
479

директивная функция *- см.
функции речи
дискурсивное употребление
языка 259, 263, 264
дифференциальная
аккультурация 371
диффузия 303, 304, 433—435
«дофразовое» использование
(употребление) слов 413
Единообразие (инвариантность)
230—233
Женская речь — см. речь
женский язык — см. язык
«Знакемы» (signones) 342
знание нормы — см. норма
Изменение:
— и. сверху 224, 225
— и. снизу 223, 224
«изменчивость» 456
индикатор 150, 167
инструментальный аспект
языка 52
исследование языка на
синтагматической и
парадигматической осях 47—48
Канал связи (коммуникации)
58, 60, 64, 97, 293, 343, 463
«картина мира» (Weltanschauung)
232
кастовые диалекты — см.
диалект
класс 311, 317, 387
классовые диалекты — см.
диалект
когнитивная (содержательная)
функция речи — см. функции
речи
код 51, 55, 56, 58, 60, 80, 89, 188,
194—195, 293, 343, 344, 453
— переключение кодов 103,
104, 185, 360
кодификация 190, 194, 195, 452
кодификатор 452—453
кодовая матрица 188, 189, 190,
193, 195
«кодовый шум» 450
коммуникативные события 293
competence 100, 106 (ср.
языковая компетенция)
конативная функция речи —
см. функции речи
конститутивные факторы
(constituent factors) актов речи —
см. факторы актов речи
контакт 73, 74
контактная функция речи — см.
функции речи
контекст 50, 61, 62, 64, 202,
210—211, 214, 217
— к. поведения 51
*— социальный к. 96
*— этнографический к. речи
51,52
— ситуации— см. ситуация
контекстуальная (ситуационная)
функция речи — см. функции
речи
культура 66, 80, 85, 86, 90,
250—251 383
— теория к. 66, 87
>— язык и к. — см. язык
— туземная к. 82
культурная система 55—56
культурные формы 383, 393, 394
Langage 98, 100, 106
langue 88, 98, 99, 100, 101, 104,
106, 107, 141
лингвистическая
относительность 229, 232, 233, 237, 241,
242
личное взаимодействие — см.
взаимодействие
Макроскопический метод 359
маркер 150, 167, 224
— стабильный
социолингвистический м. 151, 154, 160,
165
масштабы разнообразия (extent
of diversity) 37—38
матрица общения 187, 188, 192
матрица ситуации 388—389, 393
метаязыковая функция речи —
см. функции речи
метод «подобранных масок» 162
многоязычие 52, 84, 89, 192, 296
модернизация 300
мужская речь — см. речь
мужской язык — см. язык
мультидиалектный тип 38
мультисоциальный тип 38
мультиязыковой тип 38
480

Навыки:
— речевые 46, 51, 55
— семантические н. 47, 51
— фонологические н. 46
«народная лингвистика» 37, 344
наслаивающееся (внутрилинг-
вистическое) варьирование —
см. варьирование
национальный язык — см. язык
неофициальная речь — см. речь
непринужденная речь — см. речь
неязыковые голосовые сигналы
343
низкая речь — см. речь
нон-коммуникация 449
норма:
— культурная н. 337
— социальная н. 320
— (языковая) н. 160, 161
— знание н. 245
Обстановка (setting) 35, 36—37
39, 58, 61, 97, 293, 337—338,
347, 348
— поведенческая о. 61
общение (communication) 56, 74,
76
— акт о. 56, 293, 338
— участники о. 338—339,
346, 347, 354
— форма о. 346, 347, 348,
354 355
'— функции о. 340—343,
346, 347
орфография 451
отправитель (sender) 35, 36, 37
58, 59, 62, 63, 64, 70, 293, 338—
339
отрицательное согласование
146—150
официальная речь — см. речь
официальность 120
оценка 202, 211—213, 220—221
— «перфективная» о. 274,
286, 287, 288, 293, 295
Парадигматический подход 48
парадокс:
— кумулятивный п. ИЗ
— п. наблюдателя 121
паралингвистика 44, 51, 52
параметры социолингвистики —
см. социолингвистика
parole 88, 98, сл.
переключение (switching):
— п. кодов — см. код
— п. при деловых
контактах (transactional s.) 314,
317—318
— п. при личных
контактах (personal s.) 314, 316,
317—318
переменное правило 132, 137,
139, 141, 142, 143, 150
переход 201—202, 207, 217
performance 100
письмо 446
планирование 444
— социальное п. 444
— языковое п. 39, 441,
443—444, 445, 449, 467,
469
побудительная функция речи —»
см. функции речи
поведение 43, 45, 50
— внеязыковое п. 46
— гиперкорректное п. 327
«— когнитивное п. 44, 46,
50—51
— речевое п. 43, 44, 45, 46,
48, 55, 86, 183, 185, 190,
301, 302, 315, 318
— правила р. п. 63
— ролевое п. 187
— словесное п. 55, 337
— социальное п. 193, 320,
334
— структура п. 55
— теория п. 66, 86, 87
— типы п. 51
— формы п. 55
— экспрессивное п. 44, 51
— языковое п. 205, 320, 355
половая дифференциация 155
получатель (receiver) 36, 37,
58, 59, 62, 63, 64, 74, 97, 293,
338, 339
поэтическая функция речи —*
см. функции речи
правила речевого поведения —
см. поведение
«прагматическое значение» 48
прагматическая функция речи—
см. функции речи
престиж 190, 191, 255, 303, 317
престижная имитация 302, 303
престижная форма (prestige form;
151, 156, 323
481

приемлемость 461, 464
«применение» 38—40
психолингвистика 336
Разнообразие (вариантность)
230—233
референт 61
референционная функция речи
— см. функции речи
референция 62, 74, 285, 287
речевая маска 193
речевая практика 100, 102
речевое поведение — см.
поведение
речевой коллектив (speech
community) 100, 256—259, 302,
449—450
речевой репертуар (verbal
repertoire) 306—307
речевые навыки — см. навыки
речевые события (speech events)
258, 263 и сл. 293 (ср. также
акты речи)
речь 56, 86, 87—88, 176
— акты р. 57—58, 62, 71,
97, 258 (ср. также
речевые события)
— высокая р. 37
— женская р. 35, 36
— мужская р. 35, 36
— неофициальная р. 37, 38
— непринужденная
(casual) р. 60, 61, 124, 136, 191,
219, 259
— низкая р. 37
— официальная
(поп-casual) р. 37, 38, 60, 61, 124,
259, 448
•— спонтанная р. 111, 120,
161
— р. в социализации 77, 80,
86
— стратификация р. 192
— экономия р. 53, 55, 57, 75
*- этнография р. 45, 48, 50,
52—53, 54, 61, 66, 67, 90,
91, 97
— язык и р. — см. язык
риторическая функция (актов)
речи — см. функции речи
роли (функциональные) 187, 189
— атрибуты р. 386, 392, 394
— выделимость р. 189, 190,
195
— классы р. 384—385, 386
— набор p. (role-set) 385,
393
— социальные р. 383, 384,
385, 386 и сл.
Свободное варьирование — см.
варьирование
семантическая типология 45
синтагматический подход 48
синхронические исследования 37
ситуация 58, 61, 387, 388, 389
(ср. также обстановка)
— контекст с. 61, 187
сообщение (message) 56, 73,
74, 75
— форма с. 58, 59, 68, 74,
293
социальная цепочка (social
network) 312
социально обусловленные
варианты речи 343
социальный диалект — см.
диалект
социолингвистика 34, 35, 45, 96,
230, 336, 359, 398
— параметры (dimensions)
с. 34—40
социолингвистическая
переменная 150, 153
социолингвистические
исследования 96, 153, 158
социолингвистические методы
357—359
«социологическая лингвистика»
49
«стабильность» 456
стандартный язык — см. язык
стереотипы 160—161, 167, 325
стилевые сдвиги 119, 122, 129,
140, 152—153, 158
стилистическое варьирование —
см. варьирование
стиль 104, 120, 191, 448
— неофициальный с. 36
— официальный с. 36, 123,
151
стратификация:
— диалектная с. 117
— классовая с. 115
— «резкая» с. 155, 325
— социальная с. 115, 117,
151, 153, 191, 193, 225,
300, 321, 328—329
482

— стилистическая с. 115,
151, 153, 215, 216, 225
— тонкая с. 326
структура содержания 48
структурное заимствование 185
структурный анализ 54
субкод 104, 187—188, 195
субкультура 79, 90, 373
Тагмема 388
тема 58, 61, 97, 293, 339—340,
348, 354-355
тесты:
— т. на восприятие 125
— т. на исправление
ошибок 126
— т. на субъективную
реакцию 125—126
— т. на языковую
неуверенность 129
— т. «самооценки» 126
Узус 461—462
«управлемы» (regnones) 342
установка:
— у. на знание нормы 245
— у. на сообщение 75 *
— у. на языковую гордость
245
— у. на языковую
лояльность 244
— «перфективная» у. 259,
260, 264, 265
участники общения — см.
общение
Факторы (конститутивные)
актов речи 54, 57, 58 и сл., 72—
73
фатическое общение 73, 74, 259
форма сообщения — см.
сообщение
функции (актов) речи 54, 57,
64-65, 67,69,70, 71,75,79—
80, 88, 91
— директивная (конатив-
ная, прагматическая,
риторическая,
побудительная) ф. 66, 67, 78, 79, 82,
86, 456
— когнитивная
(содержательная) ф. 51, 86, 212
— контекстуальная
(ситуационная) ф. 67, 68, 70
— контактная ф. 67, 68
— метаязыковая ф. 67, 68,
71, 456
— поэтическая ф. 67, 68,
69, 74, 75, 76, 456
— референционная ф. 62,
66, 67, 68, 69, 70, 72, 76,
77, 78, 79, 82
— фатическая ф. 456
— экспрессивная (эмотив-
ная) ф. 52, 66, 67, 69, 70—
71, 72, 73, 76, 78—79, 82,
86, 455
функции общения — см. общение
Цепи отталкивания (push chains)
202
цепи притягивания (pull chains)
202
Экономия речи — см. речь
экспрессивная (эмотивная)
функция речи — см. функции речи
«эмический» анализ 53
этическая система 59
этнографическая семантика 47
этнографические исследования
357—358
этнография речи — см. речь
этнология 42, 86
эффективность 458—459, 460,
464
Язык 230, 235, 236, 241, 242
— я. и культура 86—87, 88,
89—90, 233, 234, 237,
238—239
— я. и общество 237
— я. и речь 88
— женский «я.» 64
— мужской «я.» 64
— национальный я. 39
— стандартный я. 65, 190,
196, 459
— социальная структура я,
158
— социология я. 90, 96
языковая доступность
(linguistic commonalty) 461
языковая компетенция 100, 102,
141
языковая лояльность (language
loyalty) 65, 190, 192, 196,
244
483

языковая неуверенность 330—
331
языковая переменная 202, 206,
223, 224, 225, 226. 334
языковая эволюция 200—201
языковое изменение 199, 202,
203, 204, 206, 228, 299, 466
языковое общество 186—-187,
199, 334 (ср. языковой
[речевой] коллектив)
языковое поведение — см.
поведение
— цели я. п. 455
языковое планирование - см.
планирование
языковое расстояние 188—189,
190, 195, 196
«языковой сдвиг» (language
shift) 317
языковой шаблон 81
языковые различия (diversity)
35, 60, 193, 196, 333
— обусловленность я. р. 35
языковые формы 383
языковые функции:
— объединяющая ф. 244,246
— разделяющая ф. 244, 246
— ф. престижа 244
— ф. системы отсчета
(frame of reference) 244—245

СОДЕРЖАНИЕ
H. С. Чемоданов. Проблемы социальной лингвистики в
современном языкознании 5
Уильям Брайт. Введение: параметры социолингвистики.
Перевод Т. М. Николаевой 34
Делл X. Xаймс. Этнография речи. Перевод Ю. Д. Апресяна и
Т. Н. Молошной 42
Уильям Лабов. Исследование языка в его социальном
контексте. Перевод Ю. Д. Апресяна 96
Джон Дж. Гамперц. Типы языковых обществ. Перевод
Ю.Д.Апресяна и Т. Н. Молошной 182
Уильям Лабов. О механизме языковых изменений. Перевод
Б. В. Подушевой 199
Делл X. Xаймс. Два типа лингвистической относительности.
Перевод Т. И. Молошной 229
Джон Дж. Гамперц. Об этнографическом аспекте языковых
изменений. Перевод В. П. Мурат 299
Уильям Лабов. Отражение социальных процессов в языковых
структурах. Перевод Ю. Д. Апресяна 320
С. М. Эрвин-Трипп. Язык. Тема. Слушатель. Анализ
взаимодействия. Перевод Т. М. Николаевой 336
Р. И. Mакдэвид мл. Диалектные и социальные различия в
городском обществе. Перевод Г. С. Щура , • • 363
485

Ф. К. Бок. Структура общества и структура языка. Перевод
Т. М. Николаевой 382
Джон Л. Фишер. Синтаксис и социальная структура: Трук и
Понапе. Перевод Г. С. Щура 397
Чарлз Фергюсон. Автономная детская речь в шести языках.
Перевод Т. Н. Молошной 422
Э. Xауген. Лингвистика и языковое планирование. Перевод
Т. М. Николаевой 441
Указатель имен. Составитель Н. В. Нарциссова 473
Краткий предметный указатель. Составитель Н. В. Нарциссова 479

НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ
Выпуск VII
Социолингвистика
Редактор Н. Беляева
Художественный редактор В. Пузанков
Технические редакторы Т. Юрова, Е. Ветрова
Подписано к печати 4.04.75.
Бумага 84ХЮ87з2, тип. № 1. 75/в бум. л.
Печ. л. 25,62. Уч.-изд. л. 27,28
Изд. № 12504. Цена 1 р. 96 к. Заказ 641. Тираж 7000
Издательство «Прогресс»
Государственного комитета
Совета Министров СССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли
Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 21
Отпечатано в ордена Трудового Красного Знамени
Ленинградской типографии № 2 имени Евгении Соколовой
Союзполиграфпрома при Государственном комитете
Совета Министров СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
198052, Ленинград, Л-52, Измайловский проспект, 29,
с матриц ордена Трудового Красного Знамени
Первой Образцовой типографии имени А. А. Жданова
Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета
Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговлиг Москва, М-54, Валовая, 28