Author: Филиппов М.М.  

Tags: философия   история философии   русская философия  

Year: 1904

Similar

Собраніе политическихъ сочиненій. Томъ 2. Русско-турецкая война и политическая свобода. Украйна, славянство и федерализмъ. Терроризмъ и свобода

Полное собраніе сочиненій В.Г. Бѣлинскаго. Томъ X

Энциклопедическій словарь. Томъ 28. Россія и С - Саварна. Издатели Брокгаузъ Ф.А., Ефронъ И.А

Энциклопедическій словарь. Томъ XXVIII. Россія и С-Саварна. Издатели Брокгаузъ Ф.А., Ефронъ И.А

Text 
                    
я ФИЛИППОВЪ.

).

гаДьБы
Русской
1<Ь

ФИЛОСОФІИ
(очерки).

Часть I и II.

Изданіе Н. ГЛАГОЛЕВА.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.


ІІІІІНІІИ
2024407643


ОГЛАВЛЕНІЕ.
ЧАСТЬ: ПЕРВАЯ.
: Глава ' I: Германскій идеализмъ на русской почвѣ,—Начало
русскаго идеализма..................................
»
II: Начало русской натурфилософіи.—Велланскій ;и
А. И. Галичъ
......................................
35
»
III: Московскія университетскія вліянія.^-Н. И. Даі видовъ............ ....................................................................
»
IV: Московскія университетскія вліянія.—М. Г. Павловъ .............. ....................................................
148
»
V: Московскія университетскія вліянія.—-Н. И.. На­
деждинъ и его отношенія къ В. Г. Бѣлинскому .

стр.

1

: 104
|

168

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Философскія убѣжденія В. Г. Бѣлинскаго.
Глава I. ...........................................................................................
200
»
II.................................................................................................
206
»
III. . ....................................... ......................
240
»
IV. ................................................................................................... 299


Судьбы русской

ФИЛОСОФІИ

(Очерки).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Германскій идеализмъ на русской почвѣ. Начало русскаго
идеализма.
Исторія философіи нерѣдко излагается такимъ образомъ, какъ
будто философы составляютъ особую человѣческую породу, живущую
отдѣльною жизнью и ничѣмъ не связанную съ простыми смертными.
Происхожденіе и смѣну философскихъ системъ изображаютъ, какъ
плодъ только личнаго творчества того или другого мыслителя или же
какъ продуктъ заимствованія и переработки чужихъ ученій. При та­
кой точкѣ зрѣнія, исторія философіи оказывается сводомъ разно­
образныхъ системъ, случайно появляющихся и такъ же случайно
исчезающихъ.
Такой узкій взглядъ на историческое развитіе философскихъ.
идей былъ, до извѣстной степени, устраненъ еще Гегелемъ и его
школой. Идея развитія, хотя и поставленная Гегелемъ крайне одно­
сторонне и приведенная къ чисто логической формулѣ, лишенной
реальнаго содержанія,—эта идея, во всякомъ случаѣ, должна была
содѣйствовать устраненію тѣхъ историческихъ пріемовъ, которые
черезчуръ отзывались схоластическимъ буквоѣдствомъ и состояли въ
простомъ перечисленіи разныхъ философскихъ школъ. Не удивительно,
что и въ нашей сравнительно бѣдной философской литературѣ пер­
выя попытки дать—вмѣсто перечня мнѣній ф и л о с о ф о в ъ—настоя') Первыя главы этой части „Судебъ“ были напечатаны въ „Русек.
Богатствѣ“ 1894 года.
«Судьбы русской философіи».

1


— 2 —
щую исторію философіи были сдѣланы гегельянцами. За однимъ
изъ нихъ, извѣстнымъ составителемъ Философскаго Лексикона (Кіевъ,
1857—1873 гг., 4 тома) Гогоцкимъ слѣдуетъ признать ту заслугу,
что онъ одинъ изъ первыхъ далъ возможность русскимъ читателямъ
ознакомиться съ исторіей философіи въ связи съ болѣе широкимъ
понятіемъ—исторіи мысли. Въ одномъ изъ позднѣйшихъ трудовъ
Гогоцкаго
видна еще болѣе рѣшительная попытка отдѣлаться отъ
формализма и связать исторію философіи съ исторіей науки, лите­
ратуры и искусства, оплодотворивъ ее идеей развитія, которую
Гогоцкій понимаетъ въ гегелевскомъ смыслѣ, т. е. какъ саморазвитіе
духовнаго начала. Размышляя съ этой точки зрѣнія о судьбахъ рус­
ской философіи, литературы и искусства, Гогоцкій проводитъ любо­
пытныя параллели, наир., сопоставляетъ схоластическій формализмъ
съ ложными понятіями о средствахъ и цѣляхъ художественнаго
творчества, господство ходульныхъ риторикъ и піитикъ и безсмы­
сленныхъ логикъ—съ поэзіей Третьяковскаго и Хераскова и затѣмъ
говоритъ: „Лучшимъ примѣромъ важности жизненныхъ философскихъ
началъ для литературной критики можетъ быть въ русской литера­
турѣ художественная творящая критика Бѣлинскаго; она вся пропи­
тана совершенно новыми началами эстетики, созданной философіей
XIX вѣка, что извѣстно каждому, знающему великолѣпную по своему
времени эстетику Гегеля. Но подобная критика была рѣшительно
невозможна во время Карамзина и Мерзлякова, когда у насъ въ
литературѣ были еще остатки XVIII вѣка. Даже критика и мысли
объ искусствѣ Надеждина ясно обнаруживаютъ уже новое направле­
ніе философіи“.
Контрастъ между философской критикой сороковыхъ годовъ XIX
вѣка п тѣми слабыми критическими попытками, какія мы находимъ
въ нашей литературѣ въ началѣ того-же столѣтія, дѣйствительно,
огроменъ и указываетъ на значительность умственнаго переворота,
испытаннаго за это время русскимъ обществомъ, переворота, по глу­
бинѣ превосходящаго тотъ, который произошелъ въ теченіи царство­
ванія Петра I.
Эпоха, послѣдовавшая за наполеоновскими войнами, характеризуется умственнымъ броженіемъ,’ которое только внѣшнимъ образомъ
выразилось въ декабрьскихъ событіяхъ, но, въ сущности, заходило
2) Гогоцкій. Философія XVII и XVIII в. въ сравненіи съ философіею
XIX в. 3 выпуска. Кіевъ. 1878—1884 гг.


—■ 3 —
гораздо болѣе глубоко. Здѣсь слѣдуетъ искать истинные корни того
философскаго движенія, которое завершилось у насъ подъ вліяніемъ
германской идеалистической философіи. Нельзя назвать случайностью,
что на нашихъ дѣятелей тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ сильнѣе
всего повліялъ германскій абсолютный идеализмъ, повидимому, дальше
всего отстоявшій отъ русской дѣйствительности. Чтобы понять при­
чину могущественнаго вліянія на тогдашніе русскіе умы этой абстракт­
ной германской философіи, нельзя ограничиться одними поверхност­
ными замѣчаніями, вродѣ того, что географическое сосѣдство Герма­
ніи и доступность нѣмецкихъ учителей содѣйствовали распростране­
нію нѣмецкаго вліянія. Мы видимъ, что въ XVIII вѣкѣ сравнитель­
ная отдаленность Франціи не препятствовала побѣдоносному вторже­
нію къ намъ идей энциклопедпстовъ,—дошедшихъ къ намъ частью
непосредственно, частью черезъ посредство офранцуженной нѣмецкой
аристократіи. Даже англійскіе философы были достаточно извѣстны
у насъ въ концѣ XVIII и началѣ XIX вѣка, и тѣмъ не менѣе
вліяніе ихъ, какъ и французскихъ энциклопедистовъ, не устояло
противъ могущественныхъ идеалистическихъ теченій, занесенныхъ
къ намъ изъ аудиторій Шеллинга и Гегеля. Конечно, этотъ фактъ
требуетъ объясненія. Объяснять его превосходствомъ германскаго
идеализма надъ современными французскими и англійскими системами
трудно г); о сравнительной удобопонятности германскихъ системъ
не можетъ быть и рѣчи. Необходимо искать болѣе глубокихъ при­
чинъ такого поразительнаго успѣха повидимому чуждой иамъ фило­
софіи,—и найти ихъ не трудно, присмотрѣвшись ближе къ состоянію
русскаго общества въ концѣ александровской и въ началѣ николаев­
ской эпохи.
Въ теченіи всего XVIII столѣтія, литература, а съ нею и зача­
точная русская философія, за весьма рѣдкими исключеніями, была/
тепличнымъ растеніемъ, пользовавшимся щедротами и покровитель­
ствомъ меценатовъ. Торжественныя оды, отъ ломоносовскихъ до
мерзляковскихъ, и невинныя сатиры одинаково служили цѣлямъ
просвѣщенныхъ правительствъ того времени. До извѣстной степени,
все это было даже необходимо, и многія изъ высокопарныхъ одъ,
*) Достаточно напомнить, что въ концѣ ХѴШ и началѣ XIX вѣка
■философія Канта (безъ сомнѣнія, стоявшая значительно выше всѣхъ со­
временныхъ съ нею системъ) не произвела на русское мыслящее обще­
ство почти никакого впечатлѣнія, а когда ею стали интересоваться, она
у насъ была быстро вытѣснена системою Шеллинга.


— 4 —

особенно у Ломоносова, проникнуты искренностью. Просвѣтитель­
ный деспотизмъ Петра I былъ школой, изъ которой вышли всѣ
лучшіе люди XVIII столѣтія. Малѣйшій протестъ, хотя бы съ тѣми
же просвѣтительными цѣлями, которыми задавалось правительство,
подавлялся. Оставивъ въ сторонѣ эпоху первыхъ преемниковъ Петра,
когда наступило владычество временщиковъ, и обращаясь къ просвѣ­
щеннѣйшей эпохѣ Екатерины, достаточно напомнить объ участи
Новикова и Радищева. Первыя попытки общественнаго самосознанія,
проявившіяся въ ихъ дѣятельности, обошлись слишкомъ дорого.
Разсуждать дозволялось, но не иначе, какъ на основаніи устава
благочинія.
Наполеоновская война 1812 года, на минуту сплотившая всѣ
слои русскаго общества, въ тоже время содѣйствовала значитель­
ному подъему національнаго духа, граничившему съ шовинизмомъ.
Національная вражда къ французамъ соединилась съ враждою къ
революціоннымъ и атеистическимъ началамъ, причемъ не было
принято во вниманіе, что самъ Наполеонъ явился отрицаніемъ
этихъ началъ. Еще за нѣсколько лѣтъ до войны 1812 года рус­
скіе журналы хвалили Бонапарта, даже видѣли въ немъ чуть ли
не естественнаго друга Россіи. Послѣ войны одержали верхъ идеи
Шишкова и Ростопчина, причемъ не мѣшаетъ замѣтить, что послѣд­
ній, несмотря на свои выходки противъ французовъ, былъ усерднымъ
почитателемъ аббата Николя и другихъ французскихъ іезуитовъ.
Началось повальное обличеніе французскаго вольнодумства. Еще
недавно господствовавшая французская философія стала подозритель­
ною, и вольтерьянецъ сталъ почти синонимомъ революціонера.
Въ 1813 году Шишковъ писалъ, обличая своихъ прежнихъ литера­
турныхъ противниковъ: „Упрекали меня, что я хочу ниспровергнуть
просвѣщеніе и всѣхъ обратить въ невѣжество. Тогда они могли такъ
вопіять, надѣясь на великое число зараженныхъ симъ духомъ, но
теперь я бы ткнулъ ихъ носомъ въ пепелъ Москвы и громко имъ
сказалъ: вотъ чего вы хотѣли! Богъ не наказалъ насъ, но послалъ
милость свою къ намъ, ежели сожженные города наши сдѣлаютъ
насъ русскими“. Націонализмъ въ самой узкой его формѣ былъ
однимъ изъ первыхъ послѣдствій войны.
Но рядомъ съ этимъ явились и совершенно противоположныя
теченія. Если даже такая война, какъ семилѣтняя, значительно спо­
собствовала умственному движенію въ русскомъ обществѣ (см. объ
этомъ хотя бы въ „Запискахъ“ Болотова), то наполеоновскія войны


о --и послѣдовавшая за ними эпоха европейскихъ конгрессовъ должны
были еще въ гораздо большей мѣрѣ содѣйствовать сближенію на­
рождавшагося русскаго свободомыслія съ европейскими либеральными
движеніями.
Россія играла блестящую и завидную роль освободительницы всей
Европы отъ наполеоновскаго ига. Самъ императоръ Александръ, хотя
и въ то время не чуждавшійся Аракчеева, былъ представителемъ
оффиціальнаго русскаго либерализма, приглашалъ въ Россію Штейна
и писалъ о спасеніи Европы отъ варварства и рабства. Въ Германіи,
еще болѣе чѣмъ въ Россіи, борьба съ Наполеономъ имѣла характеръ
борьбы за національное существованіе и возбудила къ жизни всѣ
демократическіе элементы. То была эпоха, когда философъ Фихте,
оставивъ каѳедру, повелъ студентовъ сражаться съ французскими
завоевателями.
Вражда съ французами и ненависть къ ихъ философскимъ и по­
литическимъ началамъ, въ связи съ сближеніемъ съ нѣмцами, на
первый разъ привела русскія оффиціальныя теченія къ умѣренному
либерализму.
Въ своей извѣстной варшавской рѣчи Александръ I заявилъ, что
дастъ всѣмъ подвластнымъ ему народамъ свободный, т. е. предста­
вительный образъ правленія. Но реакція, сказавшаяся въ обществѣ,
не могла не повліять и на правительственныя сферы. Въ 1813 году
Уваровъ жаловался Штейну на окружавшее его ретроградство. „Смѣ­
шеніе понятій“, пишетъ онъ: „достигло послѣдней крайности. Одни
хотятъ просвѣщенія безъ опасностей, т. е. огня, который не жжетъ.
Другіе—и это большая часть—сваливаютъ въ одинъ мѣшокъ Напо­
леона и Монтескье, французскія арміи и французскія книги... У
всѣхъ на языкѣ слова: религія въ опасности, нарушеніе нравствен­
ности, приверженецъ иноземныхъ идей, иллюминатъ, философъ,
франкъ-масонъ“. Впрочемъ, и среди масоновъ были обскуранты и
лицемѣры. Таковъ крѣпостникъ Поздѣевъ, тиранившій своихъ крестьянъ
и написавшій записку объ университетахъ, адресованную Разумов­
скому *); таковы и многіе масоны, засѣдавшіе въ Библейскомъ Обще­
ствѣ, которое впослѣдствіи, несмотря на свое ханжество, оказалось
О Этого Поздѣева графъ Толстой совершенно напрасно идеализиро­
валъ подъ именемъ Баздѣева въ „Войнѣ и Мирѣ“. Документы, характе­
ризующіе Поздѣева въ настоящемъ свѣтѣ, были напечатаны въ Р. Архивѣ
и Р. Старинѣ.


— 6 —

въ свою очередь подозрительнымъ и было стерто съ лица земли
Аракчеевымъ и Фотіемъ.
Не прошло трехъ лѣтъ со времени вѣнскаго конгресса, какъ сла­
быя либеральныя начала, проявлявшіяся въ первые годы царствованія
Александра I, стали понемногу забываться, и чѣмъ дальше, тѣмъ
лучше открывался просторъ для реакціи. Но въ русскомъ обществѣ
того времени уже накопилось достаточное число элементовъ, способ­
ныхъ отнестись критически къ окружающей дѣйствительности.
Здѣсь не мѣсто излагать исторію тѣхъ союзовъ, которые обра­
зовались по образцу нѣмецкихъ союзовъ добродѣтели. Достаточно
замѣтить, что отвлеченныя начала, положенныя въ основаніе уста­
вовъ и дѣйствій этихъ союзовъ, были прямо заимствованы у нѣм­
цевъ и только приспособлены къ русской жизни. То были нача­
ла свободы и уваженія правъ человѣческой личности, какъ они вы­
лились въ германской философіи изъ ученій Канта и Фихте и
выразились въ извѣстномъ трактатѣ Вильгельма Гумбольдта. Далекія
отъ французскихъ революціонныхъ теорій, идеи большинствах) тогдаш­
нихъ свободомыслящихъ людей были проникнуты германскими либе­
ральными началами, а отчасти далее тѣми національными тео­
ріями, которыя были провозглашены въ Германіи подъ впечатлѣніемъ
наполеоновскихъ войнъ (напр., въ извѣстныхъ рѣчахъ Фихте). Въ
тогдашнемъ броженіи мысли слѣдуетъ видѣть даже первыя попытки
устроить славянскую федерацію и притомъ на почвѣ болѣе широкой,
чѣмъ та, которая была позднѣе принята славянофилами, такъ какъ
къ участію въ этой федераціи привлекались и поляки, независимо
отъ ихъ вѣроисповѣданія.
Оставляя въ сторонѣ всѣхъ, кто такъ или иначе стремился къ
радикальнымъ реформамъ, нельзя не видѣть, что порядки, водворив­
шіеся въ Россіи въ концѣ царствованія Александра I, не могли не
вызвать оппозиціи даже среди людей весьма умѣренныхъ. Примѣромъ
можетъ служить извѣстный основатель Харьковскаго университета
В. Н. Каразинъ съ его запиской на имя императора, за которую
авторъ былъ посаженъ въ Шлиссельбургскую крѣпость и затѣмъ
сосланъ въ свое имѣніе. „Не только всѣ состоянія народа“, пишетъ
онъ въ этомъ документѣ: „но всѣ вѣроисповѣданія какъ будто нарочно
оскорбляются“. Каразинъ заявляетъ, что „не самовластныя мѣры, не
9 Исключеніе представляли Пестель и нѣкоторые изъ близкихъ къ
нему декабристовъ. Большинство не шло дальше мечтаній объ умѣрен­
ной конституціи и освобожденіи крестьянъ.


— 7 —

подслащенныя слова, не тонкости французской полиціи тутъ потребны“.
О цензурныхъ порядкахъ того времени, о дѣятельности Магницкаго
и Фотія написано столько, что здѣсь не стоитъ повторять этого. До­
статочно напомнить, что перемѣна политики иногда приводила къ
удивительнымъ противорѣчіямъ, колебавшимъ авторитетъ и прави­
тельства. Такъ втеченіе 1811—1817 годовъ, при сравнительномъ либе­
ральничаніи, Главное правленіе училищъ издало „Курсъ философіи
для гимназій Россійской имперіи“ второстепеннаго кантіанца Якоби.
Въ концѣ царствованія Александра, комитетъ при томъ же правленіи
призналъ, что изданные самимъ правительствомъ учебники содержатъ
„безобразное умозрѣніе и безплодныя сочиненія“. Въ какое положеніе
попали тогдашніе русскіе философы, видно изъ того, что преслову­
тый петербургскій попечитель Руничъ обвинялъ сплошь всѣхъ профес­
соровъ философіи въ безбожіи и потрясеніи основъ. Этому обвиненію
подвергся авторъ „Естественнаго права“ проф. Куницынъ. Та же
участь постигла автора книги: „Исторія философскихъ системъ по
иностраннымъ руководствамъ составленная“, А. И. Галича; еще
раньше (1817 г.) былъ внезапно высланъ изъ Харькова ученикъ
Фихте, проф. Шадъ, приглашенный самимъ правительствомъ изъ Іены
въ 1804 году. Такимъ образомъ не только якобинство, но и самая
умѣренная германская философія внезапно очутилась въ положеніи
оппозиціоннаго и гонимаго элемента. Это еще въ большей мѣрѣ должно
было упрочить ея популярность во всѣхъ мыслящихъ кружкахъ
общества.
Нисколько не измѣнилось положеніе русской литературы и вообще
всѣхъ проявленій русской мысли въ николаевскую эпоху.
Правда, не разъ являлись и часто еще будутъ являться попытки
оправдать это время и изобразить его въ подкрашенномъ видѣ. Обиль­
ный матеріалъ для такого предпріятія доставляютъ записки Смир­
новой, изъ которыхъ можно узнать, какъ живо интересовались тогдаш­
нія придворныя сферы состояніемъ русской и иностранной литера­
туры, какъ доступенъ былъ императоръ Николай въ своемъ домаш­
немъ кругу, какъ любезенъ съ лично ему извѣстными писателямиаристократами и т. п. Но въ данномъ случаѣ рѣчь идетъ вовсе не
о личности Николая Павловича (въ которой крайне крутой характеръ
соединялся съ рыцарствомъ и джентльменствомъ), но объ его эпохѣ;
можно считать симпатичнымъ вер, что угодно, только не тогдашнюю
опеку надъ литературой и просвѣщеніемъ.
Развитіе всякой мысли, а тѣмъ болѣе мысли философской, тре-


— 8 —
бующей полнѣйшей независимости отъ какого бы то ни было при­
нудительнаго авторитета, было совершенно невозможно при тѣхъ
полицейски-цензурныхъ условіяхъ, которыя тяготѣли надъ русскою
жизнью впродолженіи второй четверти девятнадцатаго столѣтія и,
особенно, послѣ европейскихъ событій 1848 года. Въ самомъ началѣ
этой эпохи было прекращено существованіе даже невиннѣйшаго изъ
обществъ, именно Библейскаго, пользовавшагося покровительствомъ
Александра I, баронессы Крюденёръ и окружавшихъ ее придворныхъ
ханжей. Это Библейское общество, переводившее евангеліе и библію
для остяковъ и вогуловъ, вдругъ оказалось на дурномъ счету, един­
ственно на томъ основаніи, что нѣкоторые изъ декабристовъ, искусно
сопоставляя библейскіе тексты, проводили пуританскіе взгляды на
монархическій образъ правленія. Въ 1826 году былъ изданъ указъ,
прекратившій дѣятельность Библ, общества, несмотря на то, что
еще раньше оно было поставлено въ прямую зависимость отъ петер­
бургскаго митрополита и синода и очевидно не могло считаться
вреднымъ.
Цензурныя условія николаевской эпохи настолько общеизвѣстны,
что о нихъ распространяться нечего; но все таки не мѣшаетъ при­
вести нѣкоторые характерные случаи. Таковъ, напр. эпизодъ, съ А. Т.
Аксаковымъ, который самъ былъ тогда цензоромъ и написалъ до­
вольно невинную шутку о нѣкоемъ министрѣ, въ чемъ усмотрѣли
вредное посягательство на авторитетъ правительства; пропустившій
эту шутку цензоръ попалъ за недосмотръ на гауптвахту—мѣсто за­
ключенія, игравшее не маловажную роль въ тогдашнихъ литератур­
ныхъ событіяхъ. Даже Булгаринъ и Гречъ не избѣжали общей участи
и за полемику, веденную ими изъ-за „Юрія Милославскаго“, конечно,
въ казенно-патріотическомъ духѣ, были посажены подъ арестъ заодно
со своими противниками, согласно правилу, что избытокъ усердія
такъ же вреденъ, какъ и недостатокъ онаго.
При такой свободѣ мысли и печати, легко догадаться, какое со­
держаніе могла имѣть тогдашняя оффиціально одобренная философія.
Какъ разъ въ серединѣ николаевской эпохи была сдѣлана любопыт­
ная попытка написать исторію русской философіи. Въ 1840 г. поя­
вилось въ Казани обширное сочиненіе архимандрита Гавріила по
исторіи философіи, въ шести томахъ: послѣдній томъ весь посвященъ
Россіи. Трудно предъявлять къ автору какія либо критическія тре­
бованія нашего времени. Справедливость требуетъ сказать, что въ
его трудѣ есть не мало полезныхъ библіографическихъ указаній,


— 9 —
которыми воспользовались многіе позднѣйшіе писатели. Но какъ разъ
эта первая исторія русской философіи ’) служитъ наилучшимъ дока­
зательствомъ крайней скудости того, какъ тогда говорили, „философи­
ческаго“ мышленія, которое было оффиціально покровительствуемо
на каѳедрѣ и въ печати. Въ крайне рѣдкихъ случаяхъ ученый архи­
мандритъ дозволяетъ себѣ робкія похвалы неоффиціальнымъ фило­
софскимъ направленіямъ, но всякій разъ съ существенными оговор­
ками, порою производящими странное впечатлѣніе. Такъ напримѣръ,
по поводу составленнаго Ѳ. Надежинымъ по Рейнгольду „Очерка
исторіи философіи“ (С.-Петербургъ, 1837 г.) архимандритъ Гавріилъ
замѣчаетъ: „Выбросимъ отраву Канта изъ учебника Теннеманова и
русская книга Надежина окажется лучшей и полнѣйшей, нежели
нѣмецкая. Но многимъ нравится отрава“. Выходитъ, такимъ образомъ,
что самъ по себѣ Надежинъ (котораго не надо смѣшивать съ извѣст­
нымъ Надеждинымъ) лучше Теннемана, но благодаря „отравѣ“, т. е.
„вредному“ ученію Канта, Теннеманъ все-таки превосходитъ На­
дежина!..
Наилучшимъ представителемъ оффиціальной философіи николаев­
скаго времени является пересаженный на русскую почву нѣмецъ
Александръ Андреевичъ Фишеръ, о которомъ можно привести слѣ­
дующую замѣтку г. Я. Н. Колубовскаго.
„Фишеръ, по окончаніи вѣнскаго университета, пріѣхалъ въ Россію
учителемъ въ одномъ аристократическомъ семействѣ... Съ 1832 г. былъ
профессоромъ философіи въ петербургскомъ университетѣ, считалъ себя
кантіанцемъ. Основаніями философіи должны быть (по его ученію): свя­
щенное уваженіе къ религіи, непоколебимая вѣрность монарху и безу­
словное повиновеніе существующимъ законамъ. Нечего мечтать о какихъ
то призрачныхъ правахъ, выдуманныхъ невѣждами ХѴШ в.,—мудрость
правительства и безъ того понимаетъ свое время и умѣетъ угадать суще­
ственныя потребности. Философія—наука о безусловномъ, система закон­
ченнаго знанія, повтореніе божественныхъ мыслей о сотвореніи, сохране­
ніи и управленіи міра. Истина—одна, и какимъ бы путемъ она ни откры­
валась нашему сознанію, естественнымъ или сверхъестественнымъ,—источ­
никъ ея въ Богѣе 2).

Къ умствованіямъ этого Фишера придется еще возвратиться впо’) Она явилась за десять лѣтъ до англійскаго сочиненія, въ которомъ,
между прочимъ, былъ данъ весьма краткій очеркъ русской философской
мысли ХѴШ и начала XIX вѣка. R. Blakey, History of the philosophy of
Mind, vol IV. London 1850, pp. 486 -489.
2) Ибервегъ-Гейнце, Ист. нов. филос. Прибавленіе: Философія у рус­
скихъ, стр, 538. (1-е изд.).


— 10 —

слѣдствіи, когда будетъ дана общая характеристика тогдашняго оф­
фиціальнаго преподаванія философіи. Приведенной краткой характе; ристики достаточно, чтобы увидѣть, что никакъ не здѣсь слѣдуетъ
искать начала самостоятельной русской философской мысли.
Первый толчокъ русской философіи былъ данъ серьезнымъ усвое­
ніемъ тогдашнихъ германскихъ системъ, главнымъ образомъ—ученій
Шеллинга и Гегеля. Менѣе значительное, но все таки замѣтное влія­
ніе оказалъ Фихте; что касается французскихъ энциклопедистовъ,
вліяніе ихъ не прекращалось со временъ Екатерины II и сверхъ
того могло дѣйствовать и косвеннымъ образомъ, черезъ посредство
' той же германской философіи, во многомъ обязанной своимъ разви­
тіемъ Франціи.
Англійскій эмпиризмъ въ тѣ времена имѣлъ для насъ еще не­
большое значеніе, несмотря на то, что англійская литература была
въ модѣ. Можно, впрочемъ, замѣтить, что путь для англійской фило/ Софіи былъ уже проложенъ къ намъ, прежде всего—изученіемъ
драматическихъ произведеній Шекспира, пользовавшихся позднѣе
огромнымъ успѣхомъ и оказавшихъ замѣтное вліяніе на реальное
направленіе поэзіи Пушкина и впослѣдствіи критики Бѣлинскаго.
Прежде всего, необходимо, однако, выдѣлить вліяніе германскаго
идеализма временъ Шеллинга и Гегеля, какъ перевѣшивающее по
своему значенію всѣ остальные факторы. Дѣйствіе, оказанное герман­
ской философіей на русскую мысль, не ограничилось чисто книжнымъ,
сухимъ вліяніемъ.
Присматриваясь ближе къ воспитанію тогдашней русской моло­
дежи, легко понять причины обаянія, которымъ такъ долго пользо­
валась у насъ германская идеалистическая философія. Будущіе сла­
вянофилы, подобно будущимъ западникамъ, были въ двадцатыхъ
годахъ нашего столѣтія восторженными юношами, воспитанными на
иностранной литературѣ и на чтеніи русскихъ писателей, усвоившихъ,
подобно Карамзину и Жуковскому, западный сентиментализмъ. Все
это смѣшивалось съ благочестивыми преданіями ..русской старины и
патріархальными помѣщичьими нравами. Примѣромъ можетъ служить
И. В. Кирѣевскій. Подобно большинству первыхъ славянофиловъ,
Кирѣевскій происходилъ изъ стариннаго дворянскаго рода и былъ
окруженъ разнообразными старорусскими и новомоднѣйшими запад­
ными вліяніями. Въ с. Голбинѣ, гдѣ Кирѣевскій жилъ безвыѣздно
до пятнадцатилѣтняго возраста, находилась чудотворная икона, при­
влекавшая тысячи народа. Нравы здѣсь господствовали чисто русскіе.


— 11 —

но въ то же время отецъ Кирѣевскаго зналъ пять языковъ, слѣдилъ
за европейской наукой, занимался физикой, химіей, медициной.
Воспитаніе Кирѣевскаго находилось подъ сильнымъ вліяніемъ род­
ственника его матери, поэта Жуковскаго, который уже по роду своей
литературной дѣятельности былъ тѣсно связанъ съ Западомъ. О вос­
питаніи, данномъ мальчику, можно судить по тому, что десяти лѣтъ
онъ, по увѣренію нѣсколько наивнаго біографа, „былъ знакомъ съ
русской и французской литературой“, а двѣнадцати лѣтъ осилилъ
нѣмецкій языкъ и, вѣроятно, также нѣмецкую литературу. Раньше
пятнадцатилѣтняго возраста Кирѣевскій ознакомился съ англійскою
и французскою философіей въ лицѣ Локка и Гельвеція. Но Гель­
вецій. по словамъ того же біографа, „не оставилъ вреднаго впеча­
тлѣнія на его душѣ“.
Въ этомъ случаѣ гораздо любопытнѣе мнѣніе самого И. В. Ки­
рѣевскаго. Въ 1830 году какъ-то зашелъ разговоръ между нимъ и
А. II. Кошелевымъ. Послѣдній рѣзко осуждалъ матеріализмъ Гель­
веція, но Кирѣевскій сказалъ на это: „Я и самъ былъ бы такого
мнѣнія, если бы прочелъ его теперь, но лѣтъ десять назадъ онъ
произвелъ на меня совсѣмъ другое дѣйствіе. Признаюсь тебѣ, что
тогда онъ казался мнѣ не только отчетливымъ, яснымъ, простонарод­
нымъ, убѣдительнымъ, но даже нравственнымъ, несмотря на пропо­
вѣданіе эгоизма. Эгоизмъ этотъ казался мнѣ неточнымъ словомъ, по­
тому что подъ нимъ могли подразумѣваться и патріотизмъ, и любовь
къ человѣку, и вѣра въ его добродѣтель. Къ тому же мысль, что
добродѣтель для насъ не только долгъ, но и счастіе, казалось мнѣ
отмѣнно убѣдительною въ пользу Гельвеція“.
Вообще та среда, въ которой вращался Кирѣевскій, была про­
питана германскими философскими началами. Отчимъ Кирѣевскаго
Елагинъ самъ много занимался философіею. Первоначально Елагинъ
былъ усерднымъ почитателемъ Канта. Онъ привезъ съ собою изъ
заграничныхъ походовъ „Критику чистаго разума“ и увлекался ею
до 1819 года, когда, черезъ посредство Велланскаго, познакомился
съ сочиненіями Шеллинга. Мистическое, но сравнительно популяр­
ное ученіе этого философа было гораздо больше по плечу тогда­
шнему русскому образованному помѣщику, чѣмъ трезвая, но не лег­
ко усваиваемая философія Канта. Отчимъ Кирѣевскаго вскорѣ сталъ
ревностнымъ шеллингіанцемъ и, сидя въ деревнѣ, переводилъ знаме­
нитыя письма Шеллинга о догматизмѣ и критицизмѣ. Литературныя


— 12 —

бесѣды въ домѣ Елагиныхъ смѣнились философскими разговорами,
и, когда вся семья переселилась въ Москву, молодой Кирѣевскій
явился въ кругу сверстниковъ однимъ изъ лучшихъ знатоковъ гер­
манской философіи. Впрочемъ и другіе юноши обладали достаточ­
нымъ запасомъ свѣдѣній по этому предмету. Кружокъ, въ кото­
ромъ вращался въ Москвѣ И. В. Кирѣевскій, состоялъ изъ такъ на­
зываемыхъ „архивныхъ юношей“, т. е. молодыхъ людей, служив­
шихъ въ Главномъ Архивѣ Иностранной Коллегіи; въ числѣ ихъ
были Веневитиновъ, Шевыревъ и Соболевскій; позднѣе къ тому же
кружку примкнули питомцы Московскаго университета Максимовичъ,
Погодинъ и другіе. На вечерахъ у Елагиныхъ часто появлялись также
Баратынскій, Языковъ, Дельвигъ и Хомяковъ.
Весь этотъ кружокъ находился подъ сильнымъ вліяніемъ нѣмец­
кой философіи и литературы. О настроеніи нѣкоторыхъ членовъ
кружка можно судить но признаніямъ одного изъ самыхъ наивныхъ
между ними—М. П. Погодина.
Какъ разъ въ это время разыгрывался послѣдній актъ трагедіи
14 декабря. Большинство членовъ кружка, въ которомъ вращались
Погодинъ и Кирѣевскій, далеко не принадлежали къ числу людей
крайняго образа мыслей. Погодинъ осуждалъ даже ту степень глас­
ности, которая была допущена правительствомъ при обнародованіи
донесенія слѣдственной коммиссіи. По его мнѣнію, этотъ документъ
„бросалъ сѣмя революціи во мнѣнія народа“. Чувствами и мыслями
своими по этому поводу онъ дѣлился и съ Веневитиновымъ. Еще
рѣзче отзывы о декабристахъ со стороны братьевъ Хомяковыхъ. Одинъ
изъ нихъ, Ѳедоръ Степановичъ, писалъ извѣстному Алексѣю Хомя­
кову, бывшему тогда въ Парижѣ, о 14 декабря: „Какіе безумцы!
Они не знаютъ ни отечества своего, ни духа народнаго“. Въ то
время, какъ многіе изъ декабристовъ поставили самымъ рѣшительнымъ
образомъ вопросъ объ освобожденіи крестьянъ, въ кружкѣ Кирѣевскаго
и Погодина мысль о подобной реформѣ считалась еще утопіей. Такъ
Погодинъ въ 1826 году писалъ, что крестьяне „до тѣхъ поръ не
станутъ людьми, пока не приневолятъ ихъ къ тому. Войдите въ ихъ
хижины, распорядите ихъ бытъ, научите ихъ работѣ и вы увидите,
что будетъ изъ сихъ вандаловъ... Удивителенъ русскій народъ, но
удивителенъ только еще въ возможности. Въ дѣйствительности, онъ
низокъ, ужасенъ и скотенъ“. Такое мнѣніе о русскомъ народѣ не
препятствовало Погодину сочувствовать нѣкоторымъ политическимъ


— 13 —

идеаламъ декабристовъ. Онъ размышлялъ даже о „представительномъ
образѣ правленія“ и писалъ, что „къ новой перемѣнѣ шагъ сдѣланъ
14 декабря“ *). Такіе идеалы были у Погодина и другихъ членовъ
кружка навѣяны отчасти чтеніемъ французскихъ писателей (Погодинъ
въ цитируемомъ мѣстѣ прямо ссылается на г-жу Сталь), частью же
знакомствомъ съ германской философіей и поэзіей, особенно съ Шил­
леромъ, который въ стихахъ и въ прозѣ популяризировалъ философію
Канта. До чего доходило увлеченіе Шиллеромъ, показываютъ слова
того же Погодина, который жаждалъ посѣтить Германію, между
прочимъ, съ цѣлью увидѣть могилу Шиллера, читалъ съ увлеченіемъ
его письма и писалъ по этому поводу. „Какія сѣмена положилъ для
новой философіи этотъ человѣкъ!.. У Шиллера я нашелъ свои мысли...
Читалъ его біографію и воспламенялся“. Воспламененіе это, однако,
не доходило до глубокаго пониманія идеи свободы, господствующей
во всей поэзіи Шиллера.
Изъ философовъ болѣе всего вліялъ на московскій кружокъ,
какъ уже было замѣчено, Шеллингъ. Еще въ 1821 году профессоръ
Павловъ, по возвращеніи изъ заграницы, читалъ въ универси­
тетѣ лекціи о природѣ, имѣвшія огромный успѣхъ не только среди
студентовъ, но и во всемъ московскомъ обществѣ и возбудившія
всеобщій интересъ къ германской философіи. Однимъ изъ первыхъ
поборниковъ философіи Шеллинга явился кн. В. Ѳ. Одоевскій, со­
бравшій у себя кружокъ молодыхъ литераторовъ и затѣявшій въ
1824 году изданіе литературно-философскаго журнала „Мнемозина“,
гдѣ проф. М. Г. Павловъ помѣстилъ статью о способахъ изслѣдованія при­
роды. Ревностнымъ шеллингіанцемъ былъ также Веневитиновъ, рож­
денный, по выраженію И. В. Кирѣевскаго, „для философіи еще
больше, чѣмъ для поэзіи“. Въ концѣ 1826 г. прибылъ въ Москву
Пушкинъ, который близко сошелся съ Веневитиновымъ и Погоди­
нымъ и вмѣстѣ съ ними затѣялъ „Московскій Вѣстникъ“, выходив­
шій подъ редакціей Погодина. Редакторъ отвелъ довольно много
мѣста статьямъ философскаго содержанія. Не мѣшаетъ замѣтить, что
Пушкинъ, какъ разъ въ то время читавшій въ Москвѣ своего Бориса
Годунова и вступившій на путь рѣшительнаго реализма, не могъ со­
чувствовать направленію господствовавшей тогда германской фило­
софіи и нѣсколько иронизировалъ надъ „архивными юношами“, го­
воря: „они одарены убійственною памятью, все знаютъ и все чи’) Жизнь и труды Погодина, II. Барсукова Ч. II, 18.


14 —

тали“. Однажды Погодинъ зашелъ къ Пушкину и потомъ записалъ
въ своемъ Дневникѣ: „Пушкинъ декламировалъ противъ философіи,
а я не могъ возражать дѣльно и больше молчалъ, хотя очень увѣ­
ренъ въ нелѣпости того, что онъ говорилъ“. Любопытно письмо, по­
лученное Погодинымъ отъ Туманскаго относительно впечатлѣнія,
произведеннаго Московскимъ Вѣстникомъ „на мыслящихъ людей
Одессы“.
„Долгое время еще будутъ непонятны въ Россіи и несообразны съ
нашимъ духомъ чрезвычайно отвлеченныя умствованія новыхъ нѣмецкихъ
философовъ. Состояніе русскаго общества не таково, чтобы членамъ онаго
можно было погружаться въ хаосъ мыслей, иногда исполинскихъ, часто
остроумныхъ, но безплодныхъ въ приложеніи. Вамъ нужны предметы,
такъ сказать, осязательные; чтобы сдѣлать журналъ вашъ народнымъ
п полезнымъ, вамъ чаще надо обращаться къ тому, что предъ нашими
глазами дѣлается. Словомъ сказать, точка вашего зрѣнія на предметы
должна быть Россія, а не Германія. Вотъ философія, которая можетъ
имѣть благотворное вліяніе на просвѣщеніе въ нашемъ отечествѣ“.

Очень возможно, что въ такомъ родѣ были и декламаціи самого
Пушкина противъ философскихъ статей, помѣщавшихся въ журналѣ.
Иного мнѣнія былъ Веневитиновъ, требовавшій, наоборотъ, чтобы
журналъ Погодина, „примѣняясь ко вкусамъ публики“, знакомилъ
читателей съ самоновѣйшей западной наукой и философіей. По его
словамъ: „мы азіатцы, а хотимъ быть европейцами, хотимъ знать
все, даже не учившись и только читая журналы“. Въ сущности, оба
мнѣнія, при всемъ ихъ различіи, приводятъ къ одному и тому же:
у большинства русскихъ читателей не было и не могло быть серьез­
ной подготовки къ воспріятію германской философіи, но дилеттантскимъ образомъ ею занимались почти всѣ образованные люди. Какъ
широко распространилось увлеченіе германской натурфилософіей,
показываетъ слѣдующее письмо одного изъ „архивныхъ юношей“,
И. А. Мельгунова къ Погодину. Въ Кіевѣ Мельгуновъ познакомился
съ отставнымъ генераломъ Бѣгичевымъ, о которомъ писалъ: „Бѣгичевъ—мудрецъ вродѣ древнихъ. Пріобрѣтаетъ свѣдѣнія съ цѣлями
чисто практическими, страстно любитъ естественныя науки, особенно
медицину; и недовольный французами, онъ нечувствительно и самъ
собою обратился къ нѣмцамъ. Любопытно и поучительно видѣть
человѣка, который на закатѣ дней своихъ, отбросивъ прежніе пред­
разсудки, принялся съ жаромъ юноши за сочиненія Шеллинга,
Шуберта, Окена, Кайзера и пр., коихъ имена произноситъ съ благо­
говѣніемъ, ихъ открытія старается примѣнить практически, дѣйствуя


— 15 —

въ небольшомъ, безъизвѣстномъ кругу и не думая изъ него выйти.,.
Онъ въ особенности изучаетъ чудесныя дѣйствія магнитизма, самъ
практически занимается имъ, и не одинъ житель Кіева и окрестныхъ
мѣстъ благословляетъ его искусство“.
Если провинціальный отставной генералъ, бывшій вольтерьянецъ,
такъ увлекался Шеллингомъ и Океномъ, то нечего удивляться энту­
зіазму, возбужденному германскими натурфилософами среди москов­
ской „архивной молодежи“, изъ которой часть успѣла побывать
заграницей и поучиться въ германскихъ университетахъ, тогда какъ
другіе, подобно II. В. Кирѣевскому, еще жаждали попасть въ Гер­
манію.
Для полной характеристики описываемаго московскаго кружка не­
обходимо сказать нѣсколько словъ о двухъ выдающихся его членахъ—
Кошелевѣ и Хомяковѣ. Семья Кошелевыхъ издавна находилась подъ
иностраннымъ вліяніемъ. Отецъ Кошелева, Иванъ Родіоновичъ, былъ
правнукомъ извѣстнаго пастора Глюка п съ его домомъ находилась
въ дружбѣ дочь французскаго эмигранта Дежарденъ, на которой
онъ и женился; И. Р. Кошелевъ долго жилъ въ Англіи и учился
въ Итонской школѣ. Сынъ его, А. И. Кошелевъ, былъ воспитанъ,
главнымъ образомъ, матерью. Семья Кошелевыхъ была близка съ
семьей Елагиныхъ, а стало быть и съ Кирѣевскими. Очень близокъ
къ Кирѣевскимъ былъ и А. С. Хомяковъ (мать его была урожден­
ная Кирѣевская). Командиръ полка, въ который онъ поступилъ въ
1822 году, графъ Остенъ-Сакенъ, даетъ слѣдующую любопытную
характеристику Хомякова: „Образованіе его было поразительно пре­
восходно... У него все нравственно, духовно, возвышенно“. Къ этой
„возвышенности“ графъ причисляетъ, впрочемъ, также умѣнье фехто­
вать и „прыгать въ ростъ человѣка“. Далѣе графъ сообщаетъ, что
Хомяковъ „строго исполнялъ всѣ посты и посѣщалъ всѣ богослуже­
нія“, и что въ то время „было уже значительное число вольнодум­
цевъ, деистовъ, и многіе глумились надъ исполненіемъ уставовъ церкви,
утверждая, что они установлены для черни“. „Но Хомяковъ“, по сло­
вамъ графа, „внушалъ къ себѣ такую любовь и уваженіе, что никто
не позволялъ себѣ коснуться его вѣрованія. Онъ не позволялъ себѣ
внѣ службы употреблять одежду изъ тонкаго сукна, даже дома,
и отвергнулъ позволеніе носить жестяныя кирасы, вмѣсто желѣз­
ныхъ полупудоваго вѣса, несмотря на малый ростъ и съ виду слабое
сложеніе“.
Было уже замѣчено, что А. С. Хомяковъ (подобно своему брату


— 16 —
Ѳедору) отнесся крайне отрицательно къ тому, что они оба называли
„сумасброднымъ предпріятіемъ декабристовъ“. Во время декабрьскихъ
событій А. С. Хомяковъ, впрочемъ, не былъ въ Россіи. 1825 и на­
чало 1826 года онъ провелъ въ путешествіяхъ. Онъ долго и уединенно
жилъ въ Парижѣ, гдѣ занимался живописью и писалъ трагедію
„Ермакъ“, на обратномъ пути объѣхалъ земли западныхъ славянъ,
почерпнувъ здѣсь первые источники своихъ славянофильскихъ убѣж­
деній. Въ Россію онъ возвратился съ огромнымъ запасомъ свѣдѣній
по германской философіи.
Кирѣевскій, въ свою очередь, давно бы уѣхалъ заграницу, если бы
его не задерживало чисто сердечное обстоятельство—любовь. Но когда
его надежды на бракъ съ любимой дѣвушкой временно разстрои­
лись, родные сами постарались услать его поскорѣе заграницу.
Потерпѣвъ неудачу въ любви, Кирѣевскій былъ болѣе счастливъ
въ дружбѣ. Восторженная, даже болѣзненная сантиментальность той
эпохи, съ которою знакомятъ насъ не только элегіи и романы, но и
документы, вродѣ переписки Герцена съ невѣстою, проявляется
въ письмахъ Кирѣевскаго къ друзьямъ, особенно къ Кошелеву.
Однажды Кирѣевскій ни съ того, ни съ сего вообразилъ, что Коше­
левъ измѣнилъ ему. Убѣдившись въ своей ошибкѣ, онъ пишетъ:
„Я думалъ: теперь Кошелевъ живетъ въ свѣтѣ, сдѣлалъ много зна­
комствъ и можетъ быть пріобрѣлъ новыхъ друзей... Но твое письмо,
милое, дружеское, разомъ уничтожило все сплетеніе несправедли­
выхъ предположеній. Кошелевъ тотъ же: онъ тебя любитъ и увѣ­
ренъ въ твоей дружбѣ“.
Удивляться ли тому, что германская натурфилософія такъ легко
прививалась къ подобнымъ чувствительно-пламеннымъ натурамъ, въ
которыхъ, однако, былъ и добрый запасъ умѣреннаго и осторожнаго
консерватизма, вполнѣ гармонировавшаго съ неопредѣленными поли­
тическими идеалами нѣмецкихъ философовъ того времени. Въ пере­
пискѣ Кирѣевскаго съ Кошелевымъ встрѣчается, напримѣръ, такое
мѣсто.
„Мы возвратимъ“, пишетъ Кирѣевскій: „права истинной религіи,
изящной, согласной съ нравственностію, возбудимъ любовь къ правдѣ,
глупый либерализмъ замѣнимъ уваженіемъ зако­
новъ, и чистоту жизни возвысимъ надъ чистотою слога. Вотъ мои
планы на будущее. Что можетъ быть ихъ восхитительнѣе? Если
судьба будетъ намъ покровительствовать, то представь себѣ, что
лѣтъ черезъ двадцать мы сойдемся въ. дружескомъ кругу, Гд$


17 — '
каждый изъ насъ будетъ отдавать отчетъ въ томъ, что онъ сдѣ­
лалъ, и въ свои свидѣтели призывать просвѣщеніе Россіи. Какая
минута!“
Таковы были идеалы юноши, едва отвѣдавшаго жизни. Очевидно,
что декабрьскія событія на многихъ повліяли совсѣмъ ошеломляющимъ
образомъ, заставивъ ихъ питать страхъ передъ однимъ словомъ
„либерализмъ“. Чувство пришибленности замѣчалось всюду, каждая
образованная семья могла указать на жертвы среди своихъ родствен­
никовъ, друзей и знакомыхъ. При такомъ душевномъ настроеніи,
легко понять, почему ученія натурфилософовъ и Гегеля, такъ легко
гнущіяся въ любую политическую сторону, были для большинства
русскихъ юношей того времени наиболѣе легко усвояемой умственной
пищей. Казалось, самая высшая мудрость освящала то „прекрасно­
душіе“ и смиренное „любомудріе“, которому предавались даже
наиболѣе независимые и свободолюбивые умы, вродѣ братьевъ Кирѣев­
скихъ 9- Насколько германскій абсолютный идеализмъ въ лицѣ
Шеллинга и Гегеля повиненъ въ такомъ консервативномъ истолкова­
ніи его ученій, это вопросъ особый, и рѣшеніе его найдено давно,
особенно относительно Гегеля. Всѣмъ извѣстно, что въ политическомъ
п соціальномъ отношеніи философія Гегеля дала поводъ къ возникно­
венію двухъ рѣзко противоположныхъ лагерей, изъ которыхъ одинъ
примирился съ дѣйствительностью, тогда какъ другой, наоборотъ,
принялъ радикальный и даже революціонный характеръ.
Вообще въ ученіяхъ Шеллинга и Гегеля и другихъ эпигоновъ
Канта не трудно было найти всевозможные политическіе, эстетиче­
скіе и религіозные элементы, и одного знакомства съ сущностью
гегелизма совершенно недостаточно для выясненія, почему русское
*) О независимости характера Кирѣевскихъ можно привести, напр.,
слѣдующее свидѣтельство. Когда Петръ Кирѣевскій, братъ Ивана Василье­
вича, какъ разъ въ разгаръ польскаго мятежа, прибылъ въ Россію, кіев­
скій генералъ-губернаторъ заподозрилъ въ немъ польскаго революціонера
и призвалъ къ себѣ. Сановникъ принялъ мюнхенскаго студента сухо
и строго, предложилъ ему нѣсколько вопросовъ и сталъ ходить по комг
натѣ. Кирѣевскій, не привычный къ такому обращенію, пошелъ за нимъ.
„Стойте, молодой человѣкъ“, крикнулъ генералъ-губернаторъ: „знаете ли.
что я могу засадить васъ въ казематъ и вы сгніете тамъ“. „Если у васт
есть возможность это сдѣлать“, спокойно отвѣтилъ Кирѣевскій: „тс
вы не имѣете права это сдѣлать“. Генералъ-губернаторъ смутился и
въ тотъ же вечеръ велѣлъ выдать ему подорожную.
«Судьбы русской философіи».

2


— 18 —

мыслящее общество черпало изъ германскихъ философскихъ теорій
какъ разъ тѣ, а не иные элементы. Всѣ толки о томъ, насколько
правильно былъ понятъ у насъ, иапр., Гегель, совершенно
праздны и безполезны, пока не принимается во вниманіе широкая
соціологическая точка зрѣнія. Никто, конечно, не откажетъ нашимъ
первымъ славянофиламъ, какъ и первымъ западникамъ, въ талан­
тахъ, искренности и способности усваивать отвлеченныя умозрѣнія,
а между тѣмъ, много ли общаго между ихъ пониманіемъ Гегеля
и тѣми соціально-экономическими ученіями, которыя возникли на
почвѣ гегелизма въ Германіи, напр., ученіями Лассаля и Карла
Маркса.
Свѣдѣнія о пребываніи Кирѣевскаго въ Германіи чрезвычайно
важны для характеристики вліянія, оказаннаго германской идеали­
стической философіей на русскую мысль тридцатыхъ годовъ. И. В.
Кирѣевскій отправился въ Германію не въ качествѣ новичка, въ
первый разъ услышавшаго о философскихъ вопросахъ. Онъ обладалъ
уже чрезвычайно обширнымъ запасомъ философскихъ знаній и только
хотѣлъ провѣрить и дополнить ихъ, явившись къ самому источнику
философской премудрости. Хотя въ германскомъ философскомъ мірѣ
въ то время царствовалъ Гегель, временно вытѣснившій Шеллинга
и самаго Канта, вліяніе гегелизма на русское общество было еще
незначительно и уступало вліянію Шеллинга, Гердера и даже мод­
наго въ то время французскаго философа-эклектика Кузена (который,
сказать кстати, былъ въ отличнѣйшихъ идейныхъ и даже личныхъ
отношеніяхъ съ Гегелемъ). Шеллингъ имѣлъ въ Россіи восторженныхъ
поклонниковъ, вродѣ Велланскаго, и самъ II. В. Кирѣевскій усвоилъ
почтеніе къ Шеллингу прежде всего отъ своего отчима, Елагина.
Шеллинга считали не только мудрецомъ, но и философомъ-поэтомъ.
Въ 18.28 году Кирѣевскій писалъ: „Что Шеллингъ любитъ поэзію и
хорошо знаетъ всѣхъ поэтовъ... это извѣстно, но, читая его рѣчь объ
искусствѣ, нельзя сомнѣваться, чтобы онъ въ молодости не писалъ
стиховъ. За то Кацтъ, поручусь, никогда не прибралъ ни одной
риѳмы... За то читатели Канта относятся къ читателямъ Шеллинга
какъ 5 къ 5000“.
Мы такъ далеки отъ этого времени, что теперь, пожалуй, приш­
лось бы вывести, даже для русскихъ читателей, какъ разъ обратную
пропорцію Шеллинга къ Канту. Да и въ нашемъ обществѣ двадца­
тыхъ годовъ увлеченіе Шеллингомъ вскорѣ должно было уступить
мѣсто побѣдоносному шествію гегелизма. Тѣмъ не менѣе, для русскаго


— 19 —

общества Шеллингъ былъ необходимой подготовительной ступенью
къ Гегелю. Общество, въ которомъ были еще такъ крѣпки корни
мистицизма, частью самороднаго, частью усвоеннаго изъ масонскихъ
ученій, едва ли было способно сразу стать на абстрактно-логическую
точку зрѣнія и признать самодержавіе хотя бы и абсолютнаго разума;
и въ высшей степени замѣчательно, что первые удары, направлен­
ные въ русской литературѣ противъ Гегеля, исходили какъ разъ со
стороны людей, воспитанныхъ на идеяхъ Шеллинга и сразу усвоив­
шихъ его позднѣйшую критику ученія Гегеля. Непосредственное со­
зерцаніе абсолюта, свободное отъ всякихъ логическихъ категорій и
близкое къ религіозному экстазу, ближе подходило къ характеру
воспитанія русской молодежи двадцатыхъ годовъ, чѣмъ холодная и
спокойная діалектика Гегеля, не увлекающая сразу и требующая
продолжительнаго усвоенія.
Какъ мало въ то время въ Россіи увлекались Гегелемъ, давно
уже достигшимъ вершины своей славы, доказывается, между прочимъ,
тѣмъ фактомъ, что И. В. Кирѣевскій, пріѣхавъ въ Берлинъ и узнавъ,
что Гегель читаетъ въ одни и тѣ же часы съ знаменитымъ геогра­
фомъ Риттеромъ, предпочелъ географа философу, и на первыхъ порахъ
остался чрезвычайно доволенъ своимъ выборомъ. О лекціяхъ Риттера
Кирѣевскій пишетъ въ восторженномъ тонѣ. „Ни одна мысль не
пахнетъ общимъ мнѣніемъ... Присоедините къ этому даръ слова,
отмѣнно пріятный и немного поэтичный, и вы поймете, почему я
предпочелъ его Hegel’ю, котораго, впрочемъ, я еще не слыхалъ“.
Такой, восторженный отзывъ о Риттерѣ тѣмъ болѣе любопытенъ,
что, вообще, Кирѣевскій отнесся къ лекціямъ берлинскихъ профес­
соровъ строго критически. Онъ удивлялся тому, что „славный Раумеръ“
вмѣсто курса исторіи читалъ реляціи и другія выписки; онъ нахо­
дилъ, что всѣ историческія лекціи въ Берлинѣ не стоятъ ни гроша,
а изъ юристовъ отзывался съ уваженіемъ лишь о Гансѣ, ученикѣ
Гегеля, говоря о немъ: „Отмѣнно краснорѣчивъ, уменъ и милъ, не­
смотря на то, что онъ крещеный жидъ“.
Рѣшившись, наконецъ, посѣтить лекціи Гегеля, Кирѣевскій не
только не восхитился, но былъ совершенно разочарованъ. „Гегель,
пишетъ онъ, на своихъ лекціяхъ почти ничего не прибавляетъ къ
своимъ Handbücher (руководствамъ). Говоритъ онъ несносно, кашляетъ
почти на каждомъ словѣ, съѣдаетъ половину звуковъ и дрожащимъ,
плаксивымъ голосомъ едва договариваетъ“. Черезъ посредство Жу­
ковскаго, Кирѣевскій былъ принятъ въ берлинскомъ аристократиче-


— 20 —
скомъ обществѣ, гдѣ вскорѣ узналъ о проповѣдяхъ близкаго къ Шел­
лингу Шлейермахера и живо заинтересовался имъ. Шлейермахеръ
усвоилъ нѣкоторыя начала философіи Канта, но въ то же время
былъ ученикомъ Спинозы и частью Платона. Главной задачей его
философіи было „установить вѣчный союзъ между вѣрой и наукой,
такъ чтобы вѣра не мѣшала свободному изслѣдованію, а изслѣдованіе
не исключало вѣры“. Такой философъ долженъ былъ прійтись какъ
разъ по вкусу Кирѣевскому, который много размышлялъ о существую­
щихъ противорѣчіяхъ между философіей и вѣрой и объ ихъ воз­
можномъ примиреніи *). О вынесенномъ имъ впечатлѣніи Кирѣевскій
пишетъ: „Я слышалъ проповѣди Шлейермахера, славнаго переводчика
Платона, одного изъ краснорѣчивѣйшихъ проповѣдниковъ Германіи,
имѣющаго сильное вліяніе на высшіе классы и на религіозныя мнѣнія
всей протестанской Германіи. За то послѣ Гегеля можетъ быть нѣтъ
человѣка, на котораго бы больше нападали, чѣмъ на него“. По этому
же поводу Кирѣевскій нроводитъ любопытную параллель между
русскими и нѣмцами, которую не мѣшаетъ сопоставить съ выше­
приведеннымъ мнѣніемъ Погодина, что русскій человѣкъ, великій въ.
возможности, въ дѣйствительности „скотенъ“. Кирѣевскій высказы­
ваетъ болѣе общее мнѣніе.
„Несмотря на большую образованность нѣмцевъ“, пишетъ будущій
славянофилъ: „они въ массѣ такъ же бездушны и глупы, какъ наши
соотечественники... Но гдѣ не глупъ народъ? Гдѣ толпа не толпа?“
Подъ народомъ и толпою онъ подразумѣваетъ слушателей Шлейер­
махера, стало быть мѣтитъ собственно въ ту же образованную чернь,
которой такъ доставалось отъ Пушкина.
Усердное изученіе догматики Шлейермахера и посѣщеніе его
лекцій о жизни Христа навело Кирѣевскаго на рядъ размышленій.
Несмотря на чрезвычайно умѣренный характеръ раціонализма Шлейер­
махера, лекціи его все-таки звучали какъ нѣчто совершенно неслы­
ханное въ той средѣ, которая воспитала Кирѣевскаго, и, при всемъ
увлеченіи краснорѣчіемъ проповѣдника, Кирѣевскій никакъ не могъ
дать себѣ яснаго отчета въ томъ, каковы собственно религіозныя
убѣжденія Шлейермахера, что онъ такое—язычникъ или христіанинъ,
вольнодумецъ или вѣрующій? Кирѣевскій называетъ систему Шлейер’) Насколько эта задача до сихъ поръ считается не рѣшенной, можно
убѣдиться изъ многихъ книжекъ московскаго журнала „Вопросы фило­
софіи“, гдѣ постоянно помѣщаются статьи на эту тему, изъ которыхъ
.(остаточно отмѣтить разсужденія г. Каленова и обоихъ А. Введенскихъ-


— 21 —

махера „языческимъ храмомъ, обращеннымъ въ христіанскую церковь“
и ставитъ вопросы: можно ли считать этого философа человѣкомъ
невѣрующимъ или неглубокимъ? Правда, онъ склоняется къ отрица­
тельному отвѣту, т. е. находитъ у Шлейермахера и глубину, и ре­
лигіозность, но все-таки недоумѣваетъ и, въ концѣ концовъ, рѣшаетъ
вопросъ такимъ образомъ, что, какъ бы ни былъ матеріаленъ образъ
объясненій, къ которымъ прибѣгаетъ Шлейермахеръ, говоря о еван­
гельскихъ чудесахъ и другихъ подобныхъ предметахъ вѣры, ученіе
его нельзя считать безбожнымъ, такъ какъ, очищая вѣру отъ всякихъ
сомнѣній, оно тѣмъ самымъ укрѣпляетъ ее. Если вспомнить о суевѣ­
ріяхъ, господствовавшихъ въ то время въ Россіи даже среди такъ
называемыхъ вольнодумцевъ, и о широко распространенномъ мисти­
ческомъ настроеніи разнообразнѣйшихъ оттѣнковъ *), то колебанія и
сомнѣнія Кирѣевскаго станутъ совершенно понятными. Вѣдь и онъ
самъ, несмотря на свое рѣдкое философское образованіе, чуть іне
наканунѣ лекцій Шлейермахера загадывалъ въ церкви, открывая
евангеліе на топ или другой страницѣ и стараясь такимъ образомъ
прочесть свою судьбу. Не удивительно, что чтенія Шлейермахера не
превратили его въ раціоналиста, а наоборотъ, въ его глазахъ, очи­
стили „предметъ отъ противорѣчій, а вѣру отъ сомнѣній“.
Чѣмъ болѣе Кирѣевскій оставался въ Берлинѣ, тѣмъ значительнѣе
подчинялся онъ вліянію Гегеля. Въ концѣ концовъ, онъ сталъ
усерднымъ слушателемъ и даже ревностнымъ поклонникомъ берлин­
скаго философа. Вскорѣ послѣ приведеннаго неблагопріятнаго отзыва
о Гегелѣ, Кирѣевскій пишетъ уже въ другомъ духѣ: „Я началъ ми­
риться съ его гнуснымъ образомъ преподаванія и съ нѣкотораго вре­
мени промѣнялъ на него моего Риттера. Я предпочелъ ему Гегеля,
потому что онъ старъ, скоро умретъ и тогда уже не будетъ возмож­
ности узнать, что онъ думалъ о каждомъ изъ новѣйшихъ философовъ“.
Гегель читалъ въ то время исторію философіи.
Собравшись съ духомъ, Кирѣевскій, наконецъ, рѣшился посѣтить
Гегеля. Философъ принялъ его необычайно привѣтливо, и, подъ впе­
чатлѣніемъ этого пріема, Кирѣевскій восторженно восклицаетъ: „Я
окруженъ первокласными умами Европы... Разговоръ былъ интересный,
’) Напомню о письмѣ Рылѣева. къ Пушкину по поводу поэзіи Жу­
ковскаго, въ которомъ Рылѣевъ, воздавая должное этому поэту, указы­
ваетъ, однако, что его баллады искусственно поддерживаютъ и безъ того
сильное мистическое настроеніе.


— 22 —

глубокій и, несмотря на то, очень свободный... Можете представить,
какъ широко и вмѣстѣ тѣсно я чувствую себя“.
Насколько Кирѣевскій за это время овладѣлъ системою Гегеля,
видно изъ того, что онъ не безъ успѣха могъ вступать въ словесныя
состязанія съ наиболѣе правовѣрными учениками Гегеля и даже
утверждалъ, что нѣкоторые изъ нихъ недостаточно поняли своего
учителя. Особенно любопытенъ отзывъ Кирѣевскаго о такомъ нѣмец­
комъ гегельянцѣ, каковъ Мишле—Кирѣевскій называетъ этого по­
томка французскихъ выходцевъ на нѣмецкій ладъ Мишелетомъ ’).
По словамъ Кирѣевскаго, „Мишелетъ немного не договарилъ своихъ
мнѣній. Онъ ученикъ и приверженецъ Гегеля, но кажется понимаетъ
хорошо только то, что Гегель сказалъ, а что слѣдуетъ изъ его системы,
то для Мишелета еще неясно. Часто онъ мнѣ говоритъ: да, вы, мо­
жетъ быть, вполнѣ правы, но это мнѣніе подходитъ скорѣе къ Шеллинговой, чѣмъ къ Гегелевой системѣ... Это одно слово показываетъ
человѣка“.
Ловко характеризовавъ страсть къ систематизаціи и педантизмъ
нѣкоторыхъ нѣмцевъ, Кирѣевскій, однако, характеризуетъ этими
словами и самого себя, такъ какъ, безъ сомнѣнія, онъ часто смѣши­
валъ довольно разнородныя по направленію системы Шеллинга и
Гегеля. Если за Гегелемъ исторія философіи должна признать огром­
ную заслугу, то, конечно, прежде всего по той причинѣ, что логи­
ческія абстракціи Гегеля, при всей ихъ односторонности, нанесли
смертельный ударъ мистическому пантеизму и философскому экстазу
Шеллинговой школы и пріучили къ строгому анализу тѣхъ понятій,
гдѣ царствовало проповѣдуемое Шеллингомъ „безразличіе“. Подъ
ударами Гегелевской діалектики окончательно палъ тотъ абсолютъ,
который, по выраженію Гегеля, подобенъ ночи, когда всѣ коровы
кажутся черными. Оцѣнить это значеніе ученія Гегеля было не по
силамъ Кирѣевскому. Онъ просто постепенно подчинялся желѣзной
діалектикѣ Гегеля и, наконецъ, сталъ восторгаться ею. Подъ свѣ­
жимъ впечатлѣніемъ, онъ пишетъ отчиму: „Милый папенька! Вы­
пишите, если нѣтъ въ Москвѣ: Encyclopédie der philosophischen
Wissenschaften von Hegel. Здѣсь вы найдете столько любопытнаго,
9 Мишле или Мишелетъ (есть даже нѣмцы, называющіе его Михелетомъ) род. въ 1801 году, извѣстенъ какъ одинъ изъ самыхъ ярыхъ по­
слѣдователей Гегеля и здравствовалъ до послѣдняго времени, читая въ
Берлинѣ курсъ ,научной“ философіи въ гегелевскомъ духѣ.


— 23 —
сколько представляетъ вся новѣйшая нѣмецкая литература, вмѣстѣ
взятая. Ее трудно понять, но игра стоитъ свѣчъ“.
Послѣ Гегеля, Кирѣевскій всетаки хотѣлъ слушать Шеллинга
и съ этой цѣлью весною 1830 года уѣхалъ въ Мюнхенъ. 28 апрѣля
(10 мая) онъ пишетъ, что уже слушаетъ „Окена натуральную исто­
рію и его же физіологію“, что познакомился съ нимъ и съ Шеллин­
гомъ и записываетъ лекціи этого послѣдняго. Кирѣевскій преду­
преждаетъ друзей, чтобы Погодинъ не напечаталъ ни одной буквы
изъ присланныхъ записокъ, „потому что если Шеллингъ узнаетъ,
что его слова тискаются, то готовъ сдѣлаться заклятымъ врагомъ“.
О лекціяхъ Шеллинга Кирѣевскій отзывается слѣдующимъ образомъ:
„Система Шеллинга такъ созрѣла въ его головѣ, съ тѣхъ поръ, какъ
онъ пересталъ печатать, что совсѣмъ отдѣлилась отъ той вѣтви, на
которой начинала образоваться, и свалилась кругленькимъ яблочкомъ
между исторіей и религіей“. Впрочемъ, лекціи Шеллинга не про­
извели на Кирѣевскаго особеннаго впечатлѣнія. 29 іюня онъ уже
пишетъ: „Гора родила мышь. Въ суммѣ оказалось, что противъ про­
шлогодней его системы новаго немного“. Изъ записокъ Кирѣевскаго
составилась впослѣдствіи статья, озаглавленная имъ „Рѣчь Шел­
линга“ и напечатанная во II томѣ полнаго собранія сочиненія Ки­
рѣевскаго. Здѣсь Кирѣевскій воспользовался также лекціями Шел­
линга, читанными впослѣдствіи въ Берлинѣ, и его рѣчью о значеніи
римскаго Януса. Статья эта едва ли не лучшее въ русской литера­
турѣ изложеніе взглядовъ Шеллинга на философію религіи и на
происхожденіе миѳовъ; но для исторіи русской философіи эта
работа Кирѣевскаго не представляетъ особаго интереса.
Гораздо любопытнѣе въ этомъ отношеніи написанное имъ еще
въ 1826 году Обозрѣніе русской словесности. Въ концѣ 1829 года
М. А. Максимовичъ, собираясь издавать альманахъ „Денницу“ на
1830 годъ, попросилъ Кирѣевскаго написать для него Обозрѣніе
русской словесности. (Сочиненія Кирѣевскаго, т. I, 19—46).
Начало этого Обозрѣнія содержитъ весьма характеристичную
фразу. Прежде чѣмъ обозрѣвать „словесность“, И. В- Кирѣевскій
считаетъ „необходимымъ отмѣтить сочиненіе, которое, хотя вышло
ранѣе 29 года, но имѣло вліяніе на его текущую словесность“. Этимъ
сочиненіемъ, по увѣренію Кирѣевскаго, мы должны гордиться пе­
редъ всѣми государствами (гдѣ только выходятъ сочиненія такого
рода—дипломатично добавляетъ онъ). Рѣчь идетъ о цензурномъ
уставѣ, изданіе котораго Кирѣевскій приравниваетъ къ учреж-


— 24 —
денію Ланкастерскихъ школъ и признаетъ важнѣе взятія Эрзерума...
Конечно, послѣ пресловутаго цензурнаго проэкта, составленнаго
Магницкимъ и стремившагося прямо къ упраздненію литературы,
изданный уставъ долженъ былъ казаться крайне либеральнымъ1).
Далѣе слѣдуетъ историческій очеркъ русской литературы, въ ко­
торой Кирѣевскій указываетъ на переворотъ, происшедшій въ умахъ
втеченіе первой четверти XIX вѣка. Въ теченіи немногихъ лѣтъ,
говоритъ онъ, просвѣщеніе сдѣлало неимовѣрные успѣхи, „кажется,
кто-то разбудилъ полусонную Россію“. Одинъ изъ главныхъ дѣяте­
лей XVIII вѣка, подготовившаго этотъ переворотъ, Кирѣевскій счи­
таетъ Новикова. „Карамзинъ засталъ свою публику подъ вліяніемъ
мистицизма, странно перемѣшаннаго съ мнѣніями французскими изъ
середины XVIII столѣтія. Этимъ двумъ направленіямъ надлежало
сосредоточиться, и они естественно соединились въ филантропиче­
скомъ образѣ мыслей, которымъ дышатъ всѣ первыя сочиненія Ка­
рамзина“. „При самомъ рожденіи нашей литературы мы въ самой
поэзіи искали преимущество философіи... полнаго выраженія чело­
вѣка“. Французское вліяніе постепенно стало, однако, ослабѣвать.
Причину этого Кирѣевскій видитъ въ чрезмѣрномъ реализмѣ фран­
цузской философіи. „Человѣкъ не весь утопаетъ въ жизни дѣйстви­
тельной“, замѣчаетъ Кирѣевскій и дѣлаетъ важную добавку, кото­
рую не мѣшало бы имѣть въ виду новѣйшимъ обличителямъ реа­
лизма: „особенно, говоритъ онъ, среди народа недѣятельнаго“.
„Лучшая сторона нашего быта, прибавляетъ онъ, сторона идеальная,
мечтательная, та, которую преимущественно развиваетъ поэзія нѣ­
мецкая,—оставалась у насъ еще невыраженною“. Заполнить этотъ
пробѣлъ долженъ былъ Жуковскій. Кирѣевскій забываетъ однако до­
бавить, что этотъ поэтъ, усвоившій „идеальность, чистоту и глубо­
кость чувствъ“ Шиллера, не усвоилъ его гражданскихъ мотивовъ, въ
которыхъ дѣятельность, конечно, беретъ верхъ надъ .„самоуглубле­
ніемъ“. Совершенно основательно замѣчаетъ Кирѣевскій, что „и фи­
лантропизмъ французскій, п нѣмецкій идеализмъ“ (идеализмъ
Канта и Шиллера, добавимъ мы) „совпадались въ одномъ стре­
мленіи: въ стремленіи къ лучшей дѣятельности“. У насъ
это стремленіе породило Пушкина. „Пушкинъ выразилъ его сначала
подъ свѣтлою краской довѣрчивой надежды, потомъ подъ мрачнымъ
*) О проэктѣ Магницкаго см., наир., въ книгѣ Пятковскаго »Изъ ис­
торіи нашего литературн. развитія“.


— 25 —

покровомъ Байроновскаго негодованія къ существующему“. Ни то, ни
другое, по мнѣнію Кирѣевскаго, не могло быть прочнымъ. Между
надеждою и скептицизмомъ есть середина, это довѣренность въ
судьбу и мысль, что сѣмена желаннаго будущаго заключены
въ дѣйствительности настоящаго. „Оттуда уваженіе
къ дѣйствительности, составляющее средоточіе той степени
умственнаго развитія, на которой теперь остановилось просвѣщеніе
Европы“.
Очевидно, что еще до ближайшаго знакомства съ германскимъ
абсолютнымъ идеализмомъ, у Кирѣевскаго составилось о современ­
ной ему германской философіи понятіе, сближающеее ее до извѣст­
ной степени съ оптимизмомъ Лейбница, который, безъ сомнѣнія
былъ близко знакомъ Кирѣевскому: ученіе Лейбница издавна было
извѣстно въ Россіи черезъ посредство учебниковъ Вольфа, отняв­
шихъ отъ этого ученія всю его глубину и остроуміе. Однако тутъ
уже слышатся и несомнѣнные отголоски гегельянской правой. Лю­
бопытно смѣшеніе понятій, въ которое впадаетъ Кирѣевскій. Совер­
шенно вѣрно указывая на то, что Пушкинъ обратился къ русской
дѣйствительности, и ставя ему это въ заслугу, Кирѣевскій, въ то же
время, пытается вывести отсюда теорію уваженія къ дѣйстви­
тельности и къ историческому ходу событій, какъ будто знать ис­
торію и преклоняться передъ нею —одно и то же. Малѣйшее отступ­
леніе отъ строгой объективности ставится Пушкину въ вину. „Кромѣ
голой существенности и дополнительной думы поэта, пишетъ онъ о
Пушкинской Полтавѣ, мы еще находимъ иногда дату противорѣчащую дѣйствительности, порывъ чувства, несогласный съ
Шекспировскимъ состояніемъ духа, въ которомъ долженъ находиться
творецъ, чтобы смотрѣть на внѣшній міръ, какъ на полное отра­
женіе внутренняго“. Пока еще идетъ рѣчь объ отступленіяхъ отъ
дѣятельности и о минутныхъ эффектахъ вродѣ „романической чув­
ствительности Мазепы, когда онъ узнаетъ хуторъ Кочубея“,—съ Ки­
рѣевскимъ трудно спорить. Но онъ идетъ дальше и осуждаетъ самого
Гете за то, что тотъ „въ Эгмонтѣ наклонился одинъ разъ передъ
своимъ вѣкомъ, олицетворивъ свободу Фландріи“. Здѣсь снова у
Кирѣевскаго путаница понятій: незаконный субъективизмъ, неесте­
ственныя положенія и чувства, навязанныя историческимъ лично­
стямъ, смѣшиваются съ личнымъ настроеніемъ и вполнѣ законными
идеалами поэта.
По поводу философской поэзіи Веневитинова (въ то время уже


— 26 —

умершаго), Кирѣевскій прямо обращается къ задачамъ русской фи­
лософской мысли. „Намъ необходима философія, заявляетъ онъ:
все развитіе нашего ума требуетъ ее. Ею одною живетъ и дышетъ
наша поэзія, и она можетъ дать душу и цѣлость нашимъ младен­
ствующимъ наукамъ, и самая жизнь наша, можетъ быть, займетъ
отъ нея изящество стройности... Но откуда придетъ она?“
Разбирая этотъ вопросъ, Кирѣевскій, при всемъ своемъ уваже­
ніи къ германской философіи, находитъ, что она чужда нашей
жизни. „Наша философія должна развиться изъ нашей жизни соз­
даться изъ текущихъ вопросовъ, изъ господствующихъ интересовъ
нашего народнаго и частнаго быта“.
Не слѣдуетъ, однако, думать, чтобы въ тѣ времена Кирѣевскій
понималъ стремленіе къ самобытности въ духѣ узкой національной
исключительности. Ему даже не была чужда идея общеевропейской
культурной, а можетъ быть и политической федераціи (политикою,
вообще, тогда интересовались гораздо меньше, чѣмъ литературой),
въ которой Россіи, однако, отводилось первое мѣсто, если не въ
настоящемъ, то въ недалекомъ будущемъ. Россія, по словамъ Ки­
рѣевскаго, рождалась, когда другія государства уже доканчивали
кругъ своего умственнаго развитія. Идея дряхлости Европы и гніе­
нія Запада, впослѣдствіи игравшая такую роль въ славянофиль­
скихъ увлеченіяхъ, у Кирѣевскаго прорывается въ то время еще въ
неясной и крайне осторожной формѣ. Европа, говоритъ онъ, жи­
ветъ обветшалыми идеями и формами; безспорно, западные народы
стоятъ во главѣ просвѣщенія; но будущность принадлежитъ не имъ,
а молодымъ и свѣжимъ народамъ: во главѣ человѣчества вскорѣ
окажутся Россія и Соединенные Штаты Америки.
Первыя основы славянофильскаго ученія, во всякомъ случаѣ, уже
намѣчены въ этомъ раннемъ произведеніи Кирѣевскаго. Философ­
скія понятія о дѣйствительности, объ объективности и объ истори­
ческомъ ходѣ развитія получаютъ здѣсь какъ разъ то консерватив­
ное истолкованіе, которое свойственно даже наиболѣе чистому, т. е.
первоначальному славянофильству. Сознаніе особой роли, выпавшей
на долю Россіи, идея русскаго мессіанизма, такъ ясно проглядываю­
щая въ умозрѣніяхъ старыхъ и новыхъ славянофиловъ, отъ Хомякова
до Данилевскаго включительно, также является у Кирѣевскаго еще до
его заграничнаго путешествія. Но, съ другой стороны, въ его умо­
зрѣніяхъ нѣтъ еще и намека на ту непримиримую вражду двухъ
культурныхъ типовъ, двухъ міровъ—славянскаго и западно-европей-


скаго—которую провозгласилъ Данилевскій. Такіе намеки являются
скорѣе въ тогдашней галлофобіи благонамѣренныхъ гражданъ; изъ
членовъ московскаго кружка они иногда появляются у Шевырева.
Отсутствіе почти всякихъ разсужденій о политикѣ особенно препят­
ствовало установленію рѣзкой противоположности между Россіей и
Западомъ. Несмотря на благодѣянія цензурнаго устава, воспѣтаго
Кирѣевскимъ, политика не входила въ область тогдашнихъ журналь­
ныхъ изслѣдованій.
Въ Германію Кирѣевскій пріѣхалъ не только съ запасомъ зна­
ній, но и съ вполнѣ сложившимися основными понятіями. Присое­
динившаяся къ нимъ гелельянская закваска могла только оформить
ихъ и придать имъ съ внѣшней стороны болѣе логичности и послѣ­
довательности. Зная убѣжденія Кирѣевскаго, легко понять, что онъ
долженъ былъ примкнуть не къ лѣвому, а къ правому крылу гегель­
янства, и что ученіе Гегеля могло быть имъ воспринято лишь со
многими поправками. Нѣкоторыя изъ нихъ онъ усвоилъ изъ ученія
Шеллинга, другія выработалъ самостоятельно. Говоря о необходи­
мости русской философіи, Кирѣевскій не предавался пустому
словоизверженію, но, дѣйствительно, пытался переработать герман­
скую философію, на основаніи данныхъ, почерпнутыхъ изъ русской
дѣйствительности. Но здѣсь-то и являлся камень преткновенія.
Примиреніе съ дѣйствительностью и отвращеніе къ'либерализму—
не такія начала, изъ которыхъ можно было создать что либо поло­
жительное, пользуясь данными тогдашней русской общественной и
политической или хотя бы только умственной жизни. То прекрасно­
душіе, которое впослѣдствіи съ такимъ азартомъ проповѣдывалъ
юноша Бакунинъ, было у Кирѣевскаго, какъ и у Хомякова, не пот­
ребностью натуры. Съ этимъ качествомъ души можно было оста­
ваться хорошимъ другомъ и товарищемъ; но для борца и дѣятеля
оно было слишкомъ недостаточнымъ. Изъ этого, конечно, не слѣ­
дуетъ, чтобы та философская почва, изъ которой исходило первона­
чальное славянофильство, почва, на которой выросло и враждебное
ему западничество, была совершенно безплодной. Отвлеченныя на­
чала, вынесенныя изъ изученія германской философіи, во всякомъ слу­
чаѣ, будили мысль и совершенствовали нравственное и эстетичес­
кое чувство. Сравнивая, наир., первые критическіе опыты Кирѣев­
скаго съ общимъ уровнемъ тогдашней литературной критики, нельзя
не видѣть, что пріобрѣтенныя имъ философскія начала давали мо­
лодому писателю преимущества передъ опытными литературными


— 28 —

-бойцами, и опыты Кирѣевскаго во многихъ отношеніяхъ выше кри­
тическихъ статей тогдашнихъ знаменитостей, не исключая Надеж­
дина и Полевого. Въ то время, какъ Надеждинъ соперничалъ съ
Булгаринымъ и Каченовскимъ въ дѣлѣ глумленія надъ Пушкинымъ,
.а Полевой опустился до того, что превозносилъ до небесъ булгаринскаго Ивана Выжигина и хвалилъ повѣсти какого-то пристава,—
Кирѣевскій одинъ изъ первыхъ далъ серьезную критическую оцѣнку
дѣятельности Пушкина и осмѣлился поставить его на ряду съ Ка­
рамзинымъ и Жуковскимъ, начавъ съ Пушкина новую эпоху рус­
ской литературы.
Не удивительно, что написанный Кирѣевскимъ обзоръ русской
словесности раздразнилъ всѣхъ тогдашнихъ критическихъ свѣтилъ
и вызвалъ ожесточенную полемику. Но вмѣсто опроверженія идей
Кирѣевскаго, критика придралась къ'стилистическому курьезу. Ки­
рѣевскій употребилъ несчастное выраженіе: „душегрѣйки новѣйшаго
унынія», отчасти напоминающее позднѣйшія славянофильскія „сре­
достѣнія» и „подоплеки“. Съ этой душегрѣйкой, по словамъ Пуш­
кина, ему долго не давали проходу, и особенно Булгаринъ пользо­
вался ею, какъ однимъ изъ главныхъ полемическихъ пріемовъ.
Въ отсутствіе Кирѣевскаго, московскій кружокъ, группировав­
шійся около журнала Погодина, сталъ постепенно распадаться. „Ар­
хивные юноши“ постепенно переселялись изъ Москвы въ Петер­
бургъ, одинъ изъ ближайшихъ сотрудниковъ Погодина—Шевыревъ
уѣхалъ въ Римъ, гдѣ готовился къ профессорскому званію. Но По­
годинъ не унывалъ и для спасенія своего „Московскаго Вѣстника“
вступилъ въ союзъ съ С. Т. Аксаковымъ и Надеждинымъ.
Надеждинъ—личность, о которой сложились самыя противорѣ­
чивыя мнѣнія. Въ недавнее время г. Трубачевъ сдѣлалъ попытку
доказать, что Надеждина слѣдуетъ считать прямымъ предшествен­
никомъ и ближайшимъ учителемъ Бѣлинскаго *). Мнѣніе это крайне
преувеличено. Достаточно напомнить о взглядахъ Надеждина на
произведенія Пушкина, чтобы увидѣть, что вліяніе Надеждина на
Бѣлинскаго было весьма незначительно и ограничилось нѣкоторыми
фактическими свѣдѣніями, почерпнутыми Бѣлинскимъ у этого-про­
фессора, отличавшагося значительной начитанностію, которую мно­
гіе принимали за глубочайшую ученость. Пушкинъ, конечно, под­
давался чувству личнаго озлобленія, когда говорилъ, что критиче*) „Истор. Вѣсти.“, 1889 г., № 8.


— 29 —

скія статьи Надеждина „были очень глупо написаны, но съ жи­
востію, а иногда и съ краснорѣчіемъ“. Но и особенно философской
глубины нельзя искать въ фельетонныхъ критическихъ очеркахъ На­
деждина, пересыпанныхъ замѣчаніями, вродѣ слѣдующихъ: „Что-топохоже на мысли, но кто пойметъ ихъ?.. Воля ваша! а Пушкинъ—
не мастеръ мыслить“.
Если Надеждинъ заслуживаетъ мѣсто въ исторіи русскаго фи­
лософскаго развитія, то, безъ сомнѣнія, не столько своею критиче­
скою дѣятельностью, сколько преподавательскими достоинствами.
Въ автобіографіи Надеждина (Русск. Вѣст., 1856 г., Л» 3) нахо­
димъ доказательства его серьезной работы надъ своими лекціями.
Онъ читалъ археологію не по принятому шаблону, допускавшему
въ ея кругъ только памятники грековъ и римлянъ, но началъ,
курсъ съ древней Индіи, пользуясь Гереномъ и другими тогдашними
источниками. О лекціяхъ его отзывы почти сходятся: Погодинъ пи­
шетъ: „Слушалъ лекцію Надеждина. Очень хорошо. Студентовъпочти выгнали (т. е. наплывъ посторонней публики былъ великъ)“.
По словамъ Константина Аксакова, Надеждинъ производилъ большоевпечатлѣніе своими лекціями. Онъ всегда импровизировалъ. Правда,,
многіе въ немъ разочаровались, замѣтили „сухость его словъ, безу­
частіе къ предмету и недостатокъ серьезныхъ занятій“. „Но большин­
ство его любило“. „Я помню, пишетъ К. Аксаковъ, что Станкевичъ,
говоря о недостаткахъ Надеждина, прибавлялъ, что Надеждинъ многопробудилъ въ немъ своими лекціями, и что если онъ, Станкевичъ,
будетъ въ раю, то Надеждину за то обязанъ. Надеждина любилиза то еще, что онъ былъ деликатенъ со студентами“. II. А. Гонча­
ровъ, въ свою очередь,' говоритъ, что Н. И. Надеждина уважали
наравнѣ съ Каченовскимъ. По словамъ Гончарова, Надеждинъ „былъ
человѣкъ съ многостороннею, всѣмъ извѣстною ученостью по части,
философіи и филологіи. Это былъ самый симпатичный и любезный
человѣкъ въ обращеніи и, какъ профессоръ, онъ былъ намъ дорогъ
своимъ вдохновеннымъ горячимъ словомъ“. Любопытны обстоятель­
ства, при которыхъ Надеждинъ получилъ каѳедру.
Н. II. Надеждинъ былъ совершенно неизвѣстенъ, прежде чѣмъвыступилъ въ журналѣ Каченовскаго „Вѣстникъ Европы“, гдѣ онъудивительно попалъ въ тонъ Каченовскому и отдѣлывалъ Пушкина,
навлекая на себя со стороны поэта весьма рѣзкія эпиграммы.
Стараніями Каченовскаго Надеждинъ былъ пристроенъ къ универси­
тету, причемъ противъ кандидата возсталъ лишь старецъ ІІвашков-


— 30 —
скій, о чемъ лаконически сообщаетъ Погодинъ: „Вотъ явленіе: Давы­
довъ противъ Шеллинга, а Каченовскій за него. Послѣдній ударъ
Пвашковскаго: Обвиненіе въ пантеизмѣ, и всѣ молчатъ“. Литератур­
ное значеніе Надеждина начинается со времени изданія „Теле­
скопа“.
Въ концѣ 20-хъ годовъ литературная дѣятельность Москвы была
весьма значительна. Началось соперничество между московской и
петербургской журналистикой, и Погодинъ еще тогда заявлялъ,
что петербургскіе журналы „желаютъ унизить „все, что печатается
въ Москвѣ“. Впрочемъ, московскіе журналы неистово полемизировали
также между собой.
Споры рѣдко имѣли принципіальный характеръ и нерѣдко до­
ходили до неприличія, основываясь на кумовствѣ и другихъ посто­
роннихъ соображеніяхъ. Многіе журналы быстро падали. Вскорѣ
выдохся и „Московскій Вѣстникъ“ Погодина, окончательно умершій
во время холеры 1830 года, несмотря на поддержку Надеждина
и С. Т. Аксакова. Зависѣло это частью отъ легкомыслія Погодина,
едва ли имѣвшаго въ то время опредѣленное міросозерцаніе. „Космо­
политическія, патріотическія и филантропическія мечты“ таковъ былъ
девизъ Погодина; литературныя связи и симпатіи его были неопре­
дѣленны. Правда, и онъ пытался слѣдить за философскимъ движе­
ніемъ вѣка, и ѣздилъ ради этого не только заграницу, но и въ
Троицкую академію, гдѣ восхищался всѣмъ. „Тихо, уединенно,
величаво!“ восклицаетъ Погодинъ. „Вольнодумцы! Сюда!“ Здѣсь Пого­
динъ посѣтилъ извѣстнаго протоіерея Голубинскаго. Надеждинъ,
въ видѣ напутствія, далъ Погодину совѣтъ „не ударить себя въ грязь
харьковскимъ университетомъ и помнить,. что не просто съ попомъ
будешь имѣть дѣло“.
Среди духовенства того времени, Голубинскій былъ личностью
выдающеюся, по эрудиціи и по направленію своей дѣятельности.
Онъ былъ вообще однимъ изъ немногихъ русскихъ людей того
времени, основательно изучившихъ Канта; но прямымъ его учителемъ
былъ противникъ Канта, германскій „философъ вѣры“ Якоби.
О посѣщеніи Троицкой академіи Погодинъ писалъ уѣхавшему
въ Римъ Шевыреву: „Сблизился я съ нашею Троицкою академіею,
въ которой множество людей первоклассныхъ. Вообрази, что тамъ
переведено почти все изъ новой нѣмецкой философіи, Шеллингъ
извѣстенъ тамъ такъ, какъ и въ голову не попадется какому нибудь
интригану Давыдову (рѣчь идетъ объ одномъ изъ университетскихъ


— 31 —

противниковъ Погодина). Въ числѣ лучшихъ моихъ духовныхъ прі­
обрѣтеній считаю знакомство съ Ѳ. А. Голубинскимъ“. Описавъ
простоту и смиреніе жилища Голубинскаго, „высокое чело отшель­
ника мудреца“ и найдя въ немъ сходство съ Шеллингомъ (котораго
Погодинъ видѣлъ въ первый разъ въ сельскомъ уединеніи подлѣ
Мюнхена), восторженный авторъ письма, наконецъ, однимъ почер­
комъ пера примиряетъ разумъ съ вѣрой, говоря: „Всѣ люди одно
чувствуютъ, хотя и называютъ это одно разными именами: Богомъ и слу­
чаемъ, природою и закономъ“. Погодинъ еще разъ подчеркиваетъ, что
въ духовной академіи студенты ревностно изучали нѣмецкую филосо­
фію и замѣчаетъ: „еслибъ наше духовенство приладилось къ мірянамъ,
научилось сообщаться съ ними, то просвѣщеніе наше вдругъ увеличи­
лось бы втрое“. Въ свою очередь Шевыревъ писалъ Погодину,- что
у насъ „много расточено великихъ силъ и люди, призванные быть
благовѣстниками истины, готовы тратить силы свои и время на
такое служеніе, которое за нихъ всякій другой могъ бы испра­
вить“. Что препятствовало Ѳ. А. Голубинскому быть благовѣстни­
комъ истины, остается всетаки изъ этихъ словъ неяснымъ. Шевы­
ревъ въ то время готовился въ Римѣ къ профессорскому званію.
Любопытно другое письмо его, въ которомъ проводятся парал­
лели между русскими и западными европейцами, особенно францу­
зами. Здѣсь высказаны нѣкоторыя мысли, сближающія Шевырева
съ Кирѣевскимъ и подготовляющія будущее славянофильство. „Я
думаю, пишетъ Шевыревъ, что первымъ писателемъ въ Россіи былъ бы
теперь тотъ, кто бы вѣрнѣе показалъ назначеніе русскаго въ ряду
другихъ народовъ... У насъ русскихъ двѣ крайности—квасъ и шам­
панское, азіатизмъ и французизмъ, изъ которыхъ послѣдній едва ли
не вреднѣе для русскаго. Онъ-то вливаетъ въ насъ эту односторон­
ность, которая есть ядъ для русскаго... Нѣтъ противоположностей
столь отдаленныхъ, какъ русскій и французъ. Націю французскую
я уважаю, ибо ни одной презирать не надобно, но индивидуумыфранцузы несносны; изъ нихъ всякій думаетъ: я—цѣлая Франція, а
отселѣ тотчасъ: я—все человѣчество. Девизъ исто русскаго: всякому
свое. Русскій—послѣдній въ европейскомъ человѣчествѣ, но послѣдніе
будутъ первыми. Эта мысль глубоко запала въ душу: наше будущее
велико... Русскій—человѣкъ по преимуществу“. Конечно, это еще
не то славянофильство, которое позднѣе воинствовало на страницахъ
„Москвитянина“—здѣсь еще звучатъ и общечеловѣческіе звуки и, по
выраженію Погодина, космополитизмъ смѣшивается съ патріотиз-

•


момъ,—русскій, считая себя „человѣкомъ по преимуществу“, еще
остается „всечеловѣкомъ“. „Я пока преданъ Западу — пишетъ Шевыревъ, да и безъ него нельзя быть; но мнѣніями принадлежу на­
шему Востоку“. Вмѣстѣ съ Соболевскимъ онъ плачетъ въ Римѣ,
слушая, какъ итальянцы на вечерахъ у княгини Волконской ковер­
каютъ русскія пѣсни, однако находитъ, что у итальянскихъ кре­
стьянъ „есть много чертъ, сдающихся на нашихъ мужичковъ: только
кровь горячѣе“.
Въ свою очередь Погодинъ задавался еще, главнымъ образомъ,
просвѣтительными планами и въ началѣ 1830 года писалъ Піевыреву сантиментально восторженныя письма, вродѣ слѣдующаго: „О
мое отечество! Буду ли я достоинъ тебя! Римъ! Ты поклонишься
нашей Руси. Другъ мой, мы призваны участвовать въ великомъ
дѣлѣ... Прочь страсти, прочь все мелкое и низкое! Учиться, рабо­
тать, очищаться, апостольствовать!“ Эта страстная любовь къ оте­
честву не мѣшала Погодину пламенно мечтать о поѣздкѣ въ Италію
и, забывъ о великихъ планахъ, онъ писалъ: „Скоро ли вырвусь я
изъ этого душнаго чистилища. Думаю передать журналъ съ іюля и
летѣть въ Италію... Здѣсь мнѣ по литературѣ и наукѣ непріятно­
сти“. И, дѣйствительно, Погодину было не мало хлопотъ и съ цен­
зурой, и съ литературными врагами, и особенно, съ врагами
литератур ы...
Какъ разъ въ то время, когда Погодинъ мечталъ о путешествіи,
въ Парижѣ вспыхнула іюльская революція, сильно повліявшая на
умы не въ одной Франціи: зловѣщіе слухи носились въ русскомъ
обществѣ. „Время неблагопріятное для музъ! писалъ Погодинъ въ
своемъ Дневникѣ, теперь я понимаю, почему упала римская ли­
тература послѣ Августа. Вмѣсто Голицына, благороднаго рыцаря,
поставятъ Чернышева, а военнымъ министромъ Клейнмихеля, о ко­
торомъ сказалъ Аракчеевъ: вспомните обо мнѣ, когда будетъ у васъ
Клейнмихель. Видно, хотятъ взять возжи покрѣпче“. Все это Пого­
динъ слышалъ, бывъ у Аксаковыхъ.
Опасенія были преувеличены, но время всетаки оказалось не­
благопріятнымъ для музъ, а для философіи и того менѣе... Средо­
точіемъ тогдашняго мыслящаго московскаго общества все болѣе и
болѣе становилась семья Аксаковыхъ, впослѣдствіи ставшая во главѣ
славянофильскаго движенія. По словамъ И. С. Аксакова, его стар­
шій братъ Константинъ „совмѣщалъ съ нравственными свойствами
матери эстетическій вкусъ и любовь къ литературѣ своего отца.


— 33 —
Стихи Державина и русская деревня вспеленали его съ дѣтства,
Четырехъ лѣтъ онъ выучился читать у матери и первою его книгою
для чтенія была „Исторія Трои“. Читалъ онъ всѣ произведенія
тогдашней классической литературы, начиная съ Хераскова. Когда
ему минуло восемь лѣтъ, отецъ подарилъ ему томъ стихотвореній
Дмитріева. По этой книгѣ мать учила сына:
Москва, Россіи дочь любима,
Гдѣ равную тебѣ сыскать!

Въ числѣ учителей, готовившихъ К. Аксакова къ вступленію ьъ
университетъ, былъ извѣстный Венелинъ, впервые познакомившій
его съ южными славянами и, въ особенности, съ болгарами. Отпра­
вившись въ путешествіе по Болгаріи, Венелинъ писалъ Погодину:
„Посматривайте за Константиномъ Аксаковымъ: славная голова,
только лѣнивъ“.
„Карпато-россъ“ Венелинъ, вообще, игралъ большую роль въ
развитіи русскаго славянофильства. Погодинъ, напр., самъ заявляетъ,
что, благодаря Венелину, сталъ интересоваться славянами. Вмѣстѣ
съ тѣмъ Венелинъ игралъ роль перваго промежуточнаго звена между
старинными защитниками церковной славянщины, вродѣ Шишкова,
и будущими славянофилами сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ.
Шишковъ прямо покровительствовалъ Венелину, который въ своихъ
ученыхъ изслѣдованіяхъ о славянахъ смѣшивалъ истину съ невѣроят­
ными преувеличеніями, встрѣтившими остроумный отпоръ даже со
стороны тогдашней, не слишкомъ, сильной исторической критики.
Впрочемъ, Венелинъ всетаки стоитъ выше многихъ славянофиловъ
семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годовъ, и по своей несомнѣнной,
хотя и ложно направленной учености, и по отсутствію дешевой вражды
къ иноплеменникамъ, подъ которыми разумѣются, обыкновенно, нѣмцы.
Слишкомъ уже многимъ была обязана тогдашняя русская мысль гер­
манской наукѣ и философіи, чтобы слѣпая германофобія могла имѣть
малѣйшіе шансы на успѣхъ. Правда, по свидѣтельству • Погодина,
Кирѣевскій, возвратясь изъ Германіи, „ругалъ нѣмцевъ на повалъ:
ни чести, ни человѣколюбія, ни любви къ наукамъ“, да и самъ Ки­
рѣевскій, въ одномъ изъ писемъ изъ Германіи писалъ: „Нѣтъ на
всемъ земномъ шарѣ, нѣтъ народа плоше, бездушнѣе, тупѣе и до­
саднѣе нѣмцевъ! Булгаринъ передъ ними геній“. Но всѣ подобныя
выраженія, вызванныя тѣми или иными столкновеніями и непріятСудьбы ]уссксй философіи».

3


— 34 —

костями ’), еще не приводили ни къ проповѣди національной вражды,
ни къ отрицанію нѣмецкой науки, ни къ утвержденію, что рано или
поздно славяне роковымъ образомъ должны свести счеты съ нѣмцами
и что орудіемъ этого славянскаго мщенія должна быть Россія. Такія
теоріи были еще чужды людямъ, воспитавшимся на германской фи­
лософіи 2).

О Такъ въ Берлинѣ руссофобъ Раулахъ, въ присутствіи Кирѣевскаго,
бранилъ все русское. Кирѣевскій, не безъ основанія, писалъ въ Россію,
что считаетъ такое поведеніе безтактнымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ доба­
влялъ, что гегельянецъ Гансъ стоялъ на сторонѣ его, Кирѣевскаго, и
возражалъ Раупаху.
’) Конечно, и въ то время не было ни Германской имперіи, создан­
ной кровью и желѣзомъ, ни „тройственнаго союза“, ни прочихъ явленій
въ нѣмецкомъ мірѣ, заслуживающихъ не меньшаго порицанія, чѣмъ
славянофильскій шовинизмъ.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

Начало русской натурфилософіи. Даніилъ Михайловичъ Велланскій и Александръ Ивановичъ Галичъ.
Петербургскіе натурфилософы. Въ первую четверть нашего
столѣтія главнымъ разсадникомъ философскаго образованія въ Рос­
сіи былъ Московскій университетъ. Тѣмъ не менѣе, вѣяніе новой
германской философіи раньше всего почувствовалось въ Петербур­
гѣ, чему не мало способствовало присутствіе значительнаго нѣ­
мецкаго элемента въ тогдашнемъ петербургскомъ обществѣ. Одно
время казалось, что германская философія получитъ полное право
гражданства. 8 февраля 1819 года главный педагогическій инсти­
тутъ былъ переименованъ въ С.-Петербургскій университетъ и въ
немъ была учреждена самостоятельная кафедра философіи. Это пе­
реименованіе нельзя однако считать началомъ процвѣтанія универ­
ситета. Педагогическій институтъ, успѣвшій уже оказать услуги
русскому просвѣщенію, былъ сочтенъ въ извѣстныхъ кругахъ вред­
нымъ и опаснымъ и, при открытіи университета, тогдашніе руково­
дители просвѣщенія, члены главнаго правленія училищъ, менѣе
всего заботились о просвѣтительныхъ цѣляхъ. Такіе питомцы педа­
гогическаго института, ставшіе профессорами университета, какъ
напр. авторъ „Естественнаго права“ Куницынъ и историкъ фило­
софіи Галичъ, оказались въ числѣ людей неблагонамѣренныхъ, и,
черезъ два года по открытіи университета, произошелъ прискорбный
эпизодъ—инквизиторскій допросъ и изгнаніе лучшихъ профессоровъ
университета, по обвиненію въ безбожіи, въ разрушительныхъ
идеяхъ, чуть ли не въ государственныхъ преступленіяхъ. Въ част­
ности философа Галича обвиняли въ томъ, что онъ проповѣдывалъ


— 36 —
студентамъ начала „противныя вѣрѣ и властямъ, установленнымъ
отъ Бога“. Дѣло окончилось вынужденною отставкою наиболѣе та­
лантливыхъ профессоровъ, и каѳедра философіи, отнятая у Галича,
была передана рекомендованному Магницкимъ ничтожному Пальмину. Только въ тридцатыхъ годахъ университетъ понемногу опра­
вился отъ разгрома. Несмотря на такое крушеніе философской ка­
ѳедры, Петербургъ далъ первыхъ піонеровъ въ дѣлѣ распространенія
началъ германской филофіи. Система Шеллинга, оказавшая огром­
ное вліяніе на молодое поколѣніе 20-хъ и ЗО-хъ годовъ, въ первый
разъ была провозглашена не московскими философскими кружками
и не съ каѳедры московскаго университета, а въ петербургской ме­
дицинской школѣ. Первымъ послѣдователемъ Шеллинга былъ въ
Россіи Велланскій, личность въ своемъ родѣ замѣчательная. Велланскій самъ чрезвычайно гордился тѣмъ, что впервые познакомилъ
Россію съ ученіемъ Шеллинга. И, дѣйствительно, что бы мы ни
говорили о метафизическихъ системахъ, нельзя ни признать заслуги
Велланскаго, какъ перваго проводника германскаго идеализма. Рас­
шевелить умы, возбудить въ нихъ интересъ къ философскому мы­
шленію, было уже заслугой, и необходимо прислушаться къ мнѣнію
наблюдательнаго современника, чтобы оцѣнить вполнѣ значеніе „но­
ваго слова“, услышаннаго молодымъ поколѣніемъ. Слова этого ум­
наго и вдумчиваго наблюдателя—рѣчь идетъ о князѣ Одоевскомъ—
вмѣстѣ съ тѣмъ разъясняютъ, конечно, и слабую сторону тогдашняго
философскаго движенія. „Моя юность, писалъ много лѣтъ спустя
Одоевскій, протекла въ ту эпоху, когда метафизика была такою же
общею атмосферою, какъ нынѣ политическія науки. Мы вѣрили въ
возможность такой абсолютной теоріи, посредствомъ которой воз­
можно было бы построить всѣ явленія природы, точно такъ, какъ
теперь вѣрятъ въ возможность такой соціальной жизни, которая бы
вполнѣ удовлетворяла всѣмъ потребностямъ человѣка“.
Для молодежи 20-хъ годовъ, Шеллингъ былъ тѣмъ же, чѣмъ
Фурье и Прудонъ для сороковыхъ юдовъ, а Карлъ Марксъ для семидѳсятыхъ. Слѣпая вѣра во всемогущество метафизическаго абсо­
люта имѣла, безъ сомнѣнія, свои невыгодныя стороны. По словамъ
того же Одоевскаго, юные философы считали всю природу, всю
жизнь человѣка для себя ясною и свысока посматривали „на физи­
ковъ, на химиковъ, на утилитаристовъ, которые рылись въ грубой
матеріи“. По счастью, шеллингіанство имѣло и другую сторону.
Натурфилософскія бредни, при всей ихъ смутности и ненаучности,


— 37 —
вынуждали людей, сколько нибудь способныхъ къ критической мысли,
къ ближайшему ознакомленію съ явленіями природы, и отсюда прои­
зошло на первый взглядъ странное послѣдствіе—многіе изъ отъявлен­
ныхъ метафизиковъ были увлечены духомъ естествознанія. Были, однако,
и такіе, которые, по выраженію князя Одоевскаго, „потонули“. Не
удивительно, что большинству тогдашнихъ пламенно-возвышенныхъ
и мистическихъ натуръ пришлась не по вкусу трезвая, но скучнова­
тая для нихъ философія Локка, и что они почти проглядѣли Канта.
„Вы не можете себѣ представить, пишетъ Одоевскій въ своихъ Рус­
скихъ Ночахъ, какое дѣйствіе произвела въ свое время шеллингова философія, какой толчекъ дала она людямъ, заснувшимъ
подъ монотонный напѣвъ локковыхъ рапсодій“. Представить себѣ
это въ наше время, дѣйствительно, не легко, такъ какъ „локковы
рапсодіи“ едва ли даже когда либо разыгрывались пламенными по­
клонниками Шеллинга, а потому и заснуть подъ ихъ мотивы было
слишкомъ рано. Не менѣе любопытны слѣдующія восторженныя
строки князя Одоевскаго: „Въ началѣ XIX вѣка Шеллингъ былъ
тѣмъ же, чѣмъ Христофоръ Колумбъ въ XV. Онъ открылъ человѣку
неизвѣстную часть его міра, о которой существовали только какія-то
баснословныя преданія—его душу“. Если согласиться съ такой точ­
кой зрѣнія, т. е. стать въ положеніе князя Одоевскаго и, вообще,
русской молодежи того времени, то нельзя не признать, что Данило
Михайловичъ Велланскій имѣлъ, въ свою очередь, право гордиться
ролью русскаго Христофора Колумба, открывшаго для своихъ сооте­
чественниковъ новый свѣтъ. „Почти за двадцать лѣтъ передъ симъ
(писалъ Велланскій въ 1824 году князю Одоевскому), т. е. въ 1804 году,
%я первый возвѣстилъ Россійской публикѣ о новыхъ познаніяхъ есте­
ственнаго міра, основанныхъ на ѳеософическомъ понятіи, которое
хотя значилось у Платона, но образовалось и созрѣло въ Шеллингѣ“.
Велланскій былъ не только ученикъ Шеллинга, но и фанатическій
послѣдователь идей этого философа, а также ярый поклонникъ своего
друга Окена, причемъ дошелъ до крайностей, сдѣлавшихъ его
предметомъ остроумныхъ насмѣшекъ со стороны Сеньковскаго, Вилліе
и многихъ другихъ. Но это бы еще ничего. Кромѣ насмѣшниковъ
явились и доносчики, которые, по собственнымъ словамъ Велланскаго, старались представить философію Шеллинга и его учениковъ
предосудительными въ моральномъ и религіозномъ смыслѣ. Извѣстно,
что значили такія обвиненія во вторую половину царствованія
Александра I, и къ какимъ послѣдствіямъ они часто приводили


— 38 —

обвиняемыхъ. По словамъ Велланскаго, „до мрачныхъ обстоятельствъ
для просвѣщенія“ онъ не страшился „пустыхъ нареканій“. „Но съ
того времени, какъ обскурантизмъ началъ управлять колесницею
Русскаго Феба, ужаснулся я отъ тучъ, окружавшихъ оную и остаюсь
въ бездѣйствіи“.
Необходимо ближе познакомиться съ жизнью этого мирнаго фило­
софа, чуть не попавшаго въ число карбонаріевъ. Почти забытый
въ наше время, Велланскій былъ въ свое время особенно извѣстенъ,
какъ переводчикъ одной нѣмецкой книги о животномъ магнетизмѣ.
Біографія его довольно любопытна. Можно, вообще, замѣтить, что,
если русская „изящная словесность“ была по большей части дворян­
скимъ произведеніемъ, то этого нельзя сказать о наукѣ и филосо­
фіи. Ломоносовъ вовсе не является настолько одинокимъ въ наукѣ,
какъ въ поэзіп, гдѣ этотъ холмогорскій мужикъ пріобрѣлъ равныя
права съ потомками благородныхъ фамилій. Наоборотъ, въ ученомъ
мірѣ конца XVIII и начала XIX вѣка мы на каждомъ шагу встрѣ­
чаемся съ сыновьями пономарей, мѣщанами и крестьянами. Напрасно,
поэтому, одинъ изъ біографовъ Велланскаго (Аскоченскій) произвелъ
его, ради краснаго словца, въ дворяне.
Единственныя сколько-нибудь подробныя и точныя біографическія
свѣдѣнія о Велланскомъ были сообщены въ 1867 году Н. II. Роза­
новымъ (Русск. Вѣсти. 1867, № 11) '). Подобно большинству рус­
скихъ ученыхъ первой четверти нашего столѣтія, Велланскій, какъ
сказано, далеко не принадлежалъ къ высшему классу общества.
Отецъ Велланскаго, мѣщанинъ города Борзны (Черниговской губер­
ніи) по прозвищу Кавунникъ, былъ ремесломъ кожевникъ, а мать
перваго русскаго шеллингіанца пекла бублики и продавала ихъ на «
базарѣ. По смерти отца Велланскаго, мать получила мѣсто просвирни
и такимъ образомъ содержала себя и дѣтей. Старшій сынъ ея, Да­
нило, будущій философъ, зналъ нѣсколько грамотѣ, научившись отъ
дьячка, былъ мальчикъ богомольный и часто читалъ въ церкви
„весьма рѣчисто“. Мальчикъ отличался недюжинными способностями
и замѣчательной энергіей. Разсуждая о томъ, какъ пособить семьѣ
матери, онъ напалъ на мысль попасть въ фельдшера: тридцать руб*) Писано въ 1894 г. Съ тѣхъ поръ появился цѣнный (хотя совер­
шенно сырой) матеріалъ въ изслѣдованіяхъ проф. Е. Боброва, носящихъ
общее заглавіе: „Философія въ Россіи. Матеріалы, изслѣдованія и замѣтки“.
Казань. 1899—1901, см. т. II и III. Сравн.


— 39 —

лей въ годъ казались для него кладомъ. Одѣвшись въ праздничный
халатъ, мальчикъ отправился къ уѣздному лѣкарю Костенецкому и
сталъ умолять, чтобы его приняли фельдшеромъ. Врачъ удивился,
пожалѣлъ мальчика, но сказалъ, что фельдшеромъ нельзя быть безъ
латыни. Видя искреннее огорченіе мальчугана, Костенецкій отпра­
вился къ одному знакомому помѣщику, державшему въ домѣ лати­
ниста изъ Кіевской академіи.
Помѣщикъ согласился принять мальчика. Не прошло и года,
какъ Велланскій явился къ тому же лѣкарю съ прошеніемъ, имъ
самимъ сочиненнымъ и написаннымъ по латыни. Прочитавъ проше­
ніе, Костенецкій сказалъ: „тебѣ надо быть не фельдшеромъ, а
врачемъ: можетъ быть, ты займешь когда-нибудь мое мѣсто“. Вмѣ­
стѣ съ тѣмъ, онъ посовѣтовалъ мальчику ѣхать въ Кіевскую ака­
демію.
Въ теченіе долгаго времени, Велланскій носилъ прозвище отца —
Кавунникъ. Оскорбившись насмѣшками товарищей, онъ однажды
обратился къ товарищу въ играхъ, М. В. Бѣлозерскому, съ прось­
бою сочинить ему фамилію. Бѣлозерскій назвалъ его Велланскимъ
отъ слова vaillant, замѣтивъ, что Велланскаго никто еще не побѣ­
дилъ ни въ одномъ спорѣ.
Пятнадцати-лѣтній Данило Велланскій кое-какъ добрался до Кіева
и поступилъ въ академію. Благочестивая атмосфера академіи, увѣща­
нія монаховъ и чтеніе духовныхъ книгъ такъ повліяли на мальчика,
что онъ серьезно помышлялъ о постриженіи, а поклоны клалъ такъ
усердно, „что у него со лба не сходила красная припухлость“.
Однажды между академистами разнесся слухъ, что харьковскій
помѣщикъ Хрущовъ ищетъ учителя для своихъ дѣтей. Велланскій
вызвался принять на себя эту роль, и внезапно у него созрѣлъ въ
головѣ новый планъ—ѣхать въ Петербургъ и, вмѣсто монаховъ, по­
ступить солдатомъ въ гвардію. Условія его были приняты, но поло­
женіе домашняго учителя въ барскомъ домѣ не понравилось Велланскому. Узнавъ, что правительство требуетъ изъ Кіевской академіи
пять человѣкъ для посылки заграницу, онъ написалъ въ академію
и попалъ въ число избранныхъ. Еще не доѣхавъ до Петербурга,
Велланскій узналъ о вступленіи на престолъ Павла I и о новыхъ
порядкахъ.' Распоряженіе о посылкѣ молодыхъ людей заграницу
было отмѣнено по смутному положенію дѣлъ во Франціи, и во все
царствованіе Павла, Велланскій оставался въ Петербургѣ въ меди­
цинской школѣ при второмъ сухопутномъ госпиталѣ. По вступленіи


— 40 —
на престолъ Александра I, распоряженіе Екатерины было исполнено
и въ 1802 г, Велланскій былъ отправленъ вмѣстѣ съ Гаевскимъ
и Крамаровымъ заграницу. Здѣсь онъ ревностно слушалъ Шел­
линга, который, въ свою очередь признавалъ его „однимъ изъ наибо­
лѣе знающихъ и совершеннѣйшихъ учениковъ“. Изъ шеллингіан­
цевъ, Велланскій особенно сблизился съ Океномъ и Стеффенсомъ.
Каковы бы ни были странности и недостатки Велланскаго, онъ
обладалъ однимъ огромнымъ достоинствомъ: это былъ человѣкъ, въ
полномъ смыслѣ слова, жившій для науки. Даже обскуранты арак­
чеевскаго времени не могли придумать какихъ либо фактовъ, свидѣ­
тельствующихъ о его безнравственности. Тѣмъ не менѣе, во время
извѣстной профессорской исторіи, когда петербургскій попечитель
Руничъ подвергалъ допросамъ Германа, Раупаха, Галича и Арсеньева,
отъ студентовъ Медико-хирургической академіи были отобраны
тетрадки лекцій Велланскаго. Лекціи были по физіологіи и патоло­
гіи и, несмотря на усердные поиски, никакихъ слѣдовъ вольнодум­
ства въ нихъ не нашли.
Велланскій занимаетъ почетное мѣсто въ исторіи русской науки,
какъ переводчикъ и частью какъ самостоятельный изслѣдователь;
здѣсь достаточно сказать, что еще на студенческой скамьѣ онъ пере­
велъ „Начальныя основанія всеобщей медицины Мецгера“ (1799),
а въ 1805 г. выступилъ съ самостоятельной „Пролюзіей къ меди­
цинѣ, какъ основательной наукѣ“. Онъ преподавалъ въ разное время
ботанику, фармакологію, анатомію, физіологію и патологію, перевелъ
первую часть „Россійской полевой фармакопеи“, писалъ „о живот­
номъ магнетизмѣ“ *), издалъ замѣчательную для своего времени
опытную, наблюдательную и умозрительную физику, переводилъ
Окена, Голуховскаго и Прохаску. При всей обширности знаній и
несомнѣнной талантливости, Велланскій не могъ, однако, справиться
со своимъ матеріаломъ и совершенно подчинился мистической сто­
ронѣ ученій Шеллинга и, особенно, Окена, къ которому онъ при­
мыкаетъ еще ближе, чѣмъ къ Шеллингу.
Какъ лекторъ, Велланскій былъ превосходенъ. По словамъ со­
временника, „разсказы его были занимательны и оживлялись нату­
ральнымъ юморомъ, врожденнымъ у малороссіянъ. Лекціи читалъ
') Того-же автора: Литература и просвѣщеніе въ Россіи XIX в. Ка­
зань. 1901. Т. II, стр. 86—159 (Нѣкоторыя свѣдѣнія о научно-лит. дѣя­
тельности Велланскаго).


— 41 —

онъ не по книгѣ или по тетради, какими вооружались многіе. Сту­
денты слушали его съ такимъ вниманіемъ, что, если бы профессоръ
умолкъ, то въ тишинѣ стало бы, кажется, слышно движеніе пау­
тины“. Велланскій самъ увлекался и притомъ твердо вѣрилъ въ то,
что говорилъ. Очень часто, высказавъ какое-либо пародоксальное
положеніе, онъ съ энергіей прибавлялъ: „Это такъ вѣрно, что я
готовъ за истину изложеннаго отвѣчать моей головой“. О прямотѣ
характера Велланскаго можно судить по его столкновенію съ Вилье:
не захотѣвъ участвовать въ интригѣ, направленной Вилье противъ
извѣстнаго ученаго Франка, Велланскій порвалъ дружескія отноше­
нія со своимъ начальникомъ. Вилье въ отместку открыто смѣялся
надъ натурфилософіей, но удалить Велланскаго, какъ человѣка
полезнаго для медицинской академіи, все-таки не рѣшился.
Надъ Велланскимъ многіе смѣялись, но первыя его сочиненія
пользовались рѣдкимъ успѣхомъ *). Переведенная и дополненная
имъ книга Клуге о „животномъ магнетизмѣ“ (1817—1818) какъ
разъ попала въ тонъ тогдашнему мистическому настроенію русскаго
общества и въ короткое время была распродана. По этому поводу
не мѣшаетъ привести слѣдующій эпизодъ, характеризующій несо­
мнѣнную научную добросовѣстность этого фантазера. Когда Веллан­
скій ослѣпъ и только съ помощью своей жены (родомъ нѣмки, жен­
щины умной и образованной) могъ слѣдить за литературой (жена
читала ему часовъ по десяти въ день и вообще оказывала ему боль­
шую помощь), къ нему явился нѣкій книгопродавецъ Жебелевъ,
предлагавшій 6биО рублей ассигн. за новое изданіе „Животнаго
магнетизма“. Велланскій заставилъ жену прочесть вслухъ весь пере­
водъ и нашелъ, что сочиненіе слишкомъ отстало отъ науки и что
его не стоитъ издавать вновь. Добывъ книгу Кизера о теллуризмѣ,
Велланскій вновь приступилъ къ работѣ и, наконецъ, представилъ .
рукопись въ цензуру. Цензурный комитетъ нашелъ, что сокровенный
смыслъ сочиненія можетъ подать поводъ къ превратному толкованію
основаній христіанской религіи. Возмущенный этимъ приговоромъ,

’) Слѣдуетъ поэтому, съ большими оговорками принять показанія
самого Велланскаго (отъ 1834 г.) что вотъ уже 30 лѣтъ онъ вопіетъ, аки
гласъ въ пустынѣ, и что прежде его презирали старики, а теперь надъ
нимъ смѣются молокососы. Преувеличено также мнѣніе проф. Е. Боброва,
что родоначальникомъ шеллингіанства въ Россіи былъ не Велланскій,
а Павловъ.


— 42 —
Велланскій хлопоталъ чрезъ посредство Дубельта у Бенкендорфа;
дѣло было доложено министру народнаго просвѣщенія С. С. Ува­
рову. Рукопись вновь разсматривалъ особый комитетъ, при участіи
трехъ протоіереевъ. Было найдено, что теорія Велланскаго профани­
руетъ святость чудеснаго врачеванія. Велланскій уничтожилъ сомни­
тельныя мѣста, но книга все-таки не прошла... 1).
Въ 1837 г. Велланскій, какъ слѣпецъ, долженъ былъ оставить
службу. Умеръ онъ въ 1847 году.
Велланскій былъ по профессіи естествоиспытатель; но естествен­
ныя науки занимали его лишь въ связи съ философіей. Онъ открыто
сознавался, что не любитъ описательныхъ наукъ и предпочитаетъ
физіологію анатоміи, а на лекціяхъ старался ознакомить слушателей
съ философскими началами естествознанія. Въ первомъ самостоятель­
номъ трудѣ Велланскаго—Пролюзія къ медицинѣ, какъ основательной
наукѣ—любопытна апологія новой философіи. „Уже довольно про­
текло времени, пишется въ предисловіи, какъ шеллингово огненное
перо начало жечь степныя селенія дряхлой учености, а въ отечествѣ
моемъ не видно еще ни одной искры отъ полезнаго сего пожара.
Прибѣгающіе сюда иноплеменники, съ обгорѣлыми остатками своихъ
пожитковъ, стараются какъ можно утвердить здѣсь свою безопасность.
Они разсѣеваютъ нелѣпые слухи о новой счастливой реформѣ, и
принятые для просвѣщенія, проповѣдуютъ блаженное незнаніе“.
Замѣчательно, что Велланскій сталъ извѣстенъ, главнымъ обра­
зомъ, благодаря слабѣйшему изъ своихъ трудовъ—переводу и коммен­
тарію о книгѣ о животномъ магнетизмѣ, книгѣ, которую, какъ ска­
зано, онъ самъ осудилъ черезъ нѣсколько лѣтъ по ея выходѣ; наобо­
ротъ, болѣе зрѣлое произведеніе Велланскаго, его „Умозрительная
физика“, не имѣла успѣха 2). Въ Петербургѣ онъ съ трудомъ нашелъ
50 подписчиковъ на эту книгу, а въ Харьковѣ только 6, несмотря
на чрезвычайно лестный отзывъ вліятельнаго въ то время „Москов­
скаго Телеграфа“ Н. А. Полевого. Полевой прочелъ книгу какъ разъ
въ то время, когда самъ былъ подвергнутъ аресту въ домѣ генерала
') Отрывки изъ этого послѣдняго труда Велланскаго, а также письма
этого перваго русскаго натурфилософа напечатаны проф. Е. Бобровымъ
въ еготрудѣ „Философія въ Россіи“.
2) Первый набросокъ этого труда появился въ Вѣсти. Евр. (изд.
В. Измайловымъ) М. 1814, ч. 75-я, май, № 9, подъ заглавіемъ: „О солнцѣ,
свѣтѣ и теплотѣ“. О полемикѣ по этому поводу между Белланскимъ и
астрономомъ Шубертомъ, см. Бобровъ, Литер, и проев., т. II.


— 43 —

Потапова за критику на „Руку Всевышняго“ Кукольника. Сеньковскій, наоборотъ, насмѣялся надъ Велланскимъ и написалъ пародію
„Большой выходъ сатаны“, въ которой придумалъ заткнуть разсѣ­
лину въ аду „Умозрительной физикой“ Велланскаго. Велланскій,
смотрѣвшій на все серьезно, объявилъ черезъ газеты публичный
вызовъ, обязуясь заплатить 5,000 рублей ассигнаціями всякому,
кто научно опровергнетъ хотя одно изъ его положеній. Желающихъ
не нашлось.
„Физика“ Велланскаго сдѣлала его, впрочемъ, знаменитымъ въ
московскомъ философскомъ кружкѣ, во главѣ котораго тогда стояли
профессора: Павловъ, Надеждинъ, Давыдовъ и другіе. Любители
философіи пригласили Велланскаго въ Москву на два мѣсяца, предлагся ему 20,000 руб. ассигн. за двадцать лекціи; но онъ отказался
отъ заманчиваго предложенія, ссылаясь на недостатокъ времени
и провелъ въ Москвѣ меньше пяти дней. Его тамъ очень чествовали
и онъ бесѣдовалъ особенно съ Давыдовымъ и Павловымъ. По сло­
вамъ самого Велланскаго—въ которомъ было много наивной само­
надѣянности—„московскіе ученые чувствуютъ всю важность фило­
софскаго естествознанія, хотя ни одинъ изъ нихъ не понялъ моей
физики“ *). Можно только сказать что въ Москвѣ, въ концѣ 20-хъ
и началѣ 30-хъ годовъ, о натурфилософіи говорили всѣ, даже ровно
ничего не понимавшіе въ естествознаніи, тогда какъ Велланскій,
при всѣхъ своихъ фантазіяхъ, безъ сомнѣнія, былъ серьезнымъ
естествоиспытателемъ и, по сознанію многихъ его учениковъ, прі­
училъ ихъ мыслить систематически и философски о природѣ. Вел­
ланскій особенно рѣзко высказывался противъ грубаго эмпирическаго
направленія въ медицинѣ, и однажды о собственномъ зятѣ, д-рѣ Соко­
ловѣ, сказалъ: „Онъ лѣчитъ больныхъ, а Дъ наукѣ нисколько не
опередилъ другихъ; знаетъ столько же, сколько и каждый“. Для
сравненія полныхъ жизни и огня чтеній Велланскаго съ другими
тогдашними лекціями достаточно привести „Опредѣленіе души“,
сдѣланное старымъ московскимъ проф. Брянцевымъ на лекціи психо­
логіи: „Душа есть безусловное условіе всего услов­
наго“. Послѣ этого не удивительно, что натурфилософія казалась
новымъ словомъ, чуть не откровеніемъ свыше, открытіемъ души,
до тѣхъ поръ никому не знакомой...
’) Розановъ, Воспоминанія о Д. ■ М. Велланскомъ. Русек. Вѣсти.
1867 г., № 11.


— 44 —

Присмотримся ближе къ теоріямъ Велланскаго. Съ этою цѣлью
я считаю достаточнымъ дать краткій анализъ двухъ его главнѣй' , Х(ИіЙДь ‘сочиненій—Біологическаго изслѣдованія (1812) *) и Физики
'(1831). „Біологическое изслѣдованіе“ посвящено императору Але­
ксандру I „любителю знаній и покровителю наукъ“. Посвященіе
объясняется эпохою выхода книги. Въ „предувѣдомленіи“ находимъ
общія философскія соображенія.
.
Велланскій ополчается противъ грубаго эмпиризма и „поверхно­
стнаго''объятія частныхъ предметовъ“. Въ этомъ случаѣ онъ прямо
слѣдуетъ своимъ нѣмецкимъ учителямъ, но забываетъ объ огромномъ
различіи тогдашней нѣмецкой науки и русскаго знанія. Для соотече­
ственниковъ Ве^танскаго „объятіе частныхъ предметовъ“ или, выра­
жаясь проще, пріобрѣтеніе самыхъ элементарныхъ свѣдѣній было,
пожалуй, задачею болѣе первостепенной важности, чѣмъ усвоеніе
высшихъ философскихъ точекъ зрѣнія. Хорошо было нѣмецкимъ
философамъ и, вслѣдъ за ними, Гете ополчаться противъ схоластиче­
скаго накопленія мелкихъ фактовъ и средневѣковаго буквоѣдства:
у насъ всѣхъ этихъ традицій не существовало и борьба съ через­
чуръ спеціализированнымъ знаніемъ была попросту борьбою съ вѣтря­
ными мельницами. „Разсматривать и опредѣлять природу въ наруж­
номъ видѣ, пишетъ далѣе Велланскій, наслаждаться благотворными
ея вліяніями на наше тѣло и дивиться зримому великолѣпію, не
составляетъ еще внутренняго понятія оной“. Да, но это восхищеніе
природой, свойственное, напр , Ломоносову, является, во всякомъ
случаѣ, первою ступенью къ серьезному изслѣдованію природы, и
нѣкоторые изъ современниковъ Велланскаго были не совсѣмъ не­
правы, говоря, что онъ слишкомъ скоро хотѣлъ перешагнуть эту
ступень и удалился въ черезчуръ возвышенныя сферы.
Не отвергая утилитарнаго значенія наукъ (какъ дѣлали нѣкото') Полное заглавіе этого сочиненія такъ же длинно, какъ большая
часть заглавій служившихъ ему образцомъ нѣмецкихъ философскихъ
трактатовъ. Приведу только начало: „Біологическое изслѣдованіе при­
роды въ творящемъ и творимомъ ея качествѣ, содержащее основныя
начертанія всеобщей физіологіи. Сочиненіе д-ра медицины и хирургіи
и экстраординарнаго профессора физіологія и анатоміи въ Императ.
Медико-Хирург. Академіи Данила Велланскаго“. Продолженіе можно
найти у любителя полныхъ заглавій, проф. Е. Боброва (Философія въ
Россіи, Приложеніе, стр. 921). Тотъ же авторъ дѣлаетъ рядъ выписокъ
изъ „Физики“ Велланскаго.


— 45 —

рые метафизики), Велланскій отводитъ ему, однако, черезчуръ низ­
кое мѣсто и требуетъ, чтобы главною цѣлью естествознанія было
исканіе общаго единства въ природѣ. Въ погонѣ за единствомъ, но
не желая взять въ руководители опытъ, онъ естественно приходитъ
къ утвержденію „абсолютнаго существа“.
Велланскій сознаетъ, что его сочиненія покажутся многимъ по
малой мѣрѣ странными. Не смущаясь этимъ, онъ принимаетъ тонъ,
свойственный большей части искателей абсолюта и на всѣхъ своихъ
дѣйствительныхъ и возможныхъ противниковъ смотритъ сверху внизъ.
О своей „Пролюзіи къ медицинѣ“ онъ говоритъ, что она „по крити­
ческому ея тону, большею частью принята за одну насмѣшку обы­
кновенной учености“; точно также отзывается онъ о своей латин­
ской диссертаціи, въ которой медицина была поставлена въ связь
съ натуральной философіей. „Диссертація (говоритъ онъ), по глубо­
кимъ въ ней основаніямъ физическихъ и медицинскихъ положеній,
весьма немногимъ была понятна“. Даже о своихъ почитателяхъ,
членахъ московскаго „кружка любомудрія“, Велланскій говорилъ,
что они весьма мало смыслятъ въ натуральной философіи.
Насколько методъ Велланскаго можно считать „критическимъ“,
видно изъ его собственныхъ словъ (Предувѣдомленіе, стр. VIII),
что новое „философическое умозрѣніе“ не имѣетъ никакого сходства
съ „обыкновенными теоріями простыхъ изслѣдователей натуры“.
Оно, по словамъ Велланскаго, не служитъ къ частной перемѣнѣ
или поправленію предшествовавшихъ .мнѣній; но „отмѣчая всѣ поло­
женія, происшедшія изъ логическихъ заключеній, составляетъ вовсе
другой родъ разсматриваній познаніе вещей“. Велланскій замѣчаетъ,
что до него „никто не писалъ на Россійскомъ языкѣ въ подобномъ
смыслѣ“. Теорія его не доступна „простымъ людямъ“, а „принад­
лежитъ одной ученой публикѣ“; для пониманія ея надо имѣть
обширнѣйшія свѣдѣнія и сверхъ того „способность и любопытство
къ высшему знанію“. Послѣ т’акого предувѣдомленія, даже критикъ
нашего времени чувствуетъ себя не совсѣмъ на своемъ мѣстѣ. Тре­
вога его еще болѣе усиливается, когда авторъ заявляетъ, что осно­
ванія его системы „такъ глубоки и крѣпки, что нѣтъ никакой
опасности, чтобы кто возмогъ поколебать оныя“.
Эти „основанія“ изложены тутъ же въ предисловіи. Міръ обла­
даетъ всеобщею жизнью. Все одушевлено или паче всѣ- существа
въ мірѣ суть различные виды „образованій всеобщей жизни“. Такъ
называемая мертвая или неорганическая и живая и органическая


— 46 —

природа суть только извѣстныя отраженія единственной жизни въ
преимущественной силѣ ’бытія и дѣйствія.
Жизненное дѣйствіе неорганической природы обнаруживается
въ трехъ динамическихъ процессахъ: „магнетизмѣ, электрицизмѣ и
хемизмѣ“. ■Магнетизму соотвѣтствуютъ твердыя тѣла, электрицизму—
воздухообразныя, химизму—капельно-жидкія. Существенный элементъ
неорганической природы составляетъ бытіе; случайный—дѣйствіе;
въ органической, напротивъ, дѣйствіе существенно, а бытіе случайно.
Человѣкъ есть цѣлость органическаго міра на землѣ, а животныя
лишь уединенныя части этого міра. Животныя обладаютъ шестью
чувствами (шестое чувство есть, по Велланскому, ощущеніе).
По существу этихъ чувствъ, произошли шесть классовъ низшихъ
животныхъ. Черви соотвѣтствуютъ ощущенію, моллюски—осязанію,
рыбы—зрѣнію и т. д., т. е. у каждаго класса соотвѣтственное ощу­
щеніе развито преимущественно. Млекопитающія соотвѣтствуютъ
общей цѣлости всѣхъ внѣшнихъ чувствъ.
Физіологія должна быть настоящею основою философіи. Она есть
философія органической природы и только она можетъ быть соб­
ственно умозрительною. „Тщетно хотятъ составить философію изъ
Анатоміи, Физики, Хеміи, Механики и другихъ эмпирическихъ
наукъ; поелику всѣ таковыя, не будучи сами одушевлены высшимъ
философическимъ понятіемъ, остаются пустыми зданіями опытныхъ
свѣдѣній“.
Не ограничиваясь обѣщаніемъ объяснить общій строй природы,
Велланскій съ такою же смѣлостью приступаетъ къ едва початымъ
біологическимъ, психо-физіологическимъ и чисто психологическимъ
проблемамъ. Онъ обѣщаетъ объяснить глубокую причину бдѣнія,
указать причину темпераментовъ, выяснить существенное значеніе
мужскаго и женскаго пола въ природѣ и дать теорію рожденія и
смерти.
Посмотримъ, въ какой мѣрѣ выполнены эти обѣщанія. Мы здѣсь
не станемъ, конечно, отмѣчать фактическія ошибки Велланскаго
Философъ стоялъ на высотѣ уровня тогдашней физики и физіологіи,
и его фактическія ошибки въ этомъ отношеніи раздѣляются, вт
большей части случаевъ, ученымъ міромъ того времени. Любопытны
только выводы Велланскаго, основанные, большею частью, на нео­
бычайно смѣлыхъ, но въ то же время крайне поверхностныхъ ана­
логіяхъ, часто заимствованныхъ у Шеллинга и Окена, но иногда
составляющихъ его собственное изобрѣтеніе.


— 47 —
У Велланскаго, какъ и у остальныхъ философовъ-метафизиковъ,
мы напрасно стали бы искать сколько-нибудь обстоятельной критики
познавательной способности. Кто воображаетъ, что ему
доступно самое высшее познаніе и что онъ понялъ всѣ тайны при­
роды и духа, тотъ, конечно, не имѣетъ надобности заниматься
вопросомъ о способахъ и границахъ познанія.
Все, что можно найти въ этомъ отношеніи у Велланскаго, сво­
дится къ утвержденію, что „такъ называемое“ опытное знаніе не
можетъ быть подтверждено даже опытами, потому что оно (по его
теоріи) есть собственное произведеніе одного разума, судящаго про­
извольно и чувственнымъ образомъ о томъ, что на самомъ дѣлѣ
сверхчувственно. Велланскій готовъ допустить, что разумъ не можетъ
постичь сущность вещей „своими чувственными способностями“.
Но тутъ-то и является па помощь сверхъестественная интуиція,
позволяющая познать положительное начало міра, и въ этомъ смыслѣ
разумъ оказывается, по Велланскому, отраженіемъ абсолютнаго
у м а. По мнѣнію Велланскаго, не обладай человѣкъ способностью
отражать абсолютную идею жизни въ себѣ, какъ субъектѣ, онъ не
могъ бы вовсе познавать самого себя.
Въ примѣненіи къ естествознанію, эта теорія „отраженія объекта
въ субъектѣ“, прежде всего, проявляется въ своеобразномъ противо­
поставленіи неорганической природы — органической. Неорганиче­
ская природа, какъ объектъ, относится къ органической, какъ
дѣйствующему субъекту. Впрочемъ, Велланскій тутъ же уничто­
жаетъ свое противопоставленіе, допуская, что, какъ въ неорганиче­
скомъ, такъ и въ органическомъ мірѣ, въ строгомъ смыслѣ слова,
заключаются и пассивныя и активныя начала. Активное начало
неорганической химіи есть свѣтъ, а пассивное тяжесть; такимъ же
образомъ дѣйствіе организма (функція) есть активное начало, а
органъ (структура)—пассивное.
Отвергая теорію истеченія свѣта, Велланскій не склоняется и
къ гипотезѣ волнующейся эфирной среды. Свѣтъ есть нѣчто неве­
щественное а) и протекающее „мгновенно“ неизмѣримыя разстоянія;
чъ есть „духъ неорганическихъ веществъ“, тогда какъ тяжесть
составляетъ „существо матеріи“.
’) Въ 1814 г. въ упомянутой уже полемикѣ съ астрономомъ Шубер­
томъ, Велланскій писалъ о нематеріальное™ свѣта, о томъ, что свѣтъ
есть духъ неорганической природы и проч. Е. Бобровъ, Литер, и Проев.,
т. II, стр. 124—125, Казань, 1901 г..


— 48 —
Весьма важную роль въ ученіи Велланскаго играетъ магнитизмъ
на ряду съ гальванизмомъ и химизмомъ. Этого и слѣдовало ожидать
въ эпоху, когда Шеллинга и его германскіе послѣдователи прида­
вали такое огромное значеніе магнитическимъ процессамъ. Было
уже замѣчено, что Велланскій явился въ Россіи первымъ популяри­
заторомъ теоріи „животнаго магнитизма“ и во многихъ отношешеніяхъ предварилъ новый типъ русскихъ спиритовъ. О магнитизмѣ
Велланскій говоритъ съ энтузіазмомъ, какъ объ одномъ изъ самыхъ
чудныхъ явленій въ природѣ. Велланскій рѣшительно отвергаетъ
всѣ въ его время извѣстныя физическія объясненія магнитной по­
лярности. „Картезіевы вихри“ и „Эйлеровы вентилаторы“ одинаково
кажутся ему пустыми выдумками, и онъ пытается объяснить магни­
тизмъ, исходя изъ „идеальнаго образованія жизни“. Страсть къ ана­
логіямъ здѣсь проявляется съ полною силою. „Объектъ и субъектъ“
являются на сцену для объясненія противоположности или, точнѣе,
сочетанія сѣвернаго магнитизма съ южнымъ.
Собственно физическая теорія магнитизма у Велланскаго до­
вольно любопытна. Онъ пытается найти соотношеніе между сцѣпле­
ніемъ (крѣпостью, ковкостью и тягучестью) и магнитными явле­
ніями. Но вмѣсто того, чтобы остановиться подольше на этомъ лю­
бопытномъ и вполнѣ физическомъ истолкованіи, онъ тотчасъ гро­
моздитъ массу аналогій и сопоставленій, въ числѣ которыхъ является
и „общее съ особеннымъ“, и „пребываніе планетъ въ самой себѣ и
въ солнечной системѣ» и многое другое, вовсе не идущее къ дѣлу.
Даже въ тѣхъ случаяхъ, когда Велланскій говоритъ, какъ естество­
испытатель ‘), онъ приводитъ не строго провѣренныя данныя, а факты,
уснащенные гипотезами, большею частію совершенно излишними и
даже неидущими къ дѣлу. Такъ онъ противопоставляетъ сѣверный
полюсъ земного шара — южному, но кромѣ несомнѣнныхъ различій
въ относительномъ количествѣ суши и моря, говоритъ и о томъ,
что сѣверный полюсъ сжатъ, а южный растяженъ. Такого же рода
его сужденія объ электричествѣ, въ которыхъ можно было бы ви-

’) Любопытно утвержденіе Велланскаго, что, при неравномѣрномъ
охлажденіи раскаленной желѣзной полосы, она становится магнитною.
Вообще, остается пожалѣть, что, при своей страсти къ обобщеніямъ, Вел­
ланскій не обладалъ достаточнымъ искусствомъ и терпѣніемъ экспери­
ментатора, безъ чего естествоиспытатель всегда обреченъ либо мыслить
несамостоятельно, либо строить воздушные замки.


- 49 —

дѣть смутное предчувствіе теоріи, допускающей „линіи силъ“, если
бы и здѣсь фантазія не предупреждала наблюденіе и опытъ. Такъ,
по Велланскому, магнитизмъ производитъ длину, а „электрицизмъ“—
поверхности. Первый есть пространство, образующееся во времени,
второй—время, показывающееся въ пространствѣ! Такимъ набо­
ромъ словъ, конечно, нельзя замѣнить дѣйствительное измѣреніе и
создать понятіе объ электрическихъ и магнитныхъ единицахъ,
ставшее основою новѣйшей электродинамики. Вполнѣ одобрить можно
только критику, ■ направленную Велланскимъ противъ современной
ему теоріи двух'Ч'. электрическихъ жидкостей, противъ чего
онъ основательно возражаетъ (стр. 28), замѣчая, что одно и то же
тѣло въ одномъ случаѣ можетъ быть положительно, а въ другомъ
отрицательно электрическимъ.
Переходя къ химизму (хемизму, по правописанію Велланскаго)—
русскій натурфилософъ снова смѣшиваетъ молекулярную физику и
химію съ біологіей, психологіей и теоріей познанія. Магнитизмъ и
электрицизмъ, говоритъ онъ, лишь частные моменты динамическаго
процесса; химизмъ — его цѣлость. Въ химизмѣ всеобщая жизнь
является, какъ третій моментъ жизни неорганической природы..
Химическій процессъ есть объективное проявленіе жизни, „Ѣдѣ
субъективное дѣйствіе происходитъ случайно». Здѣсь опять можно
видѣть слабые намеки на утвержденіе Фарадея, что „гальваническій
токъ есть циркулирующее химическое дѣйствіе» '), но и на этотъ
разъ широта обобщеній Велланскаго прямо пропорціональна ихъ
неясности и смутности, и вмѣсто единства физическихъ силъ полу­
чается безпорядочное ихъ смѣшеніе. Оказывается, наир., что въ
„хемизмѣ“ разложеніе принадлежитъ электричеству, а составленіе
(синтезъ)—магнитной силѣ „хемизма“. Углеродъ и азотъ (углетворъ
и селитротворъ) означаютъ собою два полюса химическаго магнитизма, водородъ и кислородъ — двѣ стороны химическаго электрицизма; если второе изъ этихъ сопоставленій еще имѣетъ тѣнь осно­
ванія, то въ первомъ нѣтъ даже и такой тѣни, потому что образо­
ваніе металлическаго радикала (ціана) изъ углерода и азота еще
') Велланскій пишетъ (38—39): „Хемизмъ и Галванпзмъ суть одна и
та же категорія динамическаго процесса, только въ различномъ противо­
положномъ видѣ; но тамъ единообразіе матеріальныхъ качествъ происхо­
дитъ въ интенсивномъ, а здѣсь въ экстенсивномъ направленіи“.
«Судьбы русской философіи».

4


— 50 —
вовсе не служитъ доказательствомъ магнитной противоположности
этихъ элементовъ !).
Опускаю дальнѣйшія разсужденія Велланскаго о физическихъ
силахъ, такъ какъ его взгляды выразились полнѣе и самостоятель­
нѣе въ позднѣйшемъ трактатѣ по физикѣ. Перехожу къ его біоло­
гическимъ и антропологическимъ фантазіямъ, — иначе ихъ трудно
назвать, такъ какъ въ этой области Велланскій усвоиваетъ и даже
доводитъ до крайности самыя нелѣпыя сопоставленія изъ тѣхъ, ко­
торыя были придуманы Шеллингомъ и Океномъ. „Аналогическій
методъ“, еще не такъ давно реставрированный Стронинымъ и тогда
же уничтоженный критикою Н. Михайловскаго, въ работахъ Веллан­
скаго проявляется во всемъ своемъ наивномъ великолѣпіи. Риско­
ванныя аналогіи, къ которымъ прибѣгъ Гербертъ Спенсеръ въ
своей «органической теоріи“ общества (заслуга анализа и опровер­
женія этихъ детальныхъ аналогій принадлежитъ, главнымъ образомъ,
Н. Михайловскому) у Шеллинга, Окена и ихъ русскаго единомышлен­
ника Велланскаго проявляются еще раньше, въ сравненіи, напр.,
животнаго съ планетой. Каждое животное есть родъ планеты. По­
кровы организма соотвѣтствуютъ земной корѣ, легкое—водѣ; печень
есть аналогъ горючихъ ископаемыхъ, кости соотвѣтствуютъ метал­
ламъ, а желудокъ и кишки солямъ. Кровеносные сосуды и мышцы
соотвѣтствуютъ „коралламъ и животнымъ“ (кораллы, по Велланскому,
суть животно-растенія), лимфатическіе протоки и железы—грибамъ
и растеніямъ, а нервная система — человѣку. Не ограничиваясь
этимъ, Велланскій сопоставляетъ червей съ губами, моллюсковъ съ
пальцами, рыбъ съ глазами, млекопитающихъ съ „общей цѣлостью“
внѣшнихъ чувствъ. Особенный интересъ, при сопоставленіи съ зани­
мавшей Велланскаго теоріей животнаго магнитизма, пріобрѣтаютъ
его разсужденія о половыхъ различіяхъ и затѣмъ соотношенія о снѣ
и смерти. На нихъ мы и остановимся.
Стараясь выяснить загадку происхожденія пола, Велланскій съ
перваго же шага дѣлаетъ рискованное сопоставленіе половыхъ раз­
личій съ тѣми, которыя зависятъ отъ расположенія организма отно­
сительно оси симметріи. Правая и лѣвая стороны огранизма срав­
ниваются съ двуполымъ характеромъ вида, разсматриваемаго, какъ
нѣкоторое органическое цѣлое. Дуализмъ всеобщей жизни, какъ было
') Азотъ и углеродъ
Менделѣевъ).

оба парамагнитны (Фарадей, Карнелли и


— 51 —

уже выяснено, по Велланскому, выражается въ противу поставленіи
творящаго (активнаго) творимому (пассивному). Эта полярность, въ
примѣненіи къ виду, даетъ два пола: активный—мужской и пассив­
ный—женскій, при чемъ, строго говоря, каждый изъ половъ содер­
жатъ оба начала (активное и пассивное), но съ преобладаніемъ
одного изъ нихъ. Нѣкоторыя анатомическія соображенія Велланскаго
не лишены интереса, хотя и выражены слишкомъ въ общихъ тер­
минахъ. Онъ указываетъ на преобладаніе у мужчинъ верхней части
тѣла (ширина грудной клѣтки и плечъ), тогда какъ въ женскомъ
типѣ преобладаетъ тазъ и musculi glutei, сообразно съ чѣмъ рас­
предѣлены и кровеносные сосуды и нервы. Онъ указываетъ на срав­
нительный вѣсъ и объемъ головного и спинного мозга у обоихъ по­
ловъ,—пріемъ болѣе правильный, чѣмъ сравненіе абсолютныхъ вѣ­
совъ мозгового вещества, и находитъ, что спинной мозгъ и соеди­
ненные съ нимъ нервы, относительно мозга и мозжечка, болѣе раз­
виты у женщинъ; артеріи у женщинъ, по его словамъ, шире и
слабѣе, но вены болѣе упруги и сообразно съ этимъ мышцы глаже,
нѣжнѣе и подвижнѣе, „что видѣть можно изъ отмѣнной склонности
женщинъ къ танцамъ, расположенія къ судорожнымъ припадкамъ и
скорѣйшей оборотливости ихъ языка“. Но далѣе опять слѣдуетъ
рядъ несчастныхъ аналогій: мужскій полъ оказывается типомъ цен­
тробѣжнымъ и соотвѣтствующимъ свѣту, а женскій—центростреми­
тельнымъ, соотвѣтственнымъ тяжести. Этимъ, по мнѣнію Веллан­
скаго, объясняется даже развитіе волосяного покрова у мужчинъ,
ибо волосы означаютъ экспансивный перевѣсъ свѣта. Безполыя
животныя, умножающіяся дѣленіемъ, соотвѣтствуютъ химическому
процессу, гермафродиты—магнитизму, а двуполыя существа—электри­
ческому дѣйствію.
Разбирая господствовавшія въ его время теоріи зарожденія, Вел­
ланскій одинаково не соглашается со всѣми этими ученіями. Въ
то время назывались эволюціонистами біологи, допускавшіе
готовые зародыши въ матери и приписывавшіе отцу лишь косвенное
содѣйствіе, возбужденіе развитія. Панспермисты признавали,
наоборотъ, мужское сѣмя содержащимъ зародышъ, а женскій орга­
низмъ—лишь питательною почвою. Эпигенезисты, наконецъ,
увѣряли, что женщина обладаетъ сѣменемъ подобно мужчинѣ,—мнѣ­
ніе, опровергнутое Граафомъ, показавшимъ, что мнимое женское
сѣмя есть просто слизь. Велланскій, основываясь на явленіяхъ наслѣдственности, признаетъ равносильность мужскаго и женскаго


— 52 —

элементовъ для зачатія, хотя еще и не можетъ понять ея осно­
ванія. Но „гомодинамія“, впрочемъ, доказана экспериментально
лишь въ новѣйшее время работами Фоля (Fol) и подтверждена
Вейсманомъ.
По Велланскому, несмотря не преобладаніе активнаго начала
въ мужскомъ полѣ, этотъ полъ также одностороненъ, какъ и жен­
скій. Взаимное стремленіе есть слѣдствіе мучительнаго сознанія.
Мужчина старается освободиться отъ избытка активныхъ началъ,
женщина—отъ избытка пассивности. При соединеніи половъ, каж­
дый вступаетъ въ сферу другого и сочетаніе двухъ полюсовъ даетъ
зародышъ, какъ ихъ общій центръ. Ни мужчина, ни женщина
сами по себѣ де рождаютъ, они являются лишь средствами для
образующейся тутъ идеи жизни. Любопытно, какъ въ этой натур­
философіи скрываются зародыши (вообще враждебной Шеллингу)
теоріи Шопенгауэра.
Какъ мало придаетъ Велланскій значенія эксперименту въ томъ
случаѣ, когда считаетъ возможнымъ рѣшить вопросъ, исходя изъ
однихъ логическихъ (хотя и нелогичныхъ) соотношеній, показы­
ваетъ его разсужденіе объ оплодотвореніи рыбьей икры. Рѣшивъ
апріорно, что физическое прикосновеніе молокъ съ икрою не
играетъ серьезной роли, онъ'забываетъ, что вопросъ можетъ быть
рѣшенъ лишь путемъ опыта и съ помощью микроскопа, и что отвер­
гать физическое смѣшеніе,, исходя изъ однѣхъ гипотезъ, никакъ
нельзя. Гипотеза состоитъ въ своего рода каталитическомъ дѣйствіи
или даже своеобразной физіологической индукціи. Точно также онъ
разсуждаетъ о птицахъ. „Курица, оплодотворенная однажды пѣту­
хомъ, говоритъ Велланскій, кладетъ долгое время и множество яицъ,
которыя всѣ порознь не могли имѣть непосредственнаго количе­
ственнаго смѣшенія съ сѣменемъ, а оплодотворились качественнымъ
вліяніемъ онаго“.
Гипотеза Велланскаго прямо вытекаетъ изъ его магнитическихъ
фантазій. Магнитъ, не. смѣшиваясь вещественно съ желѣзомъ, со­
общаетъ послѣднему свое качество. Такъ и мужчина, во время сово­
купленія, оплодотворяетъ женщину не по матеріальному смѣшенію,
а по динамическому сродству. При зачатіи „женщина дѣлается
мужчиною, какъ магнитизированное желѣзо перемѣняется въ маг­
нитъ“. Половой актъ есть „магнитизированіе женщины мужчиною“.
Не совсѣмъ безъ основанія Велланскій доказываетъ сходство испыты­
ваемаго сладострастнаго ощущенія съ тѣмъ, что испытываютъ субъекты,


— 53 —
подвергнувшіеся „животному магнетизму'", т. е. манипуляціямъ гипно­
тизера. Связь между гипнотическими явленіями и функціями половой
сферы въ наше время едва ли кѣмъ либо отвергается: достаточно
вспомнить объ истеричныхъ, играющихъ такую важную роль во всѣхъ
гипнотическихъ опытахъ и теоріяхъ. Несомнѣнно также, что „магнитическій“ экстазъ часто проистекаетъ отъ полового раздраженія.
Въ числѣ доводовъ Велланскаго въ пользу „магнитической“ теоріи
половой жизни любопытно указаніе, что беременныя весьма рѣдко
подвергаются истеріи, чѣмъ, по его мнѣнію, доказывается пріобрѣ­
теніе ими на этотъ періодъ нѣкоторыхъ качествъ мужчины. Нейтрали­
зовавъ свои женскія качества, беременная женщина должна быть
свободна отъ женскихъ нервныхъ разстройствъ.
Перехожу къ „магнитической“ теоріи сна. Объясненіе сна, дан­
ное Велланскимъ, курьезно. Во время бдѣнія господствуетъ мозгъ,
а во время сна печень. Причиною сна, однако, оказывается живот­
ный магнитизмъ, измѣняющій отношенія мозга къ мозжечку, спин­
ному мозгу и нервнымъ узламъ. Выставленное сначала самое есте­
ственное объясненіе (отношенія между нервными центрами) допол­
нено ролью печени и являющимся подобно deus ex machina магнитизмомъ. Печень указана, какъ центръ объективной жизни орга­
низма, мозгъ есть фокусъ субъективной сферы. Чѣмъ болѣе орга­
низмъ растетъ, тѣмъ болѣе онъ долженъ спать (новорожденный).
Въ дополненіе къ этому, Велланскій говоритъ еще объ „эллиптиче­
скихъ орбитахъ“, сравниваетъ три возраста съ утромъ, полуднемъ
и вечеромъ и при томъ не метафорически, а для объясненія при­
чинной связи. Такимъ образомъ, сонъ объясняется еще и съ астроно­
мической точки зрѣнія...
Объясненіе онтогенезиса и смерти, .приводимое Велланскимъ, не
лишено интереса. Установленная Геккелемъ параллель между раз­
витіемъ вида (филогенезисомъ) и развитіемъ особи давно предчув­
ствовалась натурфилософами школы Шеллинга; они вообще являются
предтечами трансформизма, и Велланскій повторяетъ, вслѣдъ за своими
учителями, что человѣческій зародышъ проходитъ состояніе „червя,
моллюска, рыбы, насѣкомаго, земноводнаго и .птицы“. Разложеніе
организма и его смерть есть родъ обратнаго развитія. Отдѣленіе
сѣмени, у мужчины есть уже „частная живая смерть“ организма
(здѣсь Несомнѣнно есть предчувствіе антагонизма между индивидуаль­
ностью и генезисомъ); у старыхъ является, наоборотъ, „общая мерт­
вая смерть“. Сѣмя, хотя не содержитъ частичекъ отъ всякаго члена


— 54 —
организма порознь, но есть такое его произведеніе, которое прошло
всѣ обстоятельства его жизненнаго процесса, а поэтому содержитъ
потенціально все то, что организмъ содержитъ дѣйствительно. Болѣзнь
есть противорѣчіе организма съ идеею жизни, а разложеніе орга­
низма—начало новаго болѣзненнаго процесса, образованія миріадъ
инфузорій, изъ которыхъ яко бы происходятъ черви и которыя слу­
жатъ также для оплодотворенія почвы, производящей растенія.
Такъ иногда натурфилософы на ряду съ очевидными бреднями,
почти угадывали истину: извѣстно послѣ работъ Дарвина, какую
роль играютъ дождевые черви при образованіи почвъ, а въ самое
послѣднее время выяснилась существенная роль микроорганизмовъ
въ дѣлѣ усвоенія растеніями извѣстныхъ питательныхъ веществъ.
Вообще, я остановился на крупнѣйшемъ изъ русскихъ натур­
философовъ не съ единственною цѣлью указать на его ошибки и
странности. Нельзя отвергать, что парадоксальныя обобщенія Вел­
ланскаго понудили многихъ его учениковъ къ болѣе серьезному и
философскому изслѣдованію природы, пріучивъ ихъ въ то же время
не ограничиваться узкой спеціальностью и приступать къ наукѣ
съ широкими взглядами. Если многіе, по выраженію Одоевскаго
потонули и были сбиты съ толку, то кто знаетъ, виноватъ ли въ
этомъ Велланскій.
„Физика“ Велланскаго въ своемъ родѣ замѣчательна: это соб­
ственно не физика, а космологія. Останавливаться долго на этотъ
разъ я, однако, не стану, такъ какъ въ ней находится лишь подроб­
ное развитіе того, что говорится о неорганической природѣ въ
разобранномъ сочиненіи, да и вообще этотъ позднѣйшій трудъ Вел­
ланскаго относится скорѣе къ исторіи науки, чѣмъ къ исторіи фило­
софіи. Любопытно, что открытіе Ампера и его теорія магнитизма
не убѣдили Велланскаго въ существованіи матеріальныхъ
токовъ: онъ утверждалъ по прежнему, что электричество естъ „дина­
мическое состояніе“, „взаимное напряженіе двухъ тѣлъ“ *). Но и те­
перь вниманіе Велланскаго къ молекулярнымъ процессамъ вскорѣ
отвлекается въ сторону подъ вліяніемъ убаюкивающихъ теорій
Шеллинга, въ которыхъ роль молекулъ играютъ объективныя формы
и субъективныя потенціи, моменты абсолютнаго самосвѣдѣнія и тому
>) Нѣкоторые опыты, доказывающіе электризацію отъ сжатія, отъ
нагрѣванія, отъ погруженія въ ртуть и т. п., указываемые Велланскимъ,
до сихъ поръ сохранили интересъ.


оо

подобныя высокія, но неподлежащія опытной провѣркѣ, понятія и
измышленія.
Излагать эту метафизическую часть теоріи едва ли стоитъ, такъ
какъ здѣсь Велланскій идетъ прямо по стопамъ учителя. Опроверг­
нуть ее такъ же невозможно, какъ и доказать, а поэтому достаточн о одной выписки. Предчувствуя „всеобщность магнитизма“ (идея,
научно установленная Фарадеемъ, различившимъ діамагнитныя тѣла
отъ парамагнитныхъ) Велланскій не видитъ лучшихъ доводовъ, какъ
слѣдующій: „Матерія, въ общемъ ея значеніи, есть безконечный
магнитъ, заключающій въ себѣ всякое особое (спеціальное) веще­
ство, хотя не по дѣйствительному, но по возможному происхожде­
нію каждой вещи; ибо матерія, производимая магнитизмомъ, имѣетъ
уже свою цѣлость, состоящую изъ существенной и случайной при­
надлежности. Существо матеріи есть начальное единство, оказываю­
щееся во всѣхъ формахъ физическаго міра, составляющихъ образо­
вательные виды Абсолютной Сущности. Посему магнитизмъ не есть
исключительное свойство какого-либо особливаго вещества, но суще­
ственная принадлежность всякой матеріи, произведенной онымъ въ
первой инстанціи устроенія, составляющей одно сцѣпленіе атомовъ
въ длину, какъ соединеніе точекъ въ линію“ ’).
Кажется, этого совершенно достаточно для современнаго чита­
теля 2).
Масоны и шеллингіанцы. Какъ разъ въ то время, когда въРоссіи впервые появились шеллингіанцы и натурфилософы, масон­
ство екатерининскихъ временъ доживало свои послѣдніе дни въ лицѣ
Новикова, проводившаго остаточные годы жизни въ сельскомъ уеди­
неніи. Этотъ дѣятель, игравшій первостепенную роль въ нашемъ
старомъ масонствѣ и выразившій собою лучшую просвѣтительную
и гуманитарную сторону масонства, подъ конецъ жизни сталъ рели­
гіознымъ аскетомъ и занимался почти исключительно лѣченіемъ
крестьянъ и чтеніемъ душеспасительныхъ книгъ. До 1812 года никто
его не трогалъ, о немъ почти забыли.
’) Опытная наблюдательная и умозрительная физика, излагающая
природу въ вещественныхъ видахъ и т. д. Спб. 1831, стр. 632.
2) На Велланскаго въ свое время обратили вниманіе и въ нѣмецкой
литературѣ. О его дополненіяхъ къ „Животному магнетизму“ Клуге
писалъ J. G. Weisse въ Arch. f. den thierischen Magnetismus, Halle, 1819, Bd. V.
Сравн. еще некрологъ Велланскаго въ петербургской нѣмецкой Medic.
Zeitung Russlands. 1847. April 15, p. 120.


— 56 =-

Эпоха борьбы съ Наполеономъ, потребовавшая огромнаго напря­
женія не только государственныхъ, но и народныхъ силъ, на время
поставила патріотическіе интересы и стремленія выше всѣхъ про­
чихъ. Патріотическая пропаганда, порою искренняя и горячая,
нерѣдко доходила до вычурнаго фразерства и приводила къ слѣпой
ненависти не только къ французамъ, но и ко всѣмъ „языкамъ“,
составлявшимъ „великую армію“. Вмѣстѣ съ тѣмъ явилось поклоне­
ніе старинѣ и „славянофильство“, предварившее позднѣйшія славяно­
фильскія ученія. Извѣстный патріотъ Глинка сравнивалъ мнѣнія
боярина Матвѣева съ философіей Локка, а Шишковъ не только
изгонялъ иностранныя слова, но и велъ войну съ „либералами“,
вродѣ Каченовскаго, обвиняя ихъ чуть не въ крамолѣ. Любопытно,
что сильнѣйшіе памфлеты противъ французовъ были не сочинены
нашими патріотами, а переведены съ нѣмецкаго. Вообще литератур­
ная травля противъ французовъ была сильно подогрѣта нѣмецкимъ
вліяніемъ *).
Не удивительно, что не только люди, сочувствовавшіе тѣмъ или
цдымъ сторонамъ французской политики (какъ Сперанскій), но и
всѣ вообще, возбуждавшіе подозрѣніе въ недостаткѣ патріотическаго
подъема духа, подвергались преслѣдованіямъ. Масоны, съ ихъ космо­
политическими стремленіями, Сглаживавшими національную рознь,
были подозрительны въ глазахъ нѣкоторыхъ патріотовъ. Новиковъ
также не избѣжалъ подозрѣній. Поводомъ было человѣколюбивое
отношеніе Новикова къ раненымъ французамъ. Нѣкоторыя письма
его были перехвачены, и графъ Ростопчинъ предписалъ бронницкой
уѣздной полиціи слѣдить, не поддерживаетъ ли Новиковъ предосуди­
тельныхъ сношеній съ непріятелемъ (Русск. Арх. 1866, кн. 5).
Но старый масонъ былъ далекъ отъ всякой дѣятельности, тѣмъ
болѣе вредной. Въ 1815 году Карамзинъ, собираясь печатать свою
исторію, которая была, въ своемъ родѣ, патріотическимъ событіемъ,
посѣтилъ Новикова. Послѣдній избѣгалъ разсужденій научнаго
характера и завелъ бесѣду о масонствѣ, предложивъ Карамзину,
что откроетъ ему важнѣйшія тайны, необходимыя для пріобрѣМысль объ изданіи русскихъ памфлетовъ противъ Наполеона была
внушена оффиціальной Россіи Штейномъ. Во главѣ оффиціальнаго „Сына,
Отечества“ былъ поставленъ русскій нѣмецъ Гречъ. Не мѣшаетъ замѣ­
тить, однако, что Штейнъ былъ близокъ и съ лучшими элементами
русскаго общества, наир., съ Н. И. Тургеневымъ и вообще былѣ пред­
ставителемъ либеральныхъ вліяній на Россію.


— 57 —
тенія высшихъ розенкрейцерскихъ степеней; но Карамзинъ отка­
зался. Въ то время Новиковъ пришелъ къ убѣжденію въ тщетѣ
всякой человѣческой науки. Но гуманныя и просвѣтительныя
идеи всетаки не оставляли его. Такъ онъ продолжалъ думать и
заботиться о расширеніи женскаго образованія. Онъ возставалъ
противъ „сухой и безсердечной философіи“ и требовалъ, чтобы
наука имѣла въ виду высшія религіозно-нравственныя цѣли. Н. Д.
Иванчинъ-Писаревъ завелъ однажды съ Новиковымъ рѣчь о новѣй­
шей наукѣ вообще и въ частности о Лавуазье. Новиковъ сталъ
опровергать ученіе о вѣчности матеріи—библіей и сказалъ, что всѣ
науки сходятся въ религіи, и лишь въ ней разрѣшаются ихъ важ­
нѣйшія проблемы г).
Этихъ напоминаній объ одномъ изъ крупнѣйшихъ представите­
лей масонства ХѴШ вѣка достаточно для выясненія связи, суще­
ствующей между масонскими ученіями и русскимъ шеллингіанствомъ
начала XIX вѣка. Въ шеллингіанствѣ, безъ сомнѣнія, замѣтно повѣ­
ялъ духъ естествознанія, составляющій особенность нашего столѣтія;
это ученіе было также гораздо болѣе абстрактно, чѣмъ масонство.
Грубый внѣшній символизмъ масоновъ, ихъ маскарады и вычурная
обрядность были замѣнены символизмомъ отвлеченнаго характера. Но
духъ обоихъ ученій всетаки былъ одинъ и тотъ же: та же мечтатель­
ность, тѣ же гуманныя и просвѣтительныя идеи, выразившіяся въ
александровскія времена въ устройствѣ ланкастерскихъ школъ, те
же смѣсь почтенія къ высшему знанію съ пренебреженіемъ къ „гру­
бой“ эмпирической наукѣ, тѣ-же алхимическія и виталистическія
фантазіи. Въ теоретическомъ отношеніи масонство доставило довольно
значительную подготовку для воспріятія ученія Шеллинга. На ряду
съ совершенно мистическими бреднями, масопы издавали и книги
полуфилософскаго характера, въ которыхъ, какъ и въ ученіи Шел­
линга, господствующая роль отводилась интуиціи, а на разумъ смо­
трѣли свысока. Достаточно напомнить, напр., о сочиненіи И. В. Ло­
пухина „Разсужденіе о злоупотребленіи разума“ или на переводную
книгу „Божественная и истинная метафизика“, которая считалась
чрезвычайно цѣннымъ вкладомъ въ литературу масонства. Въ нашей
исторіи трудно указать болѣе нелѣпую и прискорбную „судебную
ошибку“, чѣмъ та, которая была сдѣлана въ свое время людьми, не
отличавшими мартинистовъ отъ якобинцевъ и масоновъ отъ вольте’) Отеч. Записки 1840 г. М 1.


— 58 —
ріанцевъ. Можно также замѣтить, что сильнѣйшіе аргументы про­
тивъ масоновъ были заимствованы даже оффиціальными сферами
изъ той самой французской философіи, которая потомъ вмѣнялась въ
вину масонамъ 1).
Сначала нынѣшняго вѣка масонство, разгромленное при Екате­
ринѣ, вновь показало признаки жизни и мало по малу увлекло мно­
гочисленные элементы русскаго общества. Вліяніе масонскихъ круж­
ковъ на развитіе философской мысли въ Россіи не подлежитъ ни­
какому сомнѣнію. Въ масонскихъ ложахъ принимали участіе такіе
видные представители общества, что отношеніе ихъ къ философ­
скимъ кружкамъ должно было оказаться весьма близкимъ. Не слѣ­
дуетъ забывать, что у насъ все болѣе одерживала верхъ германская
философія, а въ Германіи такой философъ, какъ Фихте, былъ въ
тѣсныхъ отношеніяхъ съ масонскимъ кружкомъ, а Шеллингъ под­
ходилъ къ нимъ всѣмъ складомъ своего мышленія. Одинъ изъ стол­
повъ нѣмецкаго масонства, Фесслеръ, много изучавшій Канта, но
быстро склонившійся къ философіи Шеллинга, былъ приглашенъ
Сперанскимъ въ Петербургъ для преподаванія философіи и, во время
пребыванія въ Россіи, игралъ видную роль во всѣхъ петербургскихъ
кружкахъ: къ нему были близки не только Кукольникъ, Н. Губеръ
(заразившійся отъ Фесслера мистицизмомъ) и Александръ Турге­
невъ, но многіе высшіе сановники, какъ, напр., Сперанскій и по­
печитель петербургскаго учебнаго округа, впослѣдствіи министръ
народнаго просвѣщенія С. С. Уваровъ. Въ своихъ лекціяхъ Фесслеръ
прямо соединялъ масонскія фантазіи съ ученіемъ Шеллинга и иг­
ралъ роль посредствующаго звена между масонствомъ и новой гер­
манской философіей. Неудивительно, что противъ Фесслера возстали
не только многіе представители духовенства, но и нѣкоторые ста­
рые масоны, дорожившіе церемоніаломъ и степенями, но вовсе не
склонные къ новшествамъ, отзывавшимся вольнодумствомъ.
Правда, въ этомъ вольнодумствѣ было много отзывавшагося пре­
даніями среднихъ вѣковъ, и, въ частности, Фесслеръ игралъ немалую
роль въ дѣлѣ распространенія въ Россіи нелѣпѣйшихъ теософиче­
скихъ системъ, вродѣ ученій Бема и Сведенборга.
Но Магницкій и Фотій всетаки обнаружили своего рода даль*) Екатерина сказала однажды Храповицкому о Новиковѣ: c’est un
fanatique. Это хотя невѣрно, но всетаки правильнѣе обвиненія въ без­
божіи.


— 59 —
новидность, испугавшись новыхъ мистическихъ ученій за одну ихъ
новизну. Вообще въ воскресшемъ масонствѣ слились вліянія настолько
разнообразныя, что трудно подвести его подъ опредѣленную кличку
и какой-либо философскій или политическій оттѣнокъ. Такой, пови­
димому, трезвый мыслитель, какъ Сперанскій, былъ совершенно
увлеченъ Фесслеромъ и, убаюкиваемый его теоріями, нерѣдко пи­
салъ совершенно въ духѣ Лопухина или Лабзина. Воспитанникомъ
масоновъ былъ даже такой преданный наукѣ дѣятель, какъ москов­
скій профессоръ Мудровъ. Нельзя не замѣтить и того обстоятель­
ства, что масонство все болѣе демократизировалось. Изъ масонскихъ
архивовъ, частью хранящихся въ петербургской Публичной Библіо­
текѣ, ясно, что аристократическій элементъ, преобладавшій въ ма­
сонствѣ XVЛІ вѣка, все ослабѣвалъ ’). Въ новомъ масонствѣ обна­
ружились теченія далеко болѣе либеральныя, чѣмъ у большинства
масоновъ прежняго времени. Наконецъ, слѣдуетъ указать, что влія­
ніе масоновъ обнаруживается и на значительно позднѣйшихъ поко­
лѣніяхъ. Такъ Фесслеръ повліялъ на московскіе кружки черезъ по­
средство Надеждина, который высоко чтилъ этого масона, какъ че­
ловѣка и какъ философа. Эти замѣчанія показываютъ, что къ мис­
тическому направленію, господствовавшему въ Россіи въ первую
четверть XIX столѣтія нельзя относится съ какой либо односторон­
ней точки зрѣнія. Здѣсь смѣшались такіе разнообразные и частью
даже противорѣчивые элементы, что было бы крупной несправедли­
востью упустить изъ виду историческую переспективу и приложить
къ тогдашнему мистицизму мѣрку’’нашего времени. Съ фактической
стороны, во всякомъ случаѣ, остается безспорнымъ, что масонство
дало обильный матеріалъ и благодарную почву для упроченія и
распространенія преувеличенныхъ идеалистическихъ тенденцій, и
притомъ, какъ въ теоретической, такъ и въ практической сферѣ мыш­
ленія. Умственное родство между мистиками конца ХѴШ вѣка и по­
литическими мечтателями двадцатыхъ годовъ XIX столѣтія вполнѣ
очевидно: и тѣ, и другіе были благодарными идеалистами, но въ то
время, какъ первые не шли дальше просвѣтительныхъ гуманитарІ) Въ Петербургѣ весьма значительный процентъ масоновъ состав­
ляли нѣмцы „либеральныхъ профессій“ и даже ремесленники. На 13
ложъ здѣсь было: 5 русскихъ, 4 нѣмецкихъ, 2 французскихъ (въ кото­
рыхъ участвовало также много поляковъ и др.) и одна французско­
русская.


— 60 —
ныхъ плановъ, вторые, въ борьбѣ съ политической реакціей, обра­
тились къ радикальнымъ теоріямъ ’).
По характеру нашего изслѣдованія, мы ограничимся простымъ
указаніемъ на связь масонскихъ ложъ съ декабристскимъ движе­
ніемъ и обратимся къ менѣе острой, но всетаки любопытной борьбѣ,
которую пришлось выдержать представителямъ отвлеченной мысли
съ реакціей, охватившей Россію вслѣдъ за всей Европой. 1 августа
1822 года былъ изданъ извѣстный указъ на имя управляющаго ми­
нистерствомъ внутреннихъ дѣлъ Кочубея объ уничтоженіи масон­
скихъ ложъ и всякихъ тайныхъ обществъ. Но блюстители безопас­
ности не были такъ слѣпы, чтобы не видѣть, что на смѣну масон­
ства является новая сила, въ видѣ новой германской философіи,
пріобрѣтавшей все большее число адептовъ. Само собою разумѣется,
что ученіе Шеллинга прежде всего должно было обратить на себя
вниманіе враговъ всякаго философскаго мудрствованія. Еще въ 1821
году книга проф. И. II. Давыдова „Начальныя Основанія Логики
для благородныхъ воспитанниковъ Пансіона Московскаго Универси­
тета“ обратила на себя вниманіе Магницкаго, который прислалъ изъ
Казани въ министерство народнаго просвѣщенія разборъ или фор­
мальный доносъ, избравъ эпиграфомъ слова Апокалипсиса: „II видѣхъ изъ моря звѣря исходяща... и на главахъ его имена хулна“.
Этотъ морской, или заморскій звѣрь, съ хулными именами—ничто
иное, какъ новая философія. Логика Давыдова, по словамъ Маг­
ницкаго, пропитана „богопротивнымъ ученіемъ Шеллинга, распро­
страняющаго вліяніе свое на всѣ отрасли человѣческихъ свѣдѣній
и даже на литературу“. Основою философіи Шеллинга Магницкій
считаетъ вольнодумство и развратъ. Мистическій характеръ этой
философіи истолкованъ Магницкимъ буквально на выворотъ: Маг­
ницкій. старается доказать, что философія Шеллинга скрываетъ въ
себѣ грубѣйшій атеизмъ и матеріализмъ. Это тѣмъ любопытнѣе, что,
по показанію современниковъ, близко знавшихъ Магницкаго, этотъ
ревнитель благочестія былъ въ интимномъ кругу полнѣйшимъ атеис­
томъ, скептикомъ и даже богохульникомъ. Критикуя Шеллинга, Маг') При выясненіи прогрессивныхъ сторонъ мистическихъ движеній
20-хъ годовъ, нельзя, разумѣется, забывать, что такое совпаденіе мистики
съ прогрессомъ далеко нельзя считать постояннымъ. Только крайнее не­
пониманіе прошлаго могло породить въ наше время школу декадентовъ,
воображающую спасти и обновить міръ при помощи новаго розенкрей­
церства или обновленной кабалистики.


— 61 —
ницкій, самъ того не замѣчая, выдаетъ сокровеннѣйшіе уголки своей
собственной натуры. По его словамъ, Шеллингъ замѣняетъ „таинст­
венные символы естественными изъясненіями; подъ видомъ идеализма,
проповѣдуетъ самый грубый матеріализмъ; учитъ, подобно Гораціанскимъ, эпикурейскимъ правиламъ, ловить минуты наслажденій и,
для достиженія этой цѣли, все существующее можетъ, по ученію его.,
сдѣлаться предметомъ нашихъ вождѣленій, ибо нѣтъ казни въ бу­
дущемъ“. Въ концѣ концовъ, Магницкій называетъ Шеллинга вра­
гомъ Божіимъ, а „Логику“ Давыдова дѣтскимъ лепетаніемъ чело­
вѣка, который и самъ не понимаетъ всего ужаса проповѣдуемыхъ
имъ началъ *).
Насколько излишни были подобные доносы, и какъ мало могло
ученіе Шеллинга „развратить“ тогдашнюю русскую молодежь, ясно
уже изъ того, что философія Шеллинга могла скорѣе всего поддер­
жать религіозное настроеніе, которое выносилось большинствомъ
тогдашнихъ русскихъ юношей еще изъ домашней обстановки. Въ
видѣ поясненія, не мѣшаетъ напомнить хотя бы объ отношеніи къ
Шеллингу И. В. Кирѣевскаго. Преклонясь передъ геніальностью
Шеллинга, Кирѣевскій какъ будто жалѣетъ о томъ, что философъ
этотъ волею судебъ былъ рожденъ не въ лонѣ православія. „Шел­
лингъ, по своей врожденной геніальности, пишетъ Кирѣевскій, и
по необычайному развитію своего философскаго глубокомыслія, при­
надлежалъ къ числу тѣхъ существъ, которыя рождаются не вѣками,
а тысячелѣтіями. Но, стремясь къ Божественному Откровенію, гдѣ
могъ онъ найти его чистое выраженіе, соотвѣтствующее его разум­
ной потребности вѣрить. Бывъ отъ рожденья протестантомъ, Шел­
лингъ не могъ не выдать ограниченности протестантизма... Тяже­
лое должно быть состояніе человѣка, который тяготится внутреннею
жаждою Божественной Истины... Жалкая работа—сочинять вѣру“.
У Кирѣевскаго была, стало, быть, готовая вѣра, которая, по его
мнѣнію, для Шеллинга представлялась лишь въ идеалѣ. Болѣе по­
верхностные и болѣе легкомысленные юноши того времени также
едва ли были способны „развратиться“ отъ изученія германской
философіи. Примѣромъ можетъ служить Погодинъ, который, прочи­
тавъ написанную въ шеллингіанскомъ духѣ „Логику“ Давыдова, рѣ­
шилъ дѣло очень просто, при помощи одной русской сметки. „На') Ѳеоктистовъ Е. М. Матеріалы для исторіи просвѣщенія въ Россіи.
Спб. 1865. I, 153—158.


— 62 —
чало—дичь, которой Давыдовъ самъ даже не понимаетъ... Были у
меня“, пишетъ далѣе Погодинъ: „Кубаревъ и Гусевъ, толковали о рус­
ской философіи... Голову отдать можно, что не понимаютъ и сотой
доли Шеллинга“. Дѣйствительно, для людей легкомысленныхъ, вродѣ
Погодина, ученіе Шеллинга едва-ли могло быть губительной отравой
и опасной приманкой. Немного позднѣе, Погодинъ сталъ стыдиться
того, что не' понимаетъ, и началъ прислушиваться къ бесѣдамъ и
чтеніямъ о Фихте и Шеллингѣ. Какіе отвлеченные и ни мало не
потрясающіе основъ вопросы разбирались въ тогдашнихъ философ­
скихъ кружкахъ, видно изъ самыхъ разнообразныхъ показаній. Изъ
числа многихъ достаточно привести одно. Одинъ изъ лучшихъ пред­
ставителей московскихъ философскихъ кружковъ, князь Одоевскій
читалъ однажды въ кружкѣ друзей и знакомыхъ переводъ главы
„Натуральной Философіи“ Окена, гдѣ идетъ рѣчь „о значеніи нуля,
въ которомъ успокаиваются плюсъ и минусъ“.
Съ извѣстной точки зрѣнія, конечно, и такія разсужденія были
опасны. Опасно было уже самое стремленіе къ самостоятельной мысли,
къ свободному обсужденію вопросовъ, о которыхъ позволялось судить
лишь съ точки зрѣнія установленной догмы. И надо отдать справед­
ливость тогдашней реакціи, она умѣла подмѣчать различія между
направленіями и сразу оцѣнила сравнительное достоинство двухъ
системъ — мистической и критической — причемъ въ послѣдней по­
чувствовала своего настоящаго врага. Относясь болѣе или менѣе иро­
нически къ крайностямъ натурфилософскаго направленія, обскуранты,
вродѣ Магницкаго, поняли, что съ критическимъ духомъ надо бо­
роться болѣе тяжелымъ оружіемъ и по возможности подавить его
при самомъ зарожденіи. Отсюда ихъ сравнительно снисходительное
отношеніе къ Велланскому и, наоборотъ, бѣшеная ненависть къ
такимъ первымъ піонерамъ критическаго метода, какими въ Россіи
были Галичъ и Куницынъ. Къ первому изъ нихъ мы теперь обра­
тимся.
'
.
Антропологическое направленіе. Галичъ и ею „Еартина
Человѣка“. Александръ Ивановичъ Галичъ, на самомъ дѣлѣ Го­
воровъ, родился въ 1783 г. въ г. Трубчевскѣ, Орловской гу­
берніи *). Подобно Велланскому, онъ былъ далеко не родовитъ. Дѣдъ
*) Матеріалы для біографіи Галича находятся въ слѣдующихъ трудахъ:
1) Записка, составленная б. проф. Плисовымъ по дѣлу о профессо.
рахъ Германѣ, Раупахѣ, Арсеньевѣ и Галичѣ. Въ Чт. Общ. Ист. и Др. Рсо.


— 63 —

Галича былъ приходскимъ священникомъ, а отецъ дьячкомъ. Дѣдъ
А. И. Галича былъ человѣкъ только что грамотный, но умный и го­
рячо привязанный къ внуку. Онъ самъ обучилъ его чтенію, письму
и церковному пѣнію и отдалъ въ семинарію, гдѣ, по тогдашнему
обычаю, 11-лѣтній Галичъ получилъ новую фамилію. Достигнувъ
класса философіи, Галичъ обнаружилъ необыкновенную склонность
къ философскимъ наукамъ. Въ тогдашнихъ семинаріяхъ филосо­
фія преподавалась въ видѣ своего рода догмы, составленной, напр.,
по Винклеру и Баумейстеру. Впрочемъ, Галичъ всегда утверждалъ,
что ему, какъ когда-то Лейбницу, принесла пользу даже схоластика,
пріучивъ его къ отчетливому мышленію. Въ 1803 году Галичъ, въ
числѣ способнѣйшихъ студентовъ, былъ отправленъ въ Петербургъ
и опредѣленъ въ „учительскую гимназію“, вскорѣ преобразованную
въ педагогическій институтъ. Въ институтѣ Галичъ занимался древ­
ними литературами, но также и философіей. Слѣдуетъ замѣтить, что
и въ педагогическомъ институтѣ преподаваніе философіи было весьма
жалкимъ.
Профессоръ читалъ по Вольфу, монотонно твердя лекцію по те­
тради. Шелестъ листовъ огромнаго формата иногда наводилъ на слу­
шателей непреодолимый сонъ. Студенты должны были зубрить лекціи слово въ слово.
По счастью, въ педагогическомъ институтѣ были каѳедры, заня­
тыя серьезными учеными. Таковы были: Балугіанскій, профессоръ
естественнаго права и политической экономіи, Зябловскій, читавшій
статистику.
Въ 1808 году, подготовляя открытіе С.-Петербургскаго универ­
ситета, правительство командировало заграницу 12 способнѣйшихъ
студентовъ педагогическаго института, въ томъ числѣ математика
Чижова, химика Соловьева, физика Карцова и философа Галича.
Галичу была дана любопытная инструкція, въ которой, между про­
чимъ, сказано:

2) Е. М. Ѳеоктистовъ. Біографія Магницкаго.
3) Матеріалы для исторіи образованія въ Россіи Нъ царств. Александра I, сост. ЛГ. И. Сухомлиновымъ. 1866.
4) Смирновъ. Ист. Моск. Славяно-греко-лат. акад. 1855.
,
5) Ист. С.Петерб. дух. академіи. Члістовича. 1857.
6) Никитенко. А. И. Галичъ, бывшій проф. С.-Петерб. академіи. С.-Петербургъ. 1869.

*

ч

'


— 64 —
„Въ нынѣшнемъ состояніи философскихъ наукъ... ученіе это подвер­
жено особливымъ затрудненіямъ; и молодой человѣкъ имѣетъ теперь
болѣе чѣмъ когда-либо нужду въ хорошемъ наставленіи, чтобы не быть
подвержену опасности быть разсказчикомъ пустыхъ умствованій или без­
смысленнымъ распространителемъ мистическихъ заблужденій“. Онъ дол­
женъ изыскивать' человѣка, какъ разумное существо... долженъ привы­
кать мыслить чрезъ математическія науки, умѣть взирать на все напра­
вленіе науки и, наконецъ, знать языкъ, который есть величайшее пособіе
для мысли, прежде нежели начнетъ дѣлать проэкты, которые безъ того
будутъ только скопищемъ безсмысленныхъ словъ. Слѣдовательно, должно
ему знать естественную исторію, физику, механику и антропологію, все­
мірную исторію, энциклопедію наукъ и всеобщую грамматику, до всту­
пленія въ такъ наз. философію“.

Инструкцію эту не мѣшало бы имѣть въ виду даже нѣкоторымъ
новѣйшимъ „молодымъ людямъ“.
На первый разъ Галичъ былъ отправленъ въ Гельмштедтъ, къ
проф. Шульце. Кромѣ основательнаго знанія нѣмецкаго языка и ли­
тературы, Галичъ ознакомился съ языками французскимъ, англій­
скимъ, итальянскимъ, испанскимъ и польскимъ. Философія Шульце
не удовлетворила его. Духъ эпохи и возрастъ заставляли Галича
искать философіи, могущей рѣшить сразу всѣ вопросы, и осторожный
скептицизмъ Шульце казался Галичу „малодушіемъ“ и даже „не­
достаткомъ дарованій“. Впослѣдствіи, однако, онъ ставилъ Шульце
значительно выше. Галичъ испросилъ у правительства дозволенія пе­
ребраться въ Геттингенъ, гдѣ, какъ онъ, не безъ ироніи, говорилъ
впослѣдствіи, ему отверзлась бездна премудрости; тамъ онъ позна­
комился съ ученіемъ Шеллинга, впрочемъ, вѣроятно, самостоятельно,
такъ какъ его профессоръ Боутервекъ вовсе не былъ шеллингіанцемъ.
На первый разъ Шеллингъ сильно увлекъ Галича.
Заграницею Галичъ сильно нуждался въ деньгахъ и однажды
даже осуществилъ Поль-де-Коковскую повѣсть, устроившись съ то­
варищемъ такъ, что оба они имѣли одну пару платья. Въ Гейдель­
бергѣ Галичъ влюбился въ 16-лѣтнюю дочь ремесленника, и только
сопротивленіе матери разстроило этотъ романъ, окончившійся тѣмъ,
что философъ истратилъ послѣднія деньги на подвѣнечное платье не­
вѣсты и затѣмъ простился съ нею на вѣки. Въ Вѣнѣ онъ чуть не
попалъ въ тюрьму за долги, но наивное признаніе его на счетъ сво­
ихъ долговъ повліяло на наше посольство. Вообще Галичъ во всю
жизнь отличался поразительной непрактичностью въ денежныхъ во­
просахъ.
Въ 1813 году Галичъ, наконецъ, прибылъ въ Петербургъ и тамъ


— 65
блистательно выдержалъ экзаменъ, представилъ диссертацію, необы­
чайно удивившую профессоровъ уже своею не академической формою.
Диссертація имѣла видъ письма къ нѣкоему Агатову, юношѣ, жажду
щему мудрости, и представляла пламенный диѳирамбъ въ честь истины
и правды. Диссертацію эту было поручено разсмотрѣть Кайданову,
Орлаю, Герману и Велланскому. Первые три, несмотря „на стран­
ную манеру“ автора, дали отличный отзывъ; но Велланскій, отъ
котораго слѣдовало ожидать какъ разъ наилучш аго отзыва, далъ осо­
бое мнѣніе, найдя въ сочиненіи Галича отчасти, свое собственное
зеркало. По словамъ Велланскаго, „здѣсь смѣшано высокое съ низ­
шимъ, важное съ малозначущимъ, тайное съ открытымъ“, что при­
даетъ труду Галича „комическій видъ“. Впрочемъ, и онъ призналъ,
что Галичъ имѣетъ любовь и способность къ философіи и обширныя
познанія. Галича признали достойнымъ занять каѳедру, но конфе­
ренція педагогическаго института внушила ему, чтобы онъ отнюдь
не вводилъ своей системы, а держался книгъ, начальствомъ введен­
ныхъ.
Курсъ философіи, читанный Галичемъ въ педагогическомъ инсти­
тутѣ, а съ 1819 г. въ университетѣ, заключалъ въ себѣ всѣ тогдаш­
ніе признанные „отдѣлы“, т. е. логику, психологію, этику и мета­
физику. По своей собственной иниціативѣ, Галичъ присоединилъ еще
исторію философіи. Съ 1814 года Галичъ былъ также преподавате­
лемъ латинскаго языка въ Царскосельскомъ, лицеѣ, гдѣ обнаружилъ
„полное нерасположеніе къ школьной дисциплинарное™“ и, вмѣсто
латыни, занимался бесѣдами съ воспитанниками. Пушкинъ былъ однимъ
изъ его любимцевъ и, въ свою очередь, очень любилъ Галича. Въ
лицеѣ Галичъ пробылъ не болѣе года.
Въ университетѣ Галичъ нашелъ многихъ усердныхъ и внима­
тельныхъ слушателей. Послѣ изданія „Исторіи философскихъ си­
стемъ“ ученая репутація его была создана. Онъ разсчитывалъ на
самое лучшее будущее, какъ вдругъ разразилась исторія 1821 года,
въ которой Галичъ былъ однимъ изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ.
Замѣнившій Уварова попечитель Руничъ, суетливый, безпокойный
интриганъ, жаждавшій отличиться съ первыхъ же шаговъ своей слу­
жебной карьеры, учредилъ систему шпіонства, сталъ отбирать у сту­
дентовъ тетради, но вообще не давалъ никому понять, что онъ именно
затѣваетъ. Назначенное надъ профессорами слѣдствіе, по словамъ
одного изъ біографовъ Галича, „упало какъ камень съ воздушной
<Судьбы русской философіи».

5


— 66 —
высоты“. Обвиненіе въ безбожіи и революціонныхъ замыслахъ пора­
зило не только университетъ, но и все петербургское общество,
отказывавшееся вѣрить, чтобы солидные профессора были способны
на такое вольномысліе. Въ архивахъ министерства народнаго про­
свѣщенія хранятся документы, неоспоримо доказывающіе, что глав­
нымъ поводомъ къ возбужденію преслѣдованія были доносы Магниц­
каго, котораго не безъ основанія считали „даровитѣйшимъ“ изъ
клики тогдашнихъ обскурантовъ. Красавецъ собою, краснорѣчивый
и съ хорошими манерами, гибкій, смѣтливый, то нахальный, то вкрад­
чивый, этотъ русскій Тартюфъ разсчитывалъ не на одни чины, а на
-положеніе „звѣзды первой величины“. Ойъ обладалъ значительнымъ
даромъ убѣждать другихъ въ томъ, чему самъ не вѣрилъ. Съ мисти­
комъ Голицынымъ онъ сблизился, ежедневно являясь въ его домо­
вую церковь, гдѣ молился съ колѣнопреклоненіемъ, и, овладѣвъ до­
вѣріемъ министра, забралъ въ свои руки всѣ нити министерства и
былъ посланъ въ Казань съ властью диктатора и порученіемъ изгнать
„лжеименный разумъ“ (см. монографію г. Ѳеоктистова).
Руничъ—вертлявый болтунъ и сущая ничтожность—былъ только
орудіемъ въ рукахъ Магницкаго, хотя оффиціально имѣлъ въ дѣлѣ
1821 года главную роль. 3 ноября 1821 года Руничъ, явившись въ
чрезвычайное засѣданіе конференціи, торжественно объявилъ собра­
нію, что въ университетѣ господствуютъ зловредныя ученія съ яв­
нымъ намѣреніемъ поколебать алтарь и тронъ, и назвалъ главныхъ
виновниковъ—Раупаха, Германа, Арсеньева и Галича. Не давъ об­
виняемымъ прійти въ себя, Руничъ осыпалъ ихъ угрозами, а быв- ,
шій съ нимъ директоръ университета Кавелинъ, въ порывѣ усердія,
вскричалъ, что позоветъ жандармовъ п заставитъ обвиняемыхъ от­
вѣчать между обнаженными палашами. Многіе профессора, не по­
павшіе въ число обвиняемыхъ (математикъ Чижовъ, химикъ Соло­
вьевъ, юристъ Лоди и др.), протестовали на допросахъ, Галичъ на
конференціи не былъ, но его вызвали, и Руничъ тотчасъ набросил­
ся на философа и спросилъ: „излагая разныя системы философовъ,
зачѣмъ ихъ не опровергли“. Нѣкоторые изъ членовъ конференціи
осмѣлились возразить, что историкъ не обязанъ опровергать. Тогда
Руничъ уподобилъ книгу Галича „тлетворному яду и заряженнымъ
пистолетамъ, положеннымъ среди играющихъ дѣтей, либо дикихъ,
не знающихъ оружія“. „Я бы самъ, сказалъ Руничъ, если бы не былъ
истиннымъ христіаниномъ, не отвѣчалъ за свои поползновенія при
чтеніи книги Галича“. Обратясь къ автору, онъ прибавилъ: „вы


- 67 —
явно предпочитаете язычество христіанству, распутную философію
дѣвственной невѣстѣ Христовой церкти, безбожнаго Канта—Христу,
а Шеллинга—Духу Святому“. Галичу было велѣно выйти и написать
въ другой комнатѣ, подъ надзоромъ адъюнкта Рогова, отвѣтъ.
Оглушенный Галичъ написалъ наскоро: „сознавая невозможность
опровергнуть предложенные мнѣ вопросные пункты, прошу не по­
мянуть грѣховъ юности и невѣдѣнія“. Это была скорѣе иронія, чѣмъ
■малодушіе; но Руничъ понялъ иначе, и когда Галича ввели, вос­
кликнулъ: „послѣ этого могу ли бросить въ васъ камень“., и заклю­
чилъ его въ свои объятія, добавивъ, что благодать Божія спасла
блуждавшую овцу. „Не овцу, ваше превосходительство, невозмутимо
отвѣчалъ Галичъ, а барана или паче козлища“. Затѣмъ Руничъ по­
требовалъ, чтобы Галичъ переиздалъ свою „исторію“ съ поправками
и печатнымъ отреченіемъ отъ лжеученія. Во все время допроса Га­
личъ не отвѣчалъ ни слова и на всѣ требованія Рунича отвѣтилъ
молчаніемъ.
Негодованіе противъ Рунича было такъ сильно, даже въ выс­
шемъ обществѣ, что послѣдствія этого громкаго дѣла не соотвѣт­
ствовали ожиданіямъ Магницкаго. Отставленные профессора, кро­
мѣ Галича (и уѣхавшаго заграницу нѣмца Раупаха), даже выиграли,
но Галича, какъ философа, некуда было дѣвать. Начальство рѣши­
ло оставить его при университетѣ съ сохраненіемъ жалованья. Но
профессорской его карьерѣ былъ положенъ конецъ, о чемъ нельзя
не пожалѣть, потому что какъ разъ въ это время Галичъ освободился
отъ догматизма и принялъ ясное критическое направленіе.
Слабой замѣной каѳедры были приватныя чтенія, устроенныя
имь у себя на дому, по просьбѣ молодыхъ людей, желавшихъ узнать
систему Шеллинга. Конечно, не обошлось безъ доносовъ, но въ пра­
вящихъ сферахъ было рѣшено смотрѣть сквозь пальцы. Въ 1837 году,
однако, подъ предлогомъ преобразованія университета, у Галича от­
няли жалованье, а пенсіи онъ еще не выслужилъ. Онъ впалъ бы
въ'нищету, если бы не старанія учениковъ, пристроившихъ. его въ
провіантскомъ департаментѣ. „Вотъ куда я попалъ, сказалъ Галичъ
въ пріятельскомъ кругу, въ общество мышей и крысъ, съ которыми
долженъ вести войну ради обезпеченія казенныхъ бумагъ. Но это
легче, нежели вести войну съ гонителями науки и просвѣщенія“.
Въ 1840 году Галича постигло несчастіе особаго рода: въ Из­
майловскимъ полку, гдѣ онъ жилъ, случился пожаръ. Ничего не зная,
онъ пріѣхалъ изъ Царскаго села и узналъ, что сгорѣла вся его би-


— 68 —
бліотека и рукописи двухъ уже переписанныхъ большихъ работъ: „Все­
общее право“ и „Философія исторіи человѣчества“. Это были его
любимыя сочиненія. Галичъ не могъ перенести удара, и кризисъ вы­
разился чисто русскимъ народнымъ способомъ: Галичъ началъ пить
и совершенно палъ нравственно. Онъ сознавалъ, что медленно отрав­
ляетъ себя, но говорилъ: „Дѣти моей мысли умерли. Жизнь поте­
ряла смыслъ“. Вмѣсто науки онъ занялся бильярдомъ. Много спо­
собствовала кризису семейная жизнь: жена его была столь же дурна
физически, какъ и нравственно. Въ 1848 году Галичъ умеръ отъ
холеры.
Было бы крайнею ошибкою считать Галича въ буквальномъ
смыслѣ слова ученикомъ Шеллинга. Безъ всякаго сомнѣнія, Галичъ,
особенно въ первую эпоху своей ученой дѣятельности, былъ увле­
ченъ шеллингіанствомъ и ставилъ „мюнхенскаго мудреца“ весьма
высоко, выше всѣхъ современныхъ философовъ; но Галичу никогда
не приходило въ голову утверждать, вслѣдъ за Велланскимъ, что
ученіе Шеллинга и Окена даетъ абсолютную и окончательную
истину, полное познаніе природы и духа. Для такого утвержденія
Галичъ обладалъ черезчуръ критическимъ умомъ, способнымъ разби­
раться въ разныхъ философскихъ системахъ и выставить самостоя­
тельную точку зрѣнія. Составляя „Исторію философскихъ системъ“
(посвященную имъ президенту Академіи Наукъ и тогдашнему по­
печителю петербургскаго учебнаго округа С. С. Уварову), Галичъ
первоначально не имѣлъ въ виду даже изложенія системы Шеллинга
и, по его собственнымъ словамъ, уступилъ только требованіямъ чи­
тателей, подписавшихся (по тогдашнему обычаю)на второй томъ его
Исторіи *), да и то счелъ возможнымъ, изъ двухъ изобрѣтенныхъ
Шеллингомъ системъ, изложить лишь одну первоначальную. Харак­
теристика Шеллинга, данная Галичемъ, не лишена энтузіазма, но
всетаки не свидѣтельствуетъ о полномъ подчиненіи взглядамъ гер­
манскаго философа. Шеллингъ, по словамъ Галича, мыслитель перЭ „Что касается Шеллинга, то онъ не столько по многообъятности
видовъ, сколько по причинѣ не совершившагося еще періода его фило­
софіи, никакъ не могъ входить въ планъ Исторіи. Впрочемъ, склонясь на
требованіе (курсивъ въ подлинникѣ) многихъ почтенныхъ читателей раз­
наго званія, я доставилъ въ особомъ прибавленіи по крайней мѣрѣ (най­
денный у Танера) ключъ къ Шеллинговой системѣ въ первоначальномъ
ея видѣ“. И. Ф. С. Кн. вторая. Предисловіе, стр. IV.


— 69 —
вой величины, „надѣленный творческимъ умомъ (геніемъ) и пламен­
ною фантазіею — философъ и ученый, физикъ и медикъ... мало по
малу увидѣлъ себя неудовольствованнымъ состоявшеюся философіей.
Онъ слѣдилъ природу... удерживая однако трансцендентальную точку
зрѣнія“. По мнѣнію Галича, Шеллингъ устранилъ односторонность
Фихте, т. е. въ одно и то же время не только рѣшительно противо­
поставилъ бытіе мышленію, необходимость—свободѣ, но и связалъ то
и другое въ чемъ то высшемъ безусловномъ, въ чемъ мышленіе и
бытіе означаютъ соподчиненныя вѣтви одного цѣлаго.
Въ предисловіи къ своему главному труду „Картина человѣка“,
вышедшему много лѣтъ спустя (1834 г., опять съ посвященіемъ
управляющему министерствомъ народнаго просвѣщенія Уварову) Га­
личъ ясно указываетъ на свое собственное положеніе въ исторіи рус­
ской мысли. Идеи Шеллинга и другихъ натурфилософовъ играютъ
у него на этотъ разъ лишь второстепенную роль, хотя по прежнему
онъ относится къ этой школѣ и въ частности, къ ея русскому представит’елю Велланскому съ большимъ уваженіемъ. „Антропоцентризмъ“
Галича совсѣмъ иного рода, чѣмъ у натурфилософовъ. Если онъ и
утверждаетъ, что силы и стихіи природы слились въ человѣкѣ, и что
всѣ радіусы мірозданія находятъ въ природѣ его сборное мѣсто, то
совсѣмъ въ иномъ смыслѣ, чѣмъ натурфилософы, не въ космическомъ,
а скорѣе въ психологическомъ. Расширяя задачу антропологіи („че­
ловѣковѣдѣнія“), Галичъ утверждаетъ, что психологическій ея эле­
ментъ не можетъ быть „разлученъ“ отъ физіологическаго, и что за­
дача антропологіи дать полную картину человѣка, а не опи­
сать какой нибудь отдѣльный уголъ его существованія. -Задачами
антропологіи поэтому являются: 1) опредѣленіе положеніе человѣка
въ ряду другихъ существъ, 2) самопознаніе и отысканіе цѣлей че­
ловѣческаго существованія, 3) просвѣщеніе, т. е. выясненіе значе­
нія всѣхъ вообще наукъ при помощи антропологической точки зрѣнія.
По мнѣнію Галича, даже философія и богословіе нуждаются въ
антропологическомъ основаніи. Безъ содѣйствія антропологіи, фило­
софія слишкомъ легко теряетъ изъ виду свои цѣли и границы
и превращается въ систему фантазій или въ кичливую систематику.
Значеніе антропологіи для моралистовъ, политиковъ, педагогиковъ,
по мнѣнію Галича, очевидно. Пренебреженіе антропологіей, незна­
комство съ высшими и низшими потребностями человѣка порождаютъ
„удушливыя“ системы этики (нравоученія), частью „буйное воль­
нодумство“, частью ригоризмъ, подавляющій всѣ свободные и высо-


— 70 —
кіе порывы. Въ законодательствѣ незнаніе природы человѣка приво­
дитъ къ пошлому приложенію -законовъ, въ педагогикѣ—къ механи­
ческимъ теоріямъ и методамъ воспитанія, въ медицинѣ—къ „пошлой
дрессировкѣ“ человѣка.
Указывая на своихъ русскихъ предшественниковъ, Галичъ съ
полнымъ правомъ подчеркиваетъ бѣдность тогдашней русской фило­
софіи и антропологической литературы. За исключеніемъ двухъ-трехъ
оригинальныхъ сочиненій, которыя онъ цитируетъ съ одобрительными
замѣчаніями (въ числѣ ихъ указано и „Біологическое изслѣдованіе“
Велланскаго), и нѣсколькихъ хорошихъ переводныхъ книжекъ, все
остальное, по мнѣнію Галича, представляетъ никуда негодный пе­
реводный хламъ, какъ будто нарочно выбранный изъ поддонковъ ино­
странной литературы и отставшій на десятки лѣтъ отъ современ­
наго состоянія науки и философіи. Измѣнивъ много лѣтъ тому на­
задъ исторію философскихъ ученій, Галичъ первоначально хотѣлъ
присоединить къ ней и исторію русской философіи; но затѣмъ, по
его словамъ, уступилъ совѣтамъ читателей, полагавшихъ, что «такое
прибавленіе будетъ безполезнымъ. Правильнѣе предположить, что къ
такому мнѣнію пришелъ еще въ тѣ времена самъ Галичъ, убѣдив­
шись, что русская философія еще не существуетъ, а потому и не
имѣетъ исторіи. На этотъ разъ Галичъ задался совсѣмъ другою
цѣлью. Онъ не имѣлъ притязанія создать новую философскую си­
стему. Не обладая самонадѣянностью Велланскаго, Галичъ не имѣлъ
въ виду и полнаго объясненія міровыхъ процессовъ и не гнался за
абсолютной сущностью вещей, о чемъ самъ мечталъ въ юношескіе
годы. Онъ оставилъ передъ собою болѣе скромную, но за то и болѣе
выполнимую задачу возможно всесторонняго изученія человѣка и
притомъ съ возможно болѣе широкой точки зрѣнія, приближающейся
къ той, которая была установлена для антропологіи еще Бантомъ.
Подобный трудъ, предпринятый вполнѣ самостоятельно русскимъ
философомъ, не могъ не обратить на себя вниманія всѣхъ мысля­
щихъ людей того времени. Съ разныхъ сторонъ имѣются показанія,
изъ которыхъ видно, что сочиненіе Галича, хотя и вызвавшее нѣ­
которыя неблагопріятныя журнальныя рецензіи, было принято въ
обществѣ, а особенно среди молодежи, съ значительнымъ сочув­
ствіемъ. Между прочимъ, декабристъ Кюхельбекеръ говоритъ о силь­
номъ впечатлѣніи, произведенномъ на него этой книгой; мелочныя
придирки и даже насмѣшки фельетонистовъ вызываютъ у него за-


— 71 —
мѣчаніе, что о такой книгѣ гораздо легче говорить, чѣмъ ее на­
писать.
Но, прежде чѣмъ перейти кь подробному анализу этого сочине­
нія, я считаю необходимымъ разсмотрѣть, хотя въ общихъ чертахъ,
нѣкоторыя предшествующія сочиненія Галича и, въ особенности, его
„Опытъ науки изящнаго“ (1825), представляющій первую самостоя­
тельную русскую работу по эстетикѣ.
„Россія бѣдна литературой, но богата критикой“, иронически
замѣчаетъ Галичъ въ предисловіи къ своему „Опыту теоріи изящ­
наго“, изданному въ 1825 году, стало быть въ эпоху, когда мы
имѣли уже Пушкина, но еще не было Бѣлинскаго, способнаго оцѣ­
нить новыя теченія русской литературы. Въ тогдашней журнальной
критикѣ, за весьма рѣдкими исключеніями, господствовалъ личный
тонъ, при отсутствіи какихъ бы то ни было критическихъ началъ,
а въ университетскомъ преподаваніи считались обязательными сухія
догмы французской школьной эстетики, смѣсь ложнаго классицизма
съ подсахареннымъ натурализмомъ, вродѣ теоріи Батте. Реакція
противъ французскаго вліянія на первыхъ порахъ привела лишь къ
тому, что ложный классицизмъ, сенсуализмъ и сантиментальный ди­
дактизмъ, однимъ словомъ, всѣ разнообразныя направленія, занесен­
ныя къ намъ изъ Франціи, были прикрашены, смягчены и подправ­
лены нѣмецкими набожными ученіями и слабыми психологическими
системами, вродѣ теорій Эшенбурга. Такую помѣсь Батте и Лагарпа съ Эшенбургомъ, ходульной риторики, мнимой натуральности
и идиллическаго настроенія, представляютъ многіе тогдашніе рус­
скіе учители юношества. Такой характеръ свойственъ, напр., Мерз­
лякову, который обладалъ безспорнымъ поэтическимъ и даже нѣко­
торымъ критическимъ талантомъ, но былъ черезчуръ связанъ впитан­
ными въ себя педантическими правилами. Напримѣръ, даже Хера­
сковъ былъ въ глазахъ Мерзлякова настоящимъ поэтомъ только по­
тому, что удовлетворялъ чисто формальнымъ требованіямъ школь­
ныхъ піитикъ. Иногда, впрочемъ, здравый смыслъ и природный
вкусъ заставляли Мерзлякова говоритъ поэтамъ, подобнымъ Хераско­
ву, подъ видомъ похвалъ, довольно горькія истины, вродѣ той, что
ихъ герои „исчезаютъ и родятся въ какомъ-то темномъ мірѣ, но
черезъ это ни мало не показываютъ ни своего начала, ни сущности,
ни качества“. Такія явленія, какъ поэзія Пушкина, не укладывав­
шіяся въ рамки его піитики, приводили Мерзлякова въ крайнее сму­
щеніе. По словамъ Шевырева, прочитавъ „Кавказскаго Плѣнника“,


— 72 —
Мерзляковъ плакалъ. „Онъ чувствовалъ, что это прекрасно, но не
могъ дать себѣ отчета въ этой красотѣ,—и безмолвствовалъ“. О ме­
нѣе даровитыхъ и менѣе чуткихъ представителяхъ старой школы и
говорить нечего. Для многихъ изъ нихъ новыя теченія русской ли­
тературы казались просто вредными, подрывающими не только эс­
тетику, но и нравственность, и религію.
Если ко всему этому прибавить тѣ въ высшей степени невыгод­
ныя условія, въ которыхъ находилась русская литература, да и вся
русская мысль, вступившая въ борьбу съ аракчеевскимъ произво­
ломъ, съ изувѣрствомъ Фотія и лицемѣріемъ Магницкаго, то легко
понять, что Галичъ, незадолго передъ тѣмъ изгнанный изъ универ­
ситета, долженъ былъ считаться съ разными внѣшними условіями.
Обо всемъ этомъ необходимо помнить при оцѣнкѣ его книги. Но
еще важнѣе указать, что было сдѣлано въ области теоретической эс­
тетики до Галича, не говоримъ въ Россіи, гдѣ ровно ничего не бы­
ло сдѣлано, но у нѣмцевъ, ставшихъ нашими главными учителями.
Въ Германіи, послѣ Лессинга, самый сильный толчокъ развитію
эстетики былъ данъ, безспорно, ученіемъ Канта. Извѣстно, какъ
велико было вліяніи Канта на Шиллера, Гердера, Жанъ-Поля Рих­
тера, частью даже на Гете, который, по складу мыслей, чрезвычай­
но отличался отъ Канта. Конечно, Шеллингъ и Гегель, хотя и ве­
ли свое начало отъ того же Канта, дали свои собственныя эстети­
ческія теоріи, во многомъ различающіяся отъ взглядовъ учителя; но
преемственная связь ясна даже тамъ, гдѣ теоріи эпигоновъ оказы­
ваются явнымъ извращеніемъ первоначальнаго ученія.
Въ Россіи, гдѣ ученіе Канта, вообще, прививалось туго, его
эстетическія теоріи могли оказать лишь косвенное вліяніе, нерѣдко
доставаясь намъ изъ вторыхъ и третьихъ рукъ. Обширное философ­
ское образованіе Галича не позволяетъ сомнѣваться въ томъ, что
онъ былъ знакомъ съ кантовской „Критикой силы сужденія“, но
прямого вліянія Канта незамѣтно ни въ одномъ изъ сочиненій Га­
лича. Даже тамъ, гдѣ онъ въ нѣсколькихъ словахъ обрисовываетъ
отношеніе Канта къ другимъ мыслителямъ, Галичъ придаетъ уче­
нію кенигсбергскаго философа второстепенное значеніе. Въ своей
теоріи изящнаго, Галичъ ставитъ теорію Канта ступенью ниже того
направленія, которое коренится еще въ ученіи Платона объ
идеяхъНеобходимо, однако, напомнить объ основаніяхъ Кантовской эс-


— 73 —
тетики, хотя бы для того, чтобы опредѣлить, въ какой мѣрѣ Шел­
лингъ и его русскіе послѣдователи обязаны Канту.
Подраздѣленіе умственныхъ способностей на разсудокъ, разумъ
и силу сужденія—эта классификація, составляющая самую слабую
сторону психологіи и всей философіи Канта, привела къ цѣлому
ряду сложныхъ искусственныхъ построеній, которыя отразились и
на его эстетической теоріи. Сложность увеличилась тѣмъ, что ра­
зумъ, имѣющій, по Канту, двѣ стороны—теоретическую и практи­
ческую—оказался вдругъ безсильнымъ рѣшить основной вопросъ ху­
дожественнаго творчества—именно примирить свободу этого твор­
чества съ необходимостью, вытекающею изъ законовъ искусства.
Казалось бы, что по свойству разума, по самой его двусторонности,
признанной Кантомъ, въ немъ слѣдовало искать началъ для рѣшенія
этой новой антиноміи. Но Кантъ предпочелъ другой, повидимому,
болѣе легкій способъ избѣжать противорѣчія. Онъ провозгласилъ,
что „законодательство посредствомъ природныхъ понятій (Naturbe­
griffe) даетъ р азсудо къ“, тогда какъ „законодательство посредствомъ
понятія свободы даетъ разумъ“ (Kritik der Urtheilskraft. Изд. Кербаха, стр. 11). Это шагъ назадъ по сравненію съ „Критикою чис­
таго разума“, въ которой одной теоретической способности разума
оказалось достаточно для благополучнаго рѣшенія всѣхъ создан­
ныхъ тѣмъ же разумомъ антиномій и для разоблаченія всѣхъ иллю­
зій метафизики. На этотъ разъ рѣзкое противоположеніе „законо­
дательства разума“ понятіямъ, вынесеннымъ „изъ природы“, при
извѣстномъ (хотя и не кантовскомъ) толкованіи „сверхчувственныхъ“
способностей разума, прямо расчищало путь послѣдующимъ натур­
философскимъ и діалектическимъ абсолютамъ. Само собою разумѣ­
ется, что Кантъ нисколько не повиненъ въ большей частью выво­
довъ, сдѣланныхъ изъ его ученія людьми, совсѣмъ отбросившими
начала его критики; но всетаки остается вѣрнымъ замѣчаніе, что
въ этой критикѣ была своего рода ахиллесова пята—слишкомъ рѣз­
кое разграниченіе психическихъ функцій и совершенно произволь­
ная классификація интеллектуальныхъ способностей.
Принятая Кантомъ противоположность между естественными
(природными) понятіями разсудка и чувственно необусловленными
предписаніями разума вынудила его допустить нѣкоторую промежу­
точную способность, служащую звеномъ между разсудкомъ и разу­
момъ: это и есть сила сужденія (Urtheilskraft), способность, въ ко­
торой есть особое апріорное начало, именно принципъ цѣлесообраз-


— 74 —
ности природы. Не слѣдуетъ, однако, забывать, что принципъ цѣ­
лесообразности, какъ его обосновалъ Кантъ, есть чисто формальное
начало, коренящееся по Канту исключительно въ рефлектирующей
силѣ сужденія, а не въ самой природѣ; и что, съ этой точки зрѣ­
нія, его ученіе имѣетъ значительную цѣнность, какъ прямое отри­
цаніе обыкновенной телеологіи. Природа, говоритъ Кантъ, представ­
ляется въ понятіяхъ нашего разсудка такъ, к акъ будто основаніемъ
единства въ ней является нѣкоторый разсудочный принципъ, изъ
чего, конечно, вовсе еще не слѣдуетъ, чтобы природою на самомъ
дѣлѣ управлялъ разсудокъ ’).
Совсѣмъ иначе было понято и развито ученіе Канта Шеллингомъ и
его школою. Если Кантъ, впадая въ одну крайность, отказывается
даже отъ психологическаго обоснованія телеологіи, ставя ее про­
сто, какъ апріорный принципъ нашихъ сужденій о природѣ, т. е.,
какъ принципъ, безъ котораго вообще нельзя мыслить о природѣ,
какъ предметѣ чувствъ; то Шеллингъ и его ученики впали какъ
разъ въ обратную крайность, давъ телеологическому началу самое
широкое примѣненіе и стараясь выяснить,его космологическимъ пу­
темъ, изъ общихъ мировыхъ законовъ. Чтобы сдѣлать это, при­
шлось создать своего рода миѳологію, вообразить вселенную въ видѣ
безконечно великаго организма или совокупности безчисленныхъ ор­
ганизующихъ силъ.
Было уже замѣчено, что Галичъ не можетъ считаться безуслов­
нымъ послѣдователемъ Шеллинга, какимъ былъ Велланскій. Изучая
систему Велланскаго, мы намѣренно не подчеркивали прямыхъ за­
имствованій у Шеллинга; дѣло въ томъ, что все ученіе Велланскаго есть
лишь гиперболическая форма взглядовъ Шеллинга и Окена: въ ней го­
раздо меньше самостоятельности, чѣмъ думалъ самъ Велланскій, и
отдѣлить у него свое отъ заимствованнаго порою довольно трудно.
Совсѣмъ иное придется сказать о работахъ Галича. Если въ теоріи
изящнаго онъ еще совсѣмъ близко подходитъ къ шеллингіанцамъ,
то въ „Картинѣ человѣка“ видна уже другая, болѣе реалистическая
струя, да и въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ излагаетъ чужія мысли,

Р См. Кг. d. Urtheilskraft, Einleitung IV, стр. 18, изд. Кербаха. Ср. так­
же замѣчанія Канта о разныхъ метафизическихъ принципахъ, устано­
вленныхъ еще схоластикой, вродѣ Іѳх parsimoniae, lex continui, правила—
principia praeter necessitatem non sunt multiplicanda и т. п., стр. 20.


— 75 —

самостоятельность переработки и критическое отношеніе къ пред­
мету появляются у него съ полной очевидностью.
Одинъ изъ учениковъ Галича предложилъ ему вопросъ: „Можно
ли сказать, что философія Шеллинга удачно рѣшила задачи, входившія
въ ея предметъ?“ Галичъ иронически улыбнулся и спросилъ, въ свою
очередь: „А вы сами какъ думаете?“ Получивъ довольно неопредѣ­
ленный отв ѣтъ, онъ задалъ второй вопросъ: „Чувствуете ли вы, чтосъ нею (философіей Шеллинга) стало лучше, и вы сами съ помощью
ея не сдѣлались ли немного лучше?“ „О, да!“ отвѣтилъ, не колеб­
лясь, молодой человѣкъ. „Ну, такъ довольствуйтесь этимъ“.
Безспорно, что самого Галича интересовали не только метафизи­
ческія основы ученія Шеллинга, что его привлекала идея жизни,
господствующая въ этой философіи даже тамъ, гдѣ она окончательно
окутывается мистическимъ туманомъ. Несомнѣнно, что именно
эта сторона философіи Шеллинга, дающая ей, съ точки зрѣнія есте­
ствознанія, нѣкоторое преимущество передъ системою Гегеля привлек­
ла и въ Германіи, и у насъ многихъ поэтовъ и даже натуралистовъ:
самъ Гумбольдтъ въ своемъ „Космосѣ“ отдалъ не малую дань натур­
философскимъ взглядамъ Шеллинга на единство и цѣлостность при­
роды. Отсюда понятно и увлеченіе Гете идеями Шеллинга, несмотря
на то, что его ясный умъ былъ враждебенъ всякой мистикѣ и утри­
рованному символизму.
Еще въ своей исторіи философіи Галичъ попытался дать очеркъ
ученія Шеллинга, причемъ, однако, избралъ ту изъ его многочислен­
ныхъ и другъ друга смѣнявшихъ системъ, которая была наиболѣе
родственна самому Галичу. Здѣсь, между прочимъ, мы находимъ и
бѣглый очеркъ эстетической теоріи Шеллинга. Идея философіи ис­
кусства есть красота, какъ внѣшнее изображеніе внутренней гар­
моніи. Сообразно съ тройственнымъ дѣленіемъ, господствующимъ у
Шеллинга (какъ и у Канта, но совсѣмъ по другимъ основаніямъ),
идея красоты имѣетъ три степени: степень конечнаго („очертательныя искусства“, какъ называетъ ихъ Галичъ), пластика, рисованіе,
живопись; степень безконечнаго (музыка) и степень вѣчнаго, куда
входятъ всѣ мимическія искусства, съ ихъ вѣнцомъ—драматическимъ
искусствомъ, соединяющимъ въ себѣ, въ возможной полнотѣ, покой
и движеніе и изображающимъ человѣческую жизнь во всемъ ея раз­
нообразіи.
Это не болѣе какъ передача мыслей Шеллинга. Но въ своемъ
„Опытѣ науки изящнаго“ Галичъ идетъ уже болѣе самостоятель-


— 76 —
нымъ путемъ. Въ противоположность Велланскому, который, разду­
вая искры Шеллинга и Окена, считалъ себя смѣлымъ иниціаторомъ,
Галичъ, обладая гораздо большею долею независимости, придавалъ
себѣ лишь значеніе проводника идей западныхъ мыслителей. Въ
области эстетическихъ теорій онъ прямо указывалъ на своихъ руко­
водителей—Шрейбера и Лудена, I. Вагнера и Дамбека, Дета и Рикснера, Вендта и Круга, Зольгера и Грубера, охраняя себя только
отъ солидарности съ нѣкоторыми тогдашними школьными авторите­
тами, вродѣ Батте '). Галичъ довольствуется замѣчаніемъ, что, слѣ­
дуя нѣмецкимъ учителямъ, онъ пользовался, главнымъ образомъ, най­
денными у нихъ матеріалами и отдѣльными положеніями.
Задавшись вопросомъ: существуетъ-ли эстетика, какъ особая
наука, независимая отъ философіи, Галичъ отвѣчаетъ на него отри­
цательно. Не можетъ быть науки, основанной на догадкахъ темнаго
чувства. Эстетика требуетъ твердыхъ и ясныхъ началъ, которыя
даются лишь общей системой человѣческаго знанія, а эта система
и есть философія.
Основной двигатель художественнаго творчества есть, по мнѣ­
нію Галича, ничто иное, какъ истина. Когда геній, путемъ сво­
боднаго творчества, воплощаетъ какую либо великую истину въ
формахъ, обладающихъ чувственнымъ совершенствомъ, это и есть ху­
дожественное произведеніе въ высочайшемъ его значеніи.
Галичъ не оспариваетъ того очевиднаго положенія, что корень
эстетическаго сужденія заключается въ смутномъ чувствѣ, которымъ
обладаетъ каждый, кто способенъ, по крайней мѣрѣ, отличить кра­
сивое отъ безобразнаго. На первой своей ступени и теорія худо­
жественнаго („изящнаго“) была лишь теоріей чувственнаго познанія
или эстетикой, въ собственномъ смыслѣ этого слова. Красота раз­
сматривалась лишь какъ „пріятная натуральность“. На этой точкѣ
зрѣнія стояли, по мнѣнію Галича, „не только Аристотель и Горацій,
но и Батте, Попъ, Боркъ“. Вторую ступень составляетъ періодъ ло­
гическихъ соображеній объ изящномъ. Красоту здѣсь составляетъ чув­
ственно-познаваемое совершенство, причемъ мѣриломъ послѣдня­
го является или единство въ разнообразіи, или соразмѣрность частей;
') Галичъ не приводитъ особыхъ цитатъ, но сличеніе показываетъ
что онъ пользовался, наир., работою Зольгера (Seiger). Vier Gespräche über
das Scboene, 2 th. Berl. 1815 и трудами Аста (Ast). System der Kunstlehre
1805 и Grundlinien der Aesthetit, 1813.


— 77 —
на этой точкѣ зрѣнія стояли (по словамъ Галича) Баумгартенъ,
Дидро и Кантъ. Третій періодъ былъ начатъ еще Платономъ, воз­
становленъ Винкельманомъ и продолженъ Лессингомъ, Гердеромъ
и Шлегелемъ. Здѣсь господствующимъ началомъ является творче­
ская фантазія, жизнь, предполагаемая во всякомъ художественномъ
произведеніи, согласіе идеи съ формой и, наконецъ, красота, какъ
отблескъ совершеннѣйшаго бытія.
Эта классификація эстетическихъ теорій, независимо отъ оши­
бокъ въ частностяхъ—вродѣ сопоставленія Канта съ Дидро и Баум­
гартеномъ—важна для характеристики взглядовъ самого Галича на
цѣли и задачи искусства. Она сама по себѣ уже указываетъ, въ ка­
кую сторону преимущественно склоняются его симпатіи.
Сущностью художественнаго творчества является по Галичу
стремленіе къ неограниченному, безконечному, указывающее на при­
надлежность человѣка къ двумъ мірамъ- чувственно-органическому
и духовно-нравственному. Эта двойственность всетаки лучше трой­
ственности, одушевляющей философію Шеллинга. Здѣсь мы видимъ,
по крайней мѣрѣ, лишь конечное и безконечное, тогда какъ у Шел­
линга есть еще нѣчто, превышающее безконечность, именно ступень
вѣчнаго, которая выражается у него даже и въ такомъ земномъ ис­
кусствѣ, каковъ балетъ... „Стремленіе къ безконечному“, въ своемъ
высшемъ выраженіи, является въ видѣ неудержимаго порыва творче­
ской силы того повелительнаго голоса, который заставляетъ худож­
ника творить.
Эстетическая потребность, по теоріи Галича, одновременно обни­
маетъ умъ, чувство и волю. Ей чужда, поэтому, односторонность,
какую представляетъ и чисто умственный порывъ, одушевляющій
научную дѣятельность, и чисто чувственное побужденіе къ наслаж­
денію, и чисто нравственный порывъ самоотверженнаго героя. Идея
художественности должна совмѣщать въ себѣ всѣ основныя идеи
научной работы, чувственнаго наслажденія и нравственнаго подвига.
Съ ней соединяются истина, добро и красота. Слѣдовало бы ожи­
дать, поэтому, что и цѣли искусства соединяютъ въ себѣ всѣ высшія
цѣли науки, облагороженной чувственности и высшей нравственной
дѣятельности. Но здѣсь Галичъ, слѣдуя ученію о такъ называемомъ
„безкорыстіи“ эстетическаго чувства, совершаетъ логическій скачокъ
и приходитъ, путемъ исключенія всѣхъ „стороннихъ цѣлей“, къ
теоріи искусства для искусства. Искусство обладаетъ безусловною
самостоятельностію. Чтобы доказать это положеніе, Галичъ замѣ-


— 78 —
чаетъ, что стремленіе къ художественному вполнѣ удовлетворяется и
находитъ свою границу, какъ только отыскиваетъ чувственное выра­
женіе своего идеальнаго начала. Но что изъ этого слѣдуетъ? Если
идеальное начало содержало въ себѣ идеи истины и добра, то по­
чему же цѣли, къ которымъ стремятся искатели истины и правды,
чужды художнику? Неужели потому, что онъ воплощаетъ идеалъ въ
чувственно-совершенной формѣ? Вѣдь послѣднее требуетъ лишь од­
ного, а именно, чтобы форма была достойна идеи; развѣ этимъ
сколько-нибудь уничтожается первоначальная идеальная цѣль? Можно
только сказать, что требованіе чувственно-совершенной формы ста­
витъ извѣстныя условія, которыхъ не вправѣ перешагнуть искусство,
и опредѣляетъ мѣру его свободы. Но Галичъ, какъ и всѣ защитники
„безкорыстія“ искусства, наоборотъ, хотятъ безусловной свободы твор­
чества, не замѣчая того, что ихъ собственныя требованія, какъ,
напр., находить пріятную сторону истиннаго и добраго (слова
Галича) уже ограничиваютъ эту безусловность. Впрочемъ, самъ Га­
личъ дѣлаетъ оговорки, показывающія, какъ трудно выдержать идею
безусловной автономіи искусства. „Чувственное совершенство наруж­
ности, говоритъ онъ, есть въ изящномъ положительная его сторона,
назиданіе же ума и воли—подразумѣваемая отрицательная, скрыт­
ная, которая, хотя необходимо предполагается, но можетъ являться
лишь подъ наружными покровами“.
Какъ отпоръ разнымъ ложно классическимъ направленіямъ, тео­
рія искусства для искусства, въ томъ видѣ, какъ ее предлагаетъ
Галичъ, была не совсѣмъ безполезна. Пока цѣлью искусства призна­
валось воскуреніе ѳиміама меценатамъ, или снотворное дидактиче­
ское творчество, или составленіе патріотическихъ Россіадъ, знамя
искусства для искусства, гордаго творчества, видящаго цѣль въ своемъ
собственномъ совершенствѣ, было знаменемъ свободы личности. Съ
другой стороны, и чисто формальныя рамки школьной піитики и
риторики, стѣснявшія искусство, требовали превозношенія его бе­
зусловной свободы. Теорія искусства для искусства, въ томъ ея силь; нѣйшемъ выраженіи, какое ей впослѣдствіи было придано Пушки­
нымъ, явилась на первый разъ, какъ протестъ противъ порабощенія
художника, отъ чего бы оно ни зависѣло, хотя бы отъ вкусовъ про­
свѣщенной черни и оффиціальныхъ цѣнителей искусства. Конечно,
и Галичъ понималъ автономію искусства лишь въ этомъ смыслѣ, и
лишь значительно позднѣе теоріей искусства для искусства овладѣли
Кукольники и имъ подобные геніи, съ единственною цѣлью провоз-


— 79 —
гласить себя величайшими авторитетами и творцами, равными, по
крайней мѣрѣ, Гете и Шекспиру.
Но, если въ своей защитѣ самостоятельности искусства Галичъ
былъ не такъ не правъ, какъ можетъ показаться, если примѣнять къ нему
мѣрку новѣйшаго времени, то гораздо менѣе сочувствія заслуживаетъ
его теорія художественныхъ типовъ, какъ построенная на ученіяхъ
Платона и Шеллинга, т. е. на чрезвычайно шаткой идеалистической
основѣ. ІІдея изящнаго, говоритъ Галичъ, принадлежитъ фантазіи,
которая, заимствуя представленія свои отъ разума, облекаетъ ихъ въ
форму, подлежащую созерцанію. Этотъ, соотвѣтственный идеѣ, образъ
вещи есть ея первообразъ, идеалъ, видѣніе. Все изящное есть
идеальное, образцовое, т. е. такое, „въ которомъ устраняются слу­
чайныя черты, а удерживается только существенный характеръ цѣ­
лаго рода или класса“. Но здѣсь Галичъ, идя по стопамъ Платона,
совершаетъ вопіющее смѣшеніе типа съ идеаломъ, понимаемымъ
въ смыслѣ первообраза. Гдѣ и въ какомъ надзвѣздномъ мірѣ витаетъ
первообразъ или идеалъ великаго ревнивца—венеціанскій мавръ!
Если въ душѣ геніальнѣйшаго изъ драматурговъ, то, конечно, не по­
тому, что этотъ первообразъ отпечатлѣвъ въ ней, въ видѣ платонов­
скихъ воспоминаній, и не потому, чтобы онъ могъ развиться сво­
бодно въ душѣ генія изъ однихъ его творческихъ началъ, помимо
всякихъ внѣшнихъ явленій и впечатлѣній. Галичъ какъ будто под­
ходитъ къ рѣшенію задачи, говоря, что искусство, хотя и возвы­
шается надъ обыкновенною природою, не выходитъ, однако, изъ круга
естественнаго. Но, поясняя эту мысль, онъ опять впадаетъ въ платоново-шеллинговскую миѳологію. Въ природѣ, говоритъ онъ, не одни
явленія, а законы и „самообразы“, возможные только и приводимые
въ дѣйствительность воображеніемъ. Но ужъ если противополагать
„природу“—человѣческому „духу“, то придется сказать, что въ „при­
родѣ“ все дѣйствительно, а возможное существуетъ только въ нашей
мысли, являясь не болѣе, какъ отвлеченіемъ отъ того же дѣйстви­
тельнаго. Считая возможною жизнь на какой-либо отдаленной пла­
нетѣ, мечтатель просто комбинируетъ условія, выведенныя имъ изъ
изученія дѣйствительности, причемъ уже отъ чувства мѣры, дарови­
тости и количества познаній будетъ зависѣть большая или меньшая
химеричность его построеній. Но то же относится и къ построи­
тельной фантазіи художника.
Противопоставляя природу искусству, Галичъ не только въ этомъ
случаѣ, но и во многихъ другихъ впадаетъ въ идеалистическія край-


— 80 —
ности, отъ которыхъ была уже свободна критика Лессинга, Канта и
Шиллера. Здѣсь онъ становится поити правовѣрнымъ шеллингіан­
цемъ. Для поясненія достаточно привести слѣдующія его соображе­
нія. „Первообразное“ совершенство ряда существъ возвышается, какъ
уже было сказано, въ художественномъ творчествѣ до идеала. Спра­
шивается, гдѣ признаки этого совершенства? Оно измѣряется, по
Галичу, съ одной стороны превосходствомъ бытія, съ другой—пре­
восходствомъ движущихъ и дѣятельныхъ силъ, т. е. необычайной сте­
пенью свободы; съ третьей—превосходнымъ наружнаго вида. Сооб­
разно съ этой тройственной мѣркой совершенства, мы имѣемъ три
„самообраза“ (платоновскія идеи). Самообразъ бытія—въ Богѣ; сво­
боды—въ духѣ; наружной формы—въ природѣ. Отсюда и тройствен­
ное направленіе художественнаго творчества. Все это трудно согла­
совать съ основными началами, выставленными самимъ Галичемъ и
вовсе не содержащими понятія совершеннаго бытія, которое здѣсь
является отвнѣ, прямо изъ теоріи Шеллинга, и ровно ничего не
объясняетъ. Безспорно, искусство сплошь и рядомъ служитъ цѣлямъ
религіи и во многихъ случаяхъ даже коренится въ потребностяхъ
культа. Но истинное искусство только тамъ и начинается, гдѣ пре­
кращается его служебная роль догмѣ, и гдѣ Галичъ, если бы онъ
не былъ сыномъ своего мистическаго времени, долженъ былъ безу­
словно отстаивать автономію художественнаго творчества. Если бы
понадобились историческія доказательства, то достаточно сравнить
Леонардо да Винчи съ его предшественниками. Въ самыхъ первыхъ
своихъ произведеніяхъ онъ уже показалъ различіе между великимъ
иконописцемъ и великимъ художникомъ. До него многіе крупные
художники писали иконы на тему явленія ангела Дѣвѣ Маріи, но
никто не писалъ картины. Очевидно, что не „степень приближе­
нія къ божественному“ (о которой говоритъ Галичъ), а художе­
ственная правда и выразительность является закономъ искусства во
всѣхъ возможныхъ случаяхъ, даже тамъ, гдѣ, какъ въ Тайной Ве­
чери Леонардо, темою является грандіозная религіозная идея—нрав­
ственная побѣда основателя ученія—въ ожиданіи низкаго предатель­
ства. Лишь эта глубоко человѣческая идея, выраженная художни­
комъ съ поразительною правдивостью, а вовсе не божественная сто­
рона сюжета, придаетъ картинѣ Леонардо значеніе одного изъ ве­
личайшихъ памятниковъ искусства.
Во взглядахъ Галича на новое искусство часто замѣчается влія­
ніе тогдашняго утрированно-романтическаго настроенія, которое вы-


— 81 —
разилось въ Германіи въ цѣломъ сонмѣ поэтовъ, а у насъ нашло
главное выраженіе вь поэзіи Жуковскаго, одного изъ любимыхъ по­
этовъ Галича: Пушкинъ былъ для него черезчуръ новымъ явленіемъ.
Жуковскій въ нашей литературѣ играетъ роль такого же провод­
ника западной и, по преимуществу, нѣмецкой образованности, какъ
и философы двадцатыхъ годовъ; къ нимъ онъ значительно примы­
каетъ и по духу своей поэзіи. Характеризуя различіе классическаго
искусства отъ новѣйшаго и высказывая по этому поводу много вѣр­
ныхъ замѣчаній, Галичъ не можетъ удержаться отъ того, чтобы не
цитировать Жуковскаго. Древнее искусство, по преимуществу пла­
стическое, по словамъ Галича, черпало свои идеалы изъ дѣйстви­
тельности, путемъ простого очищенія ея отъ грубой примѣси. „Со
всѣмъ иначе при высшемъ художест венномъ образованіи ново-евро­
пейскаго духа, который не прилѣпляется къ нищетѣ земного бытія,
а устремляетъ свои помыслы къ безпредѣльной существенности, бу­
дучи оживляемъ надеждой, которая слетаетъ къ нему изъ невѣдомаго
края,—волшебницей думой, которая его безмолвно увлекаетъ за со­
бою въ минувшее, и предчувствіемъ, которое понятно говориіъ о не­
бесномъ, о святомъ и, подымая покрывало, манитъ его въ далекое“.
Все это взято изъ стихотворенія Жуковскаго, напечатаннаго въ „Сѣ­
верныхъ Цвѣтахъ“ въ томъ же 1825 году, когда была издана книга
Галича.
И тѣмъ не менѣе Галичъ, воспитанный въ нѣмецкой школѣ и
потому уже знающій цѣну классикамъ, чувствуетъ недостатки мечта­
тельнаго романтизма. Идеаломъ поэзіи, говоритъ онъ, было бы со­
единеніе древней пластики съ новѣйшей духовной красотой, однимъ
словомъ, идеалъ есть романтическая пластика. Совершенно спра­
ведливо указываетъ онъ на итальянскую эпоху Возрожденія, какъ
на первый шагъ въ этомъ направленіи. Новѣйшая художественная
критика достаточно выяснила, что такъ называемое подражаніе антич­
нымъ образцамъ, напр., со стороны Микель-Анджело, было совер­
шенной переработкой классическихъ сюжетовъ и формъ въ духѣ но­
ваго времени, и что возрожденіе было, въ сущности, совершеннымъ
перерожденіемъ.
Переходя къ разбору отношенія между искусствомъ и потребно­
стями будничной жизни, Галичъ, конечно, не оставляетъ своей точки
зрѣнія, по которой искусство остается своей собственною цѣлью и
оправданіемъ. Въ этомъ случаѣ, какъ и въ вопросѣ о подражаніи
<Судьбы русской философіи».

5


— .82 —
природѣ, Галичъ и его единомышленники (къ числу ихъ принадле­
житъ Пушкинъ) совершенно правы лишь по отношенію къ наивному
реализму и площадному натурализму, ведущему свою родословную
далеко не съ новѣйшихъ временъ. Еще въ классическомъ мірѣ остро­
умные аѳиняне называли тогдашнихъ натуралистовъ рипарографами
(что значитъ: пишущіе, вмѣсто красокъ, навозомъ). До извѣстной
степени такой рипарографіей явились во времена Галича и еще
значительно раньше: въ живописи—произведенія нѣкоторыхъ край­
нихъ представителей фламандскаго искусства, писавшихъ съ непо­
дражаемою точностью связки моркови и брюквы или кухонные остатки;
въ литературѣ—нѣкоторые порнографическіе романы, особенно фран­
цузскіе, передъ которыми блѣднѣла „срамная“ поэзія извѣстнаго
Баркова. Правъ былъ Галичъ не только по отношенію къ этому мни­
мому копированію природы, но и относительно той подсахаренной
природы, которую рекомендовалъ Батте.
Точно также Галичъ могъ бы не безъ успѣха оспаривать тотъ
наивный реализмъ, съ которымъ сражался Пушкинъ, возставая про­
тивъ сравненія бельведерскаго Аполлона съ печнымъ горшкомъ. Га­
личъ вовсе не отрицалъ утилитарнаго значенія искусства (хотя, ко­
нечно, и не употреблялъ слова утилитарный), но придавалъ полез­
ности искусства второстепенную и даже черезчуръ подчиненную
роль. Искусство, дѣйствующее по понятіямъ о пользѣ, по мнѣнію
Галича, есть „относительное“, „механическое“—не болѣе какъ раз­
витое ремесло. Чтобы возвыситься на степень изящнаго искусства,
оно должно происходить свободно, „изъ внутреннейпотребности, без­
корыстно услаждающейся произведеніемъ“. Художественное произве­
деніе должно „равномѣрнымъ развитіемъ и возвышеніемъ силъ души
пробудить въ немъ живое чувство прямо человѣческаго бытія“.
Сообразно съ этимъ, признаками художественнаго произведенія,
по Галичу, служатъ: прежде всего красота выполненія, затѣмъ не­
принужденность акта творчества, который долженъ имѣть видъ не
напряженнаго труда, а свободной игры. Галичъ недостаточно оттѣ­
няетъ здѣсь то обстоятельство, что непринужденность и отсутствіе
напряженнаго труда совсѣмъ не одно и тоже. Непринужденность
есть слѣдствіе могущественнаго влеченія таланта, который замѣняетъ
принужденіе или, лучше сказать, самъ по себѣ вынуждаетъ творить;
но, разъ импульсъ данъ, „божественный глаголъ“ услышанъ, начи­
нается трудъ, болѣе интензивный у генія, чѣмъ у бездарности, вы­
мучивающей изъ себя плохіе вирши или музыкальныя какофоніи.


— 83 —
Что касается, наконецъ, различія искусства отъ природы, Га­
личъ указываетъ на слѣдующія отличія искусства: очевидность зна­
ченія или идеи; обширность и разнообразіе представленій, чуждыхъ
природѣ, въ которой, напр., вовсе нѣтъ или почти нѣтъ ничего ко­
мическаго; употребленіе иллюзіи (обольщенія), какова, напр., пер­
спектива. Этого, по мнѣнію Галича, достаточно, чтобы доказать, что
искусство не есть подражаніе природѣ, кромѣ чисто механическаго
искусства. Прилагая эту теорію къ частному случаю, Галичъ указы­
ваетъ на скульптуру, въ которой стремленіе приблизиться къ при­
родѣ посредствомъ раскрашиванія статуи оскорбляетъ всякій разви­
тый вкусъ. Цѣль скульптуры идеализировать формы и пропорціи че­
ловѣческаго тѣла, а поэтому раскрашиванье не только не увеличи­
ваетъ иллюзіи, но разрушаетъ ее, соединяя идеалъ съ грубымъ по­
дражаніемъ дѣйствительности и превращая художественное произве­
деніе въ балаганную куклу. Не проще-ли было бы сказать, что не­
совершенство пластическаго матеріала и красокъ долго еще будетъ
служить препятствіемъ къ цвѣтной скульптурѣ? При современномъ
состояніи техники (а тѣмъ болѣе въ эпоху Галича) даже наилучшія
произведенія въ этомъ родѣ годятся лишь для анатомическихъ му­
зеевъ; но еще вопросъ, есть-ли это законъ искусства, или времен­
ный законъ техники, до сихъ поръ не нашедшей для цвѣтной скуль­
птуры болѣе подходящаго матеріала, нежели воскъ, наиболѣе пригод­
ный для изображенія трупа. Самъ Галичъ находитъ, что искус­
ственная красота тѣмъ совершеннѣе, чѣмъ болѣе художникъ въ своей
области находитъ способовъ и знаковъ для ея изображенія; искусство
тѣмъ ограниченнѣе, чѣмъ чаще вынуждено прибѣгать къ чужой по­
мощи. Съ другой стороны, чѣмъ искусство сложнѣе, тѣмъ болѣе въ
немъ свободы изображенія. Такимъ является, въ особенности, театраль­
ное искусство. Стоитъ вспомнить, какое значеніе пріобрѣлъ театръ
(со временъ Лессинга) у нашихъ учителей-нѣмцевъ и какими, запис­
ными театралами были всѣ тогдашніе русскіе образованные люди,
чтобы понять, почему Галичъ съ особенною любовью останавливается
на театрѣ, ища, вслѣдъ за Шеллингомъ, степени „вѣчнаго“ даже
въ балетѣ. Надо всецѣло перенестись мыслью въ тѣ времена, когда
не только юнкера, но и серьезнѣйшіе философы глубокомысленно слѣ­
дили за движеніями воздушныхъ дѣвъ въ балетѣ или въ пантомимѣ,
чтобы понять всю серьезность тона и даже возвышенное настроеніе,
овладѣвающее Галичемъ при мысли о грандіозныхъ па и красивыхъ
фигурахъ. Невольно вспоминаются принтомъ тѣ отдаленныя эпохи


— 84 —
когда пляска была дѣйствительнымъ священнодѣйствіемъ, выражая
настроеніе вѣрующаго и составляя необходимую принадлежность
культа.
„Тѣлодвиженія изящны, пишетъ Галичъ, не сами по себѣ, а по
соотношенію съ душевнымъ настроеніемъ... Первое изъ условій есть
истина, коей противны неясныя и неправдоподобныя положенія, а
также всѣ ограничивающія свободу духа—однообразныя, буйныя, со­
блазнительныя“. Далѣе слѣдуетъ философское обоснованіе пляски.
„Пластическія формы тѣла, нравящіяся уже по приближенію къ
идеальнымъ и свободное управленіе всѣми членами изображаютъ цѣ­
лость, опредѣляя ряды интересныхъ состояній или чувствованій“.
Даже танцующій соло можетъ избѣжать односторонности. Хотя
ему трудно выразить чувство радости, свободы и т. п., но и здѣсь
есть способъ: надо направлять пляшущую фигуру къ опредѣлен­
ному пункту,—что и выразитъ извѣстную цѣль тѣлодвиженій. Если
этотъ пунктъ замѣнить другимъ пляшущимъ лицомъ, то пляска раз­
вивается въ романъ.
Но всего интереснѣе отношеніе Галича къ разнымъ родамъ ли­
тературы и поэзіи въ обширномъ смыслѣ этого слова. Отдавая дань
времени, онъ тщательно различаетъ роды поэзіи, освященные ши­
тиками, хотя и не безъ нѣкоторыхъ еретическихъ оговорокъ и по­
ясненій. Любопытны его мнѣнія объ одахъ, считавшихся оффиці­
ально самымъ высокимъ родомъ поэзіи. Отзывъ Галича настолько
близокъ къ ироніи, что необходимо привести изъ него характерную
выдержку. Ода, по его словамъ, „изображаетъ изступленную душу,
глубоко и для того непродолжительно потрясенную великимъ идеа­
ломъ предмета... Но, оговаривается Галичъ, и безъ судорожнаго из­
ступленія можно ощущать живо“, и въ доказательство указываетъ
на „мелкія оды, т. е., пѣсни“. Галичъ былъ юмористъ по натурѣ,
а потому любопытны его отзывы о сатирѣ и юморѣ. Въ извѣст­
ныхъ случаяхъ, онъ допускаетъ даже личную сатиру или, какъ онъ
выражается, „пасквиль“—въ то время это слово еще не имѣло па­
сквильнаго значенія—.„Сатирикъ, говоритъ онъ, въ исключительныхъ
случаяхъ вправѣ жертвовать спорною честью отдѣльнаго лица об­
щему благу и карать безумцевъ, коихъ пагубное вліяніе на обще­
ственное правосудіе никакими другими средствами отвращено быть
не можетъ“. Эти слова служатъ какъ бы теоретическимъ оправда­
ніемъ знаменитой сатиры на „надменнаго временщика“, необычайно
смѣлой для того времени, когда все трепетало пе Аракчеевымъ.


— 85 —
Требованія Галича отъ сатиры весьма велики. Сатирикъ, гово­
ритъ онъ, долженъ быть знакомъ съ высокими идеалами жизни і
безъ чего, отвращая людей отъ одной глупости, онъ приведетъ ихъ
къ глупости другого рода. Его негодованіе должно быть благород­
нымъ негодованіемъ мудреца, обращеннымъ на безнравственныя
явленія, безъ чувства ненависти и злобы противъ отдѣльныхъ, быть
можетъ, случайныхъ виновниковъ. Характеристика замѣчательная,
если вспомнить, что намѣченнаго Галичемъ идеала русская сатира
достигла лишь въ лицѣ Щедрина.
Но для личной характеристики самого Галича всего важнѣе его
взглядъ на характеръ и значеніе юмора.
Юморъ, по словамъ Галича, есть одинъ изъ видовъ комичнаго
(смѣшного). Само по себѣ смѣшное не имѣетъ эстетическаго значе­
нія, но получаетъ его отъ художественнаго выполненія, въ кото­
ромъ игривый геній, разстраивая дѣйствительныя (или условныя)
формы и отношенія, творитъ при помощи остроумія и фантазіи, по
своимъ собственнымъ законамъ. Самый простой видъ смѣшного, это
„гротескъ“, представляющій насмѣшку надъ педантизмомъ природы;
затѣмъ слѣдуетъ пародія. Выше всего стоитъ юморъ, охватывающій
и природу, и человѣка, и самого себя. Здѣсь у Галича слышатся
ноты Паскаля и даже Шопенгауэра, хотя о послѣднемъ онъ, пови­
димому, даже не догадывался, чему нечего удивляться, такъ какъ
и въ самой Германіи Шопенгауэръ прославился значительно
позднѣе.
Для юмориста, говоритъ Галичъ, весь міръ есть арена иллюзій;
для него этотъ міръ не столько смѣшонъ, сколько жалокъ. Есте­
ственное слѣдствіе—горькая улыбка. Сравнивая человѣческое нера­
зуміе съ всемогуществомъ судьбы, юмористъ разрушаетъ вокругъ
себя очарованіе земного величія, находя для себя блаженство въ
одной безпечности и независимости своего генія.
Впрочемъ, юморъ Галича отличается гораздо болѣе жизнерадост­
нымъ характеромъ, чѣмъ юморъ Паскаля и Шопенгауэра. Аскетизмъ
и стремленіе къ нирванѣ, къ созерцательному не-дѣланію совер­
шенно ему-чужды; остается общимъ только сознаніе ничтожества
многихъ общепризнанныхъ и въ то же время никого не удовлетво­
ряющихъ благъ.
Если въ области эстетики Галичъ могъ указать въ Россіи развѣ
на предшествовавшія ему риторики и піитики, то въ области антро­
пологіи, какъ онъ ее понималъ, т. е. ученія о тѣлесныхъ и душев-


— 86 -

ныхъ функціяхъ человѣка, онъ могъ сослаться развѣ на сочиненія
медицинскаго содержанія въ томъ, что касается тѣла, и на немногія
переводныя работы и компиляціи въ области психологіи. „Дѣтская
психологія“ Кампе, еще двѣ-три переводныхъ книжки, да столько
же самостоятельныхъ опытовъ, таковъ былъ весь репертуаръ русской
психологической литературы. Многое приходилось прямо создать
вновь, начиная съ терминологіи. И въ этомъ послѣднемъ отношеніи
надо отдать справедливость Галичу. Онъ былъ знатокъ русскаго
языка и не переводилъ, напр., нѣмецкое Werden словомъ бываніе,
какъ поступаютъ нѣкоторые новѣйшіе русскіе философы и перевод­
чики; онъ не употреблялъ слово „воззрѣніе“, въ смыслѣ нѣмецкаго
Anschauung, переводя это послѣднее гораздо болѣе подходящимъ
терминомъ „созерцаніе“; и если нѣкоторыя изъ употребляемыхъ
Галичемъ выраженій теперь устарѣли, то въ общемъ слогъ его
ясенъ, точенъ и силенъ, періоды менѣе тяжелы, чѣмъ Карамзинскіе,
и, рядомъ съ витіеватостью, постоянно блещетъ остроуміе, и брызжетъ
неподдѣльное горячее чувство.
Вслѣдъ за опытомъ науки объ изящномъ, Галичъ написалъ въ
1836 г. „Черты умозрительной философіи“ (подъ псевдонимомъ
С—ій),—компилятивный трудъ, въ которомъ есть, однако, и само­
стоятельные взгляды на новую философію. Такое же значеніе имѣютъ
„Теорія краснорѣчія“ и составленная по Клейну „Логика“. Лишь
съ 1834 г., стало быть на 51 году жизни, Галичъ приступилъ къ
печатанію своего главнаго труда, плода многолѣтнихъ работъ, на­
званнаго имъ „Картиной Человѣка“.
Значеніе этого труда, произведшаго довольно сильное впечатлѣ­
ніе на всю тогдашнюю образованную Россію, состоитъ не только
въ широтѣ плана и постановкѣ вопроса о философской антрополо­
гіи, но и въ самой разработкѣ отдѣльныхъ деталей, изъ которыхъ
многія были едва разработаны даже въ нѣмецкой и англійской лите­
ратурѣ того времени.
Было бы, конечно, преувеличеніемъ сказать, что въ своей „Кар­
тинѣ Человѣка“ Галичъ окончательно порвалъ съ школою Шеллинга
и выработалъ совершенно самостоятельную систему. Въ разсужде­
ніяхъ Галича все еще остается весьма прочная метафизическая за­
кваска; но критическій умъ его и значительная разносторонность не
позволяли Галичу ни погрязнуть въ мертвомъ догматизмѣ, ни пре­
вратиться въ фанатическаго оракула нѣмецкой натурфилософіи. Безъ
всякаго сомнѣнія, для Галича душевное начало представлялось нѣ-


— 87 —
которымъ неразложимымъ, единымъ, непрерывнымъ и безусловнымъ
принципомъ, но это не помѣшало ему подробно изучать условія
душевной дѣятельности и даже ставить ее въ зависимость отъ тѣлес­
ныхъ отправленій.
Размышляя о положеніи человѣка въ ряду другихъ существъ и
объ общихъ задачахъ и требованіяхъ человѣческой жизни, Галичъ
замѣчаетъ, что человѣкъ знаетъ о себѣ не иначе, какъ о существѣ,
дѣятельно проявляющемъ свою жизнь для себя и для другихъ не
иначе, какъ во внѣшнемъ мірѣ. Конечно, говоритъ онъ, жизнь моя
никогда не изливается вся наружу, иначе она не была бы обиль­
нымъ источникомъ новыхъ, свѣжихъ, вѣчно юныхъ чувствованій,
мыслей, затѣй, поступковъ, идеаловъ,—она потерялась бы въ про­
явленіяхъ косныхъ, безцвѣтныхъ, мертвыхъ, для нея чуждыхъ.
Мысль, поэтому, проводитъ различіе между внѣшнимъ и внутрен­
нимъ, между дѣятельностью и возможностью проявить эту дѣятель­
ность; но на практикѣ мы существуемъ и знаемъ про себя лишь
настолько, насколько намъ удается выказать наши силы. Мы под­
мѣчаемъ въ себѣ не какую либо общую или всеобъемлющую жизнь,
а именно человѣческую и притомъ опредѣленную многими условіями.
Сознавая въ себѣ активное начало, способность опредѣлять то или
другое, мы, въ то же время, сознаемъ и свою пассивность, подчи­
неніе чуждымъ вліяніямъ. Можно даже сказать, что всѣ эти сто­
роны нашей жизни допускаютъ переходныя формы. Дѣйствуя такъ
или иначе, мы постоянно сталкиваемся съ ограничительными усло­
віями, а встрѣчая препятствія, стараемся обойти ихъ, часто преодо­
лѣваемъ ихъ на самомъ дѣлѣ. Однимъ словомъ, здѣсь осуществляется
своего рода законъ равенства дѣйствія—противодѣйствію. Допуская,
что мы сами виновники нашихъ дѣйствій, и что въ этомъ смыслѣ мы
свободны, Галичъ въ то же время показываетъ, что самая свобода
проявляется въ извѣстныхъ условіяхъ, „въ зависимости отъ внѣш­
няго бытія“.
Раскрывшееся сознаніе нашей собственной жизни вмѣстѣ съ тѣмъ
раскрываетъ для насъ и душевную жизнь другихъ людей. Это про­
стое замѣчаніе Галича относительно параллельнаго роста самосо­
знанія и симпатіи сразу уничтожаетъ всѣ возраженія и скептиче­
скія замѣчанія, которыя могъ бы ему противопоставить теоретиче­
скій эгоизмъ, увѣренный лишь въ своемъ собственномъ существова­
ніи. „Признавая во всякомъ другомъ человѣкѣ брата, говоритъ
далѣе Галичъ, я принимаю, что и въ цѣлой ихъ массѣ всѣ люди


— 88 —
составляютъ вмѣстѣ со мною общій историческій бытъ одного и
того же человѣчества“. Это можетъ показаться азбучной истиной.
Но необходимость знать эту истину и признавать ее до сихъ поръ
еще не для всѣхъ очевидна, что доказывается новѣйшими попыт­
ками показать законность солипсизма (ученія, гласящаго, что мы­
слящій субъектъ теоретически увѣренъ лишь въ своемъ собственномъ
существованіи) и исканіемъ выходовъ изъ него путемъ сверхъестествен­
наго наитія ’).
Формы, въ которыхъ жизнь является сознанію, весьма разно­
образны. Но, по мнѣнію Галича, разнообразіе это должно пред­
ставлять гармонію и единство, и притомъ не только въ каждомъ
отдѣльномъ человѣческомъ существѣ, но и тамъ, гдѣ такія существа
вступаютъ между собою въ связь.
Отсюда вытекаетъ, что всѣ стороны существованія человѣка
должны быть между собою согласны и проявлять цѣлостность. Онѣ
должны сообразоваться съ общимъ существомъ человѣка, т. е., въ
каждой особой формѣ проявленія человѣческаго существованія дол­
женъ быть духъ гуманности („людскости“). Второе слѣдствіе то, что
и въ общежитіи людей, и въ жизни всего человѣческаго рода должна
проявляться одна и та же живая идея. Люди, въ своихъ свобод­
ныхъ стремленіяхъ, должны уживаться между собою, т. е., друже­
любно содѣйствовать осуществленію истинныхъ общихъ цѣлей. На­
конецъ, и въ общемъ міровомъ порядкѣ, жизнь всякаго человѣка
и всего человѣчества должна управляться тѣми же началами.
Человѣческая жизнь, по мнѣнію Галича, не можетъ считаться
чѣмъ то совершенно особеннымъ. Не рѣшаясь назвать ее продуктомъ
міровыхъ силъ, Галичъ замѣчаетъ, въ духѣ Шеллинга, что „жизнь
наша есть та самая, которая и возбуждаетъ эѳиръ, и движетъ оный“,
„которая, отчасти еще недовѣдомая, кипитъ на днѣ океана, пор­
хаетъ въ свободныхъ пространствахъ воздуха“. Эта жизнь, однако,
не расплывается, но „поддерживаетъ себя на опредѣленныхъ пунк­
тахъ, учреждая себѣ опредѣленный кругъ дѣятельности“. Галичъ
рѣшительно отвергаетъ такія расплывчатыя понятія, какъ, напр., объ
„общей душѣ человѣчества“. Онъ отлично понимаетъ, что „опре­
дѣленный кругъ дѣятельности“, очерченный для души каждой особи,
находится въ тѣсной зависимости отъ ея тѣлеснаго ограниченія.
Э Объ этомъ см. мою статью: „Въ дебряхъ метафизики“, въ „Русск.
Бог.“ 1893 г.


— 89 —
Не будучи въ состояніи отбросить „абсолютную сущность души“,
Галичъ, въ то же время, считаетъ органомъ души все тѣло,
„ибо она чрезъ него въ мірѣ и внемлетъ, и чувствуетъ, и дѣйствуетъ“.
Нельзя, по словамъ Галича, допустить, что души творятся всякій
разъ Богомъ и вводятся имъ въ тѣла. Этому противорѣчатъ весьма
простыя соображенія. Какимъ образомъ недавно чудомъ сотворен­
ныя души успѣваютъ тотчасъ оглядѣться и распорядиться въ своемъ
новомъ жилищѣ? Вѣдь мы знаемъ, что душа не такъ скоро освойвается съ новымъ и неожиданнымъ. Далѣе, если допустить, что Бо­
гомъ непосредственно творятся въ требуемый часъ человѣческія
души, то въ какой именно часъ? Наступаетъ ли это въ первый
день рожденія или еще въ утробѣ матери?
Наконецъ, при несомнѣнной наличности душевной дѣятельности
у низшихъ существъ, придется допустить такіе же отдѣльные акты
творчества для души каждаго отдѣльнаго червя или инфузоріи. Не
менѣе трудностей представляетъ предположеніе, что души предсуще­
ствуютъ гдѣ то въ невѣдомомъ мірѣ и оттуда „примѣрно въ наказаніе“
перемѣщаются въ тѣла человѣческія. Дѣйствительно, кромѣ прочихъ
чудесъ, здѣсь заставляютъ души существовать въ невѣдомыхъ мі­
рахъ единственно по тому, что „верхогляды не умѣютъ вопрошать
самую природу“, для которой нѣтъ различія въ достоинствѣ между
верхомъ и низомъ, между жизнью на землѣ и гдѣ-то въ невѣдомомъ
пространствѣ. Верхъ и низъ, по остроумному замѣчанію Галича, те­
ряютъ значеніе въ безконечности, и, если „признается жизнь духовъ
гдѣ бы то ни было во вселенной, то и наша планета можетъ быть
ихъ приличнымъ мѣсторожденіемъ“.
Отдѣлавшись отъ всѣхъ туманныхъ гипотезъ восточной и запад­
ной философіи, Галичъ утверждаетъ, что единственное остающее^і
предположеніе о рожденіи души есть то, что душа рождается вмѣстѣ
съ тѣломъ, въ томъ, конечно, смыслѣ, что тѣлесное рожденіе, измѣ­
няя всѣ условія существованія зародыша, измѣняетъ радикально и
его душевныя функціи. Рожденіе само предполагаетъ опять жизнь и
одушевленность, и только въ этомъ смыслѣ мы вправѣ сказать, что
„души водворяются въ насъ изъ царства душъ“.
Признавая „органомъ души“ весь организмъ, взятый въ цѣломъ,
Галичъ признаетъ за нервной системой значеніе вмѣстилища чув­
ствительности и опредѣлителя всей жизненной дѣятельности. Нервы
опредѣляютъ своею дѣятельностью самое питаніе органовъ: при пе­
ревязкѣ или разрушеніи нерва членъ „нѣмѣетъ“ и вырождается.


90 —
Что такое происходитъ въ нервахъ во время чувствованія? Без­
спорно движеніе, отвѣчаетъ Галичъ, и притомъ такое, которое
входитъ въ сокровеннѣйшіе изгибы нашего тѣлеснаго существа. Всякій
актъ, посредствомъ котораго мы подмѣчаемъ въ себѣ возбужде­
ніе, непремѣнно сосредоточивается въ мозгѣ. Что же такое движется
во время чувствованія? По мнѣнію Галича, движется нѣчто вродѣ
накипи (стало быть, продуктъ распаденія) нервнаго вещества, по­
добной отдѣленіямъ печени или мочевого пузыря 1). Это, впрочемъ,
по мнѣнію Галича, совмѣстимо и съ другимъ предположеніемъ, в
именно, что матеріальнымъ или, точнѣе, динамическимъ субстра­
томъ чувствованія является движеніе общаго мірового эѳира, т. е.,
всепроницающей коренной матеріи, передающей всякую вообще дѣя­
тельность. Но, во всякомъ случаѣ, это движеніе эѳира существенно
должно отличаться отъ движеній другого рода, наир., электриче­
скихъ. Это—эѳиръ измѣненный и переработанный, движущійся отъ
возбужденной части къ центральному органу, вслѣдствіе жизненной
дѣятельности самыхъ нервовъ. „Почему, говоритъ Галичъ, въ семъ
участвуетъ не простая только механика, не простая
химія, хотя она наружу можетъ сказываться въ хи­
мическихъ дѣйствіяхъ и снаружи можетъ быть пред­
ставляема слѣдствіемъ законовъ механическихъ“.
Но это же самое, по словамъ Галича, относится не къ однимъ
чувствованіямъ, а и ко всякимъ другимъ способамъ нервной дѣя­
тельности. Одушевляйте все эфирною жидкостью, представляйте себѣ
дѣятельность нервовъ въ видѣ химическихъ производствъ, объясняйте
ее изъ законовъ химіи и механики; все это вполнѣ законные пріемы.
„Но не думайте, что тѣмъ вы постигли уже таинство жизни, кото­
рая посмѣивается надъ школьнымъ анализомъ и дѣйствуетъ, и стра­
даетъ, единая и нераздѣльная,,.
Любопытно, что, несмотря на такой взглядъ на неразложимость
задачи о жизни, въ вопросахъ чисто біологическихъ Галичъ обна­
руживаетъ способность анализа и стоитъ на почвѣ гораздо болѣе
осторожныхъ гипотезъ, чѣмъ естествоиспытатель и натурфилософъ
Велланскій. Развивая опредѣленіе Шеллинга („жизнь есть стремле­
ніе къ индивидуализаціи“), Галичъ и въ этомъ случаѣ обнаружи­
ваетъ ясность ума. „Дружная взаимность всѣхъ отправленій“ таково
’) Галичъ, слѣдовательно, задолго предвосхитилъ знаменитое изре­
ченіе Карла Фохта, хотя и не придалъ своей мысли односторонняго ма
теріалпстическаго толкованія.


— 91 —
истолкованіе, данное имъ для „первоначальнаго единства жизни“.
Эта взаимность и характеризуетъ нормальное состояніе — здоровье
организма. Въ объясненіи болѣзней и уродливостей, Галичъ далеко
не такъ парадоксаленъ, какъ Велланскій. Каждая жизнь, говоритъ
онъ, при всемъ единствѣ ея, имѣетъ двоякое направленіе, къ самой
себѣ и къ внѣшнему міру. Чѣмъ ниже жизнь, тѣмъ болѣе преобла­
даетъ отношеніе внутрь, чѣмъ она выше, тѣмъ болѣе беретъ верхъ
отношеніе наружу, что и выражается, прежде всего, въ различномъ
строеніи нервной системы, которая у высшихъ организмовъ имѣетъ
назначеніемъ установленіе сложныхъ отношеній къ внѣшнему міру.
Но, чѣмъ сложнѣе жизнь, тѣмъ чаще встрѣчается ея несоотвѣтствіе
съ внѣшними условіями, а слѣдовательно, и уклоненіе отъ нормаль­
ной формы. Уродливости, подобно болѣзнямъ, вообще возрастаютъ
пропорціонально организаціи. Всѣ онѣ имѣютъ, однако, опредѣленную
границу, обусловленную опять-таки организаціей. Какъ бы ни были
безобразны органы урода, онъ никогда не сольется совершенно съ
существами другого рода. Уродливость не есть, поэтому, только с л учайное уклоненіе. Наоборотъ, мы видимъ и здѣсь опредѣленные
законы и множество переходныхъ формъ отъ нормальнаго состоянія
къ уродливому (стр. 111). На уродливостяхъ, поэтому, повторяется
общій законъ постепеннаго развитія, „въ силу котораго не только
всякой главной сторонѣ органическаго бытія служитъ основаніемъ
одинъ коренной первообразъ, но и всѣ благородные организмы
должны проходить болѣе простыя и низшія степени образованія, на
которыхъ остановилась, или закоснѣла, жизнь мелкихъ тварей“.
Уродливости являются, поэтому, драгоцѣнными указателями исто­
ріи развитія. „Онѣ суть знаки препинанія, останавливающіе
иждительность извѣстнаго органа на той животной степени, кото­
рая въ опредѣленную эпоху развитія зародышей человѣческихъ была
для него нормальною“. Въ частности, указывая на явленія герма­
фродитизма, Галичъ находитъ здѣсь подтвержденіе общаго закона,
потому что относительный или ложный гермафродитизмъ высшихъ орга­
низмовъ является остаткомъ абсолютнаго гермафродитизма низшихъ
животныхъ, способныхъ къ самооплодотворенію. Гермафродитизмъ
является, поэтому, родомъ обратнаго развитія.
Обращаюсь теперь къ собственно-психологическимъ изслѣдова­
ніямъ Галича. „Ученіе о духѣ“ раздѣляется у Галича на три отдѣла,
совершенно параллельные отдѣламъ „ученія о тѣлѣ“. Въ общихъ
случаяхъ мы находимъ „дидактику“, „феноменологію“ и „семіотику“.


— 92 —
Дидактика тѣла есть общее ученіе о его строеніи и отправленіяхъ:
подобнымъ образомъ, дидактика духа изучаетъ его составъ и его
функціи.
Въ составѣ духа Галичъ раздѣляетъ четыре стороны: теорети­
ческую, практическую, сердечную и творческую. Теоретическая, или
познавательная, сторона духа имѣетъ различныя степени: отъ чув­
ственной дѣятельности до мышленія и самосознанія. Такимъ же
образомъ, степенями или гранями практической стороны духа бу­
дутъ сначала общій неразвитый составъ силъ, движущихъ извнутри
наружу, затѣмъ особое направленіе и развитіе этихъ силъ, въ смыслѣ
привычекъ и страстей, наконецъ, нравственныя побужденія и со­
вѣсть. Сердечная сторона жизни на первой ступени выражается въ
смутномъ ощущеніи, которое развивается мало-по-малу въ симпатіи
къ себѣ подобнымъ существамъ и въ ощущенія идеальнаго порядка.
Свободное творчество духа, первоначально связанное съ потребно­
стями чувства, затѣмъ осмысливается и, наконецъ, пріобрѣтаетъ
идеальный характеръ.
Подъ феноменологіей духа Галичъ подразумеваетъ со­
всѣмъ не то, что Гегель (вообще оказавшій чрезвычайно мало влія­
нія на развитіе идей Галича). Феноменологія есть ученіе о с о о т н ошеніи между тѣлесною и духовною жизнью. Этому вопросу посвя­
щена вся обширная вторая глава, въ которой разсматривается связь
душевныхъ недостатковъ и, наоборотъ, совершенствъ съ соотвѣтствен­
ными особенностями тѣла. Здѣсь мы видимъ, напр., анализъ вопро­
совъ о кретинизмѣ, геніальности, снѣ и душевныхъ болѣзняхъ. Та­
кимъ же образомъ, подъ феноменологіей тѣла Галичъ подразумѣ­
ваетъ ученіе о нормальныхъ и уродливыхъ проявленіяхъ тѣлесной
жизни. Духовной семіотикой Галичъ называетъ „физіономику,
мимику и ученіе о языкѣ“, другими словами, ученіе о выраженіи
ощущеній и мыслей, въ то время, какъ тѣлесная семіотика есть уче­
ніе о. темпераментахъ.
Это перечисленіе уже показываетъ, какъ широко понималъ Га­
личъ задачи антропологіи. Нѣтъ спора, что новѣйшая антропологія,
съуженная, особенно французскою школою, до изученія сравнитель­
наго строенія череповъ и вообще физическихъ особенностей расъ и
превращенная въ антропометрію, . имѣетъ за собою великія заслуги,
которыми вправѣ гордиться передъ „философскою антропологіей“,
сохранившей еще явную метафизическую закваску. Но. при томъ
научномъ аппаратѣ, который находится въ распоряженіи новѣйшихъ


— 93 —
антропологовъ, пора уже подумать о необходимости сближенія ихъ
изслѣдованій съ другою молодой наукой—экспериментальной психо­
логіей. Тогда, по всей вѣроятности, получится стройная область зна­
ній, общее ученіе о человѣкѣ, намѣченное въ основныхъ чертахъ
еще старою антропологіей, поставившей своей задачей опредѣлить
положеніе человѣка и всего человѣчества въ общемъ ходѣ міро­
зданія.
Задавшись этимъ основнымъ вопросомъ, Галичъ остерегается ри­
скованныхъ и въ то время излюбленныхъ аналогій между на­
шимъ я и внѣшнимъ міромъ, между малымъ міромъ и вселенною,
но ищетъ связи между обоими и находитъ ее уже въ генезисѣ на­
шихъ внѣшнихъ чувствъ. Здѣсь опять мы не видимъ взятыхъ Велланскимъ на прокатъ у Шеллинга и Окена сопоставленій и пара­
доксовъ, хотя все-таки слѣдуетъ замѣтить, что вредное вліяніе на­
турфилософскихъ фантазій какъ разъ въ. этомъ вопросѣ иногда про­
скальзываетъ и у Галича. Наши чувства, говоритъ Галичъ, должны
быть въ соотвѣтствіи съ разнообразіемъ внѣшняго міра и,
прежде всего, окружающей насъ земной обстановки. Высказавъ эту
вполнѣ справедливую мысль, Галичъ иллюстрируетъ ее довольно не­
удачными примѣрами, насильственно передѣлывая аналогіи натур­
философовъ въ свои соотвѣтствія. Натурфилософы прямо утвер­
ждали, что составнымъ частямъ земного шара должны соотвѣтство­
вать, помимо всякаго прямого взаимодѣйствія, разныя части орга­
низма. Галичъ относится къ вопросу болѣе трезво, но все-таки рѣ­
шаетъ его черезчуръ поспѣшно и бездоказательно. Почему, напр.,
мускульное ощущеніе нашихъ ногъ находится въ соотвѣтствіи съ
твердою сушею, а подобное же ощущеніе руки, постоянно схваты­
вающей твердые предметы, не принимается во вниманіе? Почему
химизмъ вкусовыхъ органовъ находится въ связи съ химизмомъ моря?
Если предположить, что наши предки были пелагическаго происхо­
жденія, то здѣсь былъ бы какой-нибудь смыслъ, но Галичъ этого не
высказываетъ.
Переходя къ составу нашей относительной жизни, т. е., изучая
представленія, возникающія отъ взаимодѣйствія нашего со средой,
Галичъ прежде всего пытается выяснить генезисъ представленій о
пространствѣ и времени. Относясь критически къ апріоризму Канта,
Галичъ пытается вывести представленія пространства и времени изъ
первичныхъ ощущеній и чувствъ и съ этою цѣлью сравниваетъ ка­
чественныя особенности разныхъ внѣшнихъ чувствъ, надѣясь найти


— 94 —
въ нихъ элементы пространства и времени. Такъ, напр., онъ сравни­
ваетъ быстроту чувства зрѣнія съ медленнымъ дѣйствіемъ конеч­
ностей и широту осязательнаго чувства съ узкою площадью орга­
новъ вкуса, обонянія и, особенно, зрѣнія и слуха. Отсюда Галичъ
приходитъ къ утвержденію нѣкоторой обратной пропорціональности
между временемъ и пространствомъ. Останавливаться дальше на
разборѣ этихъ положеній'я не стану, такъ какъ у Галича, очевидно,
не хватало данныхъ, которыя могла бы ему доставить лишь экспе­
риментальная психологія.
Посмотримъ теперь, какъ переработано Галичемъ ученіе Шел­
линга объ умственномъ созерцаніи (intellektuelle Anschauung). Для
этого, прежде всего, необходимо выяснить отношеніе между умомъ
и другими душевными сторонами, особенно чувствомъ, такъ какъ
непосредственность чувственнаго созерцанія и породила мнѣніе, что
умъ, въ свою очередь, обладаетъ такою же интуитивною способ­
ностью.
Галичъ не можетъ считаться сенсуалистомъ (подобно, напр.,
переводчику Кондильяка Т. Осиповскому, о которомъ мы скажемъ
въ своемъ мѣстѣ), но онъ рѣшительно возстаетъ и противъ тѣхъ
философовъ, которые, по его выраженію, не отдаютъ „должной
справедливости“ чувствамъ, умаляя ихъ значеніе. „Не ими ли, го­
воритъ Галичъ, мы держимся въ своемъ мірѣ, не ими ли объемлемъ его со всѣхъ сторонъ“. „Не ими ли получаемъ вмѣстѣ и пи­
щу, и побужденіе къ высшей дѣятельности? Ибо, чѣмъ болѣе здо­
ровыхъ чувствъ, тѣмъ обширнѣе умъ, тѣмъ свѣтлѣе и сознаніе“.
Доказательствомъ служитъ утрата одного или многихъ чувствъ;
глухота оставляетъ уже ощутительную пустоту въ области духов­
ной жизни, а глухонѣмой и въ то же время слѣпой отъ рожденія
съ трудомъ способенъ къ умственному развитію. Возраженіемъ
не можетъ служить сравнительная острота отдѣльныхъ чувствъ у
животныхъ, превосходящихъ въ томъ или другомъ отношеніи чело­
вѣка. Во первыхъ, въ общемъ, чувства человѣка всетаки сложнѣе и
совершеннѣе, чѣмъ у любого животнаго, во-вторыхъ, важно равно­
вѣсіе чувствъ, отсутствіе односторонности и тѣсная связь ихъ съ
сознаніемъ и смысломъ. Если чувства вѣрно передаютъ намъ вре­
менныя явленія, то и разумъ есть не менѣе надежный руководи­
тель въ отысканіи „сущности вещей“. Какъ чувства, такъ и ра­
зумъ одинаково необходимы для познанія, и ихъ дѣйствія такъ же
мало противорѣчивы между собою, „сколько мало отдѣльное явле-


— 95 —
ніе противорѣчитъ цѣлой системѣ или сущности вещей: оба по­
знанія взаимно себя дополняютъ, и ни одно не увольняетъ насъ отъ
другого“.
Все это разсужденіе есть, собственно, перефразировка сходнаго
разсужденія Канта. Кромѣ непосредственности, добавляетъ
Галичъ, чувственныя созерцанія характеризуются необходимо­
стью. Мы не способны познавать вещи чувствами иначе, не такъ,
какъ видимъ ихъ дѣйствительно.
До. сихъ поръ Галичъ стоитъ на почвѣ весьма здравой и скорѣе
близкой къ Локку, чѣмъ къ Шеллингу. Но переходя по вопросу о
высшемъ познаніи (вѣдѣніи), онъ, очевидно, отдаетъ дань мюнхен­
скому мудрецу, односторонне развившему мысль, вскользь высказан­
ную Кантомъ. Интуитивный, непосредственный умъ, по образу сво­
его дѣйствія близкій къ чувственному созерцанію, вдругъ оказы­
вается типомъ высшаго ума. Высшее вѣдѣніе, выражаясь языкомъ
Канта, не дискурсивно, т. е., не пользуется общими понятіями: оно
познаетъ непосредственно и необходимымъ образомъ. Тутъ ис­
ключенъ, по словамъ Галича, всякій произволъ въ движеніи г и бкой, причудливой мысли“.
Критическій умъ Галича не могъ, однако, не оцѣнить убійствен­
наго возраженія, которое и теперь еще можетъ быть противопо­
ставлено поклонникамъ умственной интуиціи, отъ Шеллинга до Шо­
пенгауэра включительно (послѣдній, какъ извѣстно, хотѣлъ сдѣлать
всѣ геометрическія истины интуитивными). Если непосредственно
созерцающій, такъ сказать, чувственный умъ есть высшій типъ ума,
то какъ быть съ иллюзіями и обманами чувствъ? Созерцанія, гово­
ритъ Галичъ, опредѣлительны и ясны, когда мы обращаемъ на
нихъ полное вниманіе; удовлетворительное, отчетливое знаніе про­
стирается не только на отдѣльныя явленія, но и на взаимную связь
предметовъ и явленій. Въ этомъ отношеніи созерцаніе, не предпо­
лагающее неизбѣжнаго усмотрѣнія правильной связи, дѣйствительно
оказывается сбивчивымъ, темнымъ, ограниченнымъ, такъ какъ здѣсь
нѣтъ необходимо ни единства, ни прочности, а только приливъ и
отливъ случайныхъ впечатлѣній.
Переходя къ генезису („отрожденію“) представленій, Га­
личъ развиваетъ слѣдующую теорію. Чувственныя впечатлѣнія не те­
ряются окончательно, но оставляютъ извѣстные слѣды. Образы да­
ются намъ однако не отвнѣ, а происходятъ отъ нашей построитель­
ной способности („зиждительнаго могущества“), дающей имъ значе-


— 96 —
ніе внутреннихъ предметовъ, а именно набрасывая схемы этихъ об­
разовъ („стереотипные ихъ очерки“) на широкую канву простран­
ства и времени. Чувственное воображеніе, т. е'., сила создавать
образы и способность строить представленія, есть одно и то же. Но
хотя эта способность зависитъ отъ нашей внутренней организаціи,
матеріалы для чувственныхъ образовъ не могутъ быть созданы
изъ ничего, „поелику изъ ничего ничто не бываетъ“. Матеріалъ
приходитъ всетаки „отвнѣ“. Кто не видалъ бы ничего, кромѣ песка
и воды, „тотъ не могъ бы во всю жизнь свою составить себѣ поня­
тія о зеленомъ деревѣ“.
Отсюда ясно, что образы не принадлежатъ только къ духовнымъ
созданіямъ, но и къ тѣлеснымъ. „Не трогаютъ ли (они) нашихъ
нервовъ такъ точно, какъ и предметы естественные, производя въ
тѣлѣ и дрожь, и отдѣленіе органическихъ влагъ, и обмороки? Не
возбуждаются ли они средствами физическими, каковы электризація,
крѣпкій напитокъ, усыпительныя зелья (настойки изъ мака и коно­
пели) даже яды (мухоморъ)“. Поэтому Галичъ считаетъ необходи­
мымъ разсматривать чувственные образы, какъ съ духовной, такъ и
съ тѣлесной стороны. Съ первой точки зрѣнія, это—внутреннія со­
зерцанія предмета, со второй, они не болѣе какъ перемѣны въ
жизни мозга, „слѣды впечатлѣнія въ напряженномъ и сотрясаемомъ
эѳирѣ нервовъ, подобные тѣмъ живописнымъ Хладніевымъ фигурамъ,
кои образуетъ смычекъ, ударяя по стеклу, мелкимъ пескомъ усы­
панному“. По этой причинѣ чувственные образы должны имѣть и
соотвѣтственные внутренніе органы, именно тѣ части мозга, изъ
которыхъ непосредственно выходятъ нервы внѣшнихъ чувствъ, что
доказывается опытомъ, такъ какъ отъ частныхъ поврежденій мозга
теряются иные ряды чувственныхъ представленій.
Исходя изъ чувствъ, воображеніе, однако, отличается отъ нихъ
прежде всего способностью воспредставленія отдаленныхъ событій,
затѣмъ количествомъ предметовъ, которое оно вмѣщаетъ въ себя за­
разъ, и которое далеко превосходитъ то, что могутъ вмѣстить чув­
ства въ теченіи того же времени. По мнѣнію Галича, между вооб­
раженіемъ и чувствомъ Существуетъ даже своего рода антагонизмъ:
воображеніе дѣйствуетъ всего сильнѣе въ тѣхъ случаяхъ, когда мы
наименѣе подвержены дѣйствію настоящихъ, особенно сильныхъ и
рѣзкихъ впечатлѣній. Примѣромъ могутъ служить отшельники, жи­
вущіе въ уединеніи, и всѣ вообще живущіе не столько внѣшними
впечатлѣніями, сколько въ своемъ внутреннемъ мірѣ. Характеръ


— 97 —
представленій обусловливается весьма сложными моментами, прежде
всего здоровымъ состояніемъ и упражненіемъ органовъ, затѣмъ мѣ­
рой самодѣятельности, какую замѣчаемъ, наир., у внимательныхъ,
глубокомысленныхъ наблюдателей, далѣе темпераментомъ, возбуди­
мостью, интересомъ, какой имѣютъ для насъ предметы. Совершен­
ство представленій измѣряется ихъ внутренней ясностью, соотвѣтстві­
емъ своимъ предметамъ, малою общностью. Совершенству этому со­
дѣйствуетъ упражненіе и, сверхъ того, схематическое изображеніе
представленій помощью символовъ, т. е., условныхъ знаковъ, како­
вы чертежи, буквы и т. п.
Разсуждая о созданіяхъ воображенія, Галичъ теперь зна­
чительно отступаетъ отъ того утрированнаго идеализма, какой мы
видѣли еще въ его опытѣ науки изящнаго. Общіе образы, гово­
ритъ онъ, не болѣе какъ родовыя чувственныя представленія. Пер­
воначально они опредѣляются въ главномъ очертаніи или составля­
ются во внутреннемъ созерцаніи изъ сопоставленія частныхъ чув­
ственныхъ признаковъ, затѣмъ прилагаются къ каждому сходному
внѣшнему предмету или явленію. Всѣ эти образы „плаваютъ во
внутреннемъ пространствѣ“. По Галичу, слѣдуетъ отличать „внут­
реннее пространство“ (то же, что пространство, какъ апріорная
форма созерцанія, у Канта) отъ внѣшняго пространства. Этимъ
какъ бы примиряется апріоризмъ съ реализмомъ. Пространство въ
видимой природѣ образуется изъ сосуществованія („сопребыванія“)
вещей, выражая общую его форму: такъ и внутреннее пространство
въ актѣ представленія возникаетъ тамъ, гдѣ идеальные образы всту паютъ между собою въ отношеніе сосуществованія. Что касается
времени, здѣсь Галичъ склоняется скорѣе къ формальной гипо­
тезѣ. Общая форма всякаго происхожденія и есть время, и она
господствуетъ рѣшительнѣе въ мірѣ чувственныхъ представленій,
чѣмъ въ мірѣ внѣшнихъ вещей, потому что неутомимая дѣятель­
ность жизни противорѣчитъ всякому застывшему бытію. Предста­
вленіе времени есть общее представленіе неудержимаго теченія впе­
редъ. По мнѣнію Галича, это представленіе играетъ существенную
роль въ анализѣ вещей, неопредѣленныхъ по величинѣ, но сохраня­
ющихъ опредѣленныя отношенія (безъ чего они и не были бы об­
разами, поясняетъ Галичъ). Лишь благодаря этому представленію,
внутренніе образы такихъ вещей „могутъ въ самой важной, блестя­
щей и смѣлой геройской операціи воображенія —въ дифференці«Судьбы русской философіи».

7


— 98 —
альныхъ и интегральныхъ исчисленіяхъ,—какъ стягиваться до без­
конечно малаго, такъ и расширяться до безконечно великаго объе:
ма, а съ тѣмъ вмѣстѣ свободно и раздвигать и стѣснять внутреннее
пространство и внутреннее время“.
Здѣсь не мѣсто подробнаго разбора этихъ положеній. Достаточ­
но замѣтить, что ученіе о двойственнымъ пространствѣ—внутрен­
немъ и внѣшнемъ—есть лишь неразвитая форма теоріи, данной кри­
тическимъ реализмомъ, по которой пространство, какъ апріорная
форма созерцанія, есть лишь продуктъ опыта, частью индивидуаль­
наго, частью видового, въ силу чего апріорность оказывается слѣд­
ствіемъ продолжительнаго развитія и накопленнаго опыта. Что ка­
сается участія времени, какъ перемѣнной независимой, во всѣхъ
вопросахъ анализа, то, какъ извѣстно, еще Кантъ считалъ науку о
числѣ наукою о времени. На самомъ дѣлѣ, ничто не препятствуетъ
выбрать время, какъ перемѣнную независимую, не только въ ана­
лизѣ, но и въ геометріи. Извѣстны новѣйшія попытки вывести те­
орію кривизны изъ началъ кинематики (науки о движеніи, незави­
симо отъ порождающихъ его причинъ). Что касается собственно
примѣра, даннаго Галичемъ, онъ очевидно навѣянъ ученіемъ Нью­
тона о флюксіяхъ, замѣняющихъ производныя и дифференціалы
Лейбница. Очевидно, что это лишь одинъ изъ способовъ предста­
вленія, и что понятіе о времени можетъ быть исключено изъ анали­
за и замѣнено, напр., представленіемъ различной массивности
ощущеній, и даже въ самой механикѣ роль времени можетъ играть
чисто аналитическое понятіе о произвольныхъ постоянныхъ или
параметрахъ.
По вопросу объ ассоціаціи или, какъ выражается Галичъ, чув­
ственной связи представленій онъ идетъ по стопамъ англій­
ской психологіи, успѣвшей уже оказать вліяніе и на еще болѣе зна­
комую Галичу нѣмецкую. психологію начала 30-хъ годовъ. Правда,
онъ пытается связать это ученіе съ „непрерывностью и единствомъ
души“, но затѣмъ даетъ въ общемъ вполнѣ удовлетворительную те­
орію, говоря о сочетаніи представленій по смежности, по сходству,
контрасту и по нераздѣльной группировкѣ въ самомъ актѣ позна­
ванія вещей (музыкальный тонъ указываетъ на инструментъ, рѣчь—
на человѣка).
Переходя къ законамъ „полнаго безусловнаго мышленія“, Галичъ
касается вопроса объ опредѣленіи философіи (стр. 225) и высказы­
ваетъ мнѣнія, замѣчательныя для того времени (1834 г.). Фило-


— 99 —
Софія, говоритъ онъ, есть система истиннаго вѣдѣнія; поэтому
она есть не особенная наука, но „всѣмъ факультетамъ, вся­
кому роду занятій общая; отъ васъ зависитъ отыскать ее—без­
пріютную, въ массѣ предметовъ ботаники и законодательства, меди­
цины и жизни, богословія и языка, математики и туалета“. Су­
щность познается только изъ явленій, а поэтому философскій
взглядъ достигается только изученіемъ отдѣльныхъ наукъ. Любо­
пытны, но болѣе въ педагогическомъ, чѣмъ въ психологическомъ от­
ношеніи, разсужденія Галича о памяти. Въ эпоху, когда затвер­
живанье наизусть господствовало во всемъ школьномъ преподаваніи,
да отчасти и въ нашу эпоху, когда запоминаніе массы никому не
нужныхъ фактовъ часто признается знаніемъ, мысли Галича были и
остаются не безполезными; для своего времени онѣ были даже чрез­
вычайно смѣлыми. Онъ рѣзко возстаетъ противъ всякой мелочной и
удушливой дрессировки памяти, начиная съ древней „мнемоники“
и навязаннаго педагогикѣ „софистами, актерами и проповѣдниками
искусства затверживать роли“ и говоритъ: „Гдѣ заставляютъ дитя
выдерживать только уроки, не развиваемые ни имъ самимъ—по не­
достатку повода къ отвлеченнымъ понятіямъ—, ни его наставниками,
то по недосугу, то по преступному равнодушію, гдѣ далѣе самая
жизнь слишкомъ пошла и незначительна, чтобы образовать массу
представленій“, тамъ преобладаніе памяти стѣсняетъ шрочія направле­
нія духовной жизни.
Съ этими взглядами тѣсно связано и ученіе Галича о развитіи
воли („практическихъ силъ духа“). Такъ, говоря о привычкахъ, онъ
замѣчаетъ, насколько онѣ зависятъ отъ воспитанія, которое почти
сплошь есть не иное что, какъ механическая „дрессировка“. Та­
кимъ же образомъ онъ относится и къ обычаямъ и внѣшнимъ фор­
мамъ общежитія, этимъ правиламъ жизни для людей, неспособныхъ
руководствоваться собственнымъ размышленіемъ. Галичъ далекъ отъ
того, чтобы безусловно отрицать эти „искусственные инстинкты“,
часто ,дѣлающіе сладкимъ горькое“, но все-таки утверждаетъ, что
привычка порабощаетъ болѣе страдательныя, слабыя и зависимыя
души, чѣмъ крѣпкія, и что нельзя привыкнуть ни къ доблести, ни
къ генію. Но едва ли не самый интересный отдѣлъ психологической
теоріи Галича составляетъ его разсужденіе о страстяхъ, причемъ
онъ даетъ полную волю своему юмору. Начиная съ „гортанобѣсія“,
онъ указываетъ, что „праздное приволье вынуждаетъ позывъ искус­
ственными приправами“. Замѣчательно, что Галичъ еще тогда срав-


— 100 —

нительно легко отнесся къ другому пороку, пьянству, утверждая,
что это столько же болѣзнь, сколько страсть, потому что можетъ
постигать и лучшаго изъ людей: онъ какъ бы предвидѣлъ причину
своей собственной гибели. Переходя къ корыстолюбію, Галичъ за­
мѣчаетъ, что причиною этой страсти является пріумноженіе потреб­
ностей, „происходящее отъ успѣховъ семейственной и гражданской
жизни“, но въ то же время признаетъ, что здѣсь играетъ роль и
сознаніе гордой независимости богача. Разбирая подробнѣе „гнусныя
исчадія любостяжанія“, Галичъ даетъ такую характеристику:
Не удивительно, что Академія, присудившая Галичу за его
„Промыслы, коими нынѣ обогащаются люди, умѣющіе жить въ свѣ­
тѣ, и притомъ промыслы частные, о гнусности коихъ позволя ется
(курсивъ подлинника) знать и говорить наукѣ (о другихъ Галичъ благо­
разумно умалчиваетъ) суть:
а) Подлоги—наслѣдниковъ, душеприкащиковъ, стряпчихъ, докладчи­
ковъ, подборныхъ кураторовъ въ дѣлѣ небывалаго займа... Ъ) Подлая
лесть—голодныхъ лисицъ сытымъ воронамъ — глупцамъ, выведенцевъ
покровителямъ, ворожей тщеславнымъ и суевѣрнымъ женщинамъ, бро­
дягъ и переметчиковъ великодушному правительству, біографовъ бога­
тому покойнику, с) Ученое шарлатанство. б) Двусмысленное родство и
кумовство со знатью и особенныя отъ нея порученія: то преслѣдовать
скромныхъ свидѣтелей нескромныхъ сценъ, то сближать интересы пар­
тій. е) Женитьба—блудныхъ сыновъ на богатенькихъ уродахъ, безталан­
ныхъ молодцовъ на такъ наз. воспитанницахъ начальниковъ, кои при­
носятъ въ приданое штатныя мѣста съ отличіемъ и вдобавокъ цѣлую
колонію фонъ-однодворцевъ, і) Тонкое воровство, извѣстное тѣмъ, кои
управляютъ чужимъ имѣніемъ, именно же казеннымъ, сиротскимъ и
баръ-пустодомовъ. ?) Постройки и поставки всякаго рода, особенно же
заготовленіе припасовъ экономическимъ образомъ. Ь) Безотчетные сборы,
концерты, спектакли, открытыя чтенія въ пользу бѣдныхъ, увѣчныхъ,
погорѣвшихъ, і) Исправленіе нѣсколькихъ публичныхъ должностей, съ
твердою увѣренностью не успѣвать ни по одной и однако же получать
по каждой то ежегодныя награжденія, то аренды, то пенсіи, к) Нищен­
ство-салопницъ, ополченныхъ, заштатныхъ чиновниковъ, бенефиціан­
товъ, издателей, которыхъ Аполлонъ пустилъ по прокормежной, т. е. на
подписку или на сборъ альманачныхъ статеекъ. 1) Пошлое шутовство,
т) Продажа прелестей гуртомъ и помелочи. л) Злоумышленная несостоя­
тельность. о) Наконецъ, милое мшелоимство, которое „колпаки и
рекрутскія квитанціи, шоколадъ и ревень, старое желѣзо и помаду, ат­
тестаты и невѣстъ, просфоры и право на изданіе книги или газеты
гробы и клистирныя трубки—все беретъ для перепродажи“ *).

!) Послѣдній пунктъ заимствованъ Галичемъ у графа Сенъ-Мерана,
перев. Макарова, изд. 2-е, часть II.


— 101 —
трудъ лишь половинную Демидовскую премію, мотивировала невы­
дачу второй половины тѣмъ, что авторъ иногда выражается слогомъ,
не принятымъ въ серьезныхъ философскихъ трактатахъ. Въ отчетѣ
о присужденіи награды, Академія признаетъ, что сочиненіе Галича
есть не „компиляція, а собственное достояніе автора“, но выра­
жаетъ сожалѣніе о томъ, что онъ „не умѣлъ лучше согласовать
форму съ достоинствомъ своего предмета“. Считать ли это недостат­
комъ или достоинствомъ, но въ этомъ отдѣлѣ труда Галича видно,
кромѣ его собственнаго юмористическаго таланта, глубокое знаком­
ство съ сатирою Свифта. Характеризуя ученыхъ педантовъ, онъ
прямо называетъ ихъ, по Свифту, „ослами, навьюченными
книгами“. О „духовной гордости“ Галичъ говоритъ: цѣль ея—
смиреніемъ стяжать величіе, нищетою богатство, презрѣніемъ къ
самому себѣ славу праведнаго мужа, вышней волѣ безусловно пре­
даннаго... Она глубоко нагибается, доколѣ ищетъ ключей къ счастью
земному, но грозно опять и выпрямляется, подобно вечерней тѣни,
когда достигла желаемаго... Лжеименное смиреніе фарисейское иска­
зило себя до пагубной страсти“. О высокомѣріи сказано: „таково
стремленіе ослѣплять глаза избыткомъ животовъ и челядинцевъ и
скотовъ, таково стремленіе и упоеннаго художника являться въ видѣ
любимца боговъ“. Разсуждая о властолюбіи, Галичъ говоритъ о бѣ­
шеной страсти къ завоеваніямъ и о тѣхъ, которые поставляютъ
свое величіе въ томъ, чтобы „свистѣть грозой народамъ въ уши“;
характеризуя злость, онъ клеймитъ тѣхъ, кто развращаетъ окружа­
ющихъ, „нарочно воспитывая ихъ въ невѣжествѣ и рабскихъ по­
мыслахъ“, и замѣчаетъ, что такая злость „искони играла блестящую
роль въ политикѣ, поглощая интересы всѣхъ частныхъ лицъ и на­
родовъ, дабы они, подобно нулямъ, служили только возвышенію
достоинства единицы“.
Разбирая причины происхожденія страстей и отвергая
мысль, что человѣкъ' самъ по себѣ золъ, Галичъ указываетъ, что
главными причинами являются „внѣшнія вліянія, въ которыхъ буй­
ныя вожделѣнія и законности получаютъ свою пищу“. Здѣсь слѣ­
дуетъ принять во вниманіе (стр. 324 и слѣд.): а) Родину. Если
климатъ не благопріятенъ, природа дика и мертва, то духовной
жизни трудно развиваться. Ь) Націю, с) Государство. Образъ прав­
ленія рѣшительно вліяетъ на свойства гражданъ, то стѣсняя, то
облегчая развитіе ихъ практическихъ силъ. „Въ сословіяхъ важна
противоположность между свободою и рабствомъ, которая портитъ


— 102 —
обѣ стороны, и господина, и раба... первому внушаетъ заносчивость,
давая волю буйнымъ порывамъ, искажаетъ его понятія о человѣче­
скомъ достоинствѣ и поэтому мѣшаетъ и ему самому быть человѣ­
комъ. Второго онъ подавляетъ убійственнымъ сознаніемъ вѣчной за­
висимости отъ деспота“.
Это писалось во время полнаго разгула крѣпостного права, когда,
объ упраздненіи его дозволялось разсуждать лишь „келейно“, въ
секретныхъ правительственныхъ комитетахъ, и за восемь лѣтъ до
того извѣстнаго эпизода, когда смоленское дворянство отправило къ
императору Николаю депутатовъ, съ цѣлью заявить протестъ противъ
осторожныхъ реформъ, задуманныхъ Киселевымъ и другими и прі­
остановленныхъ затѣмъ событіями 1848 года.
Для полной характеристики направленія труда Галича здѣсь
еще недостаетъ многаго. Ограничусь указаніемъ еще на одну главу,
касающуюся явленій животнаго магнитизма, которымъ такъ много,
интересовались въ тѣ времена. И въ этомъ случаѣ, какъ и во мно­
гихъ другихъ, Галичъ стоитъ на далеко разумнѣйшей почвѣ, нежели
Велланскій. Свои разсужденія и сопоставленія магнитическаго сна
съ обыкновеннымъ Галичъ заканчиваетъ слѣдующими соображе­
ніями. Можно допустить, что „вавилонская плѣнница“, уловленная
сѣтями магнитизма, —душа иногда даетъ непосредственно знать о
томъ, что въ ней происходитъ. Но, во всякомъ случаѣ, здѣсь тре­
буется чрезвычайная осмотрительность въ выводахъ. Слѣдуетъ, напр.,
спросить, не дѣйствуетъ ли у этихъ изступленныхъ и глумливыхъ
людей отчасти и самодовольное тщеславіе, подобное тому, которое
замѣтно у людей, не умѣющихъ владѣть языкомъ?
Наконецъ, не мѣшаетъ отмѣтить взглядъ Галича на помѣшатель­
ство. Отвергая сходство между геніальностью и помѣшательствомъ
(о чемъ говорили задолго до Ломброзо), Галичъ готовъ признать,
что ни въ одномъ классѣ не встрѣчается столько помѣшанныхъ,
какъ въ сословіи ученыхъ и художниковъ, и видитъ въ этомъ прос­
тое слѣдствіе ихъ профессіи, а также слѣдствіе ихъ необыкновен
ной чувствительности къ истинному, доблестному, изящному. И здѣсь
Галичъ, по неудержимой склонности къ юмору, спѣшитъ замѣтить:
„Другіе, которыхъ Богъ благословилъ крѣпкимъ тѣлосложеніемъ, въ
жизни умственной, — изберутъ такія дѣла, которыя полегче, при­
мѣрно, въ факультетѣ словесномъ, они будутъ редакторами или ихъ
батраками—Кавычкиными, сочинителями статеекъ по заказу, всѣмъ,


— 103 —

чѣмъ можно слыть члену ученаго цеха, или граматею, отвер­
женному наукой“.
Этихъ немногихъ, по необходимости, отрывочныхъ замѣчаній о
книгѣ Галича достаточно, по крайней мѣрѣ, для выясненія общаго
фона и колорита написанной имъ „Картины Человѣка“, въ которой,
до извѣстной степени, отражается и картина той эпохи, даже въ
ея спеціально-русскомъ выраженіи.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Московскія университетскія вліянія.—И. И. Давыдовъ 1).
Нѣмецкіе историки философіи, съ ихъ склонностью все система­
тизировать, давно подраздѣляли способы изложенія исторіи вообще
и исторіи развитія идей въ особенности на разные роды и виды.
Въ германской историко-философской литературѣ существуетъ нѣ­
сколько рѣзко различныхъ между собою направленій, изъ которыхъ
одно требуетъ такъ называемаго „чисто объективнаго“ изложенія,
другое, наоборотъ, предопредѣляетъ всю исторію философіи, исходя
изъ той или иной субъективной точки зрѣнія. Одни изъ историковъ
философіи заботятся по преимуществу о выясненіи особенностей той
или иной системы, той или другой школы, въ связи съ общимъ умствен­
нымъ и общественнымъ развитіемъ страны, въ которой жили и дѣй­
ствовали философы, другіе выводятъ, главнымъ образомъ, преемствен­
ность идей и связь между чередующимися системами. Одни проповѣдуютъ’такъ наз. „историко-литературный“ методъ изложенія—главнымъ
представителемъ этого направленія въ Германіи является гейдель­
бергскій профессоръ Куно-Фишеръ; другіе стоятъ за исключеніе
или крайнее ограниченіе всякаго бытового и даже культурно-исто­
рическаго элемента и изучаютъ исторію философіи, такъ сказать,
схематически, подъ условными рубриками, обозначающими тѣ или
иныя міросозерцанія. Каждый изъ этихъ способовъ изложенія имѣетъ
свои невыгоды. „Историко-литературный“ методъ легко приводитъ
къ злоупотребленію , чисто анекдотическими подробностями,—быть
можетъ, любопытными, пока рѣчь идетъ о біографіи того или иного
*) Сравнительная пространность изложенія ученій II, Давыдова объ­
ясняется не столько значеніемъ этого довольно посредственнаго фило­
софа, сколько тѣмъ, что онъ является живымъ примѣромъ постепеннаго
перехода отъ эмпиризма къ идеализму.


— 105 —
философа, однако ни мало не относящимися къ исторіи развитія мы­
сли. Но обратный способъ, совершенно исключающій всякій матеріалъ,
кромѣ искусственно выхваченныхъ и связанныхъ нерѣдко очень тон­
кою нитью философскихъ догмъ, представляетъ едва-ли не больше
неудобствъ. Что знали бы мы о Сократѣ, еслибы была затеряна его
біографія? Какой интересъ представляетъ самъ по себѣ фактъ чу­
деснаго возникновенія утрированныхъ идеалистическихъ системъ на
почвѣ, подготовленной Кантомъ? Почему та же кантовская филосо­
фія полвѣка спустя слилась съ научно-реалистическимъ движеніемъ?
На всѣ подобные вопросы однѣ схемы ученій тѣхъ или иныхъ фи­
лософовъ безсильны дать какой либо отвѣтъ.
Обращаясь къ тому философскому движенію, центромъ котораго
былъ Московскій, университетъ, и которое привело къ эпохѣ запад­
никовъ и славянофиловъ, подготовивъ Бѣлинскаго, Герцена, Аксако­
выхъ, Кирѣевскихъ, можно было бы, конечно, ограничиться выясне­
ніемъ чисто идейной связи между различными направленіями. Но
оторвать идеи отъ жизни нельзя. Такое отрѣшенное отъ міра отвле­
ченное изложеніе, по необходимости, было- бы неполнымъ, блѣднымъ
и неяснымъ, а потому неправдивымъ. Роль, которую игралъ Москов­
скій университетъ въ исторіи умственнаго развитія русскаго обще­
ства, такъ значительна, исторія этото университета такъ тѣсно свя­
зана съ исторіей всего мыслящаго общества первой половины на­
шего вѣка, что, по сравненію съ исторіей московскихъ кружковъ, изло­
женіе и даже подробный критическій анализъ нѣсколькихъ десят­
ковъ философскихъ книжекъ, напечатанныхъ съ дозволенія москов­
ской цензуры, теряетъ всякое значеніе. Достаточно напомнить, что
такая крупная сила, какою былъ, напр., Грановскій, была бы
загадкой для позднѣйшихъ поколѣній, будь дѣятельность Гранов­
скаго извѣстна намъ исключительно по его печатнымъ произведе­
ніямъ,—какъ бы ни были значительны ихъ литературныя и науч­
ныя достоинства.
Изъ какой среды вербовались умственныя силы тогдашней Мо­
сквы? Здѣсь необходимо выяснить одинъ важный пунктъ въ исторіи
нашего развитія.
Когда говорятъ о Московскомъ университетѣ, то невольно прежде
всего представляется рядъ именъ, блестящихъ не только по талан­
тамъ и дѣятельности, но и съ чисто внѣшней точки зрѣнія. Двад­
цатые годы нашего солѣтія далеки отъ того времени, когда бояринъ
считалъ своей обязанностью быть невѣждой, предоставляя грамот-


— 106 —
ность подъячимъ и монахамъ. Представители старинныхъ дворян­
скихъ родовъ уже не гнушались университетскою скамьею, и въ ихъ
средѣ было въ полномъ разгарѣ умственное броженіе. Не мѣшаетъ,
однако, подчеркнуть нѣкоторые фа кты, значительно измѣняющіе
односторонній взглядъ, который не трудно пріобрѣсть, перечисляя
имена Кирѣевскихъ, Одоевскихъ, Вяземскихъ, Аксаковыхъ. Важно
знать, что всетаки эти родовитые дворяне образовали меньшинство
въ общемъ составѣ московскаго, мыслящаго общества, и что тѣсное
общеніе ихъ съ разночинцами, семинаристами, сыновьями мѣщанъ и
даже крестьянъ, начинаясь въ товарищескомъ студенческомъ кругу,
не могло не оказать вліянія на всю послѣдующую жизнь, на складъ
теоретическихъ и практическихъ идей этихъ аристократовъ. Стоитъ
внимательно прочитать извѣстный „Біографическій Словарь Москов- скаго Университета“ (М. 1855), чтобы невольно обратить вниманіе
на малую породистость многихъ самыхъ выдающихся свѣтилъ Мо­
сквы. Достаточно одного примѣр а изъ сотни однородныхъ. Въ на­
чалѣ двадцатыхъ годовъ каждый изъ факультетовъ университета
гордился своими знаменитостями; главными изъ нихъ были слове­
сникъ Мерзляковъ, юристъ (профессоръ и инспекторъ) Сандуновъ и
медикъ Мудровъ. Изъ нихъ Мерзляковъ былъ въ дѣтствѣ ученикомъ
Пермскаго народнаго училища и попалъ въ Москву на казенное со­
держаніе за оду, написанную еще въ училищѣ и понравившуюся
Екатеринѣ. Мудровъ пришелъ пѣшкомъ изъ Вологды въ Москву,
чтобы учиться въ университетѣ; Сандуновъ, самъ изъ бѣдной семьи,
навсегда остался плебеемъ и по убѣжденіямъ, и даже по грубымъ
прибауткамъ. Одинъ изъ профессоровъ, повліявшихъ на Пирогова,
Мухинъ, въ двадцатыхъ годахъ былъ московскою знаменитостью, но
началъ свое поприще должностью фельдшера въ Очаковѣ. Любопыт­
ный фактъ, характеризующій демократическій духъ тогдашняго Мо­
сковскаго университета, сообщенъ Погодинымъ въ его „Дневникѣ“
(къ сожалѣнію, не изданномъ вполнѣ, а только сообщенномъ отрыв­
ками, т. е. растерзанномъ въ книгѣ Барсукова). Въ 1819 году,
когда было отстроено новое зданіе университета, Погодинъ вздумалъ
перебраться въ казенные нумера. Сандуновъ повелъ его въ 14-й ну­
меръ, гдѣ помѣщались недостаточные студенты. Когда вошли, сту­
дентовъ не было почти никого дома. Сандуновъ подошелъ къ одной
кровати. Шерстяное, дырявое, грязное одѣяло покрывало постель.
Палкою приподнялъ онъ одѣяло, открылись голыя доски. Старикъ
обратился къ Погодину и сказалъ: „Намъ вотъ какихъ надо. Ты та-


— 107 —

кой-ли?“ „Я не такъ бѣденъ“, отвѣтилъ Погодинъ и впослѣдствіи
записалъ въ своемъ дневникѣ: „Святыя слова. Вотъ былъ какой духъ
въ университетскомъ начальствѣ того времени. Не знаю, какія гу­
манныя теоріи и учтивыя фразы могутъ быть сравнены съ этими
простыми словами 1).
Послѣ этого едва-ли правильно поступилъ одинъ изъ первыхъ по
времени московскихъ философовъ, Иванъ Ивановичъ Давыдовъ, под­
черкнувшій въ своей біографіи (она составлена имъ или подъ его
руководствомъ), напечатанной въ оффиціальномъ „Словарѣ профес­
соровъ“, то обстоятельство, что отецъ его былъ, хотя и не богатъ,
но „дворянскаго древняго рода“.
Названный Ив. Ив. Давыдовъ, вмѣстѣ съ М. Г. Павловымъ, началъ
въ Московскомъ университетѣ эпоху „шеллинговой философіи“. Но
эта эпоха была уже раньше начата въ Петербургѣ Велланскимъ и
затѣмъ Галичемъ, и Давыдовъ охотно сознавался, что именно Га­
личъ предупредилъ его въ дѣлѣ распространенія идей Шеллинга.
Какъ бы то ни было, появленіе шеллингистовъ въ московскихъ
аудиторіяхъ составляетъ важное событіе въ исторіи московскаго „мы­
слящаго общества“. Оно произвело совершенный переворотъ въ пре­
подаваніи не только философіи, но и логики, эстетики, исторіи, фи­
зики, даже агрономіи, которую преподавалъ Павловъ. Типической
фигурой недавняго прошлаго былъ въ началѣ 20-хъ годовъ Андрей
Михайловичъ Брянцевъ, преподававшій философію, по словамъ По­
година, „чуть не съ основанія университета“. (Мы сейчасъ увидимъ,
что Погодинъ сказалъ это лишь для краснаго словца). Какъ лич­
ность, Брянцевъ представлялъ много симпатичнаго, но его мѣсто
было скорѣе въ монастырѣ или на проповѣднической каѳедрѣ, чѣмъ
въ университетѣ. Изучая греческихъ и римскихъ философовъ и
отцовъ церкви, Брянцевъ не „удовлетворялся господствовавшей си­
стемой Вольфа, но и не увлекся пристрастіемъ къ новымъ системамъ“.
!) Не мѣшаетъ замѣтить, что самъ Погодинъ былъ внукомъ крѣ­
постного крестьянина (см. его предисловіе къ Древней Русской Исторіи,
посвященной Александру II). Независимое положеніе Погодина въ домѣ
Трубецкихъ, его не вполнѣ безуспѣшное ухаживаніе за княгиней Голи­
цыной и княжной Трубецкого, положеніе его въ лучшемъ московскомъ
обществѣ,—все это указываетъ на смягченіе сословныхъ предразсудковъ.
Наивно мнѣніе Барсукова, что всѣ эти факты свидѣтельствуютъ „объ
исконномъ патріархальномъ отношеніи между русской аристократіей и
крѣпостнымъ крестьянствомъ“.


108 —
Его собственною системою была христіанская мудрость, въ смѣси съ
средневѣковой схоластикой, а любимымъ изреченіемъ—слова Бэкона,
что поверхностное знаніе философіи ведетъ къ атеизму, а основа­
тельное утверждаетъ въ вѣрѣ („Русек. Архивъ“, 1866 г., стр. 745).
Живя отшельникомъ, Брянцевъ не пропускалъ ни одной празднич­
ной литургіи и всенощной и, вмѣстѣ съ своимъ пріятелемъ Страхо­
вымъ, постоянно стоятъ у лѣваго столба Успенскаго собора, „слушая
съ благоговѣйнымъ смиреніемъ“. Философскіе труды Брянцева ни­
чтожны. Изъ печатныхъ его работъ можно указать лишь два „Слова“,
одно—о связи вещей во вселенной, М. 1790, другое—о всеобщихъ
и главныхъ законахъ природы, М. 1799 х).
Раньше Брянцева преподавалъ философію гораздо болѣе серьез­
ный философъ, въ которомъ вліяніе Вольфа соединилось съ несо­
мнѣннымъ вліяніемъ англійской эмпирической школы, особенно Локка:
рѣчь идетъ о математикѣ Аничковѣ, который въ эпоху Екатерины,—
въ то время, когда императрица переписывалась съ энциклопедистами
гораздо болѣе крайняго направленія, чѣмъ этотъ русскій философъ,—
подвергся обвиненію въ атеизмѣ за разсужденіе „о происшествіи
натуральнаго богопочитанія“ (1769), которое было уничтожено рукой
палача и, „по вытравленіи сѣмянъ атеизма“, вышло въ томъ же году
вторымъ, искаженнымъ изданіемъ. Въ болѣе позднихъ произведені­
яхъ Аничкова вліяніе Локка ослабѣваетъ, но всетаки съ его сторо­
ны можно считать довольно большою смѣлостью высказываніе та­
кихъ предположеній, какова, напр., гипотеза физическаго вліяніе
(„втеченія“) души на тѣло. Не слѣдуетъ забывать, что въ началѣ
екатерининской эпохи у насъ можно было не только смѣло перево­
дить Вольтера, Гельвеція, Дидро, но даже вслухъ хвалить ихъ. То
была эпоха, когда, по меланхолическому выраженію г. Колубовскаго,
„голоса митрополита Платона, Георгія Конпсскаго и др. были за­
глушаемы хоромъ панегиристовъ новомодной философіи“,—а по мнѣ­
нію этого почтеннаго библіографа и историка русской философіи,
вліяніе энциклопедистовъ было гораздо менѣе плодотворно, чѣмъ
мистическое направленіе, начиная съ Нила Сорскаго и кончая ма­
сонами и украинскимъ самороднымъ мистикомъ Сковородою. Не
вступая здѣсь въ полемику съ г. Колубовскимъ, достаточно отмѣтить,
что эпоха, предшествовавшая побѣдоносному шествію шеллинговска’) Г. Колубовскій напрасно называетъ Брянцева „вольфіанцемъ“
прибавляя, впрочемъ, эпитетъ „незначительный“.


— 109 —
го й гегелевскаго идеализма безспорно была въ значительной степе­
ни подготовлена самородными и заимствованными мистическими те­
ченіями, и мы, въ свою очередь, уже старались выяснить это, ис­
ходя изъ совершенно иной точки зрѣнія, нежели г. Колубовскій ’).
Тѣмъ не менѣе, было бы значительною ошибкою думать, что
вліяніе французскихъ философовъ,, особенно Кондильяка, а также
англійской эмпирической школы, исчезло безслѣдно или, по крайней
мѣрѣ, безъ нѣкоторой (хотя и слабой) борьбы съ надвигающимся
идеализмомъ. Если это и случалось съ молодыми неокрѣпшими ума­
ми, вродѣ юноши Кирѣевскаго, то такой легкій скачекъ былъ не
всегда возможенъ для людей уже привыкшихъ мыслить философски
и наиболѣе яркимъ примѣромъ вѣрности началамъ, положеннымъ
философіею Локка, могутъ служить нѣкоторые выдающіеся ученые
первой четверти нашего столѣтія; даже философія Канта подверг­
лась у насъ не лишенной интереса критикѣ со стороны послѣдова­
телей эмпирическаго направленія (переводчикъ Кондильяка Т. Осиповскій—онъ перевелъ Логику, М. 1804); къ эмпирическому направ­
ленію, но болѣе глубокому и основанному на правильномъ различе­
ніи между гипотетическимъ и доказаннымъ, примыкаетъ и знаме­
нитый геометръ Лобачевскій 2).
Чрезвычайно любопытный примѣръ борьбы локковскаго эмпириз­
ма съ идеализмомъ Шеллинга представляютъ философскіе труды
названнаго уже выше профессора Московскаго университета Ив. Ив.
Давыдова, котораго не слѣдуетъ смѣшивать съ извѣстнымъ матема­
тикомъ Давыдовымъ, хотя и Ив. Давыдовъ былъ также математикъ.
Приведемъ сначала нѣкоторыя біографическія подробности объ этомъ
профессорѣ, дѣйствовавшемъ въ Москвѣ въ теченіе долгаго времени,
имѣвшаго множество учениковъ и бывшаго въ связи со всѣми мос­
ковскими знаменитостями.
Мы знаемъ, со словъ самого Давыдова, что отецъ его былъ не­
богатый дворянинъ, мать также изъ „малороссійскихъ дворянъ Лукь­
яновыхъ“. Первоначальнымъ образованіемъ онъ былъ обязанъ мате­
ри, такъ какъ лишился отца въ малолѣтствѣ. Получивъ отъ матери
начальныя свѣдѣнія, онъ былъ записанъ въ Тверское дворянское
училище для дѣтей бѣдныхъ дворянъ и отданъ подъ особый над-

‘) Отсылаемъ по этому вопросу къ нашимъ предъидущимъ очеркамъ.
2) О немъ см. мою статью въ „Русскомъ Богатствѣ“ 1903, Октябрь.


— 110 —
зоръ магистра Геттингенскаго университета Генниха для изученія
въ его семьѣ языковъ—нѣмецкаго, французскаго и англійскаго.
Изъ учителей наилучшимъ оказался преподаватель русскаго язы­
ка, и мальчикъ вскорѣ увлекся чтеніемъ Карамзина. По праздни­
камъ приходя домой, онъ приносилъ матери журналъ, въ которомъ
описывалъ всѣ свои занятія, игры, мысли и проступки. Такого ро­
да дневникъ предъявлялся матери даже по окончаніи университет­
скаго курса. Мальчика готовили и отдали въ одинъ изъ петербург­
скихъ корпусовъ, но онъ обратилъ на себя вниманіе попечителя
московскаго университета М. Н. Муравьева, и, по окончаніи училища,
ему было предложено поступить въ университетъ подъ условіемъ
знанія латинскаго языка. Магистръ Геннихъ оказалъ ему помощь
въ этомъ дѣлѣ. Въ Москвѣ для Давыдова началась новая жизнь. Въ
то время въ Московскомъ университетѣ былъ, по примѣру герман­
скихъ, философскій факультетъ, соединявшій въ себѣ физико-мате­
матическія и историко-филологическія науки. Давыдовъ рѣшился
слушать лекціи по обоимъ отдѣленіямъ и, сверхъ того, находилъ
время посѣщать лекціи физіологіи и анатоміи у проф. Грузинова.
Онъ слушалъ, по преимуществу, Страхова, Буле, Сохоцкаго, Мерз­
лякова, Тимковскаго. Послѣ пожара Москвы, Давыдовъ на нѣкоторое
* время уѣхалъ въ Казань, гдѣ находился въ кругу Лобачевскаго, В.
Панаева и др. Въ 1815 г. онъ написалъ докторскую диссертацію
„О преобразованіи въ наукѣ, произведенномъ Бакономъ“1). Боль­
шая часть этой диссертаціи было напечатана въ „Вѣстникѣ Евро­
пы“ Каченовскаго. Въ томъ же году Давыдовъ сталъ испекторомъ
тѣсно примыкавшаго къ университету благороднаго „пансіона“. От­
стройка зданій, устройство библіотеки и кабинетовъ все было про­
изведено подъ наблюденіемъ Давыдова. Изъ университетскаго пан­
сіона вышли многіе писатели: въ бытность Давыдова инспекторомъ
здѣсь находились, напр., князь В. Одоевскій и Шевыревъ. Давы­
довъ, очевидно, попалъ въ свою сферу, такъ какъ отказался даже
отъ заманчиваго предложенія отправиться на казенный счетъ загра­
ницу.
Подобно многимъ русскимъ мыслителямъ того времени, Давыдовъ
’) Почему то не упомянута г. Колубовскимъ въ спискѣ философскихъ
трудовъ Давыдова, помѣщенномъ на стр. 535 Ист. филос. (изд. \-ое). Тамъ
же пропущены филос. статьи Давыдова въ „Московскому Вѣстникѣ,
Погодина.


— 111 —
не былъ узкимъ спеціалистомъ, что видно уже по его преподава­
тельской дѣятельности. Сначала онъ преподавалъ русскую словес­
ность (какъ помощникъ Мерзлякова), затѣмъ—чистую математику
въ помощь проф._ Перевощикову, впослѣдствіи латинскую словесность
и философію.Онъ одинаково увлекался Софокломъ и Виргиліемъ, Шек­
спиромъ и Ламартиномъ, философомъ Шеллингомъ и математикомъ
Франкеромъ1).
II. II. Давыдовъ пытался даже работать самостоятельно въ тѣхъ
областяхъ математики, которыя ближе всего соприкасаются съ ло­
гикой и съ философіей: такъ въ „Магазинѣ Естественныхъ Наукъ,
издаваемомъ проф. Двигубскимъ“ появилось разсужденіе Давыдова
объ исчисленіи теоріи вѣроятностей. Въ 30-хъ годахъ, по смерти
Мерзлякова, Давыдовъ преподавалъ русскую словесность, составляя
лексиконъ русскихъ словъ, издалъ чтенія о словесности, въ кото­
ромъ руководствовался Блеромъ, Вильменемъ, Шлегелями и „Эсте­
тикой“ Гегеля.
Нельзя не признать за Давыдовымъ той услуги, что онъ, если
не первый, то одинъ изъ первыхъ въ Россіи ввелъ сравнительный
филологическій методъ, руководствуясь идеями Беккера, Боппа,
Вильгельма Гумбольдта и Я. Гримма 2).
Эпоха, когда Давыдовъ началъ свое университетское поприще,
но нѣкоторымъ основаніямъ можетъ считаться еще „патріархальною“.
Самъ Давыдовъ замѣчаетъ, что это время характеризовалось близ­
кимъ общеніемъ между профессорами и студентамп и сердечными
взаимными отношеніями. Пироговъ утверждаетъ, что до кончины
Александра I жизнь въ университетѣ была привольная. Понемногу
уже образовались тѣ философскіе студенческіе кружки, которые впо­
слѣдствіи играли такую важную роль въ исторіи русской мысли.
Даже легкомысленный Погодинъ читалъ -и судилъ съ своимъ товаЭ Между прочимъ, И. И. Давыдовъ перевелъ высшую алгебру, инте­
гральное и варіаціонное исчисленія Франкера, полезныя книги, по кото­
рымъ до сихъ поръ иногда изучаютъ высшую математику обитатели
русскихъ захолустьевъ, въ чемъ имѣлъ случай убѣдиться авторъ этихъ
строкъ изъ адресованныхъ ему писемъ.
2) Въ 1842 году—въ то время Давыдову было уже 48 лѣтъ—онъ взду­
малъ жениться, что исполнилъ благополучно съ благословенія матери,
еще здравствовавшей®, избравъ подругою „благородную и образованную
дѣвицу Малѣеву“. Особеннаго переворота въ его жизнпплп въ мысляхъ
это событіе не произвело.


— 112
рищемъ Кубаревымъ обо всемъ выдающемся въ философской облас­
ти. „Помню, пишетъ онъ, какъ вышла Исторія философскихъ сис­
темъ Галича и какъ мы перечитывали его тяжеловѣсные и своеоб­
разные періоды“. Въ университетскомъ пансіонѣ, которымъ руково­
дилъ Давыдовъ, постоянно устраивались собранія, на которыхъ про­
исходили чтенія, читались сочиненія студентовъ, произносились рѣ­
чи, и происходили ученые и философскіе диспуты. На частныхъ дис­
путахъ между студентами уже проскальзывали такія темы, какъ,
напр., вопросъ о соединеніи славянъ *). Общія чтенія студентовъ,
бесѣды и диспуты дѣйствовали чрезвычайно развивающимъ обра­
зомъ. Здѣсь встрѣчались студенты и окончившіе университетъ—внукъ
крѣпостного мужика Погодинъ, сынъ дьячка С. А. Масловъ, „еще до
французовъ поклонившійся въ ноги ректору Страхову о принятіи
его въ университетъ“, будущій поэтъ Ѳ. И. Тютчевъ, М. Ширай,
сынъ генерала и богатаго помѣщика, Н. Бычковъ, наконецъ, В.
Воскресенскій,—съ 1822 года монахъ Гавріилъ—, первый историкъ
русской едва еще появившейся на’ свѣтъ философіи, отличавшійся
энциклопедическими познаніями. „Въ этомъ кружкѣ, по свидѣтель­
ству Барсукова, обсуждались и разрѣшались религіозные, научные,
политическіе и соціальные вопросы“. Такіе кружки считались десят­
ками—о нѣкоторыхъ изъ нихъ было уже упомянуто въ первомъ изъ
нашихъ очерковъ по поводу Кирѣевскаго. То было время, когда мо­
сковское студенчество жаждало свѣта и истины или, въ переводѣ
на языкъ фанатиковъ и обскурантовъ, „когда злой духъ тьмы но­
сился надъ Вселенною, силясь мрачными крыльями свопми заградить
отъ смертныхъ свѣтъ истинный“. Вышедшая въ то время „Исторія
Государства Россійскаго“ Карамзина, осыпанная похвалами не толь­
ко въ Россіи, но и заграницей, произвела, по словамъ князя П. А. Вязем­
скаго, на молодежь впечатлѣніе вызова, брошеннаго свободной мысли.
„Легко понять, пишетъ П. А. Вяземскій, какъ досаденъ былъ Ка­
рамзинъ симъ молодымъ умамъ, алкавшимъ преобразованій и поли*) Погодинъ приписываетъ себѣ блистательную, по его мнѣнію, мысль
о политическомъ панславизмѣ на развалинахъ Австріи. Еще въ 1821 г.>
вмѣстѣ съ своимъ пріятелемъ Кубаревымъ, онъ измѣнилъ карту Евро­
пы, при чемъ разсуждалъ въ такомъ родѣ. „Сербію ничего не стоитъ
завоевать. За остальную часть Польши у пруссаковъ можно отдать Ост­
зейскія губерніи. Должно отдѣлить себя отъ всѣхъ, чтобы ни одинъ ино­
племенникъ не смѣлъ говорить, что онъ гражданинъ русскій“. Завидная
тема для современныхъ намъ газетъ „русскаго“ направленія.


— 113 —
тическаго переворота“. Сперанскому, наоборотъ, сочувствовали, къ
Петру Великому относились съ благоговѣніемъ и не весьма благо­
волили къ Екатеринѣ за то, что она „дышала дворянствомъ и дала
ему все“. Рѣшались говорить, что война 1812 года „принесла бо­
лѣе безславія, нежели славы“, разсуждали о справедливости или не­
справедливости французской революціи, о состояніи помѣщичьихъ
крестьянъ, о выгодахъ отъ освобожденія крестьянъ для самихъ по­
мѣщиковъ, о неаполитанскомъ революціонномъ движеніи и неумѣст­
ности вмѣшательства Россіи въ пользу иноземныхъ государей, о не­
справедливости присоединенія къ намъ Грузіи, о возмущеніи Семе­
новскаго полка 1).
Послѣ этого уже нисколько не удивительно, что въ подобнаго рода
кружкахъ безпощадно критиковали французскій ложный классицизмъ
и восхищались Шиллеромъ.
И. И. Давыдовъ былъ близокъ со многими изъ членовъ упомя­
нутаго выше кружка, къ которому принадлежалъ Погодинъ, попавшій
въ число преподавателей университетскаго пансіона. Нерѣдко Да­
выдовъ приглашалъ къ себѣ Погодина и, хотя гордился своимъ
происхожденіемъ, постоянно бесѣдовалъ съ своимъ бывшимъ сту­
дентомъ „о невѣжествѣ дворянства и о рабствѣ“, а также объ „ино­
странцахъ въ Россіи“ 2). Погодинъ находилъ разсужденія Давы­
дова „либеральными“, а графъ А. Н. Панинъ находилъ, что у этого
философа „ума палата, но смотритъ въ лѣсъ“. Либерализмъ Давы­
дова отчасти былъ слѣдствіемъ пройденной имъ школы жизни 8).
Все, что извѣстно о Давыдовѣ (біографическія свѣдѣнія о немъ
вообще скудны) указываетъ съ достаточною ясностью на причины,
по которымъ онъ не могъ сдѣлаться отъявленнымъ приверженцемъ
германскихъ идеалистическихъ системъ во вкусѣ Шеллинга. Для
этого въ немъ было, прежде всего, слишкомъ много знанія дѣйстви­
тельной жизни и практическаго направленія, выразившагося во
’). Всѣ эти темы указаны въ отрывкахъ изъ „Дневника“ Погодина
опубликованныхъ Барсуковымъ.
2) Давыдовъ не былъ, впрочемъ, кваснымъ патріотомъ. Когда Пого­
динъ спросилъ у него совѣта, стоитъ ли учиться въ Италіи? Давыдовъ
отвѣтилъ: „учиться можно вездѣ. Все, что ни есть тамъ лучшаго, у насъ
есть въ книжныхъ лавкахъ, но быть окруженному новыми лицами, новыми
предметами, вотъ что полезно“.
3) По словамъ Калайдовича, Давыдовъ былъ прежде такъ бѣденъ,
что вынужденъ былъ продать свою золотую медаль.
«Судьбы русской фрлзсофіи».

8


— 114 —

всей его административной дѣятельности. Не желая заподозрить
искренность II. II. Давыдова, какъ мыслителя, нельзя, однако, не
видѣть, мто даже то умѣренное шеллингіанское направленіе, которое
оказывается въ его позднѣйшихъ трудахъ, было скорѣе уступкою духу
времени и внѣшнимъ обстоятельствамъ, чѣмъ слѣдствіемъ гл убоко
прочувствованнаго и продуманнаго міросозерцанія. Во всемъ, что го*
воритъ Давыдовъ о Шеллингѣ или по поводу философ іи Шеллинга,
нѣтъ и слѣда не только того слѣпого поклоненія, какое мы видимъ
у Велланскаго, но даже и того удивленія къ генію Шеллинга, которое
замѣтно у Галича. Мыслитель спокойный, холодный, вполнѣ уравновѣ­
шенный, II. И. Давыдовъ чисто внѣшнимъ образомъ пришилъ
систему Шеллинга къ тѣмъ взглядамъ, которые выработались у него
самого болѣе пли менѣе самостоятельно подъ вліяніемъ, съ одной
стороны—нѣмецкихъ философовъ прошлаго столѣтія, съ другой—
Локка и Кондильяка. Первымъ, кто заговорилъ въ Москвѣ о Шел­
лингѣ, былъ даже не Давыдовъ, а М. Г. Павловъ *). Ученіе Шеллинга
на первыхъ же лорахъ привело въ восторгъ студенческую молодежь,
и Давыдовъ, въ свою очередь, взялся проводить направленіе Шеллинга
въ старшихъ классахъ Университетскаго Пансіона; онъ давалъ книги
воспитанникамъ, много бесѣдовалъ съ ними о новой системѣ и без­
спорно имѣлъ вліяніе на цѣлое поколѣніе. Къ этой эпохѣ дѣятель­
ности II. И. Давыдова относится составленіе имъ „Начальныхъ
основаній логики для благородныхъ воспитанниковъ Пансіона Москов­
скаго Университета, 1821“, — книги, навлекшей на автора доносъ
со стороны Магницкаго, который увидѣлъ здѣсь „настоящій иллюминатизмъ, обязанный новому своему имени только тѣмъ, что христіан­
скія правительства у себя публичное преподаваніе его дозволяютъ,
даже платятъ жалованье распространителямъ онаго“. „Воздадимъ
хвалу всеблагому Господу, добавляетъ Магницкій, открывающему
намъ столь страшные замыслы врага Божія еще въ дѣтскомъ лепе­
таніи г. Давыдова, который, кажется, и самъ не понимаетъ всего
ужаса этихъ началъ“.
Что касается критики „по существу дѣла“, Магницкій пытается
доказать, что „Логика“ Давыдова пропитана „богопротивнымъ уче­
ніемъ“ Шеллинга, которое, подъ видомъ идеализма, проповѣдуетъ
матеріализмъ. Не менѣе курьезенъ приговоръ другого рода, произ­
несенный Погодинымъ и уже однажды упомянутый. Вскорѣ, однако,
*) О Павловѣ см. слѣд. главу.


— 115 —
подъ вліяніемъ бесѣдъ съ Титовымъ, Одоевскимъ и Шевыревымъ,
Погодинъ имѣнилъ свое мнѣніе о Давыдовѣ и Шеллингѣ и понялъ,
что его незнакомство съ новымъ движеніемъ пахнетъ невѣжествомъ.
Подъ вліяніемъ Давыдова находились въ то время многіе кружки и
отдѣльные диллетанты философіи, напр., Томашевскій. Происходив­
шія въ залахъ университетскаго благороднаго пансіона засѣданія
Общества Любителей Россійской Словесности, посѣщаемыя лучшимъ
московскимъ обществомъ, тѣсно сблизили этотъ пансіонъ и его руко­
водителя Давыдова съ различными московскими кружками, такъ, наир.,
черезъ посредство Томашевскаго съ кружкомъ Аксаковыхъ, черезъ
него же и Одоевскаго—съ Раичевскимъ обществомъ, гдѣ Одоевскій
читалъ переводъ начала натуральной философіи Окена. И. И. Да­
выдовъ, хотя и не принималъ прямого участія, но значительно
вліялъ на все направленіе дѣятельности этого кружка, къ которому
принадлежалъ и Кошелевъ, одинъ изъ. знаменитыхъ „архивныхъ
юношей“. Позднѣе, подъ вліяніемъ того же Давыдова и еще болѣе
подъ сильнымъ впечатлѣніемъ лекцій проф. Павлова, архивные юноши
основали тайное общество „Любомудрія“, членами котораго были
Кошелевъ, Одоевскій, И. Кирѣевскій, Веневитиновъ и Рожалинъ.
Объ этомъ обществѣ, впрочемъ, будетъ рѣчь особо.
Послѣ доноса, написаннаго Магницкимъ на „Логику“ Давы­
дова, послѣднему пришлось прекратить свои лекціи о философіи
Шеллинга, предназначенныя для воспитанниковъ университетскаго
пансіона. Любопытно ознакомиться съ содержаніемъ книги, которую
Магницкій, умышленно или неумышленно, выставлялъ въ роли свода
новѣйшей германской философіи и въ то же время называлъ
кодексомъ матеріализма. На самомъ дѣлѣ, въ „Логикѣ“ Давыдова,
какъ уже было указано, соединились разнообразныя и частью даже
противоположныя начала.
Можно доказать чисто статистическимъ методомъ, что вліяніе
французскихъ энциклопедистовъ и англійской эмпирической фило­
софіи было у насъ, въ эпоху выступленія Давыдова на философское
поприщѣ, въ значительномъ упадкѣ. Сопоставляя хронологическія
данныя, относящіяся къ переводамъ, комментаріямъ и даже полеми­
ческихъ произведеніямъ, не трудно убѣдиться въ томъ, что вниманіе
къ французской философіи конца XVIII столѣтія, весьма сильное
въ екатерининскія времена, возбуждается опять въ значительной
степени не раньше конца 50-хъ и начала 60-хъ годовъ минувшаго
вѣка. Въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ оно было заслонено


— 116 —
германскимъ идеализмомъ; въ сороковыхъ—идеями Жоржъ-Зандъ,
Прудона и Фурье *). Тѣмъ не менѣе никто, конечно, не подумаетъ,
чтобы идеи Вольтера, Руссо, Гельвеція, Кондильяка, Дидро не
оказывали вліянія—и порою даже чрезвычайно значительнаго—на
русскихъ мыслителей двадцатыхъ, тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ.
Пробѣлъ, наблюдаемый въ нашей переводной и критической литера­
турѣ по отношенію къ этимъ французскимъ писателямъ въ указан­
ную эпоху, въ значительной мѣрѣ объясняется и тяжелыми цензур­
ными условіями, и тѣмъ обстоятельствомъ, что въ самой Франціи
возникли совершенно новыя теченія, отразившіяся и у насъ въ са­
мыхъ разнообразныхъ видахъ, начиная съ вліянія мистики Шатобріана и французскихъ іезуитовъ и оканчивая наиболѣе радикальными
ученіями, по сравненію съ которыми екатерининское „вольтерьян­
ство“ казалось барскою забавой... За то вліяніе Руссо едва ли когда
либо прекращалось.
Возвращаясь къ Давыдову, не трудно показать, что онъ далеко
не вполнѣ подчинился идеямъ Шеллинга и во многихъ отношеніяхъ
стоялъ гораздо ближе къ Локку и Кондильяку, въ особенности въ
своей „Логикѣ“, такъ смутившей Магницкаго.
Напомню основныя положенія. Локка, насколько это необходи мо
для сравненія съ идеями, защищаемыми Давыдовымъ. Локкъ от­
вергалъ врожденные принципы (innate principles in the mind),
что иногда переводятъ выраженіемъ: врожденныя идеи,—и этотъ
') Вотъ нѣсколько примѣровъ, поясняющихъ сказанное. Въ концѣ
XVIII вѣка и въ первые годы XIX в., несмотря на то, что знаніе француз­
скаго языка было весьма распространено въ высшихъ классахъ, у насъ
переводилось почти все, что было замѣчательнаго во французской фило­
софской литературѣ, и мы иногда опережали даже первыхъ въ мірѣ
переводчиковъ—нѣмцевъ. Напр. „De l’esprit“ Гельвеція появилось подъ
заглавіемъ „Духъ Гельвеція“, пер. Д. Б., Тамбовъ, 1788. Сравн. ст. А. Рачпнскаго „Русскіе цѣнители Гельвеція въ ХѴШ в. въ „Р. В.“ 1876, V. Логика
Кондильяка появилась въ двухѣ переводахъ (Гронскаго два изданія 1792
и 1814 и Т. Оспповскаго 1804). Вольтеръ игралъ огромную роль въ русской
литературѣ конца XVIII и начала XIX в. Послѣ 1812 г. втеченіе долгаго
времени Вольтера почти не переводятъ и о немъ едва упоминаютъ въ
русскихъ философскихъ трудахъ; лишь въ 60-хъ и 70-хъ годахъ интересъ
къ Вольтеру опять значительно возрастаетъ и вновь начинаютъ перево­
дить и обсуждать его произведенія. Такой же скачокъ оказывается между
переводами произведеній Руссо, сдѣланными, съ одной стороны, еще
въ XVIII в. П. Потемкинымъ, Д. Болтинымъ и въ началѣ XIX в. И. Марты­
новымъ и др , а съ другой стороны, въ 60-хъ и послѣдующихъ годахъ.


— 117 —
переводъ основателенъ въ тонъ смыслѣ, что врожденныхъ идей
также не можетъ быть, такъ какъ, съ точки зрѣнія Локка, умъ по­
добенъ листу бѣлой бумаги (white paper), на которой записываетъ
свои показанія внѣшній и внутренній опытъ. Различіе между этими
двумя видами опыта — ощущеніемъ (sensation) и самосознаніемъ
(reflexion) является особенно характерной чертой ученія Локка,
отличающей его отъ настоящихъ сенсуалистовъ, съ которыми Локкъ
сходится лишь въ томъ отношеніи, что считаетъ ощущеніе или
внѣшній опытъ болѣе первичнымъ, чѣмъ самосознаніе или рефле­
ксію ’). Ссылаясь на факты изъ жизни дѣтей и малоразвитыхъ лю­
дей, Локкъ ставилъ самосознаніе въ зависимость отъ предваритель­
наго богатства, сложности и связности воспріятій, полученныхъ отъ
внѣшняго міра. Тѣмъ не менѣе, Локкъ считалъ рефлексію,—хотя и
зависимымъ отъ внѣшнихъ воспріятій, но особымъ источни­
комъ первичныхъ представленій (именно о насъ самихъ, какъ непосред­
ственныхъ объектахъ). Эти представленія о нашемъ сознаніи Локкъ
ставилъ даже наравнѣ съ первичными внѣшними представленіями,
соотвѣтствующими тому, что онъ называлъ первичными свойствами
тѣлъ 2).
Кондильякъ, отличавшійся, подобно большинству французскихъ
мыслителей, стремленіемъ къ однообразію, централизаціи и единству
принципа, значительно уклонился отъ эмпиризма Локка и гораздо
болѣе его поставилъ во главу ученія — ощущеніе, совершенно от­
вергая различіе между принципомъ и началомъ (principe et com­
mencement), между классификаціей душевныхъ функцій и ихъ гене­
тической связью, подготовивъ такимъ образомъ изреченіе Дестютта
де Траси о тожествѣ ощущенія и мышленія (penser c’est sentir).
Что касается И. И. Давыдова, онъ испыталъ первоначально
вліяніе философіи Бэкона, затѣмъ перешелъ къ Локку и остано­
вился на полдорогѣ между Локкомъ и Кондильякомъ. Въ этомъ
положеніи и застала его философія Шеллинга, къ которой онъ былъ
!) Извѣстно, какую значительную роль игралъ довольно широко
понимаемый терминъ рефлексія въ русской литературѣ, напр., въ эпоху
Бѣлинскаго.
2) Протпвупоставленіе первичныхъ свойствъ вторичнымъ, чрезвычайно
характерное для философіи Локка и выясняющее ея отношеніе къ позднѣй­
шему ученію Канта (который отвергъ эту противоположность) не оказало
замѣтнаго вліянія на разсужденія Давыдова, а потому здѣсь не мѣсто
останавливаться на этомъ вопросѣ.


— 118 —

отчасти подготовленъ лекціями Буле и чтеніемъ Бутервека, Кизеветтера и Канта. Достаточно прочесть изданный въ 1820 году,
за годъ до изданія „Логики“ Давыдова, его же „Опытъ руководства
къ исторіи философіи“, чтобы увидѣть, кого Давыдовъ считалъ въ
то время своими главными учителями и руководителями. Будущій
шеллингіанецъ (какъ замѣчено, очень и очень умѣренный) превоз­
носитъ здѣсь Гассенди, Дежерандо, ставитъ высоко Канта, съ ко­
тораго начинаетъ новѣйшій періодъ въ исторіи философіи,—но о
Кантѣ сообщаетъ довольно поверхностныя свѣдѣнія—, открыто пред­
почитаетъ Бэкона Декарту ’), старается найти точки соприкоснове­
нія между Локкомъ и Кантомъ и, наоборотъ, отвергаетъ допущен­
ное нѣкоторыми философами мнѣніе, будто „идеализмъ“ Канта род­
ственъ съ воззрѣніями Платона на идеи (какъ первообразы вещей).
По словамъ Давыдова, Кантъ не отвергаетъ опыта, а наоборотъ
утверждаетъ, что познавательная способность дѣйствуетъ только при
помощи фактовъ опыта. Характеризуя, вообще, новѣйшія философ­
скія направленія, Давыдовъ выражается слѣдующимъ образомъ. „Во
всѣхъ школахъ новѣйшей философіи—пишетъ Давыдовъ—видимъ не­
довѣріе къ гипотезамъ, отвращеніе къ мистическому энтузіазму,
связь философіи съ произведеніями ума и вкуса, глубокое изслѣдо­
ваніе способностей, употребленіе физіологіи для объясненія душев­
ныхъ способностей, сближеніе всѣхъ познаній посредствомъ филосо­
фіи“. Начальныя слова по адресу мистическихъ направленій, слиш­
комъ обильныхъ въ то время, когда они были написаны, особенно
любопытны, и удивительно, что эта книга прошла незамѣченною со
стороны ревнителей благочестія, которые, годъ спустя, обрушились
на „Логику“ Давыдова.
Формулируя кратко взгляды Давыдова на исторію философіи, мы
увидимъ слѣдующее. Различіе и даже противорѣчіе между мнѣніями
философскихъ школъ не служитъ, по мнѣнію Давыдова, препят­
ствіемъ къ существованію философіи, какъ науки, въ извѣстныхъ
случаяхъ достигающей положеній не менѣе точныхъ, чѣмъ матема­
тическія истины. Вообще, Давыдовъ отвергаетъ терминъ „неточныя
науки“, считая его нелѣпымъ и противорѣчивымъ: смутное и сбив­
чивое мнѣніе или неясная теорія вовсе не есть наука, которая
всегда должна обладать ясностью и точностью. Въ этомъ отношеніи,
*) По словамъ Давыдова, „за исключеніемъ Сократа, никто не про­
извелъ такого великаго переворота въ философіи, какъ Бэконъ".


— 119 —
полемика между различными школами, наир., между учениками Бэ­
кона и Декарта, принесла много пользы, разъяснивъ многіе темные
вопросы. Главнымъ средствомъ для правильнаго сужденія о какой
бы то ни было философской системѣ является разборъ тѣхъ ея по­
ложеній, которыя относятся къ назначенію человѣка. Одни подразумѣваютъ подъ названіемъ философіи ученіе, клонящееся къ аске­
тическимъ идеаламъ, „убѣгающее отъ жизни“ и замыкающееся въ
гордомъ схоластическомъ презрѣніи ко всему, кромѣ созданныхъ
ими призраковъ. Другіе—сочувствіе Давыдова къ этому направленію
сказывается вполнѣ ясно— полагаютъ, что философъ долженъ изслѣ­
довать природу и пользоваться „ея сокровищами для благъ жизни,
долженъ наблюдать человѣка, и все лучшее въ природѣ и въ чело­
вѣческой жизни долженъ обращать въ собственную пользу и въ
пользу всего человѣчества“.
Нравственная философія является, по мнѣнію Давыдова, основа­
ніемъ и вершиною философіи. Древнѣйшіе философы, подобно но­
вѣйшимъ, уже успѣли выработать извѣстные нравственные прин­
ципы, ставшіе народною мудростью. Съ развитіемъ философіи яви­
лось дѣленіе на многочисленныя секты, явились и крайности догма­
тизма и скептицизма. Классическая философія полезна, какъ пред­
метъ изученія, но руководствомъ для насъ служить не можетъ. Со­
чиненія Аристотеля представляютъ энциклопедію древнегреческой
образованности, но для насъ имѣютъ только историческое значеніе.
Высокое, но суровое ученіе Портика также не можетъ считаться
для насъ образцомъ: оно не принимаетъ во вниманіе вполнѣ закон­
ныхъ потребностей и стремленій человѣка. Быть нечувствительнымъ
къ красотамъ природы и, вообще, къ наслажденіямъ, доставляемымъ
намъ чувствами, вовсе не заслуга, и сомнительно, чтобы человѣкъ,
подавившій въ себѣ всякую „чувствительность“, могъ быть на са­
момъ дѣлѣ добрымъ.
Изъ новыхъ философовъ Давыдовъ, какъ уже было указано, осо­
бенно высоко ставитъ Бэкона. Бэконъ впервые далъ философское
ученіе, основанное на опытномъ началѣ и показалъ, въ какой сте­
пени могутъ быть достовѣрны опытныя знанія. Декартъ поступилъ
обратно. Онъ подвергъ сомнѣнію все, извѣстное намъ изъ опыта,
исключая нашего знанія о томъ, что мы во всемъ сомнѣваемся.
Локкъ увидѣлъ, что великій умъ Декарта совратился съ пути къ
истинѣ, и понялъ необходимость дополнить и развить ученіе Бэкона.
Сдѣлавъ затѣмъ замѣтку насчетъ опасностей совершеннаго скепти-


— 120 —
цизма и „чистаго эмпиризма и матеріализма“, Давыдовъ обращается
къ новѣйшей французской школѣ, къ Кондильяку и „идеологамъ“.
„Французская школа, говоритъ онъ, превосходитъ прочія ясностью
и простотою формы, благородною разборчивостью, ненавистью къ
восторженной мечтательности“. Она стремится во что бы то ни стало
сдѣлать философію „народною наукою“ и для этого готова пожерт вовать многимъ. Высокое мнѣніе Давыдова объ этой школѣ особенно
сказывается по отношенію къ Кондильяку, котораго Давыдовъ со­
поставляетъ съ Кантомъ. Кондильякъ, по мнѣнію Давыдова, „имѣлъ
бы даже первенство надъ Аристотелемъ Германіи, если бы болѣе
' любилъ древнихъ, не презиралъ бы совершенно ученія среднихъ
вѣковъ и короче ознакомился съ современными философами, особливо
съ учеными германцами“.
Взгляды Локка и Кондильяка положительно господствуютъ въ
значительной части „Логики“, изданной Давыдовымъ въ качествѣ
руководства для воспитанниковъ университетскаго пансіона ’).
По плану и выполненію, „Логика“—наиболѣе обдуманное и самое
оригинальное изъ философскихъ произведеній Давыдова. Вообще
Давыдовъ, по оригинальности мыслей, не можетъ идти ни въ какое
сравненіе, напр., съ Галичемъ. Послѣдній, въ полномъ смыслѣ слова,
самостоятельный мыслитель, тогда какъ Давыдовъ просто болѣе или
менѣе умѣло пользуется идеями своихъ учителей, причемъ иногда
сопоставляетъ даже совершенно не вяжущіяся между собою ученія.
■ Какъ уже было замѣчено, предисловіе къ „Логикѣ“ написано въ
чисто шеллинговскомъ духѣ, но не имѣетъ почти никакого отноше­
нія ко всему послѣдующему и производитъ такое впечатлѣніе, какъ
будто оно написано, когда вся книга была уже закончена, и искус­
ственно придѣлано къ этой книгѣ. Самъ авторъ замѣчаетъ, что въ
началѣ труда онъ „предлагаетъ по руководству Шеллинга, съ кото­
рымъ первый въ отечествѣ нашемъ познакомилъ насъ почтенный
профессоръ Галичъ, обозрѣть то, что необходимо для духовнаго со­
вершенства“. Затѣмъ мы видимъ здѣсь обычныя разсужденія, въ
духѣ Шеллинга, о единствѣ, о гармоніи, о раздѣленіи науки позна­
нія на науку о Богѣ, о человѣкѣ и о природѣ, причемъ все это
является развитіемъ одного и того же божественнаго начала. Не
’) Начальныя основанія логики. Для благородныхъ воспитанниковъ
Университетскаго пансіона. М. 1821. Съ эпиграфомъ: Philosophia vitae humanis perfectio пес non mortis nieditatio (Философія—усовершенствованіе че­
ловѣческой жизни и размышленіе о смерти).


— 121 —
обходится и безъ лирическихъ отступленій совершенно во вкусѣ
поклонниковъ Шеллинга, странно звучащихъ посреди яснаго, отчет­
ливаго и чуждаго всякаго энтузіазма изложенія, свойственнаго Да­
выдову. Мы читаемъ, напр., что „единое начало одинаково отра­
жается и въ громадахъ безчисленныхъ міровъ, надъ нами вращаю*
щихся, и въ однодневномъ насѣкомомъ, какъ одинъ и тотъ же лучъ
отражается въ радугѣ и въ росѣ кратковременной... Отъ сего на­
чала во всемъ порядокъ, во всемъ красота... Правильная мысль,
добродѣтель и произведеніе искусства есть одно и то же, часть
всеобщей гармоніи“. И вдругъ, тотчасъ вслѣдъ за этой поэтическою
фразою, авторъ начинаетъ разсуждать, о единствѣ совсѣмъ уже въ
другомъ духѣ, и поэтическій паѳосъ внезапно переходитъ въ сухо­
ватое резонерство, утверждающее, напр., что нѣтъ существеннаго
различія между чувствомъ и разсудкомъ, и что испытываніе тѣхъ
или иныхъ чувствъ качественно не отличается отъ утвержденія или
отрицанія какого-либо разсудочнаго положенія. „Самое удовольствіе
и неудовольствіе, говоритъ Давыдовъ, есть согласіе или несогласіе
насъ самихъ съ тѣмъ или другимъ предметомъ“. Здѣсь есть, правда,
отголосокъ мнѣнія Шеллинга, но въ измѣненномъ видѣ. Затѣмъ
опять слѣдуетъ разсужденіе, въ духѣ Шеллинга, о происхожденіи
идей о конечномъ, безконечномъ и вѣчномъ; повторять эти разсуж­
денія мы не станемъ,, такъ какъ они гораздо ярче и полнѣе отра­
зились въ сочиненіяхъ Велланскаго и Галича. Достаточно отмѣтить,
что классификація философскихъ познаній проведена, по Шеллингу,
съ тройственными дѣленіями, соотвѣтственно степенямъ конечнаго,
безконечнаго и вѣчнаго, причемъ, напр., логика оказывается- одною
изъ вѣтвей теоретической философіи, именно тою, которая соотвѣт­
ствуетъ „пространству, времени и взаимному соединенію явленій и
предметовъ“, т. е. степени „безконечнаго“, тогда какъ теорію ко­
нечнаго (опущеній, чувствованій, представленій) даетъ психологія, а
теорію вѣчнаго (понятій, идеаловъ и умственныхъ созерцаній)—ме­
тафизика. Классификація тѣмъ болѣо изумительная, что, какъ мы
увидимъ впослѣдствіи, Давыдовъ лично былъ склоненъ отождествлять
всю совокупность философскаго познанія съ одною изъ названныхъ
трехъ вѣтвей теоретической философіи —именно съ психологіей. Не­
чего и говорить, что эта классификація взята на прокатъ у Шел­
линга, именно изъ такъ называемаго второго періода дѣятельности
Шеллинга (философія идентизма или тожественности), но вся свое­
образность ученія Шеллинга, вся сила и слабость его поэтическихъ


— 122 —
и фантастическихъ классификацій и аналогій, всѣ его полярности и
прочія натурфилософскія красоты и безсмыслицы исчезаютъ или
стушевываются у Давыдова до неузнаваемости. Приведенное уже
мнѣніе Погодина о началѣ Логики Давыдова („дичь, которой самъ
Давыдовъ не понимаетъ“), хотя и рѣзко, но отчасти справедливо,
такъ какъ совершенно не видно, чтобы начало согласовалось съ кон­
цомъ. Да и въ самомъ заимствованіи у Шеллинга есть крупныя недбразумѣнія, такъ какъ германскій философъ, хотя и считаетъ даже
познаніе и хотѣніе за простыя градаціи одной и той способности
(хотѣніе есть завершеніе интуиціи), но въ тоже время признаетъ
совершенно различные источники познанія для разныхъ объектовъ,—
такъ, напр., конечное познается путемъ интуиціи, безконечное—пу­
темъ мышленія, а вѣчное—посредствомъ разума. Отсюда и вытекаетъ
у Шеллинга недостаточность „вульгарной логики“ для разумнаго по­
знанія, умудряющаго, вопреки логикѣ, совмѣщать противоположности,
что и открыло ворота для діалектики Гегеля. Ничего подобнаго
нѣтъ въ чрезвычайно ясной и простой по своимъ началамъ логикѣ
Давыдова, который уже въ своемъ историческомъ сочиненіи замѣ­
тилъ, что единственнымъ недостаткомъ опытной философіи (Бэкона
и его послѣдователей) является ея скромность, удобопонимаемость и
ясность.
Оставивъ въ сторонѣ шеллингіанскую приставку, обратимся къ
плану и содержанію руководства, составленнаго Давыдовымъ.
Планъ довольно любопытенъ уже по его существенному отличію
отъ огромнаго большинства тогдашнихъ „логикъ“, въ особенности
учебныхъ, какъ нѣмецкихъ, такъ и русскихъ, съ ихъ схоластиче­
скими опредѣленіями, подраздѣленіями и силлогистическими фигу­
рами—„барбарамп“ и прочею дребеденью, которой Давыдовъ посвя­
щаетъ лишь нѣсколько далеко не сочувственныхъ строкъ *).
Въ своемъ историческомъ опытѣ Давыдовъ уже замѣтилъ о фи­
лософіи, что ее нельзя начинать съ опредѣленія отвлеченныхъ по­
нятій, вродѣ пространства, времени и т. п., и что философія должна
быть проста, какъ проста всякая опредѣленная мысль. Точно также
9 Авторъ настоящихъ строкъ пережившій на себѣ эпоху гимназиче­
ской реформы, изгнавшей, въ семидесятыхъ годахъ, изъ гимназическаго
курса даже слѣды естествознанія, живо помнить, какіе въ то время гос­
подствовали учебники логики (хотя и переведенные съ нѣмецкаго). По
сравненію съ ними, „Логика“ Давыдова ушла на цѣлое столѣтіе впередъ.


— 123 —
и въ началѣ „Логики“ онъ говоритъ, что многимъ, быть можетъ, по­
кажется страннымъ, что онъ не начинаетъ съ опредѣленій, „но
опредѣленія тогда только полезны, когда мы сами выводимъ ихъ“.
Въ руководители онъ избралъ, по его собственнымъ словамъ
Лорка и Дежерардо, стараясь соединить опытныя начала этихъ мы­
слителей „съ благороднымъ идеализмомъ Бу䧓, своего бывшаго про­
фессора, а также съ воззрѣніями Кизеветтера. Значительное влія­
ніе на его воззрѣнія оказалъ, однако, также Кондильякъ; сверхъ
того, нѣкоторыя самостоятельныя мнѣнія Давыдова, очевидно, выра­
ботались въ немъ подъ вліяніемъ основательнаго изученія математи­
ческихъ наукъ—сюда, въ особенности, относится его взглядъ на ло­
гическія преобразованія одной и той же мысли, сходныя съ анали­
тическими преобразованіями одной и той же формулы,—ученіе, ко­
торое онъ противупоставляетъ силлогистическимъ фигурамъ древнихъ.
Въ самомъ началѣ своей „Логики“ Давыдовъ рѣзко выступаетъ
противъ теоріи врожденныхъ идей, причемъ въ своей аргументаціи
въ пользу опытнаго происхожденія идей въ значительной степени
слѣдуетъ Локку и Кондильяку. „Къ чему, спрашиваетъ онъ, пред­
полагать въ душѣ предвѣчныя начертанія, каковы начертанія кра­
сокъ, когда получила она орудіе для сего—зрѣніе?“ Такимъ обра­
зомъ, Давыдовъ идетъ весьма далеко, даже черезчуръ далеко въ своей
борьбѣ съ нативизмомъ (ученіе о врожденности), отвергая всякое
врожденное предрасположеніе къ тѣмъ или инымъ чувственнымъ
воспріятіямъ. Тѣмъ болѣе не можетъ быть, по его мнѣнію, врожден­
ныхъ общихъ понятій. Познанія зависятъ отъ окружающей насъ при­
роды, отъ вліянія воспитанія, отъ собственныхъ опытовъ. Всеобщихъ
и необходимо присущихъ человѣческому уму истинъ — нѣтъ. Если
даже на время допустимъ ихъ существованіе, то и тогда такія
истины нельзя считать врожденными, потому что для усвоенія ихъ
есть особые способы, иногда далеко не легкіе. Аксіомы, слишкомъ
легкія и самоочевидныя для иныхъ ученыхъ, совершенно неизвѣстны
большей части человѣчества. Математическія аксіомы неизвѣстны и
непонятны дѣтямъ и дикарямъ. Утверждать, что эти понятія начер­
таны въ душѣ, но только не замѣчаются ею, это прямое противорѣ­
чіе. (Область безсознательныхъ представленій, противопоставленныхъ
Лейбницемъ ученію Локка, поэтому, совершенно чужда Давыдову).
Давыдовъ дѣлаетъ нативистамъ лишь одну уступку. Онъ допускаетъ,
что душа обладаетъ общею врожденною способностью познавать или,
точнѣе, развиваться подъ вліяніемъ опыта. Даже врожденныхъ нрав-


— 124 —
ственныхъ аксіомъ нѣтъ; признавать въ нравственной области врож.
денность значитъ отвергать совершенствованіе души. Предупреждая
возраженія со стороны богослововъ, Давыдовъ пишетъ. „Скажутъ,
это значитъ отвергать высшую благость. Странное сужденіе!“ Мнѣ­
ніе, будто разумъ, развиваясь, постепенно лишь „развертываетъ“
или обнаруживаетъ врожденныя знанія, проистекаетъ, по словамъ
Давыдова, отъ ложнаго пониманія соотношенія между общими и
частными истинами. Невѣрно, будто частныя истины выводятся всегда
изъ общихъ; наоборотъ, большая часть общихъ истинъ выводится
изъ частныхъ, и есть не мало взрослыхъ людей, которые всю жизнь
проживаютъ съ однѣми только частными идеями и неспособны под­
няться до обобщеній. Человѣкъ склоненъ забывать прошлый опытъ
и, умѣя легко писать, готовъ думать, что онъ никогда не учился
писать. Для человѣка, привыкшаго мыслить только чужимъ умомъ,
всякое разсужденіе кажется готовымъ, и онъ согласенъ признать вся­
кую истину для себя врожденною. Что касается нравственныхъ аксі­
омъ, для опроверженія ихъ врожденности Давыдовъ ссылается на
примѣры самыхъ дикихъ обычаевъ, вродѣ обычая подвергать дѣтей
голоду, погребать ихъ за живо съ умершими матерями, обычая въ
Перу, о готоромъ говоритъ де-ла-Вега, откармливать дѣтей и без­
плодныхъ женщинъ на убой, наконецъ, о почтеніи турокъ передъ
классомъ людей, „которыхъ образъ жизни нельзя описать безъ стыда
п отвращенія“. Да и въ окружающемъ обществѣ онъ находитъ мно­
гое, противорѣчащее „нравственнымъ аксіомамъ“, достиженіе поче­
стей лестью и низостью, пролитіе крови за мнимую честь, за мни­
мую обиду. „Неужели все это, спрашиваетъ Давыдовъ, происходитъ
по предначертаннымъ правиламъ?“
Послѣ этого любопытно ознакомиться съ собственными взглядами
Давыдова на происхожденіе чувствъ, идей, сужденій и умоза­
ключеній.
Въ вопросѣ о происхожденіи идей, Давыдовъ стоитъ на почвѣ
осторожнаго сенсуализма. Чувственность, т. е., способность къ ощу­
щенію доставляетъ намъ, во-первыхъ, идеи о качествѣ внѣшнихъ
предметовъ (бѣлый, твердый), во-вторыхъ, о дѣятельности нашей души
(страсти,, желанія); поэтому слѣдуетъ отдѣлять внѣшнія чувства отъ
внутреннихъ. Иные, говоритъ Давыдовъ, на этомъ основаніи выдѣ­
ляютъ высшую способность разума, дѣйствія котораго состоятъ въ
способности мыслить, познавать. Способность эта обнаруживаетъ,
однако, свои дѣйствія надъ идеями не иначе, какъ чрезъ посредство


— 126 —
чувственности, и нѣтъ ни одной идеи, которая происходила бы по­
мимо указанныхъ источниковъ, т. е., независимо отъ внѣшняго или
внутренняго чувства. Видимые предметы даютъ уму понятія о чув­
ственныхъ качествахъ, посредствомъ ощущеній, производимыхъ въ
насъ этими качествами или свойствами; кромѣ того, разумъ замѣ­
чаетъ и свою собственную дѣятельность, свои свойства. Итакъ, вся­
кое произведеніе ума проходитъ чрезъ чувство: этой участи не избѣ­
гаютъ даже наиболѣе отвлеченныя идеи. Эта опытная система была,
по мнѣнію Давыдова, „обезображена“ матеріалистами, которые смѣ­
шали двѣ различныя вещи: происхожденіе понятій, доставляемыхъ
мыслящему существу чувствами, съ сужденіями (вѣроятно, Давыдовъ
подразумѣваетъ сужденія о причинной связи), которыя составляетъ
душа, сравнивая идеи. Что касается вопроса, чему приписать
дѣйствіе самыхъ ощущеній, Давыдовъ считаетъ его транс­
цендентнымъ и превышающимъ человѣческое пониманіе. Онъ согла­
сенъ съ Локкомъ, что впечатлѣнія не принадлежатъ ни предметамъ,
ни органамъ чувствъ, а существуютъ въ чувствующей и мыслящей
душѣ; но какимъ образомъ матеріальный предметъ дѣйствуетъ на
духовное существо, и въ чемъ состоитъ связь души съ тѣломъ, по­
нять это, по словамъ Давыдова, свыше силъ человѣческихъ. Тѣмъ
не менѣе, мы должны быть, по его мнѣнію, свободными отъ скеп­
тицизма. Дѣйствительность нашей душевной дѣятельности и дѣй- *
ствительность внѣшняго міра одинаково несомнѣнны; въ первой мы
убѣждаемся просто по тому, что пользуемся своими душевными спо­
собностями, а дѣйствительность внѣшнихъ предметовъ несомнѣнна
по дѣйствіямъ, оказываемымъ ими на насъ. Постоянство законовъ въ
явленіяхъ внѣшняго міра, ио мнѣнію Давыдова, тѣснѣйшимъ обра­
зомъ связано съ постоянствомъ и опредѣленностью законовъ, по ко­
торымъ разумъ составляетъ, разлагаетъ и соединяетъ понятія. Отсюда
Давыдовъ естественнымъ образомъ переходитъ къ вопросу объ отно­
шеніяхъ между вещественными“ и „умственными“ истинами. Су­
ществуютъ положенія, не представляющія логической несообразно­
сти, но тѣмъ не менѣе, неоправдываемыя или недоказанныя факти­
чески, т. е. опытомъ. Такъ, напр., предположеніе, что на Марсѣ
есть жители, не включаетъ въ себѣ логической несообразности, но
всетаки это не болѣе, какъ предположеніе. Наоборотъ, то, что спра­
ведливо фактически и на опытѣ, непремѣнно влечетъ за собою и ло­
гическую справедливость, хотя и не всегда легко усматриваемую.
Давыдовъ не рѣшается согласиться съ Юмомъ, что „всѣ сужде-


— 126 —
нія (подобно всѣмъ понятіямъ) также основаны на опытѣ“. Онъ по­
лагаетъ, . наоборотъ, что сужденія можно подраздѣлить на двѣ легко
отличимыя категоріи. Отвлеченныя сужденія отличаются отъ
опытныхъ прежде всего своею безусловностью. Они или совсѣмъ
справедливы, или совсѣмъ ложны; затѣмъ, они не могутъ быть част­
ными. Опытныя сужденія, наоборотъ, зависятъ отъ сложныхъ усло­
вій наблюденія или опыта и всегда имѣютъ характеръ частныхъ
сужденій, исключая тѣхъ, которыя основаны на сходствѣ. Приводи­
мые Давыдовымъ примѣры внѣопытныхъ отвлеченныхъ сужденій мало
разъясняютъ его мысль. Такъ, по его мнѣнію, сужденіе „мудрость
есть добродѣтель“ не есть опытное, потому что понятіе добродѣтели
служитъ само по себѣ утвержденіемъ понятія мудрости. Едва-ли та­
кой пересказъ сужденія другими словами можетъ служить доказа­
тельствомъ его независимости отъ опыта, и можно было бы возра­
зить, что есть тысячи частныхъ примѣровъ, изъ которыхъ путемъ
обобщенія и отвлеченія возникло приведенное положеніе. Но это
мнѣніе Давыдова тѣсно связано съ его общей теоріей аналитиче­
скихъ сужденій и выводовъ. Разсмотримъ, напр., черезчуръ класси­
ческій примѣръ сужденій 2X2 = 4. По мнѣнію Давыдова, логиче­
ская достовѣрность этого и подобныхъ сужденій основана на то­
жественномъ преобразованіи составныхъ частей сужденія. Чтобы убѣ­
диться въ истинѣ 2X2=4, достаточно преобразовать это сужденіе
въ другую форму 2Х2 = 2-}-2, т. е., дважды два все равно, что два
и два, и истина станетъ „очевидною“. Еще „очевиднѣе“, конечно,
будетъ сравненіе обѣихъ частей равенства при разложеніи на от­
дѣльныя единицы, на чемъ основано элементарное опредѣленіе умно­
женія (составить произведеніе изъ множимаго такъ, какъ множи­
тель составленъ изъ единицы), но слѣдовало бы прибавить, что для
сколько нибудь большихъ чиселъ очевидность достигается лишь по­
мощью знаковъ, и чѣмъ совершеннѣе знаки, тѣмъ легче дости­
женіе очевидныхъ численныхъ результатовъ. Отсюда превосходство
индусской (называемой арабскою) системы обозначенія чиселъ, напр.,
надъ римскою, греческою и еврейскою. Это замѣчаніе, впрочемъ,
нельзя назвать полемическимъ, такъ какъ Давыдовъ много разъ под­
черкиваетъ (вслѣдъ за Локкомъ и Кондильякомъ) огромное значеніе,
которое играютъ всякаго рода знаки, въ томъ числѣ, разумѣется, и
научные символы, въ дѣлѣ развитія и усовершенствованія понятій,
сужденій и умозаключеній. Многіе думаютъ, говоритъ онъ, что языкъ
есть только механическое скопленіе словъ, и собственное пользова-


— 127 —
ніе даромъ слова, наблюдаемое какъ разъ у этихъ людей, отчасти
подтверждаетъ ихъ мнѣніе; на самомъ же дѣлѣ, языкъ есть одно изъ
могущественныхъ орудій мысли, и многія заблужденія зависятъ
именно отъ неточности и неправильности выраженій. Въ обществѣ
сплошь и рядомъ бываетъ, что спорящіе не понимаютъ другъ друга,
потому что подразумѣваютъ подъ одними и тѣми же словами раз­
личныя вещи. Гарпагонъ у Мольера обвиняетъ Валерія въ ужасномъ
преступленіи: послѣдній готовъ сознаться, но одинъ подразумѣваетъ
деньги, другой—предметъ своей страсти.
Гораздо болѣе недоумѣній можетъ возбудить самая теорія „тоже­
ственныхъ преобразованій“, выставленная Давыдовымъ по аналогіи
съ математическими преобразованіями. Справедливо отвергая услов­
ныя фигуры силлогизмовъ, придуманныя древними и не имѣющія
ровно никакого значенія въ дѣлѣ открытія истины, Давыдовъ пола­
гаетъ, что сущность всякаго вывода состоитъ въ послѣдователь­
номъ преобразованіи одной и той же мысли, но различно выра­
женной. Примѣромъ для него служитъ доказательство положенія о
площади треугольника; но Давыдовъ страннымъ образомъ упускаетъ
изъ виду опытные элементы этого и всѣхъ подобныхъ выводовъ. Да­
же выводъ 2X2=4 или 2\2=2-]-2 есть не болѣе, какъ обобщен­
ный опытъ, и безспорно прошло много времени прежде, чѣмъ эта
истина, первоначально доказываемая опытомъ, помощью счета по
пальцамъ или путемъ зарубокъ на кускѣ дерева, превратилась въ
родъ аксіомы, выставляемой даже какъ типическій примѣръ несо­
мнѣнной и яко бы независимой отъ опыта истины 1). Поэтому клас­
сификація сужденій на отвлеченныя и опытныя, въ томъ видѣ, какъ
ее выставилъ Давыдовъ, не выдерживаетъ критики и противорѣчитъ
его же собственнымъ разсужденіямъ о проихожденіи понятій.
Давыдовъ высказываетъ вскользь мысль, къ сожалѣнію недостаточно
имъ развитую, что самые знаки, выражающіе мысли, начиная съ жестовъ
и словъ и оканчивая математическими формулами и логическими пра­
вилами, представляютъ ни что иное, какъ сокращенное обозначеніе
*) Здѣсь не мѣсто останавливаться на этомъ, но съ тѣхъ поръ какъ
Лпбри, А. Гумбольдтъ и др. выяснили происхожденіе системъ счисленія,
никто не сомнѣвается въ томъ, что напр. римскія цифры произошли отъ
счета по пальцамъ. Существуютъ народы, считавшіе по пальцамъ рукъ
п ногъ и установившіе двадцатиричную систему счисленія, слѣды кото­
рой до сихъ поръ сохранились во французскомъ quatre tingt=4X20, вмѣ­
сто 80.


— 128 —
результатовъ опыта. Будь это замѣчаніе развито подробнѣе, Давы­
довъ долженъ бы былъ убѣдиться въ неправильности своихъ взгля­
довъ на преобразованія сужденій. Онъ увидѣлъ бы, что въ основѣ
этихъ преобразованій лежитъ не одинъ принципъ логическаго тоже­
ства, но настоящій синтезъ разнородныхъ опытныхъ данныхъ. Такъ,
въ примѣрѣ съ площадью треугольника, логическому выводу пред­
шествуетъ чисто опытное основаніе, безъ котораго немыслимо самое
дѣленіе и наложеніе фигуръ. Необходимо, если не фактически, то
хотя мысленно раздѣлить прямоугольникъ на два треугольника и
наложить одинъ на другой; необходимо измѣрить площадь прямоу­
гольника сравненіемъ съ квадратною мѣрою. Фактическія измѣренія,
конечно, замѣняются геометрическими схемами—чертежами или да­
же мысленнымъ воспроизведеніемъ этихъ чертежей; но возможность
построенія такихъ схемъ существенно обусловлена тѣмъ, что онѣ из­
влечены изъ опыта, т. е., изъ дѣйствительныхъ дѣленій, наложеній
и измѣреній ').
Любопытно, что самъ Давыдовъ въ главѣ о сужденіяхъ даетъ
категорическое опроверженіе идеализма (Логика, стр. 86), упрекая
идеалистовъ въ самопротиворѣчіи, такъ какъ они по его словамъ вы­
нуждены допустить происхожденіе хотя нѣкоторыхъ понятій изъ
чувственныхъ представленій, а въ то же время утверждаютъ, что
всѣ вообще понятія являются продуктомъ дѣятельности ума, незави­
симо отъ чувствъ. Но подобнаго рода непослѣдовательность видна
у него самого въ вопросѣ о сужденіяхъ. Непонятно, какимъ образомъ
вышедшіе изъ опытнаго начала элементы сужденій могутъ быть
связаны между собою дѣятельностью разума такъ, чтобы дать отно­
шеніе, стоящее совершенно внѣ опыта 2). Неудивительно, поэтому,
’) Это справедливо mutatis mutandis не только для геометріи, но и для
символовъ и схемъ чистаго анализа.
г) Кантъ сознавалъ эту трудность, а потому, нисколько не затрудня­
ясь вопросомъ о синтетическихъ апостеріорныхъ (опытныхъ) сужденіяхъ,
указалъ на значеніе вопроса о синтетическихъ сужденіяхъ апріори, ко­
торыя, по его мнѣнію, возможны лишь при допущеніи апріорныхъ формъ
созерцанія (пространство и время) п апріорныхъ категорій. Бѣда въ томъ,
что во всѣхъ этихъ случаяхъ апріорность имѣетъ значеніе лишь для
сложившагося ума и при ближайшемъ разсмотрѣніи сама разлагается
на опытные элементы, частью пріобрѣтенные индивидуально (опытъ ре­
бенка), частью унаслѣдованные,—конечно, не въ формѣ сужденій, но въ
формѣ первичныхъ душевныхъ способностей—, отъ ближайшихъ и отда­
ленныхъ предковъ.


— 129 —
что Давыдовъ пришелъ къ провозглашенію всеобщности тѣхъ тавто­
логическихъ преобразованій мысли, которыя могутъ, въ лучшемъ
случаѣ, пояснить уже найденное, но, по замѣчанію Локка, въ боль­
шей части случаевъ приводятъ лишь къ пустой болтовнѣ. Весьма
возможно, что, кромѣ неправильнаго истолкованія математическаго
метода, это неудачное уклоненіе отъ Локка было вызвано въ ученіи
Давыдова вліяніемъ пресловутой „системы тожества“, философіей
Шеллинга во „второмъ ея изданіи“. Но, за исключеніемъ этого (ес­
ли отбросить предисловіе), читая Логику Давыдова, никогда нельзя
было бы предположить, что мы имѣемъ дѣло съ шеллингіанцемъ, а
не ревностнымъ послѣдователемъ эмпирической философіи. Въ кон­
цѣ своего изслѣдованія (см. особенно стр. 131—141) Давыдовъ раз­
суждаетъ совершенно въ духѣ Бэкона и Локка. Говоря о средствахъ
къ расширенію и совершенствованію знаній, онъ сравниваетъ нор­
мальныхъ людей со слѣпыми и глухонѣмыми, говоритъ о необходи­
мости совершенствованія чувствъ и требуетъ, чтобы медики и физі­
ологи создали особую науку о воспитаніи чувствъ. Въ то же время
онъ указываетъ, что философскій эмпиризмъ не состоитъ въ гру­
бомъ накопленіи фактовъ, и что даже однихъ систематическихъ наб­
люденій не всегда достаточно, но часто необходимо искусственное со­
четаніе явленій путемъ опыта въ узкомъ смыслѣ слова, т. е., экспе­
римента. Подобно Менделѣеву, утверждающему, что научному опы­
ту всегда должно предшествовать размышленіе, Давыдовъ говорилъ:
„Прежде мы мысленно составляемъ образецъ, которому и слѣдуемъ \
на самомъ дѣлѣ“, такъ что экспериментъ является провѣркой по­
ставленнаго вопроса или гипотезы (исключая развѣ такъ наз. слу­
чайныхъ открытіи, которыя, однако, почти всегда дѣлаются ис­
кусными экспериментаторами). Творчество геніальнаго ученаго ха­
рактеризуется, по Давыдову, тѣмъ, что онъ умѣетъ вопрошать при­
роду, испытывая родъ „симпатіи идей“, которыя представляются
его уму, какъ бы необходимыя.
То же эмпирическое, но враждебное грубому накопленію фак­
товъ, направленіе проявляется у Давыдова въ разсужденіи о есте­
ственныхъ и искусственныхъ классификаціяхъ, вопросъ въ высшей
степени важный для того времени 1). Бррьба между трансформиз’) Повидимому, онъ не утратилъ интереса и до сихъ поръ, если та­
кой дарвинистъ, какъ проф. Тимирязевъ, недавно счелъ необходимымъ
посвятить цѣлую статью въ „Русской Мысли“ рѣшенію вопроса о томъ,
«Судьбы русской философіи».

9


— 130 —
молъ и ученіемъ о постоянствѣ видовъ, тѣсно связанная со споромъ
о классификаціи живыхъ существъ, въ то время уже подготовля­
лась натурфилософскими умозрѣніями.
Что касается Давыдова, онъ рѣшаетъ вопросъ о классификаціи
такимъ образомъ: во всякой классификаціи, по его мнѣнію, есть
извѣстная доля искусственности и естественности,—другими слова­
ми, природа и искусственность—вовсе не взаимно исключающія другъ
друга понятія. Всякая классификація искусственна, потому что въ
природѣ есть только особи, индивидуумы; виды, роды, классы—
все это произведенія ума. Но въ то же время всякая классификація
. естественна, потому что, соединяя предметы въ группы, умъ дѣй­
ствуетъ по впечатлѣніямъ сходства и несходства, зависящимъ отъ
природы ума и отъ свойствъ предметовъ. Можно, поэтому, говорить
лишь объ относительной естественности. Чѣмъ многочисленнѣе, по­
стояннѣе и сложнѣе признаки, служащіе основаніемъ для классифи­
каціи, тѣмъ она естественнѣе. Обыкновенно бываетъ такъ, что ис­
куственная“ система приводитъ къ „естественной“, т. е., менѣе со­
вершенная къ болѣе совершенной. Линней распредѣлилъ минералы
по кристаллическимъ формамъ: ему пришлось помѣстить алмазъ ря­
домъ съ квасцами. Роме де-Лилль и Гайю (Напу), избравъ большее
число характерныхъ признаковъ, улучшили минералогическую систе­
му. Однако, и такъ называемая „искусственная“ классификація мо­
жетъ удовлетворять извѣстнымъ цѣлямъ, подъ условіемъ симметріи,
простоты (и другихъ условныхъ удобствъ). Такъ, ботаническая сис­
тема Линнея симметрична и удобна тѣмъ, что . (для явнобрачныхъ
растеній) требуетъ изученія лишь одной части растенія—цвѣтка.
Но за то въ ней 24 класса, а у Жюсье только 2 и у послѣдняго
избраны признаки болѣе постоянные и болѣе замѣчательные. Это
система болѣе „философская“, по выраженію Давыдова.
Совершенно въ духѣ Кондильяка, Дежерандо и, вообще, фран­
цузской школы, Давыдовъ утверждаетъ, что опредѣленность, просто­
та н точность системы является наилучшимъ мѣриломъ совершенства
науки. Одна изъ цѣлей логики создать опредѣленность научнаго
считать-ли „видъ“ отвлеченнымъ понятіемъ или реально существующимъ
естественно-историческимъ фактомъ, хотя казалось бы, что послѣ Дар­
вина вопросъ этотъ можно было бы сдать въ архивъ. Любопытно, поэ­
тому, узнать, какъ рѣшилъ вопросъ Давыдовъ, который могъ быть зна­
комъ лишь съ зачаточнымъ эволюціонизмомъ, сказывающимся въ натур­
философскихъ фантазіяхъ Шеллинга и Окена.


— 131 —

языка и системы. Логика служитъ, поэтому, не наукою строить умо­
заключенія, но введеніемъ къ прочимъ наукамъ, и правильное при­
мѣненіе ея дало уже значительные результаты въ области матема­
тики и естествознанія. Давыдовъ ссылается на „метафизическія“ ос­
нованія теоріи безконечно малыхъ, теоріи вѣроятностей и ученія о
тяготѣніи и заканчиваетъ совсѣмъ не „метафизическимъ“ утвержде­
ніемъ, что правила логики вѣдь не что иное, какъ „ „кратчайшія
выраженія, выведенныя изъ опытности“.
Такова мнимо-шеллингіанская «Логика» Давыдова, нарушившая
покой Магницкаго, обладавшаго, по несчастью, хорошимъ цензор­
скимъ чутьемъ и съумѣвшаго распознать подъ покровомъ „идеализ­
ма“ то, что считалось, на его языкѣ, «матеріализмомъ».
Въ значительной мѣрѣ ближе къ германской послѣкантовской
школѣ примыкаетъ вступительная лекція, прочитанная Давыдовымъ
пять лѣтъ спустя со времени изданія «Логики», именно 12 мая
1826 года, и напечатанная въ видѣ особой брошюры '). Но по раз­
нымъ причинамъ нельзя придавать этой рѣчи значенія, одинаковаго
съ „Логикой“. Прежде всего это публичная рѣчь, требовавшая нѣ­
которыхъ реторическихъ прикрасъ, которыя отлично подходятъ къ
натурфилософіи, но вовсе не въ духѣ самого Давыдова. Затѣмъ, эта
лекція—нѣкоторымъ образомъ апологія; цѣль ея защитить философію отъ обвиненій въ атеизмѣ, матеріализмѣ и подрываніи основъ.
Наконецъ, не слѣдуетъ забывать, что лекція была прочитана, когда
еще были вполнѣ свѣжи декабрьскія событія, оставившія глубокія
раны во всей Россіи, во всѣхъ слояхъ ^образованнаго общества.
Вступительныя слова Давыдова представляютъ родъ обращенія къ
новому правительству и, хотя скромнаго и робкаго, но всетаки за­
мѣтнаго протеста противъ клики Магницкаго и Фотія. «Долгомъ
считаю предварить, сказалъ Давыдовъ, что мы приступаемъ къ та­
кой наукѣ, которая за 2,500 лѣтъ почиталась строительницей
городовъ, изобрѣтательницей всѣхъ значій, спутницей къ исти*) „Возможность философіи, какъ науки,“ М. 1826. Позднѣйшія фило­
софскія работы Давыдова появились въ видѣ журнальныхъ статей. См.
наир. Московскій Вѣстникъ Погодина, Библ, для Чтенія 1834, т. VI, Отеч.
Зап. 1839, т. IV, Москвитянинъ, 184], т. II и Морск. Сборн. 1856, кн. 5. Съ
1833 по 1836 г. Давыдовъ вмѣстѣ съ Перевощпковымъ редактировалъ
Учен. Зап. Моск. Унив. Въ 1837 году писалъ въ Моск. Вѣд. Письма о
воспитаніи. Въ 1852 г. напечаталъ Опытъ общесравнительной грамматики
русскаго языка.

.


— 132 —
нѣ и добродѣтели и, несмотря на то, наравнѣ съ святымъ уче­
ніемъ религіи, имѣла своихъ гонителей и мучениковъ». Обра­
щаясь къ современнымъ гонителямъ, Давыдовъ говоритъ, что
философія ни мало не повинна въ томъ, что послѣдователями ея счи­
таютъ Робеспьера и Марата; иначе пришлось бы обвинять религію
за фанатизмъ Равальяка или за изувѣрства фетишей.
Сказавъ затѣмъ нѣсколько комплиментовъ по адресу новаго „просвѣщеннаго правительства“, Давыдовъ обращается къ рѣшенію во­
проса: возможна ли философія, какъ наука? и отвѣчаетъ на него
вполнѣ утвердительно, правда, путемъ довольно оригинальнаго ото­
жествленія философіи съ несомнѣнной наукой—психологіей. Изъ
одного этого видно, что, при всѣхъ уступкахъ новой германской
школѣ (т. е. Шеллингу), Давыдовъ и теперь былъ .далекъ отъ
того, чтобы стать правовѣрнымъ ученикомъ Шеллинга. Самая тема
этой лекціи была, конечно, навѣяна чтеніемъ произведеній „мюнхен­
скаго мудреца“ ’), и, между прочимъ, Давыдовъ старается, показать,
что идентизмъ (система тожества) Шеллинга составляетъ нѣчто
среднее „между идеалистическимъ догматизмомъ и реалистическимъ
критицизмомъ“. Признанное Шеллингомъ тожество „знанія (мышле­
нія) и бытія“ разрѣшаетъ, по словамъ Давыдова, тѣ недоумѣнія,
которыя, со времени возникновенія философіи, были предметомъ
спора между эмпириками и раціоналистами, между реализмомъ и
идеализмомъ. „Отъ сего, восклицаетъ Давыдовъ, неимовѣрные успѣхи
во всѣхъ знаніяхъ антропологическихъ 2) и физическихъ“.
Несмотря на это, Давыдовъ существенно отличается отъ Шел­
линга тѣмъ, что пользуется его системою единственно съ цѣлью
построенія психологической системы, совершенно оставляя въ сто­
ронѣ всѣ космологическія полярности и, вообще, все искуственное
зданіе натурфилософскихъ аналогій, которыми такъ увлекался Велланскій, и которыхъ не отбросилъ даже гораздо болѣе самостоятель­
ный мыслитель—Галичъ. Превосходство „идентизма“ Давыдовъ ви!) Ср. Schelling u. d. Möglichkeit einer Form d. Philosophie überhaupt
и также Idealismus und Naturphilosophie.
2) Бываютъ мелочи, стоющія вниманія. Въ первыхъ работахъ Давы­
дова мы видимъ на ряду съ предпочтеніемъ, оказываемымъ Бэкону и
даже Аристотелю передъ Платономъ, правописаніе по латинскому про­
изношенію, напр., „Талесъ, эстетика, этика“ (вмѣсто э Давыдовъ пишетъ,
впрочемъ, е). Теперь, на ряду съ большимъ почтеніемъ къ идеалистамъ
является правописаніе во вкусѣ богослововъ, напр., анѳропологія, иѳика.
„Самопознаніе“ замѣняется „самосвѣдѣніемъ“.


— 133 —.
дитъ, главнымъ образомъ, въ томъ, что эта система даетъ возмож­
ность установитъ полное согласіе между внѣшнею и внутреннею
связью явленій. Это достигается по-просту путемъ такого отожествле­
нія явленій различныхъ категорій, что реальное совершенно произ­
вольно подчиняется идеальному и даже стушевывается въ немъ; но
Давыдовъ не замѣчаетъ этого превращенія и система тожества кажется
ему вполнѣ органическою *). Но въ то время, какъ у Шеллинга
мы видимъ, въ полномъ смыслѣ слова, тожество идеальнаго начала
съ реальнымъ, внутренней природы съ внѣшнею,—достигаемое пу­
темъ сочетанія этихъ полярныхъ противоположностей, на подобіе
соединенія двухъ электрическихъ или еще -лучше двухъ магнитныхъ
полярностей—, у Давыдова принципъ „тожества знанія и бытія“
основанъ лишь на психологическомъ началѣ^—самопознаніи (какъ
онъ выражается въ своей Логикѣ) или „самосвѣдѣніи“ (терминъ,
усвоенный имъ теперь). На мѣсто Декартовскаго „я мыслю, стало
быть, существую“, Давыдовъ подставляетъ „я знаю, что существую“ и
видитъ въ этой формулѣ „достаточное основаніе“ для философіи,
такъ такъ ею одинаково утверждается и реальность мыслящаго су­
щества, и реальность внѣшняго міра. Разсматривая различныя
опредѣленія философіи, онъ не согласенъ съ Кантомъ, который по­
лагаетъ, по его словамъ, что философія есть наука о разумѣ: умо­
ученіе; болѣе сочувствуетъ Давыдовъ опредѣленію Фихте (филосо­
фія есть наука о наукѣ, или наукословіе), но въ концѣ концовъ
готовъ принять опредѣленіе: философія есть наука идей, а предметъ .
ея „духъ самопознающій, въ соединеніи, стало быть, и въ общеніи
съ видимымъ міромъ“.
Все это значительный шагъ назадъ по сравненію съ ясными и
отчетливыми понятіями, установленными Давыдовымъ въ его „Ло­
гикѣ“. Особенно непріятно поражаетъ утвержденіе, что „въ наукѣ
о познающемъ содержится и наука о познаваемомъ“, какъ будто въ
самомъ дѣлѣ психологія, даже въ самомъ обширномъ смыслѣ слова,
„Чувственность, говоритъ Давыдовъ, перефразируя Шеллинга, связы­
ваетъ идеальное съ видимостью, которая представляетъ дальнѣйшія онаго
отраженія. Но какъ явленія въ человѣкѣ находятся подъ вліяніемъ идеаль­
наго, такъ и въ природѣ видимой въ каждомъ явленіи сокрыто идеальное,
составляющее сущность явленій и сохраняющее единство въ многообразіи“.
Другими словами, раціональная сторона человѣческой психической дѣя­
тельности пріобрѣтаетъ характеръ независимый отъ человѣческаго ума,
вродѣ платоновскихъ идей. Далѣе, однако, Давыдовъ вовсе не развиваетъ
этой мысли.

«


— 134 —
способна замѣнить всѣ прочія науки, изслѣдующія „познаваемое“.
Давыдовъ, впрочемъ, прямо заявляетъ, что всѣ науки относятся къ
психологіи, какъ „особое къ общему“, и завершаетъ это странное
утвержденіе другимъ, не менѣе удивительнымъ, а именно, что пси­
хологія, въ свою очередь, есть лишь спеціальный отдѣлъ теологіи.
Вмѣсто доказательствъ, Давыдовъ въ этомъ случаѣ вынужденъ при­
бѣгнуть къ афоризмамъ ’). Не менѣе неясны и запутаны его
разсужденія о подраздѣленіи психологіи на умозрительную и опыт­
ную,—и въ этомъ случаѣ просто удивительно, какъ мало повліяли
на Давыдова доводы Канта противъ умозрительной психологіи, и какъ
односторонне подѣйствовали на него высоко цѣнимыя имъ и, дѣй­
ствительно, замѣчательныя для своего времени основанія психоло­
гическаго ученія Гербарта 2). Болѣе значенія и интереса представ­
ляютъ заключительныя разсужденія Давыдова о связи философіи съ
прочими науками. Разъ примемъ, что философія есть та же психо­
логія, доказательство этой связи не представляетъ особыхъ труд­
ностей, въ особенности, если замѣтимъ, что Давыдовъ включаетъ въ
составъ психологіи и теорію познанія, хотя не называетъ ее по
имени. То обстоятельство, что его опредѣленіе философіи не сходно
ни съ мнѣніемъ Вольфа, ни съ ученіями Канта, Фихте и Шел­
линга, не смущаетъ Давыдова. По его словамъ, тотъ, кто стремится
къ совершенству, имѣетъ право не признавать никакихъ авторите­
товъ (мысль смѣлая для того печальнаго времени). При всей благо­
дарности къ великимъ умамъ, мыслитель долженъ поступить по
совѣту Гердера. Онъ
Выйдя на берегъ, ученія школъ, какъ Левкоѳеи связки,
Въ волны бросаетъ...

И, дѣйствительно, Давыдовъ готовъ бросить въ волны многія
господствовавшія тогда ученія. Онъ отзывается, напр., довольно не­
почтительно объ эстетической теоріи Батте, объ историкахъ, кото­
рые съ великимъ усердіемъ переписываютъ свѣдѣнія изъ одной
книги въ другую, о статистикахъ, переплетающихъ газетные листы
въ толстыя книги. Всѣмъ имъ, по мнѣнію Давыдова, не хватаетъ
философскаго взгляда, т. е., согласно его опредѣленію философіи,
знанія психологической стороны человѣка. Въ этомъ смыслѣ онъ
О Вродѣ того, что если мысленно облечь числа, линій и поверхность
веществомъ, то получится представленіе о вселенной, чудесной по един­
ству въ разнообразіи. Это уже смѣсь Шеллинга съ Пиѳагоромъ.
2) Psychologie als Wissenschaft. 1824.


— 135 —
осуждаетъ и безобразныя зданія наукъ, „построенныя на опытѣ
безъ умозрѣнія“, хотя спѣшитъ заявить, что умозрѣнія невѣждъ
приносятъ только вредъ. Ссылаясь на примѣры величайшихъ фило­
софовъ, Давыдовъ требуетъ, чтобы философъ въ области знаній
не чуждался ничего человѣческаго. За этотъ совѣтъ можно прими­
риться даже съ „умозрительной психологіей“ и съ странной непо­
слѣдовательностью Давыдова, заставляющей его въ одномъ мѣстѣ
иронизировать надъ Вольфовой онтологіей и другими мнимыми
науками, а десятью строками ниже признать законность всѣхъ этихъ
онтологій и пневматикъ! Остается думать, что то двойное дѣйствіе
духа „средостремительное“ и „средобѣжное“, о которомъ упоми­
наетъ Давыдовъ, заставило его, съ одной стороны, помнить объ
эмпирическихъ началахъ своей „Логики“, съ другой — искать для
философіи спасенія въ разныхъ „внутреннихъ“ теоріяхъ, которыя
гораздо лучше, чѣмъ „внѣшнія“, были приспособлены къ окружаю­
щей средѣ. Время было, вообще, неблагопріятное для эмпиризма;
жизненный опытъ знакомилъ съ такими эмпирическими данными,
которыя заставили людей мыслящихъ прятаться въ скорлупу и ду­
мать только о своемъ внутреннемъ „я“, такъ какъ внѣшнее „я“
легко подвергалось неожиданнымъ случайностямъ, иногда отнимав­
шимъ всякую возможность философствовать.
Самыя разнообразныя причины, лишь отчасти выясненныя въ
предъидущихъ главахъ, привели къ той смѣнѣ міросозерцаній, ко­
торая наблюдалась въ крупныхъ размѣрахъ -на Западѣ, а также
и въ Россіи. Трезвое, хотя и одностороннее, направленіе энциклопедистовъ, вліяніе англійской эмпирической школы, наконецъ,
переворотъ, произведенный въ философіи Кантомъ, все это едва
успѣло создать школу, какъ уже возникла реакція, которая звала
назадъ, къ среднимъ вѣкамъ, къ мечтательному романтизму (не въ
смыслѣ Гюго, а въ смыслѣ нѣмецкихъ романтиковъ), къ утриро­
ванному идеализму и мистическимъ бреднямъ. Если на Западѣ,
послѣ Локка и Юма, Дидро и Лессинга, Руссо и Канта, могли
явиться Шеллингъ, Шатобріанъ, то не удивительно, что у насъ,
ст. нашей неокрѣпшей философской мыслью, здравыя начала фило­
софіи Локка уступили мѣсто преклоненію передъ системою Шел­
линга. Но всетаки не обошлось здѣсь и безъ чисто внѣшнихъ усло­
вій. При свободномъ развитіи мысли, Давыдовъ, Галичъ и другіе
наши философы не были бы обречены излагать свои лучшія мысли
келейно въ частныхъ кружкахъ, тогда какъ въ печатныхъ произве-


— 136 —

деніяхъ приходилось приноравливаться къ всевозможнымъ случай­
ностямъ, отчего самый Шеллингъ часто выходилъ „изуродован­
нымъ“.
Разсматривая литературную дѣятельность Давыдова, нельзя не
видѣть, что реакція конца двадцатыхъ годовъ и сомнительныя об­
легченія, доставленныя литературѣ цензурнымъ уставомъ, значи­
тельно повліяли на характеръ его работъ. Лучшія мысли онъ берегъ
для своихъ слушателей, а статьи его, появлявшіяся изрѣдка въ
лучшихъ тогдашнихъ журналахъ, были большею частью безцвѣтны
и ничтожны. Примѣромъ можетъ служить статья о воспитаніи,
напечатанная въ „Библіотекѣ для чтенія“ (1834, т. VI). А между
тѣмъ Давыдовъ былъ достаточно опытнымъ журналистомъ и умѣлъ
писать довольно живо даже на темы, повидимому, скучныя для
читающей публики *).
Названная статья о воспитаніи, имѣющая цѣлью объяснить
связь педагогики съ психологіей, содержитъ нѣсколько мыслей, стоющихъ вниманія и цѣнныхъ для того времени, но въ общемъ написана
въ великопостномъ духѣ и пересыпана не идущими къ дѣлу сен­
тенціями, вродѣ заявленія, что юноша, не проникнутый началами
благочестія, несчастенъ и жалокъ 2). Къ чести Давыдова слѣдуетъ
сказать, что у него философія все таки не становится „рабынею
теологіи“ или, что еще хуже, рабынею той каррикатурной теологи­
ческой морали, которой насъ угощаютъ наши современные дека­
денты.
Въ гораздо болѣе свѣтскомъ духѣ, и отчасти уже подъ влія*) Таковы его филологическія статейки, появлявшіяся въ „Вѣстникѣ
Европы“ Каченовскаго за подписью Двд., напр., статья напечатанная въ
этомъ журналѣ въ 1815 году.
2) Изъ заслуживающихъ вниманія мыслей Давыдова можно указать
на слѣдующія. Важно не количество знаній, сообщаемыхъ дѣтямъ, а воз­
бужденіе стремленія къ знанію и къ размышленію объ узнанномъ. То,
что понятно учащемуся, развиваетъ и память, и разсудокъ, а выучиваніе
непонятнаго только ослабляетъ сужденіе. Отъ дѣтей нельзя требовать
возвышенныхъ добродѣтелей, но надо возбуждать чувство общественныхъ
обязанностей и пріучать къ пожертвованіямъ. Внушать ученіе религіи
угрозами или превращать его въ изнурительный трудъ, значитъ подав­
лять религіозное чувство. Людей разныхъ темпераментовъ и способностей
надо воспитывать различно, а не по общему шаблону и т. п. Къ сожа­
лѣнію, какъ практическій педагогъ, Давыдовъ далеко не стоялъ даже
на высотѣ своего теоретическаго уровня.


— 137 —
ніемъ Гегеля, написана статья Давыдова, посвященная вопросу объ
эстетической критикѣ. Она была напечатана въ „Отечественныхъ
Запискахъ“ 1839 года. Статья эта тѣмъ болѣе любопытна, что кра­
суется уже рядомъ съ именами Лермонтова, Основьяненко, К. С.
Аксакова, М. Н. Каткова,—послѣдній въ то время занимался сти­
хотворными упражненіями, оригинальными и переводными (изъ
Гейне и Рюккерта и др.). Не менѣе интересно сопоставить эсте­
тическіе взгляды Давыдова съ идеями мыслителя, имя котораго
тѣсно связано съ одною изъ блестящихъ эпохъ въ исторіи „Отече­
ственныхъ Записокъ“. Нечего и говорить, что Давыдовъ, при всемъ
своемъ энциклопедическомъ образованіи и огромной начитанности,
при всемъ своемъ знакомствѣ съ нѣмецкой философіей, какому могъ
позавидовать Бѣлинскій, не можетъ идти ни въ какое сравненіе съ
Бѣлинскимъ, не только какъ литературный талантъ, но и какъ мы­
слитель.
Но при всей несоизмѣримости весьма скромнаго таланта Давы­
дова съ геніемъ Бѣлинскаго, между ними есть почва соприкоснове­
нія. Первый періодъ критической дѣятельности Бѣлинскаго еще
близко примыкаетъ къ идеалистическому теченію, все болѣе и бо­
лѣе увлекавшему Давыдова и, можно сказать, сбившему съ толку
бывшаго почитателя Бэкона и Локка. Даже ясный слогъ ') Давы­
дова все болѣе портитси подъ вліяніемъ убаюкивающихъ мелодій,
которыя распѣвали нѣмецкія философскія кукушки. Статья Давы­
дова объ эстетической критикѣ, конечно, не представляетъ ничего
новаго для каждаго, кто читалъ Шеллинга и Гегеля; но она любо­
пытна, какъ знаменіе времени, какъ еще одно доказательство не­
обычайнаго вліянія германскихъ послѣкантовскихъ системъ на тогдаш­
нюю русскую мысль.
Зависимость автора отъ нѣмецкихъ образцовъ характеризуется на
этотъ разъ уже странной манерой писанія. Чуть не каждое скольконибудь философское выраженіе онъ переводитъ на нѣмецкій языкъ,
какъ бы полагая, что такимъ образомъ мысли его станутъ понятнѣе
людямъ, воспитаннымъ на чтеніи нѣмецкихъ философовъ. Нельзя
сказать, чтобы эти нѣмецкія истолкованія русской рѣчи были у Да­
выдова всегда удачны. Слово фантазія онъ переводитъ словомъ
9 Съ этимъ не мъшаетъ сравнить перемѣну слога хотя бы въ про­
изведеніяхъ г. С. Н. Булгакова, по мѣрѣ превращенія его изъ марксиста
въ теософа.


— 138 —
Bildungskraft, слову особый соотвѣтствуетъ individuell, идеалъ пе­
реводится словомъ Vorstellung (!) и описательное выраженіе „воз­
созданіе художественнаго произведенія“—словомъ Einbidungskraft.
Такъ или иначе, вся статья пропитана духомъ нѣмецкаго абсо­
лютнаго идеализма. Нашей душевной природѣ свойственно стремле­
ніе къ истинѣ, благу и красотѣ, соотвѣтственно тремъ главнымъ
сторонамъ человѣческаго духа. Давыдовъ старается, однако, пока­
зать, что въ эстетической потребности духа сливаются умственныя
и нравственныя силы, такъ что идеалъ красоты является производ­
нымъ отъ идеаловъ истины и блага. Изящное, какъ составная идея,
относится ко всѣмъ силамъ нашего духа. Истина и благо, какъ
идеи, составляютъ внутреннюю сущность предметовъ. Соединяясь
въ чувствѣ изящнаго, онѣ облекаются въ чувственное совершенство.
Отсюда Давыдовъ выводитъ—впрочемъ, безъ всякихъ убѣдитель­
ныхъ доказательствъ—, что изящное имѣетъ цѣль въ самомъ себѣ.
Итакъ, мы приходимъ къ „искусству для искусства“, и нельзя не
видѣть, что разсужденія Давыдова удивительно сходны съ тѣми,
какія можно найти у Галича въ Опытѣ науки изящнаго. Хотя Да­
выдовъ высоко цѣнилъ Галича, онъ, однако, не имѣлъ надобности
въ заимствованіи. Оба они пили изъ одного источника—германской
философіи—съ тѣмъ различіемъ, что въ эстетическихъ, и особенно
въ антропологическихъ изслѣдованіяхъ Галича болѣе самостоятель­
ности и болѣе таланта. Даже математическія аналогіи, приводимыя
Давыдовымъ, не всегда самостоятельны, хотя онъ былъ съ хоро­
шимъ математическимъ образованіемъ. Такъ, наир., сравненіе идеи
изящнаго съ ирраціональнымъ числомъ, къ которому мы прибли­
жаемся на какую угодно малую величину, не достигая его, взято у_
нѣмецкихъ эстетиковъ. Но это сравненіе не болѣе, какъ красивая
по внѣшности и пустая по содержанію аналогія.
Вообще, сравнивать можно, что угодно и съ чѣмъ угодно; такъ,
Окенъ, знаменитѣйшій изъ натурфилософовъ школы Шеллинга,
сравнивалъ чувство слуха съ параболой и, въ то же время, съ лету­
чей мышью. Асимптотическое приближеніе художественнаго произ­
веденія къ идеалу—это не болѣе, какъ выраженіе, способное пора­
зить и, быть можетъ, восхитить тѣхъ, кому неизвѣстно математиче­
ское опредѣленіе асимптоты ’).
*) Въ геометріи асимптотою называютъ прямую, приближающуюся къ
кривой на какое угодно малое разстояніе, т. е. стремящуюся къ встрѣчѣ
съ кривою, но никогда ея не встрѣчающую. Такова асимптота гипер-


— 139 —
Взгляды Давыдова, изложенные на этотъ разъ довольно высо­
кимъ слогомъ, невыгодно отличающимся отъ слога его „Логики“, во
многомъ сходны съ тѣми, которые раньше его развивалъ Галичъ:
подобные же взгляды высказывалъ и Надеждинъ; они были общимъ
достояніемъ всѣхъ, изучившихъ систему Шеллинга (и „Эстетику“
Гегеля). Поэтому остается крайне удивиться тому, что въ недавнее
время г. Трубачевъ, а вслѣдъ за нимъ и такой знатокъ русской ли­
тературы, какъ г. Скабичевскій (который въ статьѣ о русскихъ шеллингистахъ ссылается на Трубачева и, безъ провѣрки, подтверждаетъ
его), вздумали на основаніи этихъ взглядовъ сдѣлать спеціально На­
деждина „предтечею“ Бѣлинскаго. Галичъ, напр., и хронологически,
и по своей большей самостоятельности, имѣетъ не меньшее право
предшествовать Бѣлинскому. Дѣло въ томъ, что идеи Шеллинга но­
сились тогда въ воздухѣ, обсуждались во всѣхъ университетскихъ
кружкахъ, излагались во всѣхъ русскихъ философскихъ трактатахъ,
приводились съ каѳедръ Велланскимъ, Галичемъ, Павловымъ, Да­
выдовымъ, Надеждинымъ и другими. При такихъ условіяхъ трудно
опредѣлить, черезъ кого именно Бѣлинскій познакомился съ уче­
ніемъ Шеллинга; сверхъ того, общеизвѣстно, что Гегель имѣлъ на
него никакъ не меньшее вліяніе (частью чрезъ посредство Бакуни­
на), чѣмъ ПІеллингъ. Изъ всѣхъ высказанныхъ Надеждинымъ шеллингіанскихъ мыслей нѣтъ ни одной, которой не было бы у Галича
и даже у Давыдова. Всѣ трое смѣшиваютъ типичное, характерное и
общее съ совершеннымъ и идеальнымъ. Основательно возражая про­
тивъ слѣпого подражанія природѣ и справедливо замѣчая, что ис­
кусство удерживаетъ не данное явленіе, а характеръ цѣлаго ряда
явленій, Давыдовъ (подобно Галичу и Надеждину) совсѣмъ уже не­
основательно выводитъ изъ этого, что только въ искусствѣ мы ви­
димъ объединеніе или сліяніе духовнаго и вещественнаго. Что, спра­
шивается, здѣсь характернаго для искусства? Въ простомъ ремеслѣ
точно также мысль соединяется съ веществомъ, идея—съ формой, и
для того, чтобы вылѣпить „печной горшокъ“, точно также надо обла­
дать „идеей горшка“, какъ для изваянія Аполлона Бельведерскаго
необходимо идеальное представленіе Аполлона.
Болѣе существенно, хотя и не ново—для всѣхъ, кто вращался
болы. Но спрашивается, по какому признаку узнать, что художественное
произведеніе, не вполнѣ осуществившее идеалъ, .тишь приблизилось
къ нему на величину, меньше всякой данной? Что здѣсь при­
нять за данную?


— 140 —
въ кругу идей Шеллинга, то, что говоритъ Давыдовъ о классифи­
каціи художественныхъ произведеній и о соотвѣтствіи идеи съ фор­
мою,—послѣдняя мысль, какъ будетъ показано въ своемъ мѣстѣ,
была совершенно оригинально разработана могучимъ талантомъ Бѣ­
линскаго.
Исходя изъ мысли, что въ искусствѣ духъ сливается съ приро­
дою, Давыдовъ полагаетъ, что, смотря по перевѣсу духовной сто­
роны надъ природною или обратно, изящное подраздѣляется на
виды, именно на высокое, прелестное и прекрасное. Мысль о вы­
сокомъ, какъ предметѣ художественнаго творчества (наряду съ пре­
краснымъ), принадлежитъ Канту; но у шеллингіанцевъ она получила
другое истолкованіе. Перевѣсъ безконечнаго духа надъ формою
даетъ, по мнѣнію Давыдова, высокое, перевѣсъ формы надъ идеею—
прелестное, а совершенное сліяніе безконечнаго духа съ конечною
формою природы даетъ прекрасное.
Примѣры и объясненія, приводимыя Давыдовымъ, показываютъ
всю неопредѣленность этой классификаціи. Въ природѣ, говоритъ
онъ, высокое является съ обѣихъ сторонъ: внутренняя проявляется
въ силѣ явленій, быстротѣ, могуществѣ, внѣшняя—въ массѣ, вели­
чинѣ, полнотѣ. Почему, напр., скорость теченія бурнаго потока есть
внутреннее проявленіе, масса воды—внѣшнее? Гдѣ массы, о кото­
рыхъ мы могли бы судить независимо отъ силъ? Что же касается
человѣческаго духа, самъ Давыдовъ приводитъ примѣры, когда „вы­
сокое“, по его мнѣнію, выражается то внутреннимъ дѣйствіемъ
(мысль Ньютона о тяготѣніи), к внѣшнимъ поступкомъ (вся дѣя­
тельность Петра). Переходъ отъ Бэкона къ Шеллингу не остался
безнаказаннымъ для Давыдова. Насколько ясна его осужденная
Магницкимъ „Логика“, настолько же сбивчивы его разсужденія въ
духѣ германскаго абсолютнаго идеализма.
Въ одной изъ своихъ статей, апостолъ „системы тожества“,
Шеллингъ, высказалъ нѣсколько нелестныхъ замѣчаній по адресу
„болтуновъ, не понимающихъ высшихъ фисософскихъ истинъ“, тре­
бовалъ, чтобы философія была отдѣлена отъ „обыкновеннаго знанія“,
и доказывалъ возможность знанія, происшедшаго изъ необыкновен­
ныхъ источниковъ. Исходя изъ мысли, что философія начинается
тамъ, гдѣ кончается обыкновенное знаніе, Шеллингъ поставилъ въ
основаніе своей системы „умственную интуицію“ — нѣчто среднее
между абстракціею и мистическимъ экстазомъ или благоговѣйнымъ
созерцаніемъ сокровенныхъ для простого ума тайнъ — слившагося


— 141 —
воедино бытія и мышленія. Несмотря на частую смѣну своихъ
системъ и на все большее погруженіе въ мистицизмъ, Шеллингъ
остался вѣренъ самому себѣ въ этомъ пунктѣ. Впрочемъ, путь имъ
избранный, необходимо велъ отъ Канта къ Якову Беме... или же
къ Гегелю, который совершенно иначе воспользовался умственной
интуиціей, уничтоживъ съ ея помощью не только обыкновенное зна­
ніе, но и обыкновенную логику.
Въ то время, когда Давыдовъ излагалъ свои мнѣнія объ эстетикѣ,
вліяніе Шеллинга уже стало уступать вліянію гегеловской діалек­
тики, но собственно на Давыдова, какъ и на все поколѣніе, стано­
вившееся старымъ,—Гегель не произвелъ особеннаго впечатлѣнія.
А между тѣмъ, по чисто логическому направленію, Давыдовъ былъ
ближе къ Гегелю, чѣмъ къ Шеллингу, стать настоящимъ шеллин­
гіанцемъ мѣшала Давыдову его натура, далекая отъ поэтическаго
экстаза. Веневитиновъ, Одоевскій, даже первые славянофилы были
по духу гораздо ближе къ Шеллингу, чѣмъ Давыдовъ. Неудиви­
тельно, поэтому, что, какъ разъ въ области эстетики, Давыдовъ до­
полнилъ полумистическое ученіе Шеллинга воззрѣніями Гегеля.
Наиболѣе счастливыя мысли Шеллинга, наир., идея развитія, близ­
кая къ новѣйшему эволюціонизму, не были особенно дороги Давы­
дову, а міровая душа Шеллинга, какъ пантеизмъ, была неудобна
даже съ чисто цензурной точки зрѣнія. Воззрѣнія Шеллинга на
эстетику слишкомъ тѣсно связаны съ его „трансцендентальной фи­
лософіей“ и „спекулятивной физикой“. Смотря на міръ съ пантеи­
стической точки зрѣнія, Шеллингъ (ѣидитъ въ развитіи природы ни
что иное, какъ развитіе міровой души; отсюда вполнѣ органиче­
ское (а не механическое, какъ у Гегеля и Давыдова) соединеніе кос­
мологіи съ психологіей,—естественный переходъ отъ идеальнаго къ
реальному и обратно. Это, конечно, поэзія и не всегда удачная, и
не всегда даже здравомыслящая, но въ ней есть своего рода цѣ­
лостность и гармонія, отсутствующая въ безжизненныхъ логическихъ
схемахъ Гегеля, по которому прекрасное есть абсолютная идея въ
ограниченномъ явленіи. То же у Давыдова. Мертвое и безсознатель­
ное въ природѣ есть, съ точки зрѣнія Шеллинга, не болѣе, какъ
неудавшаяся попытка природы рефлектировать себя; мертвая при­
рода въ сущности не мертва, въ ней покоится зародышъ сознанія,
интеллигенціи. Посредствомъ разума природа возвращается въ себя,
къ своему источнику, и разумъ дѣлаетъ очевиднымъ первичное то­
жество бытія и сознанія. Отсюда вытекаетъ значеніе искусства. Не-


— 142 —
обходимая гармонія безсознательнаго съ сознательнымъ,— таково, по
Шеллингу, основаніе цѣлесообразности природы. Нельзя сказать, что
природа создана по цѣли; она необходимо цѣлесообразна. Въ области
духа та же гармонія приводитъ къ соединенію безсознательнаго съ
сознательнымъ въ области искусства, которое представляетъ безко­
нечное въ формѣ конечнаго. Геній выражаетъ эту противоположность
безконечнаго съ конечнымъ и совмѣщаетъ ее въ себѣ и въ своихъ
произведеніяхъ, соединяя такія противорѣчія, какова свобода твор­
чества и законы вѣчный красоты.
Такова въ немногихъ словахъ эстетическая теорія Шеллинга. Но
какъ блѣднѣютъ ея краски въ передачѣ ихъ Давыдовымъ! Умствен­
ная интуиція, этотъ экстазъ, это вдохновеніе, превращается у Да­
выдова въ особую „врожденную идею“ красоты. Геній размѣниваетя
на мелкую монету и теряетъ свое олимпійское величіе. Но въ та­
комъ случаѣ слѣдовало прямо стать на земную почву. Забывъ ту,
хотя и заимствованную у Локка, но хорошо продуманную критику,
которой Давыдовъ подвергъ когда-то ученіе о врожденныхъ идеяхъ,
онъ заявляетъ теперь, что посредствомъ искусства только осущест­
вляется пли „переходитъ въ явленіе“ врожденная идея изящнаго.
Отсюда онъ вторично выводитъ нехудожественность произведеній,
только копирующихъ природу, и понятно почему, копія можетъ ока­
заться не соотвѣтствующей врожденной идеѣ, и тогда является во­
просъ, гдѣ признаки такихъ отъ рожденія данныхъ идей? Почему онѣ не­
одинаково врождены „Рафаэлю и Готентоту“, какъ выражается самъ
Давыдовъ въ своей „Логикѣ“? Давыдовъ требуетъ, и вполнѣ осно­
вательно, чтобы во всякое художественное произведеніе была вло­
жена идея. Но причемъ же тутъ врожденность и почему не допу­
стить, что эта идея явилась даже у геніальнѣйшаго художника, подъ
вліяніемъ условій его собственнаго душевнаго развитія, окружающей
общественной среды, тѣхъ или иныхъ крупныхъ событій. „Снимокъ
съ сельскаго вида, говоритъ Давыдовъ, не будетъ изящнымъ, если
не выразитъ какой-либо идеи, напр., счастія поселянина“. Но, безъ
сомнѣнія, никто не скажетъ, чтобы идея счастія поселянина была
врожденною, и доказательства противнаго Давыдовъ могъ бы видѣть
на каждомъ шагу въ тогдашней крѣпостной толпѣ. Еслибы искус­
ство управлялось врожденными идеями, то почему эти идеи не могли
создать идеаловъ античной красоты въ Испаніи временъ Торквемады
или въ Россіи временъ Ивана Грознаго. Въ видѣ поправки, Давы­
довъ, подобно Надеждину и другимъ русскимъ шеллингіанцамъ, дол-


— 143
женъ былъ ввести въ ряду, съ „міровыми началами“ искусства на­
чала „народныя“. Это требованіе народности, рѣзко звучащее у сла­
вянофиловъ, представляетъ у Давыдова нѣчто вытекающее изъ обще­
человѣческихъ началъ, лишь различно оттѣненныхъ внѣшними усло­
віями, вродѣ климата: суровый климатъ, по мнѣнію Давыдова, за­
ставляетъ духъ болѣе углубляться внутрь себя, тогда какъ въ роскош­
номъ климатѣ юга человѣкъ живетъ болѣе во внѣшнемъ мірѣ, въ
общеніи съ природою.
Что касается собственно теоріи художественнаго творчества, Да­
выдовъ почти цѣликомъ заимствовалъ ее у Шеллинга, съ небольшими
измѣненіями и поясненіями съ своей стороны *)■ Всѣ люди обла­
даютъ, по словамъ Давыдова, идеями или, что то же, „возможностью
явленій“, потому что всѣ могутъ представлять явленія въ ихъ все­
общности. Но только избранные способы изображать всеобщность
и безконечность въ прекрасномъ конечномъ видѣ, причемъ общее
становится индивидуальнымъ. Періодъ художественнаго творчества
состоитъ, поэтому, по Давыдову, въ искусствѣ идеализировать, т. е.,
„свести идею въ идеалъ, соединить общую мысль съ частнымъ обра­
зомъ“.
Изъ этого опредѣленія искусства вытекаетъ и теорія эстетиче­
ской критики. Идея, проявленная художникомъ, становится собствен­
ностью всѣхъ, созерцающихъ его произведеніе. Возсоздавая въ себѣ
идею художественнаго произведенія, мы наслаждаемся творчествомъ
художника. „Возсозданіе художественнаго произведенія, говоритъ
Давыдовъ, происходитъ по тѣмъ же законамъ сознанія, какъ и са­
мое творчество; отсюда возможность критики“. Это почти единствен­
ный случай, когда идея развитія, господствующая у Шеллинга, отра­
жается у Давыдова, хотя единствено для того, чтобы показать воз­
можность сочетанія свободы творчества съ законами искусства. Если
художественное произведеніе,—говоритъ онъ, является само собою и
развивается изъ себя, то явленіе его свободно, хотя все проникнуто
законами духа и природы. Эти законы художественнаго произведе­
нія, какъ явленія, одинаковы съ законами всякаго организма. Какъ
изображеніе идеи, художественное произведеніе должно имѣть един­
ство; какъ форма, оно нуждается въ гармоніи; какъ совокупность идеи
и формы, оно должно удовлетворять требованію полноты. Выборъ
’) Причемъ, однако, п въ этомъ случаѣ главный жизненный нервъ
философіи Шеллинга, именно идея развитія, остается упущенною изъ
виду.


— 144 —
формы, въ которой изображается „общая мысль“ (Давыдовъ по­
стоянно смѣшиваетъ абстракцію съ идеаломъ), долженъ отличаться
„новостью міровой истины и свѣжестью народности, современности“.
Это требованіе чуть не важнѣйшее изъ всѣхъ, предъявленныхъ Да­
выдовымъ искусству. Въ наше время, когда оффиціальные философы
публично осуждаютъ всякаго рода „тенденціозность“ или, выра­
жаясь откровеннѣе и прямѣе, всякое значеніе общественныхъ идеа­
ловъ и стремленій въ искусствѣ, не мѣшаетъ припомнить, что эсте­
тики тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ смотрѣли на „искусство для
искусства,, не съ такой уже узкой точки зрѣнія. Давыдовъ одо­
бряетъ Федра за то, что онъ, не ограничиваясь „міровыми красками“,
густо положилъ краски современности и клеймилъ корыстолюбіе въ
эпоху, когда Римъ былъ продажнымъ Римомъ, Roma venalis. Съ
точки зрѣнія того же „чистаго искусства“, онъ ставитъ въ заслугу
Крылову его намеки на современность, на общественныя язвы и по­
литическія. событія. Онъ даже считаетъ первою обязанностью эсте­
тической критики „повѣрку изобрѣтенія художника“ не только съ
міровой, но и съ народной, мѣстной и временной точки зрѣнія.
Но, во всякомъ случаѣ, Давыдовъ слишкомъ низко ставитъ роль
критики, прямо и откровенно признавая эту роль чисто пассив­
ною. Ставя художника чрезвычайно высоко, предоставляя ему дѣя­
тельную роль, Давыдовъ превращаетъ критика лишь въ ученаго ком­
ментатора, обладающаго, правда, изряднымъ эстетическимъ вкусомъ
и воображеніемъ. Критикъ, по мнѣнію Давыдова, возсоздаетъ изящ­
ное произведеніе по даннымъ, доставленнымъ ему художникомъ,
и на основаніи тѣхъ же законовъ сознанія, по которымъ творитъ
фантазія художника; различіе въ томъ, что художникъ творитъ „изъ
ничего“, если не въ буквальномъ смыслѣ, то въ томъ, что (по мнѣ­
нію Давыдова) его творчество развивается само собою изъ сліянія
духа съ природой; критикъ же беретъ готовые образы и только воз­
создаетъ мысленно процессъ творчества. Отсюда возникаетъ наука
объ изящномъ, или теорія искусства. Давыдовъ рѣшительно возра­
жаетъ тѣмъ, кто сомнѣвается въ возможности эстетики. Говорятъ,
что безконечно разнообразныя созданія фантазіи можно только чув­
ствовать, и что правила разума тутъ безсильны. На это Давыдовъ
возражаетъ, что если брошенный рукою камень движется по пара­
болѣ, доступной математическому вычисленію, то неужели нельзя
допустить, что и фантазія дѣйствуетъ по логическимъ законамъ ра­
зума. Открытіе этихъ законовъ и составляетъ предметъ эстетики,


— 145 —
какъ науки. „Въ наше время, говоритъ Давыдовъ, никто не ду­
маетъ учить краснорѣчію, учить поэзіи, но каждый мыслящій стре­
мится объяснить законы изящнаго въ творящемъ духѣ человѣка по
изящнымъ словеснымъ произведеніямъ“.
Такимъ образомъ, совершенно неожиданно и незамѣтно для са­
мого себя (и въ этой неожиданности видна вся слабость его теоріи),
Давыдовъ въ концѣ изслѣдованія спускается съ высотъ шеллингіанства прямо въ низовья когда-то близкой ему эмпирики. Еще въ
своей „Логикѣ“ онъ доказывалъ, что правила этой науки представ­
ляютъ ничто иное, какъ концентрированный опытъ: логика не столько
учитъ правильно мыслить, сколько изучаетъ, по какимъ законамъ
дѣйствуетъ правильное мышленіе,—не столько предписываетъ, сколько
выводитъ законы изъ явленій. „Невѣжды пусть поучаютъ, люди свѣдующіе постараются помнить факты“. Приблизительно такъ гласить
эпиграфъ къ одному изъ прежнихъ сочиненій Давыдова. Но и те­
перь, находясь на олимпійскихъ высотахъ германскаго идеализма,
Давыдовъ вдругъ спускается на землю и, вмѣсто предписыванія за­
коновъ, желаетъ извлечь ихъ изъ „іизящныхъ произведеній“. Какъ
сказано, онъ только преувеличиваетъ> активность художника и пассивность критики. Какъ бы ни были геніальны олимпійцы, вопло­
щающіе идеи красоты, они могутъ встрѣтить критиковъ, вполнѣ
себя достойныхъ. Пушкинъ встрѣтилъ Бѣлинскаго и, конечно, роль
послѣдняго далеко не ограничилась возсозданіемъ или, лучше ска­
зать, „провѣркою“ (какъ выражается Давыдовъ о пріемахъ критики)
творческаго процесса Пушкина; на-ряду съ анализомъ и „провѣр­
кою“, Бѣлинскій прямо привнесъ къ идеямъ, воплощеннымъ
Пушкинымъ въ образахъ, свои собственныя идеи, не вычитанныя въ
произведеніяхъ поэта. Или, если взять примѣръ изъ другой области
искусства, развѣ не ясно, что не идеи, воплощенныя игрою Моча­
лова, были провѣрены Бѣлинскимъ, и даже не творческій процессъ
Мочалова возсозданъ его критикою, а Бѣлинскій попросту вложилъ
въ игру Мочалова такое идейное содержаніе, которое самому Мо­
чалову никогда даже и не снилось. Поэтому мысль Давыдова, что
критическое отношеніе къ произведенію вполнѣ аналогично самому
творчеству, совершенно вѣрна, но онъ тутъ же искажаетъ ее, про­
возглашая пассивность критики. Правда, эта поправка должна
придтись совершенно по вкусу тѣмъ современнымъ эстетикамъ, ко­
торые вопіютъ противъ „зловредной“ критики 60-хъ и 70-хъ го«Судьбы русской философіи».

10


- 146 —
довъ, ведущей -евое преемство отъ Бѣлинскаго. Извѣстно, какъ те­
перь казнятъ критиковъ, осмѣливающихся писать не о художествен­
ныхъ произведеніяхъ, а только по поводу ихъ. Для успокоенія
совѣсти новѣйшихъ эстетиковъ, замѣчу, что гигантъ эстетической
критики—Лессингъ повиненъ въ такой же точно ереси 1). Настоя­
щій критикъ, дѣйствительно, пользуется художественнымъ матеріа­
ломъ, какъ творческій умъ, а не какъ комментаторъ хотя бы вели­
каго художника.
Я упомянулъ о Бѣлинскомъ. Этотъ основатель настоящей рус­
ской философской критики, конечно, заслуживаетъ особаго мѣста въ
исторіи русской философіи; но до настоящаго времени это мѣсто за
нимъ оспаривается. Говорю не о юродствующихъ декадентахъ, не
о „хладныхъ сердцемъ скопцахъ“ съ благочестивыми рѣчами на
устахъ, но о серьезныхъ и добросовѣстныхъ ученыхъ и изслѣдова­
теляхъ. Ни въ одномъ изъ до сихъ поръ появившихся очерковъ по
исторіи русской философіи имя Бѣлинскаго не удостоено даже упо­
миновенія. Невѣроятно, но это такъ 2).
Въ библіографическихъ дополненіяхъ проф. А. II. Введенскаго
къ „Исторіи новой философіи“ Фалькенберга, хотя и не претендую­
щихъ на полноту, но все-таки довольно подробныхъ, о Бѣлинскомъ
нѣтъ ни слова.
Въ наше время, отмѣченное разными декадентскими теченіями,
такое игнорированіе философскаго значенія работъ Бѣлинскаго осо­
бенно удивить не можетъ. Но все-таки нельзя не назвать курьезною
мысль, проведенную недавно нѣсколькими изслѣдователями, что
исторію русской философіи надо начать—съ твореній украинскаго
мудреца Сковороды. Я нисколько не отвергаю оригинальности и
даже интереса, представляемаго произведеніями этого мудреца 3),
я, однако, считаю болѣе умѣстнымъ отнести его мудрость къ исто­
ріи многочисленныхъ самородныхъ религіозныхъ теченій, появляв*) Вся „Гамбургская драматургія“ служитъ тому доказательствомъ,
такъ какъ въ ней идетъ рѣчь не объ игрѣ гамбургскихъ актеровъ, а о
законахъ искусства. Даже Лаокоонъ имѣетъ такой же характеръ, потому
что собственно статуя служитъ только поводомъ къ развитію общихъ
идей о границахъ разныхъ искусствъ.
2) Писано въ 1894 году. Послѣ появленія моихъ „Судебъ русской фи­
лософіи“ многіе заговорили о Бѣлинскомъ, какъ о философѣ.
Э Первый обратилъ вниманіе на Сковороду извѣстный беллетристъ
Г. П. Данилевскій. Сковородѣ я надѣюсь посвятить особый этюдъ.


— 147 —
шихся у насъ со времени крещенія Руси и продолжающихъ по­
являться до- сихъ поръ. Кто желаетъ прослѣдить связь между тео­
логіей и философіей, тотъ пусть начинаетъ исторію русской фило­
софіи, во всякомъ случаѣ, не отъ Сковороды, а отъ древне­
русскихъ мистиковъ: матеріалъ можно собрать богатый и
поучительный, особенно по сравненію съ нынѣшнимъ фальши­
вымъ мистицизмомъ.
Начавшись съ болѣе или менѣе самостоятельной переработки
идей—сначала англійскихъ и французскихъ эмпириковъ и энцикло­
педистовъ, затѣмъ идей Шеллинга—, русская философская мысль
вступила на вполнѣ самостоятельный путь лишь въ эпоху Бѣлин­
скаго и Герцена, Кирѣевскаго и Хомякова. Но прежде, чѣмъ при­
ступить къ изслѣдованію философской подкладки западничества и
славянофильства, необходимо еще сказать о дѣятельности другихъ
профессоровъ, которые не менѣе и даже болѣе Давыдова *) вліяли
на молодое поколѣніе, на кружки, гдѣ уже бродили, на ряду съ
идеями Гегеля, мысли о противоположности западной и восточной
культуры, и гдѣ абсолютный идеализмъ германской философіи вскорѣ
пришелъ въ соприкосновеніе съ самою подлинною русскою дѣйстви­
тельностью.

’) Педагогическая дѣятельность Давыдова оставила по себѣ печаль­
ную память. Въ 1847 г. онъ былъ назначенъ директоромъ Главнаго Пе­
дагогическаго Института; объ его отношеніяхъ къ учащимся достаточно
свидѣтельствуетъ его столкновеніе съ Добролюбовымъ. Сравн. написан­
ную мною біографію Добролюбова, приложенную къ послѣднему изданію
его „Сочиненій“, а также отзывы Буслаева въ собраніи матеріаловъ, из­
данномъ Е. Бобровымъ.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Московскія университетскія вліянія. Михаилъ Григорьевичъ
Павловъ 1).
Изъ всѣхъ московскихъ профессоровъ, подготовившихъ идеали­
стическое движеніе тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ XIX вѣка,
наибольшимъ вліяніемъ пользовался среди молодежи профессоръ сель­
скаго хозяйства М. Г. Павловъ.
Свидѣтельство такого вдумчиваго и наблюдательнаго человѣка,
какимъ былъ Герценъ, имѣетъ въ этомъ случаѣ рѣшающее значеніе.
По словамъ Герцена, германская философія была привита Москов­
скому университету М. Г. Павловымъ. Замѣчательно, что процвѣтаніе
философіи въ Московскомъ университетѣ началось какъ разъ съ тѣхъ
поръ, какъ въ немъ была закрыта каѳедра философіи.
„Учились ли мы чему нибудь?“ спрашиваетъ Герценъ и отвѣ­
чаетъ: „да“. „Преподаваніе было скуднѣе, объемъ его меньше, чѣмъ
въ сороковыхъ годахъ. Университетъ, впрочемъ, не долженъ оканчи­
вать научное воспитаніе... Его дѣло возбудить вопросы, научить
спрашивать. Именно это и дѣлали такіе профессора, какъ Павловъ“.
Каѳедра философіи была закрыта въ Москвѣ въ 1826 году подъ влія­
ніемъ общей реакціи. Павловъ преподавалъ введеніе въ философію вмѣсто
физики и сельскаго хозяйства. По словамъ Герцена: „Физикѣ было
мудрено научиться на его лекціяхъ, сельскому хозяйству невозможно:
но его курсы были чрезвычайно полезны. Павловъ стоялъ въ дверяхъ
физико-математическаго отдѣленія и останавливалъ студента вопро­
сомъ: „Ты хочешь знать природу? Но что такое природа? Что такое
знать?“
Это изображеніе значенія Павлова для тогдашней молодежи, сильН Статья эта наппсана вновь въ 1903 г. для настоящаго „Собранія
Сочиненій“.


— 149 —
ное и пластичное, какъ все, что выходило изъ подъ пера Герцена,
въ главныхъ чертахъ соотвѣтствуетъ и исторической правдѣ. Было
не мало ученыхъ, которые могли въ то время съ пользою обучать
молодыхъ людей, напр., физикѣ. Эти ученые, какъ мы увидимъ изъ
полемики Павлова съ Ленцомъ, порою изобличали Павлова въ про­
махахъ въ области спеціальныхъ наукъ и дѣйствительно открывали
въ его сочиненіяхъ промахи. И все таки роль Павлова въ исторіи
русской мысли значительнѣе, чѣмъ этихъ спеціалистовъ. Павловъ
часто ошибался, не всегда былъ основателенъ, но онъ будилъ мысль
и не только не пріучалъ своихъ слушателей къ поверхностному
мышленію, какъ это иногда утверждали, но, наоборотъ, училъ мы­
слить. Многіе изъ его ближайшихъ учениковъ, какъ напр. Ильенковъ;
потомъ стали выдающимися спеціалистами. Конечно, были и такіе,
которые только нахватались обрывковъ знаній, но едва ли въ этомъ
можно винить собственно Павлова. Герценъ совершенно справедливо
упрекаетъ Павлова не въ томъ, что онъ знакомилъ слушателей съ
Шеллингомъ, а въ томъ, что онъ не пошелъ еще дальше и не ввелъ
студентовъ въ кругъ гегелевской философіи. Въ этомъ случаѣ прямымъ
продолжателемъ дѣла Павлова былъ одинъ изъ его талантливѣйшихъ
учениковъ, организаторъ извѣстнаго кружка—Станкевичъ.
Біографія Павлова очень несложна, тѣмъ болѣе, что почти един­
ственнымъ источникомъ ея является „Біографическій словарь профес­
соровъ и преподавателей ІІмп. Моск. Унив.“ (М. 1855, II, 183—199).
Матеріалы, относящіеся къ философіи Павлова, собраны въ не разъ
уже цитированныхъ нами трудахъ проф. Е. Боброва. (См. особенно
его сочиненіе „Философія въ Россіи“, вып. II).
Павловъ происходилъ изъ духовнаго званія. Онъ родился въ
1793 г., кончилъ курсъ Воронежской семинаріи и въ 1813 г. посту­
пилъ въ Харьковскій университетъ, оттуда въ 1814 г. перешелъ въ
тогдашнее московское отдѣленіе Медико-Хирургической Академіи.
Медицина не нравилась Павлову и онъ вскорѣ перешелъ въ универ­
ситетъ, гдѣ изучалъ самыя разнообразныя науки—медицинскія, есте­
ственныя и математическія. Въ 1815 г. онъ блестяще кончилъ курсъ
сразу по двумъ отдѣленіямъ (естественному и медицинскому) и въ
каждомъ получилъ по медали. Въ 1818 г. Павловъ получилъ степень
доктора медицины за диссертацію о питаніи человѣческаго зародыша.
Пользуясь покровительствомъ тогдашняго московскаго генералъ губер­
натора кн. Д. В. Голицына (или, какъ князь писалъ свою фамилію,
Голицина) Павловъ былъ отправленъ заграницу, но не какъ врачъ,


— 150 —
а какъ агрономъ „для усовершенствованія въ естественной исторіи
и сельскомъ домоводствѣ“, Павловъ слушалъ лекціи знаменитаго Теэра,
одного изъ основателей раціональной агрономіи. Онъ посѣщалъ и
лекціи философовъ. Возвратясь въ Россію, Павловъ читалъ лекціи но
минералогіи и сельскому хозяйству. Кромѣ того, онъ въ разное время
читалъ еще физику, технологію, лѣсоводство. Въ ночь подъ 3 апрѣля
1840 года Павловъ скоропостижно умеръ, оставивъ большую семью.
Мы привели выше отзывъ Герцена о преподавательской дѣятель­
ности Павлова. Въ этомъ отзывѣ можно было бы сдѣлать лишь одну
поправку. Едва ли правильно утвержденіе Герцена, что на лекціяхъ
Павлова нельзя было вовсе научиться сельскому хозяйству. Въ области
агрономіи Павловъ далеко не былъ, какъ можно подумать изъ отзыва
Герцена, только философомъ. Павловъ сдѣлалъ не мало для при­
кладной агрономіи. Онъ нѣсколько лѣтъ сряду, не довольствуясь
университетскимъ преподаваніемъ, читалъ публичныя лекціи по сель­
скому хозяйству, которыя усердно посѣщались сельскими хозяевами.
Такъ какъ нѣкоторыя изъ этихъ лекцій были напечатаны въ тогдаш­
нихъ Московскихъ Вѣдомостяхъ, то не трудно убѣдиться въ томъ, что
эти лекціи имѣли и непосредственное практическое значеніе. Позднѣе
императорское общество сельскаго хозяйства пригласило Павлова на
постъ директора земледѣльческой школы и поручило ему учебный
опытный хуторъ. Здѣсь Павловъ занялся опытами надъ травосѣяніемъ
и разведеніемъ корнеплодовъ. Онъ даже изобрѣлъ особый плужокъ.
За нѣсколько лѣтъ до смерти Павловъ отказался отъ завѣдыванія
хуторомъ и на свой счетъ завелъ земледѣльческое училище для крѣ­
постныхъ мальчиковъ, при чемъ старался пріурочить преподаваніе
къ русскому быту и потребностямъ. Все это показываетъ, что нельзя
слишкомъ низко цѣнить заслуги Павлова даже какъ агронома-практика
и распространителя агрономическихъ знаній ').
Герценъ правъ, поэтому, лишь въ томъ отношеніи, что какъ фи­
лософъ Павловъ все же имѣетъ болѣе крупное значеніе, чѣмъ какъ
спеціалистъ агрономъ. Помимо университетскаго преподаванія, Пав­
ловъ распространялъ философію Шеллинга еще черезъ посредство
') О заслугахъ Павлова въ области агрономіи ср. жури. Московок.
Сельск. Хоз. XX, 11. Изъ его работъ въ этой области главныя—„Земле­
дѣльческая химія“ и „Курсъ сельскаго хозяйства“. Павловъ издавалъ
сверхъ того журналъ „Русскій Земледѣлецъ“ и при издаваемомъ имъ же
„Атенеѣ“ прилагалъ „Записки для сельскихъ хозяевъ, заводчиковъ и
фабрикантовъ“.


— 151 —
журналистики. Въ 1828—30 гг. онъ издавалъ журналъ Атеней, оста­
вившій замѣтный слѣдъ въ исторіи русской мысли. Это былъ научно­
философскій и литературный журналъ, въ которомъ замѣтное участіе
принималъ „отчаянный шеллингистъ“ В. А. Андросовъ, ученикъ
Павлова. Писалъ здѣсь и Герценъ, впрочемъ не о философіи, а объ
землетрясеніяхъ.
Павловъ читалъ также публичныя лекціи, въ которыхъ не мало
мѣста посвящалъ философіи. Онъ же старался, хотя и безуспѣшно,
организовать въ Москвѣ чтенія Велланскаго, къ которому питалъ
высокое уваженіе. Велланскій, смотрѣвшій на всѣхъ сверху внизъ,
не отвѣчалъ Павлову тѣмъ же и, по словамъ Розанова, считалъ И.
Давыдова болѣе способнымъ къ философскому мышленію, нежели
Павлова. Въ письмѣ къ Павлову Велланскій, однако, писалъ очень
любезно. „Любовь Ваша къ истинному познанію и благородное усиліе
къ распространенію физическихъ наукъ, гласитъ это письмо, для
меня восхитительны“.
По словамъ Герцена, Павловъ излагалъ ученіе Шеллинга и Окена
„съ такою пластическою ясностью, которой не имѣлъ никогда никто
изъ натурфилософовъ“. Если онъ не во всемъ достигъ здѣсь прозрач­
ности, то это, по мнѣнію Герцена, вина уже не Павлова, а самого
Шеллинга. Другой ученикъ Павлова, Студйтскій, въ своихъ воспоми­
наніяхъ о Павловѣ пишетъ: „Слушателей заинтересовывала необыкно­
венная послѣдовательность мысли и чрезвычайная сжатость изложе­
нія... Логикѣ мысли соотвѣтствовалъ внѣшній даръ изложенія. Огонь
въ глазахъ, движеніе въ каждой чертѣ лица, непрерывная смѣна
неудовольствія и торжества, волненіе рѣчи... все это показывало
страстную любовь къ предмету“. По словамъ проф. Я. А. Линовскаго;
„Строгая логическая послѣдовательность мыслей, отчетливое ихъ изло­
женіе, динамическій взглядъ на природу, философскій характеръ его
ученія и наконецъ умѣнье возбудить въ своихъ слушателяхъ... охоту
и рвеніе къ мышленію—вотъ его неотъемлемыя заслуги“.
Были, разумѣется, и отзывы иного рода. Такъ, напр., авторъ
„Воспоминаній о Велланскомъ“, Н. И. Розановъ, страннымъ образомъ
соединяетъ высокое почтеніе къ своему учителю Велланскому, кото­
рый былъ крайнимъ представителемъ натурфилософской школы, съ
довольно пренебрежительнымъ отношеніемъ къ лекціямъ Павлова, о
которыхъ пишетъ, что онѣ „какъ и вообще идеи натуральной школы“,
„не столько просвѣщали мало - подготовленныхъ молодыхъ людей,
сколько сбивали ихъ съ толку. Идеализируя предметы наукъ безъ


152 —
подготовки въ естествознаніи, молодежь самодовольствовалась мечтами
воображенія, думая, что она достигла вершины знаній“. Это отчасти
справедливо: но во всякомъ случаѣ, это еще болѣе справедливо по
отношенію къ Велланскому, нежели къ Павлову.
Съ совсѣмъ иной точки зрѣнія критиковали Павлова многіе иные.
Въ 1831 году московскій попечитель кн. С. М. Голицинъ (котораго
не слѣдуетъ смѣшивать съ генералъ губернаторомъ Голицинымъ,
покровителемъ Павлова) собирался „почистить“ университетъ. По
этому поводу его помощникъ, графъ Н. Панинъ представилъ ему
аттестаціи разныхъ профессоровъ, при чемъ Павловъ былъ аттесто­
ванъ такъ: „Уменъ и ученъ, но не у мѣста“. Довольно оригиналь­
нымъ критикомъ Павлова оказался также одинъ изъ профессоровъ
Петербургскаго университета. Когда на вопросъ, обращенный къ
студенту, по какому руководству физики онъ готовился, студентъ
отвѣтилъ: „по физикѣ Павлова“, профессоръ не сталъ даже экзаме­
новать, а сразу поставилъ студенту огромный нуль.
Въ видѣ курьеза можно еще упомянуть о пародіи на философію
Павлова, сочиненной К. Н. Лебедевымъ (впослѣдствіи сенаторомъ)
студентомъ, написавшимъ въ 1834 году брошюру „Подарокъ ученымъ
на 1834 годъ. О царѣ Горохѣ“. (Перепечатана въ Русской Старинѣ
1878 г. т. XXII). Здѣсь высмѣяны и многіе другіе профессора. Бро­
шюра эта, пожалуй, интересна въ томъ отношеніи, что является ре­
акціей противъ тогдашняго ультра-идеализма; но ея тонъ и содержа­
ніе слишкомъ балаганны для того, чтобы приводить изъ нея по­
дробныя выписки. Достаточно слѣдующей цитаты: „Атомистика пред­
полагаетъ всю вселенную въ видѣ шариковъ. Совершенно ложно!
Сіи шарики есть горохъ въ объективности или въ осуществленіи.
Итакъ царь Горохъ есть понятіе атомистическое“.
Главный философскій трудъ Павлова его „Физика“. Можетъ
быть именно поэтому спеціалисты по физикѣ менѣе всего склонны
признавать заслуги Павлова, давно уже признанныя спеціалистами
агрономами. Такъ напр., извѣстный физикъ Ѳ. Петрушевскій, авторъ
„Курса наблюдательной физики“, въ которомъ главное мѣсто отведено
теоріи сложныхъ приборовъ *) и математическимъ выкладкамъ, произно­
ситъ въ „Энциклопедическомъ Словарѣ“ Брокгауза-Ефрона очень
суровый приговоръ надъ Павловымъ. „Физика Павлова, говоритъ онъ,
Не мѣшаетъ по этому поводу замѣтить, что велпкіе эксперимента­
торы, какъ напр. Фарадей, стремились какъ разъ къ простотѣ средствъ.


— 153 —
отличается полнымъ отсутствіемъ приложенія математики къ анализу
явленій; взамѣнъ того авторъ трактуетъ теоріи съ точки зрѣнія
натурфилософіи... Ни Велланскій, ни Павловъ не способствовали
изученію физики въ нашемъ отечествѣ“. И въ видѣ укора Павлову,
проф. Петрушевскій указываетъ на появившуюся уже въ 1816 году
знаменитую физику Біо „въ которой замѣчательно и поучительно
все, даже заблужденіе автора въ оптикѣ“. Мы увидимъ впослѣдствіи,
что физика Біо была не безъизвѣстна Павлову.
Само собою разумѣется, что въ области физики, Павловъ не могъ
соперничать не только съ Біо, но и съ Ленцемъ. Едва ли, однако,
главная бѣда здѣсь въ непримѣненіи Павловымъ математики къ
физикѣ. Какъ извѣстно, одинъ изъ величайшихъ, если не самый
великій изъ экспериментаторовъ-физиковъ XIX вѣка—Фарадей, отно­
сился къ математикѣ довольно пренебрежительно, хотя именно его
работы послужили основою позднѣйшихъ глубокомысленныхъ матема­
тическихъ теорій. Скорѣе можно было бы упрекнуть Павлова въ пре­
небреженіи къ эксперименту. Но, повторяемъ, мы и не думаемъ счи­
тать Павлова выдающимся физикомъ. „Основанія физики (1833 г.—
второе изд. появилось въ Москвѣ въ 1836 г.) вовсе не только физическій,
а столько же и философскій трактатъ. Съ этой точки зрѣнія и слѣ­
дуетъ разсматривать этотъ трудъ, безъ сомнѣнія несовершенный,
содержащій не мало промаховъ, но все же замѣчательный для того
времени, когда русскихъ людей надо было пріучить къ философскому
мышленію.
По справедливому замѣчанію проф. Боброва, ученіе Павлова
излагалось прежде въ крайне отрывочномъ и даже искаженномъ видѣ
(какъ, напр., Анненковымъ въ его біографіи Станкевича). Самъ проф.
Бобровъ изложилъ физику Павлова очень обстоятельно и точно, т. е.
по просту сдѣлалъ изъ нея, по своему обыкновенію, обширныя вы­
писки. Его изложеніе является поэтому такимъ же черновымъ мате­
ріаломъ, какъ и большая часть его, впрочемъ весьма цѣнныхъ, работъ
по исторіи русской философіи.
Если сопоставить „Физику“ Павлова съ нѣкоторыми его журналь­
ными статьями, то мы прежде всего увидимъ, что заслугой Павлова
является первая въ русской философской литературѣ попытка опре­
дѣлить какъ вообще сущность научнаго знанія, такъ и положеніе,
занимаемое въ этомъ знаніи различными науками; другими словами
ему принадлежитъ въ Россіи первая попытка дать раціональную
классификацію наукъ.


— 154 —
Наука, по опредѣленію Павлова, есть система понятій о какомъ
либо предметѣ,—опредѣленіе настолько точное, что едва ли до сихъ
поръ - предложено другое, болѣе удачное. Это опредѣленіе показы­
ваетъ, что для возможности всякой науки необходимы три условія:
предметъ или понимаемое (объектъ), разумѣніе или понимающее
(субъектъ) и содержаніе или понятія (концепты). Этимъ сразу исклю­
чаются всѣ мнимыя науки, не имѣющія никакого доступнаго пони­
манію объекта.
Познавая предметы, человѣкъ образуетъ новый міръ, гдѣ пони­
маемое становится понятіемъ, дѣйствительное—умственнымъ. Науки
это умственныя картины предметовъ нашего познанія. Это списки,
копіи предметовъ, составляемыя изъ понятій и мыслей. Съ этой
точки зрѣнія, Павловъ считаетъ возможнымъ утверждать, что идеаль­
ная наука представила бы міръ такимъ, каковъ онъ есть въ дѣйстви­
тельности. Такъ астрономія въ окончательномъ видѣ составляла бы
вѣрный умственный „списокъ“ небеснаго механизма: въ этомъ спискѣ
движеніе міровъ было бы представлено въ понятіяхъ такъ точно, какъ
оно есть въ дѣйствительности. Здѣсь слѣдовало бы подчеркнуть, что
это окончательное состояніе астрономіи есть идеалъ, и какъ всякій
идеалъ, оно недостижимо: стало быть и полной соразмѣрности между
нашимъ познаніемъ и дѣйствительностью быть не можетъ. Павловъ
не утверждаетъ этого, но такой выводъ напрашивается самъ собою
изъ его опредѣленій.
Обращаясь къ міру искусствъ, Павловъ говоритъ, что всякое
произведеніе искусства выражаетъ собою какое либо понятіе или
мысль. Это новая природа, созданная человѣкомъ. Искусства, поэтому,
какъ бы обратны наукамъ. Въ наукахъ предметы обращаются въ
мысли, въ искусствахъ—мысли дѣлаются предметами, воплощаясь
въ произведеніяхъ художника, особенно въ пластическихъ искусствахъ,
гдѣ это воплощеніе происходитъ при посредствѣ матеріальныхъ
вещей, напр. статуй или картинъ. Эти, созданные творческой мыслью
предметы, въ свою очередь, могутъ превратиться въ мысли, т. е.
стать предметомъ научнаго изслѣдованія теоріи искусствъ. Въ наукахъ
реальное дѣлается идеальнымъ, въ искусствахъ—идеальное становится
реальнымъ.
Классификація наукъ изложена Павловымъ въ любопытной статьѣ
„Общій чертежъ наукъ“, помѣщенной имъ въ „Отечеств. Запискахъ“
(1839, кн. 11). Первый очеркъ этой классификаціи наукъ мы нахо­
димъ уже раньше, въ теоретической части „Физики“ Павлова.


— 155 —
По мнѣнію Павлова, классификація наукъ должна основываться
прежде всего на раздѣленіи предметовъ познанія, затѣмъ на раздѣ­
леніи способовъ познанія.
Основное раздѣленіе предметовъ познанія сводится къ противо­
поставленію разумѣнія (иначе—познающаго или субъекта) природѣ
(иначе—познаваемому или объекту). „Такимъ образомъ мы получаемъ
прежде всего два разряда наукъ—науки физическія, которыхъ пред­
метъ—природа и науки психическія; предметомъ которыхъ является
духъ или что тоже человѣкъ, какъ мыслящее, одаренное разумомъ и
волею существо“. Но въ природѣ, какъ и въ духѣ, все условно, все
находится во взаимной зависимости. Существованіе условнаго и зави­
симаго предполагаетъ существованіе безусловнаго и независимаго, т. е.
Творца, Бога. Отсюда третій разрядъ—богословскія науки.
Но кромѣ наукъ богословскихъ, психическихъ и физическихъ,
Павловъ усматриваетъ и другія, не подходящія ни къ одному изъ
этихъ разрядовъ. Мы уже видѣли, что, по мнѣнію Павлова, наука
создаетъ понятія изъ реальностей, тогда какъ искусства создаютъ
реальности изъ понятій. И вотъ, эти новыя реальности, не входящія
уже въ природу, вновь превращаются въ понятія, благодаря особому
разряду наукъ, именно словесныхъ. Довольно неопредѣленное мѣсто
занимаютъ въ этой классификаціи Павлова науки политическія, вы­
дѣленныя также въ совсѣмъ особый разрядъ. Но и это еще не все.
До сихъ поръ мы имѣли дѣло съ различіемъ объектовъ. Но одни и
тѣ же объекты могутъ дать начало разнымъ наукамъ, смотря по спо­
собу познаванія. Павловъ допускаетъ три рода познанія — черезъ
откровеніе (въ наукахъ богословскихъ), черезъ „опытность“ и черезъ
„умозрѣніе“. При этомъ умозрѣніе является спеціальнымъ способомъ
познанія для наукъ философскихъ, къ которымъ Павловъ относитъ и
математику. Опытъ познаетъ предметы, какъ они являются въ про­
странствѣ и во времени, т. е. въ дѣйствительности. Умозрѣніе познаетъ
предметы въ возможности, при томъ опять двумя способами: или въ
идеѣ, или же по формѣ. Познаніе предметовъ въ идеѣ, т. е. познаніе
началъ явленій есть „идеологія“, познаніе формъ есть математика.
Такимъ образомъ Павловъ получаетъ шесть разрядовъ наукъ: бо­
гословскія, физическія, психическія, словесныя, политическія и фило­
софскія, съ подраздѣленіемъ послѣднихъ на идеологію и математику.
Этотъ „чертежъ“ или классификація наукъ — одно изъ самыхъ
зрѣлыхъ произведеній Павлова. Ѳнъ появился за годъ до его смерти.
Вскорѣ послѣ напечатанія этой статьи, появилась въ Журналѣ


— 156 —
Мин, Нар. Проев. (1840, ч. XXV) въ общемъ сочувственная рецен­
зія О. Менцова, который, однако, выставилъ на видъ нѣкоторыя
неясности.
Правда, многія возраженія Менцова, наир, относительно недоста
точнаго, будто бы, раздѣленія наукъ философскихъ отъ психическихъ
не попадаютъ въ цѣль, такъ какъ психологія, дѣйствительно, не
должна быть смѣшиваема ни съ логикой, ни съ метафизикой, ни съ
тѣмъ, что Павловъ называетъ сидеологіей» и что представляло, въ
сущности, смѣсь метафизики съ теоріей познанія. Но довольно осно­
вательно замѣчаніе Менцова, что положеніе исторіи остается не­
опредѣленнымъ—это еще основательнѣе можно было бы сказать о
всемъ отдѣлѣ наукъ, которыя Павловъ называетъ «политическими»,
отдѣлѣ, висящемъ у него совершенно въ воздухѣ.
Въ «Физикѣ» Павлова, какъ уже было замѣчено, есть также за­
мѣчанія о классификаціи наукъ, хронологически предшествующія
только что разсмотрѣнной классификаціи. Предметомъ всѣхъ есте­
ственныхъ наукъ является природа. Но природа бываетъ сознатель­
ная и безсознательная—только эта послѣдняя составляетъ предметъ
наукъ физическихъ или естественныхъ.
Природу можно однако разсматривать съ трехъ точекъ зрѣнія:
какъ совокупность тѣлъ, при чемъ наука о тѣлахъ можетъ получить
названія соматологіи; затѣмъ, какъ совокупность явленій, и наука о
явленіяхъ есть феноменологія и, наконецъ, какъ совокупность про­
изводящихъ дѣятелей—наука о нихъ есть «динаміологія».
Тѣла подраздѣляются на небесныя (включая и самый земной
шаръ, какъ планету) и земныя. Отсюда два разряда наукъ—урано­
графическія, какъ напр. астрономія и физическая географія, и тел­
лурическія— о земныхъ тѣлахъ, т. е. натуральная исторія въ узкомъ
смыслѣ слова, именно минералогія, ботаника, зоологія. Явленія также
подраздѣляются на небесныя и земныя—наука о первыхъ есть астро­
номія. Земныя явленія изучаютъ въ неограниченномъ мірѣ—метеоро­
логія и въ органическомъ — физіологія. Наконецъ, третій разрядъ
наукъ о природѣ это науки, изучающія производителей пли дѣяте­
лей природы. Такими дѣятелями являются вещество и силы. Наука
о веществѣ, какъ массѣ, есть химія, наука о силахъ (въ томъ числѣ
и о веществѣ, какъ силѣ) есть физика.
Эта классификація, въ связи съ приведенной выше (выработан­
ной Павловымъ уже послѣ изданія его физики) даетъ общую кар­
тину распредѣленія наукъ. Слѣдуетъ замѣтить, что классификація


— 157 —

Павлова, несмотря на ея сложность, ничѣмъ не уступаетъ лучшимъизъ классификацій, предложенныхъ западными мыслителями до зна­
менитой классификаціи Конта, которая долго оставалась въ Россіи
неизвѣстной, хотя была выработана Контомъ еще въ концѣ 1820-хъ
годовъ.
Мы только что видѣли, какое мѣсто указываетъ Павловъ физикѣ
въ своей классификаціи наукъ. Это естественная наука, предметъ
которой составляютъ, однако, не тѣла, не конкретные аггрегаты, а.
также и не вещества, разсматриваемыя какъ массы, но силы при­
роды, какъ предметы естественныхъ явленій. «Природа вѣчно дѣя­
тельна, говоритъ Павловъ, вотъ точка зрѣнія физика. Разнородныя
средства, употребляемыя природою, всѣ однородны въ томъ отноше­
ніи, что онѣ служатъ причинами естественныхъ явленій. Посему
опредѣленіе физики: наука о силахъ природы ни мало не сбивчиво
и выражено точно».
Исходя изъ этого опредѣленія, Павловъ пытается исключить изъ
физики всѣ тѣ отдѣлы, которые часто присоединялись и присоеди­
няются къ ней въ руководствахъ и которые, по мнѣнію Павлова,
лишь вредятъ чистотѣ науки. Такъ, онъ протестуетъ противъ изло­
женія въ физикѣ началъ механики. Но какое мѣсто принадлежитъ
механикѣ? Есть ли это, по мнѣнію Павлова, наука естественная
или же математическая? Изъ его схемъ это совершенно не ясно, и
это одинъ изъ существенныхъ пробѣловъ его классификаціи. Правда,.
Павловъ говоритъ, что механика есть наука о движеніи. Но движе­
ніе можно разсматривать съ двухъ совершенно различныхъ точекъ
зрѣнія: геометрической и физической. Если мы изслѣдуемъ, напр.,
скорость и ускореніе движущейся точки, то намъ никакого дѣла,
нѣтъ до того, какія причины, какія силы движутъ эту точку. Пусть-,
напр., рѣчь идетъ о движеніи на экранѣ отраженія, отбрасы­
ваемаго движущимся зеркаломъ, на которое падаютъ лучи отъ свѣ­
тящейся точки. Движущееся изображеніе (свѣтлое пятно) не имѣетъ
никакой массы; причина его движенія насъ не интересуетъ, намъ
интересны лишь зависимости между протяженіями и временемъ.
Тотъ отдѣлъ механики, называемый кинематикой, который изучаетъ
движеніе независимо отъ производящихъ его силъ, есть, дѣйстви­
тельно, чистая наука о движеніи. Но какъ быть съ динамикой или,
какъ ее еще называютъ, кинетикой, которая изучаетъ дѣйствія силъ
на массы? Что это—отдѣлъ физики или особая наука? Павловъ нигдѣ.


— 158 —
не подчеркиваетъ качественнаго различія силъ,которое и состав­
ляетъ отличіе физики отъ механики.
Въ своей заботѣ объ очищеніи физики отъ разныхъ примѣсей,
Павловъ старается изгнать изъ физики даже такой общепризнанный
отдѣлъ, какова акустика. Звукъ, говоритъ онъ, не принадлежитъ
физикѣ, какъ и его разновидность—музыкальный тонъ. Справедливо,
что можетъ быть наука объ ощущенрі звука, которая, конечно,
относится не къ физикѣ, и даже не къ физіологіи, а къ психологіи.
Но въ физикѣ мы изучаемъ собственно не звукъ, а особый родъ дви­
женія воздуха и другихъ звучащихъ предметовъ. Слѣдуя Павлову, какъ
основательно замѣтилъ уже Ленцъ въ своей рецензіи на «Физику» Пав­
лова, пришлось бы исключить изъ физики и оптику, т. е. ученіе о
свѣтѣ, а между тѣмъ Павловъ хочетъ исключить лишь ученіе о «ви­
дѣніи», т. е. о зрѣніи, но никакъ не о «свойствахъ и дѣйствіяхъ»
свѣта. Что касается зрѣнія, Павловъ замѣчаетъ: «Зрѣніе, какъ от­
правленіе животнаго организма, принадлежитъ физіологіи, а о недо.
статкахъ его трактуетъ патологія. Если въ физикѣ говорить о зрѣ.
ніи, то почему не говорить и объ остальныхъ однородныхъ отпра­
вленіяхъ: пищевареніи, дыханіи и проч.» Здѣсь характерно, что
тогдашній крайній идеализмъ вполнѣ мирился съ чисто физіоло­
гической точкой зрѣнія на ощущенія.
Особенно настаиваетъ Павловъ на отдѣленіи физики отъ химіи,
зависящемъ отъ того, что химія есть наука о тѣлахъ, а не о силахъ.
Является вопросъ, надъ которымъ Павловъ, однако, не останавли­
вается, а именно о такъ называемомъ химическомъ сродствѣ. Чтоже
это—особая сила или нѣтъ? Если сродство особая сила, то слѣдуетъ
ли изучать проявленія ея въ физикѣ или же въ химіи? Если же всѣ
химическія явленія имѣютъ причиною не особую силу, но силы, изу­
чаемыя не въ химіи, а въ физикѣ, тогда, стало быть, особой хими­
ческой динамики нѣтъ. Не превратится ли тогда химія въ чисто
описательную науку, или же ученіе о химическихъ превращеніяхъ
можетъ быть поставлено на раціональную почву безъ всякихъ дина­
мическихъ соображеній?
Въ общей схемѣ физики Павловъ различаетъ силы трехъ родовъ:
общія или міровыя, частныя или планетныя и органическія. Изъ
міровыхъ силъ двѣ—именно свѣтъ и тяжесть дѣйствуютъ, по мнѣ­
нію“ Павлова, въ противоположныхъ направленіяхъ. Тяжесть есть
сила «средостремительная», свѣтъ — сила «средобѣжная». Третьей
силой является вещество. Въ химіи, по словамъ Павлова, вещество


— 159 —
изучается какъ матеріалъ, какъ масса, тогда какъ въ физикѣ—какъ
дѣятель или сила. Динамическое воззрѣніе на матерію придастъ фи­
зикѣ Павлова ея натурфилософскій характеръ. Приближаясь къ
идеямъ Шеллинга и Окена, Павловъ имѣлъ, однако, право сказать
о себѣ, что его планъ построенія физики, какъ науки, совершенно
оригиналенъ, что подтверждается и его ссылками на лучшіе тогдаш­
ніе трактаты, какъ напр., Дейре, Біо, Гей-Люссака и Пулье. (За­
мѣчу, кстати, что проф. Ѳ. Петрушевскій, повидимому, думаетъ, что
Павловъ не былъ даже знакомъ съ физикой Біо). Во всѣхъ назван­
ныхъ трактатахъ Павловъ усматриваетъ недостатокъ философской
точки зрѣнія и хаотичное смѣшеніе самыхъ разнородныхъ предметовъ.
Было бы анахронизмомъ разбирать слабыя стороны физическихъ
умозрѣній Павлова. Въ основу ученія о физическихъ силахъ онъ по
лагаетъ понятія о расширительной и сжимательной силѣ, которыя
были поставлены въ основу естествознанія не только Шеллингомъ,
но уже раньше Кантомъ. Непроницаемость вещества Павловъ раз­
сматриваетъ, какъ слѣдствіе расширительной или отталкивательной
силы. Противоположная ей притягательная или сжимательная сила
удерживаетъ вещество отъ разсѣянія. Обѣ эти силы, по мнѣнію
Павлова, указываются непосредственно опытомъ.
Свойства этихъ силъ онъ, однако, пытается вывести чисто умо­
зрительнымъ путемъ. «Вещество, говоритъ Павловъ, по указанію опыт­
ности, не другое что есть, какъ силы расширительная и сжиматель­
ная, ограниченныя взаимно». Но затѣмъ онъ пытается выйти за пре­
дѣлы опыта и разсуждаетъ, чѣмъ были бы каждая изъ этихъ двухъ
противоположныхъ силъ въ свободномъ состояніи? Онъ приходитъ
къ выводу, что расширительная сила разсѣялась бы въ пространствѣ
до нуля, а сила сжимательная, такимъ же образомъ, сжимаясь до­
безконечности, уничтожала бы себя въ каждой точкѣ. Вообще, въ
своемъ стремленіи дать строго динамическое ученіе о матеріи, Пав­
ловъ, въ концѣ концовъ, настолько гипостазируетъ самыя силы, что
превращаетъ ихъ въ своего рода вещи, хотя и приписываетъ имъ
въ свободномъ состояніи свойство самоуничтоженія.
При взаимномъ вліяніи обѣихъ силъ—расширительной и сжима­
тельной—безконечное разсѣяніе и сжатіе, по мнѣнію Павлова, исклю­
чается. Но онѣ еще не образуютъ вещества. Получается лишь сред­
нее состояніе «напряженности». «Тутъ міръ вещественный только
въ возможности». Въ этомъ среднемъ состояніи напряженія сила рас­
ширительная и есть свѣтъ, а сила сжимательная—тяжесть. Обѣ онѣ


— 160 —
перестаютъ теряться въ безконечномъ и входятъ въ предѣлы про­
странства и времени. Здѣсь начинается господство формы. Форма
расширительной силы есть лучистость—распредѣленіе по радіусамъ
сферы отъ центра къ периферіи. Сила сжимательная, наоборотъ,
принимаетъ форму сжимающейся сферы. При взаимодѣйствіи обѣихъ
силъ, каждый лучъ свѣта долженъ сгущаться; различіе въ сгущеніи
объясняетъ, по мнѣнію Павлова, и разную напряженность свѣта и
разную его цвѣтность. Цвѣта являются, съ этой точки зрѣнія, раз­
личными переходными формами между тьмою и свѣтомъ.
Переходя къ явленіямъ теплоты, Павловъ замѣчаетъ, что теплота
проявляетъ себя исключительно въ расширеніи: «Значитъ, теплота
есть сила расширительная, тотъ же свѣтъ». Какъ расширительная
сила, подобно свѣту, она дѣйствуетъ лишь «теряя свою линейность».
Такъ мы видимъ, что свѣтъ грѣетъ только когда поглощается,
т. е. когда онъ теряетъ «линейность». Лучъ отраженный не грѣетъ,
какъ и преломленный; грѣетъ только поглощенный лучъ. Свѣтъ,
теряя линейную форму, «свергаетъ съ себя узы, наложенныя непріяз­
ненною силою—тяжестью и является въ полномъ могуществѣ».
Считаю безполезнымъ приводить дальнѣйшія цитаты, такъ какъ
и приведеннаго достаточно, чтобы дать понятіе о физическихъ умо­
зрѣніяхъ Павлова. Придя къ выводу, что «вещество есть свѣтъ, по­
темненный тяжестью, что «свѣтъ — есть расширительная сила»,
а огонь—«совокупное дѣйствіе обѣихъ», Павловъ приходитъ затѣмъ
къ утвержденію, что вещество есть источникъ электричества, магнитизма и гальванизма, при чемъ эти силы, въ свою очередь, являются
видоизмѣненіемъ, первая — свѣта, вторая — тяжести, третья — огня.
Противоположность между электричествомъ и магнитизмомъПав-.
ловъ пытается доказать такими доводами, какъ напр., что въ кругу нашей
планеты электричество «возрастаетъ по мѣрѣ удаленія отъ окруж­
ности». Земныя стихіи, какъ напр. воздухъ, также разсматриваются
какъ видоизмѣненія свѣта и тяжести. Все это можетъ показаться
теперь чистымъ бредомъ, но если мы присмотримся къ новѣй­
шимъ попыткамъ ввести свѣтоносный эѳиръ въ кругъ химическихъ
элементовъ, усматривая въ немъ либо первоматерію, либо особый
родъ матеріи, нѣчто вродѣ весьма рѣдкаго газа,—попыткамъ, къ ко­
торымъ въ послѣднее время присоединился и такой химикъ, какъ
Менделѣевъ,—и если сравнимъ съ ними противоположныя новѣйшія
теоріи напр. теорію электроновъ и новѣйшую энергетику, то едва ли
осудимъ Павлова слишкомъ строго. Свою чисто динамическую теорію


— 161 —
стихій онъ пытается отстоять такими указаніями, какъ наир., что
прозрачность и легкость воздуха указываютъ на преобладаніе свѣта
надъ тяжестью.
Планетный процессъ Павловъ разсматриваетъ также съ динами­
ческой точки зрѣнія. Даже измѣненіе колебаній барометра онъ объ­
ясняетъ по своему. Періодичность барометра, по его теоріи, совпа­
даетъ съ періодичностью воздушнаго электричества и магнетизма.
Барометръ и воздушный электрометръ «должны находиться въ со­
отношеніи». Динамическое объясненіе перемѣнъ барометра состоитъ
въ томъ, что эти перемѣны соотвѣтствуютъ измѣненіямъ въ «напря­
женности» воздуха, а не въ его тяжести.
Какъ и слѣдовало ожидать, спеціалисты - физики отнеслись къ
умозрѣніямъ Павлова очень сурово. Методологическая и философская
сторона этого труда очень мало ихъ интересовала; тѣмъ легче было
имъ указать на множество частныхъ промаховъ въ изложеніи Пав­
лова. Этотъ трудъ взялъ на себя главнымъ образомъ Генрихъ (иначе—
Эмидій Христіановичъ) Ленцъ, извѣстный физикъ и авторъ учебни­
ковъ, въ свое время очень распространенныхъ. Ленцъ пытался до­
казать, что Павловъ чуть ли не невѣжда въ физикѣ. Нѣкоторыя за­
мѣчанія Ленца, дѣйствительно, указываютъ на довольно грубыя по­
грѣшности въ изложеніи Павлова, но другія составляютъ пустыя
придирки къ словамъ, доходящія до искаженія текста. Такъ, говоря
о случаѣ, когда параллельныя плоскости кристаллическихъ пласти­
нокъ вырѣзаны перпендикулярно къ оптической оси, Ленцъ утвержѣ
даетъ, что Павловъ говоритъ, будто бы, объ «однообразной окраск»т. е. онъ подсовываетъ Павлову мысль, что рѣчь идетъ о монохро­
матизмѣ, тогда какъ у Павлова сказано «цвѣтная окраска» и далѣе
пояснено, что рѣчь идетъ о «цвѣтныхъ кольцахъ», что, по за­
мѣчанію самого же Ленца, совершенно правильно. Справедливость
требуетъ прибавить, что Павловъ, въ своемъ отвѣтѣ Ленцу, прибѣгъ
къ еще болѣе негоднымъ средствамъ полемики. Онъ по просту за­
молчалъ всѣ. правильныя замѣчанія противника и кромѣ того обви­
нилъ его ни болѣе ни менѣе, какъ въ недостаткѣ русскаго патріо­
тизма, въ посягательствѣ на честь русской науки и въ стремленіи
унизить русское имя передъ своими соплеменниками нѣмцами. Съ дру­
гой стороны, нѣкоторыя возраженія Ленца просто показываютъ, что
этотъ ученый физикъ не могъ стать на динамическую точку зрѣнія
11


— 162
Павлова и признавалъ за невѣжество то, что составляло логическій
выводъ изъ однажды принятой системы. Но, обратно, и Павловъ ни­
какъ не могъ понять механической точки зрѣнія Ленца и усматри­
валъ въ ней въ нѣкоторыхъ случаяхъ очевидный абсурдъ, хотя этой
очевидности вовсе не сознаетъ человѣкъ, привычный къ механическимъ
схемамъ.
Что касается тогдашней читающей публики, она далеко не при­
знала Павлова побѣжденнымъ въ этомъ спорѣ. Наоборотъ, отвѣтъ
Павлова Ленцу очень многимъ представлялся совершенно сокруши­
тельнымъ.
Приведенныя выше основы міросозерцанія Павлова представляютъ
на первый взглядъ такое значительное сходство съ натурфилософскими
мечтаніями Шеллинга и Окена, что можетъ явиться мысль, не со­
ставляетъ ли «Физика» Павлова по-просту передѣлку тетрадокъ, при­
везенныхъ имъ изъ Германіи—тѣхъ знаменитыхъ тетрадокъ, о кото­
рыхъ упоминаютъ нѣкоторые изъ его современниковъ. Въ этомъ
позволительно усомниться. Несомнѣнно, что Павловъ многимъ и мно­
гимъ обязанъ нѣмецкой натурфилософіи; но онъ отнесся къ ней не
какъ переписчикъ и плагіаторъ, а вполнѣ самостоятельно. Многія
его умозрѣнія, поэтому, рѣзко расходятся съ воззрѣніями Окена, на
что уже было указано проф. Е. Бобровымъ. Такъ Окенову теорію
свѣта Павловъ считалъ во многомъ ошибочною. Окенъ разсматривалъ
тьму, какъ абсолютный покой эѳира. Павловъ совершенно основа­
тельно указалъ на относительный характеръ «тьмы». То, что неви­
димо человѣческому глазу, еще не свидѣтельствуетъ о покоѣ эѳира.
Внѣ цвѣтнаго изображенія за призмой начинается тьма, слѣдова­
тельно, по Окену, тамъ не должно быть дѣйствія свѣта? Но на дѣлѣ
какъ разъ внѣ цвѣтнаго изображенія замѣчается со стороны крас­
наго луча наибольшая теплота, а со стороны фіолетоваго—наиболь­
шее химическое дѣйствіе. Окенъ, подобно Павлову, признаетъ, что
цвѣтъ есть смѣшеніе темноты со свѣтомъ, но у Павлова темнота не
есть ничто, а потому его утвержденіе имѣетъ смыслъ, тргда какъ у
Окена всякій смыслъ утрачивается.
Вліяніе Павлова на молодежь и непосредственно и черезъ по­
средство такихъ учениковъ его, какимъ былъ Станкевичъ, оказалось
очень прочнымъ. Если Павловъ и не былъ «родоначальникомъ» рус­
скаго шеллингіапства (первенство здѣсь принадлежитъ Велланскому)
то во всякомъ случаѣ онъ былъ самымъ вліятельнымъ проповѣдни­
комъ шеллингіанства. Чтобы убѣдиться въ этомъ, достаточно, кромѣ


— 163 —
приведенныхъ уже показаній современниковъ, процитировать воспо­
минанія Ксенофонта Полевого, брата извѣстнаго писателя.
«Въ Москвѣ, пишетъ Полевой, узнали, что есть философія не
только французская... Вотъ какъ произошло это. Въ числѣ многихъ
молодыхъ русскихъ ученыхъ, путешествовавшихъ заграницею... былъ
нѣкто М. Г. Павловъ, человѣкъ съ умомъ необыкновеннымъ... Онъ
познакомился въ Германіи съ натуральною философіей Шеллинга и
Окена, вывезъ въ Москву нѣсколько ихъ сочиненій, нѣсколько тетра­
докъ, гдѣ были записаны ихъ лекціи, и вскорѣ обратилъ на себя
вниманіе молодыхъ людей и отчаянную ненависть старыхъ ученыхъ...
Тетрадки и книги Павлова не только распространялись между, моло­
дежью, но и приняты были ею съ жаромъ, съ восторгомъ, съ увле­
ченіемъ Ц». Изъ воспоминаній Ксенофонта Полевого между прочимъ
оказывается, что Павловъ подѣйствовалъ на развитіе русской лите­
ратуры не только изданіемъ своего собственнаго «Атен ея», но и
тѣмъ вліяніемъ, какое онъ оказалъ на „Московскій Телеграфъ“.
Посредникомъ служилъ въ этомъ случаѣ В. А. Андросовъ. Усвоивъ
отъ Павлова философію Шеллинга, Андросовъ, въ свою очередь, за­
интересовалъ идеями нѣмецкой философіи Николая Алексѣевича По­
левого. „Цѣлые вечера, пишетъ Ксенофонтъ Полевой, проходили въ
сужденіяхъ и спорахъ, и этого было достаточно для моего воспріим­
чиваго брата. Онъ усвоилъ себѣ нѣкоторыя идеи трансцендентальной
философіи, сталъ читать книги, написанныя въ духѣ ея, и былъ уже
приверженцемъ новыхъ взглядовъ, когда судьба сблизила его со мно­
гими молодыми людьми, изучавшимъ нѣмецкую философію“.
По словамъ Кс. Полевого, новый взглядъ, бывшій слѣдствіемъ
знакомства его брата съ философіею Шеллинга, выражался въ „Мо­
сковскомъ Телеграфѣ“ съ самаго начала его изданія. Хотя спеціаль­
ныхъ философскихъ статей тамъ не помѣщалось, но при всякомъ
удобномъ случаѣ проводились принципы нѣмецкой идеалистической
Ч Проф. Е, Боброву такъ понравились эти указанія, что онъ выпи­
салъ ихъ два раза (въ вып. II и IV своей «Философіи въ Россіи». (Стр.
35 и 25). При всей цѣнности матеріаловъ проф. Е. Боброва, нельзя не по­
жалѣть о томъ, что этотъ ученый не знаетъ различія между черновыми
тетрадями, которыя авторъ долженъ составлять для себя, и матеріа­
ломъ, обработаннымъ для общаго пользованія. Впрочемъ, тамъ,
гдѣ проф. Бобровъ, разсуждаетъ отъ себя, этотъ почтенный архивный
изслѣдователь обыкновенно дѣлаетъ очень рискованныя'замѣчанія вродѣ
того, что по популяризаторскому таланту Павловъ «далеко оставляетъ за
собою Д. И. Писарева >.


— 164 —
философіи. Далѣе послушаемъ самого Кс. Полевого: „Такимъ обра­
зомъ, говоритъ онъ о своемъ братѣ, H. А. Полевой способствовалъ
не только распространенію здравой философіи, но и рѣшительной
побѣдѣ ея надъ чувственною, матеріальною философіею, которая до
тѣхъ поръ господствовала у насъ надъ всѣми умами. Еще за нѣ­
сколько лѣтъ прежде, въ „Вѣстникѣ Европы“ писали о философіи
Локка и предлагали выводы ея, какъ выводы самой мудрости; еще
большинство образованныхъ людей почитало философами Гельвеція,
Вейсса ’) и даже отвратительнаго (sic) барона Гольбаха съ компаніею.
Въ немного времени эти кумиры были ниспровергнуты и ихъ стали
называть философами не иначе, какъ въ насмѣшку. Можно гордиться
такою заслугою“.
Это признаніе современника, вращавшагося въ самомъ центрѣ
тогдашней журналистики, въ высшей степени цѣнно для насъ уже
потому, что вполнѣ подтверждаетъ ту характеристику умственныхъ
теченій, которая была нами сдѣлана независимо отъ этихъ показа­
ній, т. е. на основаніи совершенно иныхъ источниковъ. Мы стара­
лись въ своемъ мѣстѣ показать, что увлеченіе французскими энцикло­
педистами, несмотря на то, что, начавшись при Екатеринѣ II, оно
продолжалось и во всю первую четверть XIX вѣка, не было проч­
нымъ и не создало сколько нибудь глубокаго философскаго теченія,
которое можно было бы приравнять къ идеалистическому теченію
тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ. Отъ крайностей французскаго ма­
теріализма ХѴШ вѣка, наши мыслители легко переходили къ такимъ
обратнымъ крайностямъ, каково масонство и разныя піэтистнческія
теченія. Не удивительно, что первое знакомство съ такими вырабо­
танными системами, каковы ученія германскихъ идеалистовъ, особенно
Фихте и Шеллинга, совершенно отуманило головы. Этотъ переходъ
отъ эмпиризма и даже матеріализма къ идеализму до извѣстной сте­
пени напоминаетъ идеалистическую реакцію начала XX вѣка, по­
слѣдовавшую у насъ непосредственно вслѣдъ за увлеченіемъ „эконо­
мическихъ матеріализмомъ“. Но движеніе 30-хъ годовъ XIX вѣка
было, для своего времени, прогрессивнѣе нынѣшняго. Не мѣшаетъ
замѣтить, что хотя, какъ видно изъ предыдущаго, и Павловъ
былъ истиннымъ вдохновителемъ философскихъ идей, которыя началъ
’) При чемъ тутъ Вейссе—непонятно. Если рѣчь идетъ о томъ Вейссе
который писалъ о животномъ магнитизмѣ. то онъ, конечно, не имѣетъ
ничего общаго съ Гельвеціемъ.


— 165 —
развивать въ журналистикѣ Полевой, но союзъ между Павловымъ и
„Московскимъ Телеграфомъ“ продолжался не долго. Отчасти это за­
висѣло отъ той причины, которая, къ сожалѣнію, и въ наше время
иногда вліяетъ на развитіе журналистики, а именно, по просту, отъ
конкурренціи. „Атеней“ Павлова былъ непріятнымъ конкуррентомъ
для „Московскаго Телеграфа“, и дѣло не обошлось безъ личной полемики.
Нельзя, однако, упустить изъ виду и болѣе серьезныхъ, чисто идей­
ныхъ разногласій, которыя возникли по поводу различныхъ воззрѣ­
ній на романтизмъ, при чемъ Полевому и литературной молодежи
его поддерживавшей, представилось, что Павловъ, выступая противъ
новыхъ литературныхъ теченій, измѣнилъ своему философскому зна­
мени. Полемика, какъ водится, не обошлась и безъ неприличныхъ
выходокъ: такъ напр., Павлова въ „Московскомъ Телеграфѣ“ назы­
вали „іатрософистомъ“. Въ полемику вмѣшались и другіе органы
печати: изъ нихъ „Сынъ Отечества (1829 г.) сталъ рѣшительно на
сторону Полевого, обвинялъ Павлова въ измѣнѣ Шеллингу за враж­
дебную романтизму статью Надеждина, помѣщенную въ „Атенеѣ“ и
заявилъ, что „не издателю Атенея слѣдовало бы насмѣхаться надъ
тѣмъ, что онъ передалъ другимъ, какъ вещь священную“. Павлову
совѣтовали распрощаться съ теоріями тогдашняго реакціоннаго „Вѣ­
стника Европы“. Въ концѣ концовъ на Павлова въ томъ же „Сынѣ
Отечества“ появилась слѣдующая эпиграмма:
„Вотъ великій нашъ писатель
И безсмертный агрономъ,
Классиковъ законодатель
И тупымъ своимъ перомъ
Земледѣлья реформаторъ;
Онъ во всемъ равно великъ:
Онъ на пашнѣ литераторъ,
А въ словесности мужикъ“.

Эти насмѣшки, однако, принесли очень мало ущерба Павлову,
который до самой смерти продолжалъ пользоваться высокимъ уваже­
ніемъ общества и любовью слушателей и учениковъ. Правда, Пав­
ловъ не отличался такой общительностью и словоохотливостью, какъ
Надеждинъ, очень любившій, чтобы студенты его о чемъ либо спра­
шивали. Онъ предпочиталъ говорить съ кафедры: такъ онъ произво­
дилъ огромное впечатлѣніе. По словамъ А. Д. Галахова (одного изъ
слушателей Павлова), „пальма первенства по интересу преподавае­
маго принадлежала Павлову“. Его слушали студенты всѣхъ факуль­
тетовъ. Павлова обвиняли—и не безъ основанія—въ томъ, что онъ


— 166 —
слишкомъ пренебрегалъ фактическими данными: такъ наир, въ тече­
ніе всего курса минералогіи студенты у него иногда ни разу не
посѣщали минералогическаго кабинета и не видали ни одного камня.
Само собою разумѣется, что это была вовсе не „минералогія“. Сту­
денты сами это отлично понимали, но они и не ходили къ Павлову
учиться познанію минераловъ. „Несомнѣнная выгода лекцій Павлова,
пишетъ тотъ же Галаховъ, заключалась въ дисциплинѣ ума, въ на­
правленіи его къ началамъ науки и основнымъ ея законамъ“. Мак­
симовичъ, въ своихъ воспоминаніяхъ о Надеждинѣ (который также
былъ отличнымъ лекторомъ) замѣчаетъ, что Павловъ ни въ какомъ
случаѣ не уступалъ Надеждину. „Въ своихъ писаныхъ округленныхъ
лекціяхъ Павловъ умѣлъ излагать намъ глубокомысленныя и много­
словныя теоріи нѣмецкихъ геніевъ“.
Нельзя, конечно, сказать, чтобы Павловъ совершенно отвергалъ
„эмпирію“. Обращаясь къ его статьѣ о способахъ изслѣдованія при­
роды и сравнивая ее съ тѣмъ, что Павловъ высказалъ, напр., по
поводу противорѣчія теоріи Окена даннымъ опыта, легко видѣть,
что Павловъ вполнѣ признавалъ опытъ, какъ начальную стадію зна­
нія и какъ способъ провѣрки теоретическихъ заключеній. Онъ утвер­
ждалъ только, что опытъ, выражаясь словами Гете, не проникаетъ
во внутрь природы. Эмпирики, по его словамъ, видятъ только „отра­
женіе идеальнаго“, тогда какъ умозрѣніе „проникаетъ въ самую
идею“. Для эмпирика, по словамъ Павлова, природа есть хаосъ,
груда матеріи, которую онъ силится разложить и описать. Для „умо­
зрителя“ признаки тѣла „это буквы, коими идеальное, проявлясь
въ вещественномъ, даетъ себя разумѣть“. Такъ, напр., замѣчаетъ
Павловъ—и это замѣчаніе показываетъ, что онъ понялъ истинную
сущность естественной классификаціи—для „умозрителя“ система
естественныхъ тѣлъ есть „картина развитія царствъ природы“.
Впрочемъ, замѣчаетъ онъ, умозрѣніе, при всѣхъ своихъ преимуще­
ствахъ, недостаточно безъ эмпиріи. „Каждое явленіе (и природа—
ихъ совокупность) есть соединеніе противоположностей - совмѣстность
идеальнаго съ вещественнымъ. Посему и умозрительное познаніе и
эмпирическое, какъ одностороннее, каждое въ отдѣльности не полно.
Умозрители убѣждены въ необходимости обоюднаго познанія (что
непонятно эмперикамъ) и ни мало не чуждаются эмпиріи, но для
нихъ опыты и наблюденія—повѣрка началъ, выведенныхъ ихъ само­
познанія, а не самыя начала“.
Эти слова можно считать заключительнымъ выводомъ изъ мето-


— 167 —
дологическихъ изслѣдованій Павлова. Мы видѣли, что онъ и на са­
момъ дѣлѣ не былъ совершенно ч/ждъ эмпиріи, и что въ своей спе­
ціальной областп—агрономіи, занимался даже самыми обыденными
практическими вопросами. Если въ области физики Павловъ и
переступалъ должныя границы и нерѣдко пускался въ отважное пла­
ваніе безъ всякаго компаса, чѣмъ. обрекалъ свои теоріи на круше­
ніе, то это недостатокъ, общій ему со всей натурфилософіей. Теперь,
однако, прошла уже пора прежняго, слишкомъ пренебрежительнаго
отношенія къ нѣмецкимъ натурфилософамъ: цхъ истинныя заслуги
даже въ области естествознанія давно оцѣнены. Настало время та­
кого же безпристрастнаго отношенія и къ русской натурфилософіи.


ГЛАВА ПЯТАЯ.

Московскія университетскія вліянія. — Н. И. Надеждинъ и его
отношенія къ Бѣлинскому 1).
Когда Надеждинъ умеръ, въ числѣ высказанныхъ о покойникѣ
мнѣній было и такое, что вотъ жилъ человѣкъ, отличавшійся и уче­
ностью, и дарованіями, въ свое время славившійся какъ профессоръ
и какъ журналистъ, а затѣмъ позабытый и не оставившій нигдѣ
прочнаго слѣда.
Такое мнѣніе (въ другой, конечно, формѣ) не было чуждо мно­
гимъ современникамъ Надеждина. Не говорю о его многочислен­
ныхъ литературныхъ врагахъ:—мало ли что пишется и печатается
ві) жару полемики,—а современная Надеждину журналистика даже
не въ мѣру полемизировала, оставаясь почти всегда на чисто личной
почвѣ и доводя споръ до неприличной брани и пасквиля. Отзывы о
мимолетномъ значеніи дѣятельности Надеждина встрѣчаются и со
стороны людей, не имѣвшихъ никакого повода злобствовать, и при­
томъ наблюдательныхъ и умныхъ; въ видѣ примѣра можно назвать
И. И. Панаева. Насколько справедливъ былъ этотъ судъ современ­
никовъ—вопросъ особый. Но сравнительно недавно многіе историки
литературы вздумали реабилитировать память Надеждина. Предста­
влялась ли въ этомъ надобность—не знаю, такъ какъ литературные
споры и вражда разныхъ кружковъ 30-хъ годовъ для насъ едва ли
могутъ имѣть какое либо значеніе, кромѣ историческаго. Вѣдь ни*) Въ 1898 г. вышла работа С. А. Венгерова о Бѣлинскомъ (по слу­
чаю юбилея), въ которой авторъ вполнѣ присоединяется къ моей точкѣ
зрѣнія на отношеніе Надеждина къ Бѣлинскому. См. „Русек. Богатство“
.за 1898 г.


— 169 —
кому не можетъ пройти въ голову судить теперь о Надеждинѣ
хотя бы такъ, какъ судилъ Пушкинъ, называвшій своего критика
Невѣждинымъ и взрослымъ болваномъ, котораго Фебъ „приказалъ
поставить въ палки“. Пушкинъ, конечно, имѣлъ основаніе досадо­
вать на Надеждина и дѣйствовалъ по правилу—два ока за око. Но
новѣйшіе изслѣдователи той эпохи, вѣроятно, для соблюденія спра­
ведливости, вздумали поставить Надеждина на незаслуженный имъ
пьедесталъ, раздули его значеніе до необычайныхъ размѣровъ и,
въ концѣ концовъ, выставили его въ роли основателя русской лите­
ратурной критики и отца русскаго философскаго реализма. Мнѣніе
это, довольно робко высказанное однимъ изъ бывшихъ слушателей
Надеждина, Прозоровымъ, постепенно развивалось и, наконецъ,
дошло до послѣднихъ предѣловъ нелѣпости въ довольно извѣстномъ
изслѣдованіи С. Трубачева, откуда, въ свою очередь, попало въ дру­
гія журнальныя статьи, а можетъ быть, и въ учебники русской
словесности... Пора, однако, положить конецъ этому литературному
миѳу и, ни мало не отвергая настоящихъ заслугъ Надеждина, ука­
зать настоящее мѣсто, занимаемое этимъ, хотя и замѣтнымъ, но
второстепеннымъ мыслителемъ въ исторіи русской философіи,—какъ
и русской литературной критики.
По сравненію съ другими нашими „философами“, Надеждину
посчастливилось по части біографіи, замѣтокъ и воспоминаній о его
дѣятельности. Что бы ни говорили его панегиристы, Надеждинъ
при жизни не былъ совершенно забытъ, и вовсе не ихъ заслуга
открытіе праха Надеждина. При жизни Надеждинъ былъ слишкомъ
замѣтнымъ человѣкомъ, хотя настоящая литературная дѣятельность
его прекратилась съ гибелью „Телескопа“. Одно уже разнообразіе
дѣятельности Надеждина никогда не позволяло забыть о немъ. Про­
фессоръ университета, критикъ, отъ котораго приходилось защи­
щаться даже Пушкину, издатель одного изъ лучшихъ журналовъ
30-хъ годовъ, философъ, археологъ, эстетикъ, политическій изгнан­
никъ и затѣмъ редакторъ журнала министерства внутреннихъ дѣлъ—
уже одного перечисленія этихъ разныхъ сторонъ дѣятельности На­
деждина достаточно, чтобы понять, почему имя его связано съ са­
мыми разнообразными кружками, съ различными теченіями жизни
и литературы. Этимъ отчасти объясняется и разноголосица, и пу­
таница въ оцѣнкѣ дѣятельности Надеждина. Не удивительно, что
даже одинъ изъ ученѣйшихъ изслѣдователей нашей литературы—■
и притомъ человѣкъ, глубоко преданный памяти Бѣлинскаго и


— 170 —
болѣе всѣхъ сдѣлавшій для выясненія литературнаго развитія пер­
ваго русскаго критика, — нѣсколько поддался толкамъ Прозорова и
другихъ почитателей Надеждина. Я говорю о г. Пыиинѣ, который,
въ свою очередь, нѣсколько повиненъ въ поддержкѣ мнѣнія, будто
Бѣлинскій былъ продолжателемъ Надеждина. Правда, у г. Пыпина
эта мысль высказана лишь мимоходомъ и не ииѣетъ особаго значе­
нія, да и, вообще, г. Пыпинъ совершенно правильно относится къ
вопросу о „вліяніи“ на такого человѣка, какъ Бѣлинскій, и спра­
ведливо замѣчаетъ, что усвоенное отъ другихъ Бѣлинскій всегда переработывалъ совершенно самостоятельно. Съ гораздо большими пре­
тензіями, хотя и съ безконечно меньшимъ знаніемъ жизни и произве­
деній Бѣлинскаго, выступилъ г. Трубачевъ въ спеціальномъ изслѣ­
дованіи о Надеждинѣ. Выводы г. Трубачева показались, однако,
довольно убѣдительными даже г. Скабичевскому, который, не при­
бавляя ничего, просто повторилъ ихъ въ сжатомъ видѣ (въ популяр­
ной статьѣ о русскихъ шеллингистахъ). С. Трубачевъ задался цѣлью
во что, бы то ни стало доказать, что Надеждинъ былъ предшествен­
никомъ Бѣлинскаго не въ смыслѣ простого предшествованія, но какъ
настоящій учитель великаго русскаго критика1). Такое рѣши­
тельное утвержденіе, да еще съ подчеркиваніемъ неблагодарности
потомства и несправедливости, будто бы оказанной Надеждину са­
мимъ Бѣлинскимъ, требуетъ, въ свою очередь, разбора съ докумен­
тами въ рукахъ. Слишкомъ велико значеніе Бѣлинскаго въ русской
литературѣ и въ русской философіи, чтобы оставить безъ разсмо­
трѣнія вопросъ, дѣйствительно ли Надеждинъ былъ руководителемъ,
указавшимъ путь Бѣлинскому.
Прежде всего, невольно приходитъ на умъ маленькая хроноло­
гическая справка. Надеждинъ родился въ 1804 г.; онъ былъ всего
шестью годами старше Бѣлинскаго, и когда Бѣлинскій впервые
услышалъ лекціи Надеждина, а затѣмъ познакомился съ нимъ лично,
Надеждинъ былъ еще даже не „тридцатилѣтнимъ молодымъ талан­
томъ“, а Бѣлинскій не пятнадцатилѣтнимъ Мальчикомъ.
Конечно, это еще не исключаетъ возможности вліянія; но всетаки необходимо устранить ложное представленіе, навѣваемое чте­
ніемъ „изслѣдованій“ г. Трубачева, будто талантъ Бѣлинскаго „соз­
рѣлъ подъ благотворнымъ вліяніемъ Надеждина“,—тогда какъ бу') „Историч. Вѣсти.“, 1889 г. кн. 8 и 9: „В. И. Надеждинъ—предшествен­
никъ и учитель Бѣлинскаго“.


171
деть показано, что самъ Надеждинъ, даже по теоріи г. Трубачева,
не представлялъ изъ себя ничего прочно установившагося, исклю­
чая развѣ „врожденной“ способности къ ораторству или, по выра­
женію самого Надеждина, къ „витійству“. Вообще, видѣть въ лицѣ
Надеждина покровителя неопытнаго юноши Бѣлинскаго, значитъ
по-просту стать на точку зрѣнія, которой не чуждъ былъ самъ Наігеждинъ' но которая совершенно не подтверждается исторіей раз­
витія идей Бѣлинскаго.
На такого человѣка, каковъ Бѣлинскій, можно было вліять—и
даже очень сильно — доказательствомъ служитъ вліяніе Герцена,
способствовавшее ускоренію того кризиса, который привелъ Бѣлин­
скаго отъ философскаго „прекраснодушія“ къ страстной борьбѣ за
идеалы. Но вліять на Бѣлинскаго—по крайней мѣрѣ, сильно и глу­
боко—могъ только человѣкъ, соединявшій силу воли съ глубиною
чувства и съ рѣзко опредѣленнымъ философскимъ міросозерцаніемъ.
Вотъ почему и вліяніе Станкевича не могло быть значительнымъ и
прочнымъ; мягкая, женственная натура Станкевича могла на время
привлечь Бѣлинскаго, погрузить его въ философскій сонъ, за кото­
рымъ рано или поздно, даже помимо вліянія Герцена, должно было
наступить пробужденіе. Чѣмъ же былъ Надеждинъ и былъ ли онъ
способенъ къ учительству -въ высшемъ смыслѣ этого слова?
Безспорно, онъ „вліялъ“ и не только на одного Бѣлинскаго, но
и на всѣхъ своихъ слушателей. Ораторскій талантъ Надеждина вн$
всякаго сомнѣнія, — объ этомъ одинаково говорятъ всѣ, посѣщавшіе
его лекціи. И тѣмъ не менѣе, никакой настоящей силы, даже какъ
профессоръ, Надеждинъ не представлялъ. Его краснорѣчіе, даръ
импровизаціи и огромная эрудиція производили сильное, но непроч­
ное впечатлѣніе; больше всего онъ очаровывалъ наименѣе подготов­
ленныхъ слушателей. Замѣчательно, что главные панегиристы На­
деждина, — это люди, которыхъ принято считать дюжинами,—Прозо­
ровы, Лавдовскіе и даже разные безымянные, тогда какъ наиболѣе
талантливые изъ слушателей Надеждина—К. Аксаковъ, Станкевичъ,
Бодянскій, наконецъ, самъ Бѣлинскій далеко не преклонялись передъ
Надеждинымъ, хотя и цѣнили въ немъ извѣстныя достоинства. Ко­
нечно, Надеждинъ стоялъ выше уровня профессорской и литератур­
ной посредственности; но этого слишкомъ мало для предоставленія
ему роли основателя русской философской критики. Можно было бы
предположить (не имѣя фактовъ), что Надеждинъ повліялъ на. Бѣ­
линскаго родственностью натуры или темперамента: но это предпо-


172 —
ложеніе черезчуръ уже нелѣпо и разбивается малѣйшимъ сопостано­
вленіемъ этихъ двухъ натуръ. Краснорѣчивый, но неспособный ни
къ какому энтузіазму Надеждинъ, этотъ добродушный съ виду себя­
любецъ, неглубокій, хотя и начитанный ученый съ большой претен­
зіею на настоящій здравый смыслъ, съ склонностью къ тяжеловѣс­
нымъ фразамъ и плоскимъ шуточкамъ... и страстный, пылкій энту­
зіастъ Бѣлинскій... Что общаго между рѣдкимъ отсутствіемъ вкуса,
которымъ отличался Надеждинъ (даже г. Трубачевъ признаетъ это)
и тонкимъ эстетическимъ чувствомъ Бѣлинскаго?
Наконецъ, гдѣ малѣйшіе признаки нравственной силы, которая
могла бы привлечь къ себѣ Бѣлинскаго, если бы ею обладалъ На­
деждинъ? Исторія университетской карьеры Надеждина и даже исто­
рія изданія „Телескопа“ вовсе не даютъ права видѣть въ Надеж­
динѣ человѣка съ большой силой характера и съ прочными убѣжде­
ніями. Онъ пострадалъ за статью Чаадаева, которую напечаталъ,
надѣясь поправить дѣла журнала. Въ его поведеніи въ этомъ дѣлѣ
не было ничего героическаго, ничего мало мальски напоминающаго,
наир., поведеніе Герцена, подвергшагося ссылкѣ за фиктивную вину.
Правда, преслѣдованія не довели Надеждина до такого поведенія,
какое испыталъ его литературный противникъ Полевой; но ссылка
отбила у Надеждина охоту къ литературнымъ трудамъ и, возвра­
тившись, онъ погрузился въ ученость и сталъ усерднымъ чинов­
никомъ.
Иного мнѣнія о Надеждинѣ г. Трубачевъ. Ополчившись на Ксе­
нофонта Полевого и другихъ, видѣвшихъ въ Надеждинѣ только лов­
каго дѣльца и карьериста (это опять таки преувеличеніе), г. Тру­
бачевъ изображаетъ своего героя настоящимъ рыцаремъ безъ страха
и упрека, говоря, что „Надеждинъ всегда дѣйствовалъ по убѣжде­
нію и былъ съ характеромъ независимымъ“. Не въ подтвержденіе
ли этого мнѣнія, г. Трубачевъ нѣсколько далѣе цитируетъ люб?
пытный отрывокъ изъ „Литературныхъ Воспоминаній“ И. И. Па­
наева? Здѣсь мы находимъ, между прочимъ, слова, напечатанныя
(не у Панаева, а у Трубачева) курсивомъ: „Если бы умъ и знанія
соединились въ Надеждинѣ съ твердостью воли, — онъ, вѣроятно,
оставилъ бы по себѣ прочную память въ лѣтописяхъ Московскаго
университета или въ исторіи русской литературы. Къ сожалѣнію,
при своемъ замѣчательномъ умѣ и блестящихъ спо­
собностяхъ, онъ всю жизнь вертѣлся, какъ флюгеръ,
по прихоти случайностей... и нигдѣ не оставилъ по


— 173 —
себѣ глубокаго слѣда... Въ наукѣ, въ литературѣ, на слу­
жебной аренѣ—Надеждинъ вездѣ обнаружилъ большія способности,
но не сдѣлался серьезнымъ ученымъ и не имѣлъ большого вліянія...
вполнѣ просвѣщенный и свободомыслящій, онъ не имѣлъ тѣхъ,
твердыхъ убѣжденій (опять курсивомъ не Панаева, а Труба­
чева), которыя заставляютъ человѣка итти непоколебимо по прямому
пути“.
Слѣдовало ожидать, что г. Трубачевъ, только что отстаивавшій
прочность убѣжденій Надеждина, обрушится на Панаева за такую
характеристику и назоветъ его (что онъ дѣлаетъ по совсѣмъ дру­
гому поводу) по малой .мѣрѣ „литературной кумой“. Ничуть не бы­
вало. На этотъ разъ г. Трубачевъ вполнѣ солидаренъ съ Панаевымъ.
„Эта характеристика Панаева, пишетъ онъ, дѣйствительно, вѣрно и
проницательно очерчиваетъ и схватываетъ сущность надеждинской,
нѣсколько безшабашной натуры. Это очень схожій портретъ, напи­
санный мастерскою рукой, которая уловила всѣ типическія черты»
Правда, тотъ же Панаевъ разсказываетъ, что Надеждинъ имѣлъ
даръ привлекать къ себѣ „всякаго рода людей“. Но какъ привле­
кать и какихъ людей'? Панаевъ приводитъ два факта: одинъ тотъ,
что самъ онъ сблизился съ Надеждинымъ въ двѣ недѣли, какъ будтозналъ его десять лѣтъ, другой тотъ, что слуга Надеждина любилъ
барина и ухаживалъ за нимъ, какъ нянька. Тутъ же Панаевъ до­
бавляетъ, что недостатки Надеждина истекали изъ слабости его ха­
рактера и возбуждали негодованіе даже у близкихъ друзей. Эта по­
слѣдняя характеристика вполнѣ сходится съ тою, которую далъ
И. И. Срезневскій относительно умственной стороны Надеждина.
По словамъ Срезневскаго, „Надеждину не хватало... сосредоточен­
ности, и самого его въ послѣднія минуты жизни смущалъ вопросъ:
что же вышло изъ всѣхъ его трудовъ?“. Какъ уже было замѣчено,,
вліяніе Надеждина на студентовъ было сильно, но не глубоко. Са­
мые восторженные отзывы даютъ о немъ лица, ничѣмъ себя не
заявившія въ исторіи русской мысли 1). Что касается Бѣлинскаго,,
онъ нигдѣ ни однимъ намекомъ не подтверждаетъ предположенія,
будто самъ считалъ Надеждина своимъ учителемъ; а не такой чело­
вѣкъ былъ Бѣлинскій, чтобы не признавать нравственныхъ обяза') ,,Мосщ Вѣдом.“, 1856 г., № 81. Правда, отзывъ И. А. Гончарова
очень благопріятенъ Надеждину, но въ немъ идетъ рѣчь главнымъ обра­
зомъ о познаніяхъ Надеждина въ исторіи древности и о его деликат­
номъ обращеніи со слушателями.


— 174 —
тельствъ. Если повѣрить на слово г. Трубачеву, что „всѣ теорети­
ческія воззрѣнія послѣдняго періода (журнальной) дѣятельности На­
деждина были восприняты и переработаны Бѣлинскимъ“, то остается
изумиться тому, что самъ Бѣлинскій, несомнѣнно, даже не подозрѣ­
валъ этого духовнаго преемства, несмотря на то, что близко зналъ
Надеждина, даже жилъ у него въ домѣ, когда писалъ свои знаме­
нитыя „Литературныя мечтанія“ п участвовалъ въ „Молвѣ“ и „Те­
лескопѣ“, т. е. въ изданіяхъ Надеждина. Самого г. Трубачева, пови­
димому, смущаетъ это обстоятельство. „Отчего же, спрашиваетъ онъ,
Надеждинъ забытъ, отчего же общество вскорѣ послѣ запрещенія въ
1836 г. „Телескопа“ и не вспомнило своего замѣчательнаго дѣятеля,
отчего Бѣлинскій, пиша свои „Литературныя мечтанія“, говорилъ
о критической дѣятельности Надеждина, какъ о чемъ-то уже окон­
ченномъ, забавно (?) вопрошая:
„II гдѣ же твой, о витязь, прахъ?
Какою взятъ могилой?“

„Забавны“ недоумѣнія г. Трубачева, ■ имъ же созданныя, еще
забавнѣе отвѣты, которые онъ даетъ, побивая самъ себя. „Надеж­
динъ, говоритъ онъ, былъ для своего времени виднымъ художествен­
нымъ теоретикомъ и относительно слабымъ критикомъ, который отсут­
ствіе эстетическаго вкуса старался прикрыть положеніями фило­
софско-этическаго порядка“. Бѣда въ томъ, что и эти философско­
этическія положенія, по изслѣдованію самого г. Трубачева, появились
у Надеждина сравнительно поздно и немногимъ раньше того, какъ
Бѣлинскій выступилъ на литературную арену. Тогда Бѣлинскій
нуждался развѣ во внѣшнемъ покровительствѣ Надеждина. Покрови­
тельство выразилось въ томъ, что Надеждинъ держалъ Бѣлинскаго
сначала въ черномъ тѣлѣ, давалъ ему переводить Поль-де-Кока и,
вообще, смотрѣлъ на него, какъ па чернорабочаго, и только когда
талантъ Бѣлинскаго слишкомъ далъ знать о себѣ, Надеждинъ, какъ
человѣкъ съ хорошимъ издательскимъ чутьемъ, призналъ въ Бѣлин­
скомъ настоящаго журнальнаго сотрудника и въ 1835 г. даже по­
ручилъ ему вести весь журналъ. Гдѣ же доказательства сильнаго
вліянія идей Надеждина на Бѣлинскаго? Прежде всего самъ г. Тру­
бачевъ вынужденъ признать ни болѣе ни менѣе, какъ „три ступени
развитія“ критики Надеждина въ теченіе такого короткаго періода
времени, какъ съ 1830 по 1836 годъ, причемъ забываетъ добавить,
что въ 1835 г. Бѣлинскій былъ далеко впереди Надеждина. Въ
первые два періода у Надеждина оказывается „много неяснаго и


— 175 —
противорѣчиваго“, онъ является „строгимъ и туманнымъ идеали­
стомъ“. Первый періодъ прямо сводится (по выраженію Шевырева)
къ фразерству въ духѣ Шеллинга, но слогомъ Четьи-Минеи. Такъ
напр. Надеждинъ говоритъ, что „природа есть законодательница
искусства, а хранилище сихъ священныхъ законовъ есть духъ че­
ловѣческій — зеница, отображающая и созерцающая въ самой себѣ
всю природу“. Второй періодъ (по Трубачеву) обозначается поворо­
томъ къ реализму, „правда слишкомъ общему и неопредѣленному“.
Къ этому періоду относится, напр., утвержденіе, что поэзія должна
быть „зерцаломъ природы“, но въ то же время „служить всесовершеннѣйшей гармоніи“, являясь „священнослужительницей вѣчнаго
изящества“. Весь этотъ высокопарный вздоръ печатался почти на­
канунѣ рожденія „Телескопа“. Тутъ то и наступаетъ третья сту­
пень, по къ сожалѣнію ни г. Трубачевъ, нп кто либо иной изъ па­
негиристовъ Надеждина не выяснилъ, какъ она была достигнута?
На этой ступени Надеждинъ постепенно переходитъ отъ Шеллинга
къ ученію, представляющему смѣсь позднѣйшихъ славянофильскихъ
требованій самобытности и народности съ идеями, близкими къ такъ
называемому западничеству; такъ, напримѣръ, русскую исторію На­
деждинъ начинаетъ съ Петра.
Но если самъ Надеждинъ, приступая къ изданію „Телескопа“,
не имѣлъ еще прочно установившихся взглядовъ, и только съ 1832 года
сталъ развивать мнѣнія, нѣсколько сходныя съ тѣми, какіе два
года спустя сталъ проводить Бѣлинскій,—то вмѣсто вопроса объ учи­
тельской роли Надеждина, является гораздо болѣе естественный во­
просъ: нѣтъ ли общихъ причинъ, повліявшихъ одинаково и незави­
симо на Надеждина и на Бѣлинскаго и давшихъ толчокъ русской
литературной критикѣ? Такія причины, дѣйствительно, были; онѣ
въ изобиліи накопились къ началу 30-хъ годовъ. Общество только
что начало приходить въ себя отъ ошеломляющаго удара, нанесен­
наго ему декабрьскими событіями. Въ воздухѣ' носились проекты
реформъ; европейское движеніе, приведшее къ революціямъ 1830 —
1831 года, не прошло и у насъ незамѣченнымъ 1). Само николаев­
ское правительство учреждало, хотя и келейно, коммиссіи, изслѣ­
довавшія застарѣлыя болячки, не исключая язвы крѣпостного нрава.
Вмѣстѣ съ тѣмъ, нѣсколько оживилась и литература;’Пушкинъ воз­
вратился изъ изгнанія; послѣ аракчеевщины и дѣяній Фотія и Маг■) Многіе факты можно найти въ „Дневникѣ“ Погодина.


— 176 —

ницкаго почувствовалась относительная свобода. Все лучшее, свѣжее
и молодое, даже тѣ, которые были на первыхъ порахъ пришиблены
и угнетены недавними событіями, почувствовали потребность въ сво­
бодѣ и просторѣ. Съ оживленіемъ литературы почувствовалась и по­
требность въ критикѣ. Самъ Пушкинъ мечталъ о созданіи серьезной
литературной критики; Кирѣевскій уже выступилъ съ своимъ замѣ­
чательнымъ обозрѣніемъ русской литературы, въ которомъ значитель­
но раньше Надеждина примѣнилъ къ критикѣ знанія, вынесенныя
изъ изученія нѣмецкой философіи; раньше Надеждина поставилъ
Кирѣевскій вопросъ о народности, раньше Бѣлинскаго онъ оцѣнилъ
значеніе Пушкина и даже началъ съ Пушкина новѣйшій періодъ
русской литературы. Послѣ этого какъ странно звучатъ увѣренія
г. Трубачева, что „до Надеждина“ въ Россіи вовсе не было кри­
тики, исключая грубой перебранки (въ которой, добавимъ, самъ На­
деждинъ былъ большимъ мастеромъ).
Это общественное и литературное движеніе не могло не ко­
снуться и Надеждина, человѣка безспорно умнаго и умѣвшаго ула­
вливать разныя теченія. Начавъ свою собственную литературную
карьеру участіемъ въ „Вѣстникѣ Европы“ Каченовскаго и воору­
живъ противъ себя всю молодежь, Надеждинъ не могъ не понять,
что если-бы выступилъ самъ съ подобнымъ арсеналомъ въ своемъ
„Телескопѣ“, то долженъ,былъ позорно погибнуть. Не говорю, что
Надеждинымъ руководили чисто издательскія соображенія (хотя и
они должны быть приняты въ расчетъ). Безспорно, тутъ была и
идейная сторона, т. е. собственныя, довольно сбивчивыя понятія
Надеждина объ искусствѣ, выраженныя имъ хотя бы въ его латин­
ской диссертаціи, не могли не испытать нѣкотораго превращенія.
Надеждинъ не могъ не увидѣть, что Пушкинъ, надъ которымъ онъ
глумился въ перегонку со старцемъ Каченовскимъ, представляетъ
слишкомъ крупную литературную силу, отъ которой нельзя отдѣлаться
шуточками, вродѣ классическаго изреченія Надеждина, что „пушкин­
скіе стихи—хи-хи“. Надеждинъ безъ сомнѣнія сталъ серьезнѣе вду­
мываться въ причины успѣха Пушкина и хотя понялъ ихъ по своему,
односторонне, но все-таки оцѣнилъ „Бориса Годунова“: отсюда былъ
только шагъ къ предъявленному Надеждинымъ требованію народ­
ности.
Но всѣ эти литературныя и общественныя явленія, совершенно


— 177 —
помимо лекцій и статей Надеждина, вліяли и на Бѣлинскаго ').
Это широкое вліяніе, а никакъ не учительская указка только что
наполовину прозрѣвшаго критика Надеждина, вотъ гдѣ истинная
разгадка развитія таланта Бѣлинскаго. Ученикъ и пламенный почи­
татель Надеждина, г. Прозоровъ, правда, увѣряетъ, что когда поя­
вились „Литературныя мечтанія“ Бѣлинскаго (1834 г.), то многіе не
хотѣли вѣрить, что статью написалъ не самъ Надеждинъ, такъ эта
статья, будто-бы, походила на лекціи Надеждина. Но тотъ-же Про­
зоровъ поясняетъ, что легко указалъ-бы въ статьѣ Бѣлинскаго мысли,
принадлежащія собственно Бѣлинскому. Это показаніе Прозорова
(конечно, еще далеко не убѣдительное и противорѣчащее показа­
ніямъ Анненкова) послужило чуть-ли не главнымъ мотивомъ для
сужденій г. Трубачева, и отчасти даже г. Пыпина о „вліяніи“ На­
деждина на Бѣлинскаго. Можетъ быть редакторская рука Надеждина
слегка прошлась по первымъ статьямъ Бѣлинскаго; извѣстно, что
Надеждинъ имѣлъ страсть въ передѣлкѣ своихъ и чужихъ статей и
корректуръ и нерѣдко маралъ ихъ такъ, что приходилось набирать
чуть не все сызнова. Возможно поэтому, что двѣ-три фразы въ статьѣ
Бѣлинскаго прямо принадлежатъ Надеждину, и это внѣшнее сход­
ство могло ввести въ заблужденіе нѣкоторыхъ не слишкомъ прони­
цательныхъ слушателей,—а у насъ есть не мало доказательствъ не­
проницательности г. Прозорова. Но не трудно, и безъ пособія г. Про­
зорова, сразу указать на нѣкоторыя и какъ разъ самыя сильныя
мѣста первыхъ работъ Бѣлинскаго (стоитъ напомнить извѣстныя
слова: „дыши для счастія другихъ“) — въ которыхъ нѣтъ и слѣда
ни слога, ни идей Надеждина. Эти то новыя живыя слова и привели
въ восторгъ молодежь, они произвели впечатлѣніе, великолѣпно опи­
санное И. И. Панаевымъ, который говоритъ, что готовъ былъ по­
мчаться въ Москву, чтобы познакомиться съ неизвѣстнымъ до тѣхъ
поръ авторомъ, сказавшимъ новое, свѣжее и смѣлое слово 2). Да и
помимо всякихъ догадокъ, есть факт ы, убѣждающіе въ томъ, что
Бѣлинскій не имѣлъ никакой надобности дожидаться „третьяго пе­
ріода“ критической дѣятельности Надеждина, чтобы усвоить то, что
’) См. у Пыпина о Бѣлинскомъ. Мы еще возвратимся къ этому
вопросу.
2) Анненковъ считаетъ эту статью Бѣлинскаго „выраженіемъ идей
кружка“ (См. Анненковъ. Станкевичъ).
12


— 178 —
было усвоено только вчера самимъ Надеждинымъ. Всѣ основныя
положенія, высказанныя Надеждинымъ въ 1832 — 33 году въ его
„Телескопѣ“, были уже собственностью литературныхъ и философ­
скихъ кружковъ. Достаточно сопоставить хронологически статьи На­
деждина съ сочиненіями Галича, Давыдова, Павлова, Кирѣевскаго,
Веневитинова, Одоевскаго 1), чтобы отыскать ту общую почву, на
которой выросла и критика Бѣлинскаго, и учено-литературная дѣя­
тельность Надеждина. Если даже допустить, что для Бѣлинскаго
Надеждинъ былъ первымъ источникомъ ознакомленія съ германской
философіей (что невѣрно, потому что такими источниками были и
Павловъ, и Давыдовъ, и многіе другіе), то во всякомъ случаѣ не
Надеждинъ познакомилъ Бѣлинскаго съ русской литературой, а
эта литература и была для Бѣлинскаго матеріаломъ, позволившимъ
ему такую самостоятельную переработку германскаго идеализма, о
которой Надеждинъ, не могъ и думать, просто потому, что не обла­
далъ ни художественнымъ чутьемъ, ни критическимъ геніемъ Бѣ­
линскаго.
На этомъ я могу покончить съ вопросомъ о вліяніи Надеждина
на Бѣлинскаго. Теперь попытаюсь, въ свою очередь, опредѣлить
настоящіе размѣры таланта и вліянія Надеждина и ту, хотя и не
первостепенную, но всетаки замѣтную роль, которая, дѣйствительно,
принадлежитъ ему въ исторіи русской философской мысли.
Начну съ очерка жизни и воспитанія Надеждина. Самымъ луч­
шимъ своимъ біографомъ оказывается самъ Надеждинъ. Написанная
имъ автобіографія любопытна и даже сравнительно безпристрастна;
она закончена г. Савельевымъ и послужила главнымъ источникомъ
для С. Трубачева и другихъ 2).
Надеждинъ родился въ 1804 г. въ с. Нижнемъ Бѣлоомутѣ Зарай­
скаго уѣзда Рязанской губерніи. Отецъ Надеждина былъ сначала
дьякономъ, потомъ священникомъ и принадлежалъ къ числу тѣхъ
многочисленныхъ представителей тогдашняго сельскаго духовенства,
которые никогда не были „ни въ семинаріи, ни въ низшихъ учили*) „Мнемозина“ издавалась еще до декабрьскихъ дней, именно въ
1824 г., когда Надеждину было 20 лѣтъ.
2) Автобіографія Надеждина съ прибавленіемъ г. Савельева была
напечатана въ „Русскомъ Вѣстникѣ1' (1856 г.) Здѣсь Надеждинъ гово­
ритъ, напримѣръ, о Полевомъ въ гораздо болѣе безпристрастномъ тонѣ,
чѣмъ писалъ о немъ въ „Вѣстникѣ Европы“ п въ „Телескопѣ“.


— 179 —
щахъ“. По словамъ Надеждина, отецъ его умѣлъ только читать и
пѣть, но за то былъ одаренъ отъ йрироды хорошими способностями
и страстью къ чтенію, побуждавшею его, несмотря на крайнюю бѣд­
ность, тратить послѣднія копѣйки на покупку книгъ, какія попада­
лись на базарахъ, — многія были безъ начала и конца. „Такъ, я
помню, пишетъ Надеждинъ, первый томъ- „Всеобщей Исторіи“ Нол­
лена и два послѣдніе тома „Сокращенія Исторіи Натуральной“, из. данія, сдѣланныя для недавно основанныхъ народныхъ училищъ“.
Въ десятилѣтнемъ возрастѣ, Надеждинъ долженъ былъ „по обычаю
и закону“ поступить въ духовное учебное заведеніе. Отецъ не же­
лалъ отпустить отъ себя сына и кромѣ того боялся расходовъ, но,
въ концѣ концовъ, отправилъ сына одного въ Рязань къ архіерею
Ѳеофилакту, съ просьбою опредѣлить сына въ причетники при отцѣ.
Еще дома мальчикъ самоучкою писалъ стихи, въ подражаніе Ломо­
носову и Хераскову. Этимъ талантомъ риѳмоплетства воспользовался
отецъ, приказавшій сыну произнести передъ архіереемъ рѣчь въ сти­
хахъ. Смѣлость мальчика и его талантъ версификатора удивили
архіерея, который былъ „знатокомъ литературы и поэзіи“. Раз­
спросы показали, что мальчикъ имѣлъ порядочныя свѣдѣнія по исто­
ріи и географіи. Архіерей объявилъ Надеждину, что, несмотря на
его витійство, въ причетники онъ опредѣленъ не будетъ, и послалъ
его къ смотрителю духовнаго училища, который принялъ мальчика
прямо въ высшій классъ, причемъ архіерей велѣлъ выдавать Надеж­
дину, въ видѣ стипендіи, доходы съ причетническаго мѣста.
Надеждицу не было и 15 лѣтъ, когда онъ кончилъ семинарскій
курсъ „философіи“. Въ 1820 г. онъ былъ назначенъ (хотя не про­
шелъ класса богословія) въ студенты Московской духовной академіи.
Надеждинъ отзывается объ этомъ учебномъ заведеніи чрезвычайно
симпатично, и несомнѣнно, что въ первые годы своей литературной
дѣятельности онъ проходилъ, по преимуществу, философію, извле­
ченную изъ лекцій, которыя слушалъ въ академіи. Академія была
„въ пылу юношескаго развитія“, учили и учились въ ней очень
усердно; направленіе преподаванія было „по преимуществу фило­
софское“. Этотъ отзывъ Надеждинъ подтверждаетъ фактами. Когда
въ академію явились, вмѣстѣ съ нимъ, семинаристы изъ разныхъ
русскихъ захолустьевъ, многіе изъ нихъ немало были изумлены,
получивъ для предварительнаго испытанія латинскую тему: „Пред­
ставить оцѣнку и открыть недостатки Вольфовой системы“. Не слѣ­
дуетъ забывать, что система Вольфа—правда, значительно искажен-


— 180 —
ная и урѣзанная,—господствовала въ тогдашнемъ семинарскомъ пре­
подаваніи, и отъ поступающихъ въ академію требовали, стало быть,
критической оцѣнки того, чему они учились. Критика, разумѣется,
допускалась не въ слишкомъ либеральномъ духѣ; наоборотъ, Вольфъ
казался еще черезчуръ свободомыслящимъ. По словамъ Надеждина,
ему удалось написать довольно обширную диссертацію, заслужившую
одобреніе. Отсюда и видно, что именно одобрялось руководителями
академіи. „Я уже читалъ тогда (пишетъ Надеждинъ) Канта и дру­
гихъ новыхъ философовъ нѣмецкихъ, и со всѣмъ юношескимъ жа­
ромъ возсталъ на Вольфа и вообще на эмпиризмъ,—главную харак­
теристическую черту основанной имъ школы“.
Нѣсколько странно слышать отъ человѣка, съ философскимъ обра.
зованіемъ и эрудиціей Надеждина, мнѣніе, что Вольфъ—этотъ отъ­
явленный догматикъ и раціоналистъ — былъ эмпирикомъ. Не слѣ­
дуетъ, впрочемъ, забывать, что Надеждинъ писалъ автобіографію
больной, разбитый параличомъ, водя „карандашомъ, едва удержи­
ваемымъ въ дрожащей рукѣ“, причемъ еще многое могли перепутать
племянники, переписывавшіе рукопись. Одно несомнѣнно, а именно,
что эмпиризмъ никогда не былъ симпатиченъ Надеждину и что въ
зрѣлые годы, защищая Канта отъ крайнихъ нападокъ Гердера п
другихъ и не симпатизируя крайностямъ нѣкоторыхъ шеллингистовъ,
Надеждинъ, тѣмъ не менѣе, былъ далекъ какъ отъ эмпиризма, такъ
и отъ истиннаго реализма. Былъ ли онъ способенъ въ пятнадцати­
лѣтнемъ возрастѣ отличать философскія направленія или просто пѣлъ
съ чьихъ-нибудь словъ,—провѣрить трудно. Можно за.то смѣло по­
вѣрить Надеждину, что въ академіи онъ занимался философіей въ
духѣ, враждебномъ эмпиризму, и что значительное вліяніе на его
философское развитіе оказалъ Ѳ. А. Голубинскій, о которомъ намъ
нридется упоминать еще не разъ. Голубинскій читалъ въ академіи
исторію философскихъ системъ, читалъ „отлично, съ жаромъ и увле­
кательнымъ краснорѣчіемъ“, и Надеждинъ значительно усвоилъ ма­
неру и пріемы учителя. Слушать его, говоритъ Надеждинъ, „для
меня было высочайшее наслажденіе, и я два года слѣдилъ за нимъ
безъ устали, стенографируя въ классѣ его вдохновенныя импровиза­
ціи“. По словамъ Надеждина, Голубинскій развивалъ въ слушателяхъ
< бще-исторпческіп взглядъ на развитіе рода человѣческаго, примѣняя
его не къ одной только философіи. „Я началъ понимать, говоритъ
Надеждинъ, что въ событіяхъ исторіи есть мысль, что это не сцѣ­
пленіе простыхъ случаевъ, а выработка идей, совершаемыхъ родомъ


— 181 —
человѣческимъ постепенно, согласно съ условіями мѣста п времени“.
Несмотря на вражду какъ Надеждина, такъ и его учителя къ эмпи­
ризму, здѣсь нельзя не видѣть отраженія идей англійскихъ и фран­
цузскихъ эмпириковъ. Изъ дальнѣйшаго это станетъ очевиднымъ.
Въ'1824 году Надеждинъ былъ опредѣленъ въ рязанскую семи­
нарію „профессоромъ русской и латинской словесности и библіоте­
каремъ“ , затѣмъ вышелъ изъ духовнаго званія и переѣхалъ въ Москву,
гдѣ сначала жилъ „безъ опредѣленнаго плана и цѣли“ въ роли до­
машняго учителя у одного „большого барина“. „Я тотчасъ понялъ,
говоритъ Надеждинъ, что мнѣ надо положительно пристроиться“, и
на первыхъ порахъ занялся продолженіемъ своего образованія. Сред­
ства дала богатая библіотека, бывшая въ домѣ „барина“. Здѣсь На
деждинъ увидѣлъ множество французскихъ книгъ, о которыхъ еще
не имѣлъ ни малѣйшаго понятія и которыя, безъ сомнѣнія, не мало
повліяли на лекціи его наставника. Надеждинъ началъ съ чтенія
„Паденія Римской Имперіи“ Гиббона въ переводѣ Гизо, затѣмъ
сталъ читать самого Гизо, Сисмонди, Галлама. Тѣ намеки на фило­
софію исторіи, которые Надеждинъ вынесъ изъ лекцій Голубинскаго,
теперь замѣнились новымъ міромъ идей. „Удивленіе мое, говоритъ
Надеждинъ, было неописанное... Но и прежнее было заложено такъ
прочно, что не разрушилось, а только просвѣтилось и украсилось“.
Онъ не читалъ, а „проглатывалъ“ такія многотомныя сочиненія,
какова „Исторія итальянскихъ республикъ“ Сисмонди. Надеждинъ
считаетъ, однако, очень важною для себя первоначальную „двой­
ственность“ своего образованія. Классическій фундаментъ старой
школы помѣшалъ ему, по его словамъ, потеряться „въ высшихъ
взглядахъ, въ новыхъ романтическихъ мечтаніяхъ, которыя были
à l’ordre du jour“.
Любопытны показанія Надеждина относительно тогдашней жур­
налистики, хотя, въ этомъ случаѣ, его слова требуютъ сличенія съ
другими данными. Въ Москвѣ 20-хъ годовъ „кипѣла литературная
дѣятельность“. Въ 1829 году выходило шесть чисто литературныхъ
журналовъ, отличавшихся, по преимуществу, „полемическимъ“ на­
правленіемъ, т. е. выражаясь проще, осыпавшихъ другъ друга самой
рѣзкой бранью. Характеризуя дѣятельность своего литературнаго
врага, Н. А. Полевого, Надеждинъ говоритъ о ней здѣсь въ довольно
спокойномъ тонѣ. Напомнивъ, какимъ авторитетомъ пользовался По­
левой—купецъ 3-ей гильдіи (что было существенно для того дворян­
скаго времени), сумѣвшій привлечь къ своему журналу лучшія ли-


— 182 —
тературныя силы —Надеждинъ признаетъ за Полевымъ талантъ и
даже заслугу „разрушенія всего стараго“. Но, по мнѣнію Надеж­
дина, это отрицательное направленіе Полевого имѣло черезчуръ
заимствованный характеръ (Полевой, въ свою очередь, постоянно
обвинялъ Надеждина въ заимствованіяхъ и даже въ плагіатѣ). На
Западѣ происходила жаркая борьба между романтизмомъ и класси­
цизмомъ. „Тамъ это было явленіе естественное, имѣвшее смыслъ не
въ одномъ только приложеніи къ литературѣ. У насъ не было ничего
подобнаго. Не было классицизма, потому что не было строгаго клас­
сическаго образованія; тѣмъ болѣе не было романтизма“. Такъ пи­
салъ Надеждинъ не задолго до смерти, и это мнѣніе нельзя не наз­
вать исторически вѣрнымъ. Но совсѣмъ не такъ писалъ онъ, когда
лично принялъ участіе въ борьбѣ, какъ довольно откровенный за­
щитникъ стараго противъ новаго. Сверхъ того, Надеждинъ совсѣмъ,
проглядѣлъ, что у насъ борьба между романтизмомъ и классицизмомъ
никогда не стояла на переднемъ планѣ и что нарождались движенія
гораздо болѣе глубокія и болѣе самостоятельныя. Правда, молодежь
бредила романтиками; достаточно вспомнить показанія И. И. Пана­
ева, который, начитавшись В. Гюго, готовъ былъ „итти на плаху
за романтизмъ“. Но въ концѣ концовъ, романтизмъ ограничился у
насъ подражаніями Байрону, повѣстями Марлинскаго, критиками
Полевого и нѣсколькими раздирательными драмами. Все это нрави­
лось публикѣ, но никогда не стояло во главѣ литературы; даже
Жуковскій скоро долженъ былъ уступить мѣстб Пушкину, а позднѣе
„романтизмъ“ первыхъ повѣстей Гоголя былъ слишкомъ далекъ отъ
западныхъ романтиковъ. Самъ Надеждинъ разсказываетъ о перипе­
тіяхъ борьбы въ выраженіяхъ слишкомъ ясныхъ, чтобы быть непра­
вильно понятыми. Правда, онъ находилъ, по его словамъ, что обѣ
стороны „несли дичь“. Но является вопросъ, почему же онъ такъ
односторонне напалъ какъ разъ на тотъ лагерь, въ которомъ хотя и
говорили дичь, но на ряду съ этимъ, дѣйствительно, добивались
освѣженія литературы, тогда какъ въ другомъ лагерѣ усердно купались въ покрытомъ тиною болотѣ? Въ это болото погрузился и
Надеждинъ и чуть не застрялъ въ немъ окончательно. Борьба нача­
лась изъ за „Бахчисарайскаго фонтана“, осужденнаго „Вѣстникомъ
Европы“ Каченовскаго и всѣми университетскими старцами на осно­
ваніи непреложныхъ правилъ Батте. Такъ разсказываетъ Надеждинъ,
но можно было бы прибавить, что „Вѣстникъ Европы“ осыпалъ
грубою бранью всѣ вообще произведенія Пушкина и новой школы.


— 183 —
Полевой выступилъ въ защиту новаго направленія, конечно, съ своей
„романтической“ точки зрѣнія, —сталъ доказывать, что для романти­
ковъ никакія правила не писаны, и рѣзко нападалъ на рутину и
преданіе. Не все то, что онъ говорилъ, было такою дичью, какъ
утверждаетъ Надеждинъ. Молодежь была, конечно, на сторонѣ По­
левого. Въ это время Надеждинъ вздумалъ плыть противъ теченія.
„Въ особенности, пишетъ онъ, досадовалъ я на ту наглость, съ ко­
торою дѣйствовали поборники такъ называемаго романтизма, топта­
вшіе въ грязь все, чѣмъ гордилась отечественная словесность“. На­
деждинъ выступилъ на поле брани за угнетенныхъ старцевъ, „кото­
рыхъ побивали голословными фразами, а они отвѣчать не умѣли,
потому что не знали нѣмецкихъ учебниковъ, откуда эти фразы взяты“.
Само собою разумѣется, что для огорченныхъ старцевъ юноша-Надеждинъ былъ желаннымъ помощникомъ, и Каченовскій быстро ухва­
тился за него, сталъ поощрять литературные опыты Надеждина и
внушилъ ему мысль примкнуть къ университету. Правда, были
старцы еще болѣе заплесневѣвшіе, для которыхъ Надеждинъ казался
пугаломъ, но въ концѣ концовъ партія Каченовскаго взяла верхъ, и
Надеждинъ попалъ на каѳедру. Нельзя, конечно, вѣрить Ксенофонту
Полевому, который, мстя за брата, обвинялъ Надеждина въ пролаз­
ничествѣ. Но самъ Надеждинъ не скрываетъ, что многіе профессора
принимали въ немъ живѣйшее участіе. О диссертаціи Надеждина
еще до ея напечатанія ходили толки по всей Москвѣ, такъ какъ,
по уговору съ Каченовскимъ, Надеждинъ избралъ самую животрепе­
щущую тему, именно вопросъ о происхожденіи и судьбахъ такъ на­
зываемой романтической поэзіи '). Здѣсь Надеждинъ впервые вы­
ступилъ съ тяжелой артиллеріей: до тѣхъ поръ онъ ограничивался
журнальной полемикой, которую велъ совершенно въ духѣ Каченов­
скаго.
Не слѣдуетъ забывать, кто былъ самъ Каченовскій. Какъ про­
фессоръ, онъ наводилъ на студентовъ скуку, хотя всѣ признавали
въ немъ большую ученость. Но онъ славился болѣе всего, какъ скеп­
тикъ, осмѣливавшійся сомнѣваться въ непреложности древнихъ лѣ*) De poëseos quae Romantioa audit origine etc-. Mosquae 1830. Этой дис­
сертаціи нѣтъ даже въ Публичной Библіотекѣ. Я пользовался, поэтому,
извлеченіями, напечатанными Надеждинымъ въ томъ же году въ „Вѣст­
никѣ Европы“ Каченовскаго и въ „Атенеѣ“, журналѣ проф. М. Павлова.
Рѣзкая критика Полевого появилась въ „Моск. Телеграфѣ“, болѣе умѣ­
ренная—Камашева въ „Московск. Вѣстникѣ“ 1830 года.


— 184 —
тописей и самого Карамзина. Исторію призванія варяговъ и кня­
женія Рюрика и Олега онъ считалъ такими же легендами, какъ и
исторію Ромула и Рема. Вообще, это былъ умъ, во многомъ род­
ственный Надеждину, и неудивительно, что они такъ сошлись. Впро­
чемъ, Каченовскій отличался отъ Надеждина уже своимъ возрастомъ,
и его „Вѣстникъ Европы“ рѣзко выступалъ противъ всякой новизны,
не исключая даже улучшеннаго правописанія. Каченовскій былъ скеп­
тикъ и отрицатель особаго рода: онъ сомнѣвался и въ слишкомъ ста­
ромъ, и въ слишкомъ новомъ. На первыхъ порахъ Надеждинъ за­
мѣчательно съумѣлъ попасть ему въ тонъ, и когда въ „Вѣстникѣ
Европы“ появились его первыя критики за подписями Надоумки и
съ Патріаршихъ Прудовъ, многіе думали, что пишетъ самъ Каченов­
скій. Ксенофонтъ Полевой въ своихъ „Запискахъ“ замѣчаетъ: „Какаято путаная теорія, іезуитская или тартюфская нравственность и тяжелый
фигурный, напоминавшій кутейника, языкъ“. Курьезно, что панеги­
ристъ Надеждина, С. Трубачевъ, повторяетъ почти буквально слова
Полевого, находя въ первыхъ критическихъ статьяхъ Надеждина
„странное тартюфское цѣломудріе, частое художественное безвкусіе
и невыработанность философско-критическихъ началъ“. Нѣсколькими
строками ниже тотъ же Трубачевъ рѣшается упрекнуть Бѣлинскаго,
говоря: „не оцѣнилъ теоретическихъ взглядовъ Надеждина и Бѣлин­
скій, который, однако, воспринялъ ихъ цѣликомъ и тѣмъ самымъ
скрылъ заслуги Надеждина въ этомъ отношеніи“...
Попробуемъ оцѣнить тѣ „теоретическіе взгляды“, которые раз­
вивались „Надоумкой“ съ Патріаршихъ Прудовъ. Ксенофонтъ По­
левой имѣлъ полное право назвать эту теорію „путаною“. По мнѣ­
нію Надеждина, красота есть истина, растворенная добротою. Дѣло
искусства подслушивать таинственные отголоски вѣчной божественной
гармоніи. „Поэзія, по выраженію Надеждина, не раболѣпная под­
ражательница и списчица (!) природы; она первородная дочь без­
смертнаго духа, священно-служительница вѣчнаго изящества, которое
ничто иное, какъ совершеннѣйшая гармонія“.
Очевидно, что „теоретическіе взгляды“ Надеждина, въ началѣ
его литературнаго поприща, были еще хуже, чѣмъ практическое ихъ
примѣненіе. Въ послѣднемъ онъ, на ряду съ безвкусіемъ, обнару­
живалъ, по крайней мѣрѣ, способность къ дешевому остроумію и по­
рою умѣлъ блеснуть эрудиціей. Въ области же философско-этическихъ


— 185 —
теорій Надеждинъ въ то время еще не поднялся выше туманныхъ и
высокопарныхъ фразъ.
Латинская диссертація Надеждина представляетъ въ этомъ отно­
шеніи нѣкоторый шагъ впередъ. Хотя и здѣсь много путаницы и еще
больше фразерства, но всетаки кое-гдѣ мелькаютъ мысли, не лишенныя
серьезнаго значенія и указывающія на слабыя стороны ново-роман­
тическаго движенія. Къ сожалѣнію, и здѣсь Надеждину вредитъ его
полнѣйшая неспособность примѣнить теорію къ конкретнымъ слу­
чаямъ, и какъ только онъ переходитъ къ практикѣ, мы встрѣчаемъ
у него рядъ нелѣпѣйшихъ приговоровъ. Тамъ, гдѣ Надеждинъ опол­
чается противъ романтизма во вкусѣ Шлегелей и нѣкоторыхъ фран­
цузскихъ второстепенныхъ романтиковъ, частью даже и противъ пре­
увеличеній, въ которыя впадалъ глава французскихъ романтиковъ,
В. Гюго, онъ говоритъ много дѣльнаго, но и это дѣльное перемѣ­
шано скорѣе съ безцеремонными, чѣмъ основательными сужденіями
тамъ же о Гюго, Байронѣ, Вольтерѣ, Гете и другихъ писателяхъ
Пусть бы Надеждинъ ораторствовалъ противъ „страшныхъ Радклифовыхъ романовъ, располагающихъ теперь только къ зѣвотѣ“ и даже
противъ „нѣжныхъ вздыханій Ламартина“. Онъ имѣлъ полное осно­
ваніе доказывать, что возрожденіе романтизма, поэзіи бардовъ и тру­
бадуровъ такъ же немыслимо въ наше время, какъ возобновленіе
жизни среднихъ вѣковъ. Характеристика настоящаго классицизма и
подлиннаго романтизма, въ противоположность фальшивымъ класси­
камъ и романтикамъ, сдѣлана Надеждинымъ, пока онъ не касается
частностей, довольно удачно, и хотя въ его взглядахъ на романтизмъ
мало самостоятельнаго,—главныя положенія почерпнуты имъ у раз­
ныхъ нѣмецкихъ и французскихъ писателей,-—но всетаки есть и нѣ­
которыя своеобразныя мысли, заслуживающія полнаго вниманія. Но
какъ только Надеждинъ пытается характеризовать современныхъ пи­
сателей, онъ начинаетъ говорить совсѣмъ несообразныя вещи. Такъ,
напр., возставая противъ поэтическаго изображенія „насилій, гра­
бежей, разбоевъ“, онъ одинаково возмущается и противъ „Стеллы“
и „Вертера“ Гете, противъ „Разбойниковъ“ Шиллера, и противъ
тѣхъ романтиковъ или лжеромантиковъ, которые говорятъ: „Мы жи­
вописцы природы; ничто естественное не зазорно!“ По мнѣнію На­
деждина, лучше рабски подражать классикамъ, чѣмъ предаваться
„безпутному своеволію“. Но въ особенности достается отъ Надеждина
Байрону. Назвавъ его, скорѣе ради приличія, дивнымъ мужемъ,
Надеждинъ затѣмъ упрекаетъ Байрона чуть ли не въ семи смерт-


— 186 —
ныхъ грѣхахъ. Вольтеръ и Байронъ—это, по его словамъ, двѣ зло­
вѣщія кометы, исшедшія изъ одной и той же эстетической преисподней. Оба. они отреклись отъ сыновней любви къ безконечному,
но шли разными путями. Вольтеръ, какъ представитель ложно-клас­
сической школы, „прорвался виѣ себя“, но, не имѣя путеводной
звѣзды, закружился и въ видѣ мести за свои скитанія сталъ шутовски
надъ всѣмъ глумиться. Байронъ,—или британскій ненавистникъ,
какъ его называетъ Надеждинъ,—являясь представителемъ роман­
тизма, наоборотъ, погрузился въ бездну собственнаго духа и, не ис­
пытывая задержки, въ видѣ тяготѣнія къ единому, вѣчному средо­
точію жизни, сталъ падать все глубже и глубже.
Расправившись такимъ образомъ съ западными псевдоклассиками
и псевдоромантиками, Надеждинъ обрушивается и на русскихъ пред­
ставителей обоихъ лагерей, но классиковъ онъ бранитъ только для
виду и очень тонко, избѣгая нѣкоторыхъ видныхъ именъ, тогда какъ
къ романтикамъ причисляетъ чуть не всю новую русскую литера­
туру, которую и старается всѣми силами изобразить съ самой не­
привлекательной стороны. Надеждинъ готовъ согласиться, что поэмы
Хераскова вовсе не поэзія и что „Рослава“ Княжнина можно читать
только „отъ безсонницы“. Но всетаки онъ предпочитаетъ прежнія
ходульныя драмы и поэмы „безпутнымъ скитаніямъ по цыганскимъ
таборамъ и разбойничьимъ вертепамъ“ и съ этой точки зрѣнія су­
дитъ, напр., о „Цыганахъ“ Пушкина. Трудно, однако, понять, ка­
кого переворота въ русской литературѣ добивался самъ Надеждинъ.
Въ латинской диссертаціи онъ ограничивается требованіемъ, чтобы
святая Русь, помня свое наслѣдственное благочестіе и поручая себя
благосклонности монарха, „обратилась къ сокровищамъ двухъ мі­
ровъ“ и воспрянула къ жизни. Конечно, такія пожеланія ничего не
имѣли общаго съ задачами и цѣлями тогдашней литературы и ровно
ничего выяснить не могли.
Болѣе опредѣленныя мысли встрѣчаются у Надеждина въ той
части его диссертаціи, которая была напечатана, въ русскомъ пере­
водѣ, въ журналѣ „Атеней“, издававшемся однимъ изъ главныхъ
русскихъ шеллингистовъ, М. Павловымъ. Что здѣсь повліяло,—лич­
ность ли издателя, или умѣнье Надеждина попадать въ тонъ тому
изданію, въ которомъ онъ принималъ участіе,—во всякомъ случаѣ
отрывокъ, напечатанный въ „Атенеѣ“, отличается большей серьезно­
стью тона, чѣмъ та часть диссертаціи,; которая попала въ „Вѣст­
никъ Европы“. Здѣсь нѣтъ уже ни лексикона бранныхъ словъ по


— 187 —
адресу Байрона и Вольтера, ни воздыханій съ возведеніемъ очей къ
потолку, и что не менѣе замѣчательно, тонъ гораздо болѣе близокъ
къ ученію Шеллинга, чѣмъ въ статьяхъ „Вѣстника Европы“, слиш­
комъ отзывающихся запахомъ монастырскаго подворья. Статья На­
деждина въ „Атёнеѣ“ представляетъ приличную и довольно само­
стоятельную переработку идей о классицизмѣ и романтизмѣ, которыя
авторъ нашелъ у Шиллера, Шлегелей, Бутервека и французскихъ
критиковъ и поэтовъ романтической школы. Основная мысль На­
деждина здѣсь та, что какъ классицизмъ, такъ и романтизмъ имѣли
крупное историческое значеніе, представляя двѣ стороны развитія
человѣческаго духа и являясь въ то же время отраженіемъ двухъ
различныхъ міровъ. Поэтому и возстановленіе классицизма Надеж­
динъ считаетъ такою же праздною мечтою, какъ и возрожденіе ро­
мантизма.' Если отбросить тяжеловѣсныя фразы, которыми изоби­
луетъ слогъ Надеждина, то эту его статью можно читать даже въ
наше время. Совершенно въ духѣ Шеллинга заявляетъ Надеждинъ,
что основная задача для силы творчества есть гармоническое един­
ство самосознанія и сознанія внѣшняго бытія и что творческая сила
есть ничто иное, „какъ жизнь, воспроизводящая саму себя“. Правда,
онъ спѣшитъ смягчить это пантеистическое выраженіе, упоминая
вслѣдъ за этимъ о личномъ божествѣ, но эти и другія подобныя
выраженія не могли не смутить нѣкоторыхъ ученыхъ старовѣровъ,
вродѣ Ивашковскаго, которые прямо обвиняли Надеждина въ пан­
теизмѣ. Обвиненіе лишено всякаго основанія, потому что Надеждинъ
былъ и оставался питомцемъ духовной академіи, проникнутымъ чисто
теистическими началами, и пантеизмъ проскальзывалъ у него, просто
какъ заимствованіе внѣшней фермы и оборотовъ рѣчи Шеллинга.
Что касается взглядовъ Надеждина назначеніе романтизма въ средніе
вѣка п въ эпоху такъ называемаго Возрожденія, здѣсь несомнѣнны,
кромѣ вліянія нѣмецкой эстетической критики,. также вліянія тѣхъ
историковъ, которыхъ онъ изучалъ по выходѣ изъ духовной акаде­
міи—особенно Галлама и Сисмонди. Сопоставленіе характера роман­
тической поэзіи съ общественными условіями средневѣковой жизни
сдѣлано довольно мастерски. Для' своего времени слѣдуетъ считать
замѣчательнымъ взглядъ Надеждина на родство эпохи Возрожденія
не съ античнымъ, а съ средневѣковымъ искусствомъ. По словамъ
Надеждина, греческое искусство выражало, по преимуществу, идеалы
чисто физическаго превосходства, именно силы и красоты: Геркулесъ
и Афродита были высшими выраженіями греческой пластики. Въ


— 188
Средніе вѣка „мысль обратилась внутрь себя“. Самая схоластика,
„несправедливо заклейменная“, какъ утверждаетъ Надеждинъ, была
продуктомъ усиленной работы мысли надъ собою. Всѣ эти схола­
стическіе философы, эти доктора съ титулами несравненныхъ, сера­
фимскихъ, ангельскихъ и т. п. стремились къ одной и той же цѣли,
изслѣдованію глубочайшихъ сторонъ духа. Надеждинъ готовъ согла­
ситься, что это направленіе было одностороннимъ. Пренебреженіе
внѣшнимъ міромъ привело къ тому, что средневѣковые ученые „охот­
нѣе соглашались блуждать по распутьямъ безплодныхъ умозрѣній и
суетныхъ состязаній и заблуждаться до самыхъ безразсудныхъ нелѣ­
постей, чѣмъ прибѣгнуть къ способу опытовъ и наблюденій“. Тѣмъ
не менѣе, именно это „углубленіе въ себя“ привело, по мнѣнію
Надеждина, къ благороднѣйшимъ порывамъ лучшихъ людей тог0
времени. Идеализируя крестовые походы, Надеждинъ утверждаетъ,
что эти войны были „войнами духа“, что онѣ были вызваны не по­
исками золотого руна, не желаніемъ возвратить Елену Менелаю, но
высшими идеальными цѣлями. Самоотреченіе, отказъ отъ земныхъ
благъ, скитаніе по міру ради идеи, таковы черты средневѣковаго
рыцаря, такимъ былъ и типичнѣйшій изъ средневѣковыхъ королей—
Людовикъ, прозванный Святымъ. — Оставивъ въ сторонѣ вопросъ объ
исторической вѣрности этой картины, нельзя не замѣтить, что Надеж­
динъ умѣлъ оцѣнить какъ разъ ту сторону средневѣковой жизни, ко­
торая послужила источникомъ для настоящаго романтизма въ отличіе
отъ позднѣйшихъ псевдо-романтиковъ. Указавъ на особенности фео­
дальнаго быта, на крупное различіе между привязанностью грека
къ Элладѣ и римлянина къ городу Риму и феодальной личной связью
между вассаломъ и сюзереномъ, Надеждинъ выясняетъ связь между
общественнымъ строемъ и характеромъ искусства въ данную эпоху,
и въ этомъ случаѣ стоитъ на совершенно здравой реалистической
почвѣ. Такъ онъ сопоставляетъ олимпійскія игры грековъ, это выра­
женіе единства Эллады, съ гладіаторскими боями римлянъ, этихъ
завоевателей, подавленныхъ, въ концѣ концовъ, своими же провин­
ціями; затѣмъ сравниваетъ съ рыцарскими турнирами Среднихъ вѣ­
ковъ, когда „роскошество силы укрощалось маніей чести и раство­
рялось сладкимъ дыханіемъ любви“. Архитектура, живопись, музыка,
поэзія—всѣ стороны средневѣковаго искусства подтверждаютъ общую
мысль о противоположности между культомъ природы, свойственнымъ
эллинамъ, и духовнымъ культомъ, выразившимся, напр., въ громад­
ныхъ сооруженіяхъ готическаго стиля. Но и эпоха Возрожденія была,


— 189 —
по Надеждину, лишь продолженіемъ Среднихъ вѣковъ, лишь про­
свѣтленнымъ изученіемъ античнаго искусства. „Мадонна“ Рафаэля и
„Моисей“ Микель-Анджело такъ же далеки отъ классическихъ образ­
цовъ, какъ Кельнскій соборъ отъ Парѳенона. Здѣсь сужденія На­
деждина обнаруживаютъ даже, какъ будто бы, значительную эсте­
тическую проницательность; на самомъ дѣлѣ они представляютъ
только послѣдствія его обширной эрудиціи. Пока Надеждинъ имѣетъ
такихъ руководителей, каковы англійскіе и французскіе историки,
французскіе и нѣмецкіе критики, и пока остается на почвѣ отвле­
ченностей, онъ рѣдко впадаетъ въ грубыя ошибки. Говорить нелѣ­
пости онъ начинаетъ лишь, когда переходитъ къ новѣйшей литера­
турѣ, гдѣ валитъ въ одну кучу Гете и Байрона, записывая ихъ въ
псевдо-романтики, Вольтера и Корнеля, считая обоихъ въ одинако­
вой степени псевдо-классиками, только перваго вдобавокъ кощун­
ствующимъ насмѣшникомъ. Какъ сказано, цвѣты краснорѣчія по
этимъ вопросамъ разсыпаны Надеждинымъ въ „Вѣстникѣ Европы“,
въ смягченномъ видѣ ихъ можно найти и позднѣе, въ собственномъ
журналѣ Надеждина—„Телескопѣ“. Это позволяетъ думать, что
Надеждинъ и въ „Вѣстникѣ Европы“ писалъ не только въ угоду
Каченовскому, но и по родству натуры, и даже по убѣжденію, если
только можно говорить о прочныхъ убѣжденіяхъ человѣка, у котораго
фраза слишкомъ часто брала верхъ надъ мыслью и который не былъ
чуждъ даже несомнѣнно лицемѣрныхъ фразъ. Такъ, въ концѣ ти­
рады, направленной противъ Байрона, Надеждинъ вдругъ воскли­
цаетъ: „И поэзія, сія святая дщерь небесъ, должна ли насъ пугать
столь чудовищными призраками. Богъ да сохранитъ насъ отъ иску­
шенія“. Нельзя же серьезно думать, что Надеждинъ считалъ Бай­
рона писателемъ опаснымъ въ религіозно-нравственномъ смыслѣ, отъ
котораго надо буквально открещиваться, какъ отъ сатаны. Позднѣе,
въ своемъ „Телескопѣ“, приведя какой-то французскій отзывъ о
драмѣ Виктора Гюго „Le roi s’amuse“, Надеждинъ прямо сталъ
кричать караулъ и звать будочника. Выразивъ негодованіе по поводу
того, что Гюго осмѣлился изобразить короля въ такомъ непривлека­
тельномъ видѣ, Надеждинъ многозначительно указываетъ на то, что
пьеса Гюго, послѣ перваго представленія, въ самомъ Парижѣ была
запрещена, какъ подрывающая основы общественной нравственности
и еще многозначительнѣе добавляетъ, обращаясь къ русскому чита­
телю: avis aux lecteurs.


— 190
Если ужъ говорить о „вліяніи“ Надеждина на Бѣлинскаго, то
я, въ свою очередь, выскажу предположеніе, кажется, недалекое
отъ истины, а именно, что это вліяніе выразилось исключительно
въ отрицательную сторону, подѣйствовавъ на Бѣлинскаго въ смыслѣ
враждебномъ французскому ново-романтизму, даже въ лицѣ его луч­
шихъ представителей. Какъ извѣстно, Бѣлинскій въ первый періодъ
своей литературной дѣятельности относился далеко недружелюбно не
только къ В. Гюго, но и къ Жоржъ-Зандъ. Впрочемъ, и здѣсь едва ли
была надобность въ исключительномъ вліяніи Надеждина. Противо­
положность между французскими романтико-соціальными теченіями
съ одной стороны и германскимъ идеализмомъ—съ другой обнару­
жилась довольно рѣзко и раздѣляла -между собою даже московскіе
студенческіе кружки, въ которыхъ, въ миніатюрномъ видѣ, отража­
лась исторія западноевропейской мысли. Изъ біографіи Огарева
молено, напримѣръ, видѣть, какъ одинъ и тотъ же юноша Огаревъ
сначала воспламенялся идеями Сенъ-Симона, потомъ круто повернулъ
въ сторону гегелевской философіи и лишь позднѣе опять вернулся
къ соціальнымъ идеямъ. То же произошло и съ Бѣлинскимъ, который
началъ съ романтической, хотя и чисто русской по плану и испол­
ненію, трагедіи, гдѣ заклеймилъ крѣпостное право, а затѣмъ пере­
шелъ къ гегелевскому (или приписываемому Гегелю) примиренію съ
дѣйствительностью, для того, чтобы позднѣе снова преклониться
передъ „романтизмомъ“ Жоржъ-Зандъ и передъ идеей общественной
справедливости...
Никакихъ намековъ на подобную внутреннюю работу нѣтъ и не
можетъ быть въ исторіи литературной дѣятельности Надеждина.
Все, такъ называемое, развитіе его критическихъ взглядовъ сводится
къ тому, что понемногу ему удалось, выражаясь словами Погодина,
соскоблить съ себя семинарскую кору и отнестись болѣе разборчиво
къ тѣмъ взглядамъ, которые прежде смѣшивались въ его головѣ въ
какой то неудобоваримый винегретъ. Раньше вся сила Надеждина
заключалась въ эрудиціи и въ умѣньи вышучивать все, что попада­
лось ему подъ руку, отъ „Графа Нулина“ до „Евгенія Онѣгина“ и
„Полтавы“, отъ Пушкинскихъ „Цыганъ“ до „Чайльдъ Гарольда“, отъ
чертовщины, фигурирующей въ глупыхъ романахъ того времени, до
Байроновскаго „Каина“. Въ болѣе поздній періодъ своей журналь­
ной дѣятельности, во время издательства „Телескопа“, Надеждинъ
остался тѣмъ же; онъ, правда, смутно, сознавалъ необходимость ка­
кого то дѣйствительнаго поворота. Я говорю, сознавалъ смутно, по-


— 191 —
тому что самъ Надеждинъ затруднился бы опредѣлить, что именно
онъ подразумѣвалъ подъ требованіями самобытности, народности и
близости къ дѣйствительной жизни, которыя частью выставилъ уже
въ своей латинской диссертаціи. Изъ всего, что онъ писалъ по этому
вопросу, можно вывести лишь одно заключеніе, что Надеждинъ
предпочиталъ всякія произведенія, подлаживающіяся подъ народное
творчество. Его восхищала даже такая ходульная и сусальная на­
родность, какую представляютъ сказки Жуковскаго. Онъ высоко цѣ­
нилъ также историческіе романы и драмы, но восхищался, наравнѣ
съ „Борисомъ Годуновымъ“, и романами Загоскина, и даже еще
болѣе посредственными произведеніями. Въ требованіяхъ самобыт­
ности Надеждинъ сходился съ славянофилами, но выражался въ еще
болѣе туманной формѣ, чѣмъ они, и скорѣе былъ силенъ какъ разъ
тамъ, гдѣ,—въ разногласіи съ славянофилами,—отрицалъ старую
русскую исторію, впрочемъ, преимущественно, лишь до московской
Руси,—или когда подсмѣивался надъ „Россіадами“ и высокопарными
одами, написанными по общеевропейскому шаблону. Съ славянофи­
лами же сходился Надеждинъ и въ нападкахъ на заимствованія,
смѣялся по этому поводу надъ Сумароковымъ и утверждалъ, что вся
наша литература представляетъ какую то барщинную повинность по
отношенію къ Западной Европѣ, а мы сами играемъ роль какихъ-то
вассаловъ и данниковъ. Въ этомъ многіе видятъ опять сходство Бѣ­
линскаго съ Надеждинымъ, забывая, что у Бѣлинскаго было рѣзко
опредѣленное міросозерцаніе, сразу поставившее его во вражду съ
славянофилами, тогда какъ въ головѣ Надеждина уживались рядомъ
и скептическія насмѣшки надъ прошлымъ, и такія стремленія къ
самобытности, которыя напоминаютъ даже не старыхъ славянофи­
ловъ, а ихъ эпигоновъ изъ партіи „Москвитянина“. Достаточно на­
помнить о надѣлавшей въ свое время шуму статейкѣ Надеждина, въ
которой формально воспѣвается диѳирамбъ русскому кулаку. Ста­
тейка эта относится не къ тому „первому періоду“, придуманному
г. Трубачевымъ, когда Надеждинъ былъ еще насквозь пропитанъ
запахомъ „вонючаго курилки-журналиста“—прозвище, данное. Пуш­
кинымъ Каченовскому. Этотъ гимнъ русскому кулаку былъ напеча­
танъ въ „Телескопѣ“ какъ разъ наканунѣ его гибели, т. е. передъ
появленіемъ въ немъ знаменитой статьи Чаадаева и, независимо отъ
другихъ взглядовъ Надеждина на самобытность; по этому одному
можно судить, насколько онъ былъ искреннимъ единомышленникомъ
Чаадаева. Статья Надеждина озаглавлена „Европеизмъ и народность“,


— 192 —
и содержитъ такіе перлы какъ, напримѣръ, сравненіе русскаго ку­
лака съ лукомъ Вильгельма Телля. Лажечниковъ, возмущенный этой
статьею, писалъ Бѣлинскому: „Я право не дамъ гроша за русскій
кулакъ самаго знаменитаго кулачнаго бойца... Любя и уважая Ни­
колая Ивановича, я право краснѣлъ за его вещественно-патріоти­
ческія выходки“. Легко себѣ представить, какъ могли „вліять“ та­
кія выходки на Бѣлинскаго, который незадолго передъ тѣмъ далъ
„Телескопу“ совершенно новую физіономію 1), превративъ его изъ
неопредѣленнаго сборника въ журналъ съ рѣзко выраженной про­
граммой, быстро завоевавшей симпатіи молодого поколѣнія.
Для иллюстраціи взглядовъ Надеждина въ періодъ издательства
имъ „Телескопа“, достаточно привести нѣсколько выдержекъ, отно­
сящихся къ общимъ вопросамъ историческаго и литературнаго ха­
рактера. Подробно анализировать частности было-бы дѣломъ небла­
годарнымъ, такъ какъ даже самые восторженные почитатели Надеж­
дина сознаются, что онъ былъ слабъ въ деталяхъ и неспособенъ къ
конкретному примѣненію своихъ абстрактныхъ теорій. Въ одномъ
изъ критическихъ обозрѣній русской литературы Надеждинъ сопо­
ставляетъ Пушкина съ поэтомъ Тепляковымъ, выказываетъ по этому
случаю много свойственнаго его критикѣ безвкусія и непониманія,
восхищается, напримѣръ, такимъ „жемчужнымъ ожерельемъ“ поэзіи
Теплякова:
„На скалахъ лѣсистой Иды
День алмазный догоралъ
И лазурный одръ Ѳемиды
Яркимъ блескомъ осыпалъ“...

сопоставляетъ, къ невыгодѣ Пушкина, его „Кавказъ“ съ Тепляковскимъ „Кавказомъ“, гдѣ читаемъ:
Отчизна горъ въ моихъ очахъ...

Эти „горы въ очахъ“ сообенно трогаютъ Надеждина, который
не можетъ переварить того, что Пушкинъ смотритъ на горы сверху
внизъ, говоря: „Кавказъ подо мною“. Къ сожалѣнію, всѣ
') Г. Пыпинъ, въ общемъ совершенно вѣрно оцѣнивающій отношенія
Надеждина къ Бѣлинскому (несмотря на нѣкоторыя неудачныя выра­
женія, потомъ неправильно истолкованныя другими авторами), говоритъ,
что настоящихъ симпатій между Надеждинымъ и Бѣ­
линскимъ не было, и даже указываетъ на одно мѣсто въ сочине­
ніяхъ Бѣлинскаго, подтверждающее этотъ взглядъ.
(См. Бѣл. Сочпн. IV, 441—443).


— 193 —
глубокомысленныя философскія соображенія Надеждина о различіи
между міросозерцаніями двухъ поэтовъ, изъ которыхъ одинъ имѣетъ
горы въ очахъ, а другой „подъ ногами“, разбиваются при прочте­
ніи стихотворенія Пушкина, и каждому ясно, что горный пейзажъ
удобнѣе всего созерцать „съ вышины“. Но это все не болѣе,
какъ эквилибристическія упражненія остроумнаго профессора эсте­
тики, замѣнившія его прежнее „хихиканье“. Переходя отъ мело­
чей къ главному, мы видимъ, что Надеждинъ, видя въ Тепля­
ковѣ „многообѣщающаго поэта“, всетаки счелъ необходимымъ
намылить ему голову за недостатокъ самобытности, въ чемъ часто
упрекалъ и Пушкина. Вѣрный своему правилу—прежде всего обра­
щать вниманіе на внѣшніе и случайные признаки,—Надеждинъ ви­
дитъ подтвержденіе высказанной мысли въ томъ, что Тепляковъ
украшаетъ свои произведенія эпиграфами изъ иностранныхъ поэтовъ.
Болѣе интересно было-бы услышать отъ Надеждина хотя однажды,
что именно онъ самъ подразумѣвалъ подъ подъ „обращеніемъ рус­
скаго духа внутрь себя“. Но онъ и здѣсь, какъ всегда, ограничи­
вается туманными намеками и оканчиваетъ еще болѣе туманнымъ
заявленіемъ, что поэзія должна „осѣменить нашу будущность“, на­
чавъ съ „возсозданія старины русской“. Нѣкоторый смыслъ пріобрѣ­
таетъ это выраженіе, если сопоставить его съ отвращеніемъ, которое
питалъ Надеждинъ къ возсозданію современности. Кажется, именно
поэтому онъ не считалъ „Евгенія Онѣгина“ романомъ, придавая
этому произведенію, въ наилучшемъ случаѣ, значеніе красивой
игрушки или остроумной шутки. Въ своихъ сужденіяхъ о Пушкинѣ
Надеждинъ если и предшествуетъ кому либо, то скорѣе Писареву,
чѣмъ Бѣлинскому, да и то съ оговоркой, которая уничтожаетъ всякую
мысль о „преемственности“ (хотя-бы безсознательной) со стороны
Писарева. Дѣло въ томъ, что Писаревъ во всѣхъ своихъ сужденіяхъ
былъ необычайно честенъ, прямолинеенъ, послѣдователенъ и въ
высшей степени талантливъ, тогда какъ у Надеждина грубая без­
церемонность смѣняется увертливостью и ловкими уступочками;
вмѣсто Писаревской ясности мы видимъ, наоборотъ, путаницу и въ
мысляхъ, и въ слогѣ, и все это при полномъ отсутствіи собственно
критическаго таланта. »Осѣмененіе будущаго прошедшимъ“ и нѣ­
сколько пренебрежительное отношеніе къ настоящему, какъ мате­
ріалу для художественнаго творчества, вотъ содержаніе такъ назы­
ваемаго реализма, съ которымъ выступилъ Надеждинъ въ „Теле13


— 194 —
скопѣ“, и программа необходимаго, съ его точки зрѣнія, литератур­
наго обновленія ‘). О Надеждинѣ, какъ критикѣ Пушкина, писалось
столько, что достаточно сказать объ этомъ нѣсколько словъ. Пуш­
кинъ писалъ однажды, послѣ встрѣчи съ Надеждинымъ у Погодина,
что строгій критикъ показался ему vulgaire, скученъ, заносчивъ и
безъ всякаго приличія и что таковы же его критики: „очень глупо
написаны, но съ живостью, а иногда и съ краснорѣчіемъ. Въ нихъ
не было мыслей, но было движеніе; шутки были плохи“. Положимъ,
Пушкинъ не судья въ собственномъ дѣлѣ, но тѣ критики, которыя
писалъ Надеждинъ въ „Вѣстникѣ Европы“, едва-ли заслуживали
лучшей оцѣнки. По поводу шуточной поэмы „Графъ Нулинъ“ На­
деждинъ разразился статьею „Сонмище нигилистовъ“ и восклицалъ:
„литературный хаосъ, осѣменяемый мрачною философіею ничтоже­
ства, разражается Нулинымъ! Множить ли, дѣлить нули на нули—
они всегда остаются нулями! Неужели бѣдной нашей литературѣ
вѣчно мыкаться въ мрачной преисподней губительнаго нигилизма?“
По этому же поводу Надеждинъ назвалъ произведенія Пушкина и
Баратынскаго прыщиками на лицѣ вдовствующей нашей литературы.
Но когда появилась „Полтава“, Надеждинъ рѣшилъ, что Нулинъ
всетаки художественное произведеніе по сравненію съ „Полтавой“.
„Арлекинскій геній“ Пушкина, по его словамъ, не можетъ сохра*) Разногласіе моихъ взглядовъ на Надеждина съ тѣми, которые при­
водятся многими историками литературы, заставляютъ меня дать здѣсь
подробныя библіографическія указанія. Замѣчу, прежде всего, что \ючти
полная библіографія трудовъ Надеждина находится въ „Журн. Мин. Нар.
Проев.“, 1856 г., ч. ХС, Отд. VII, стр. 92; 1857 г., ч. ХСѴІ, Отд. VII, стр. 124.
Статьи въ ,,В. Европы“ указаны Полуденскимъ (Указатель въ „В. Е.ч
258—263). Сравн. „Библіограф. Зап.“, 1858, № 17, стр. 541 и прпмѣч. Са­
вельева къ автобіографіи Надеждина въ „Р. Вѣсти.“, 1856 г., т. II. Изъ
статей Надеждина важны, кромѣ отрывковъ изъ диссертаціи („В. Евр.“,
1830,
1 и 2; „Атеней“, 1830 № 1) еще статьи въ „Телескопѣ“ (большею
частью безъ подписи) и въ „Уч. Зап. Моск. Унив.“ 1833 г., I. Воспоминанія
Прозорова находятся въ „Библ, для чтенія“, 1859 г.: статья Нила Попова
въ ,;Ж. М. Н. Пр.“, 1880 г., № 1. Многія любопытныя данныя собраны въ
книгѣ г. Барсукова: „Жизнь и труды М. Погодина“, наир., въ кн. II, на­
чало главы XXIV, стр. 341 и слѣд., въ кн. III, гл. X, стр. 77 и слѣд., кн.
VI, стр. 36 и слѣд., гл. XL, стр. 302 и слѣд. и т. д. Слѣдуетъ замѣтить,
что г. Барсуковъ своими сужденіями о Надеждинѣ иногда оправдываетъ
изреченіе, по которому устами младенцевъ гласитъ правда. Отдѣльные
факты можно найти у Панаева, 'Ксеноф. Полевого и мн. др.


— 195 —
нить важный видъ. Основная пружина поэмы — сѣдые усы Мазепы.
„Ай да усы!“ Обо всемъ этомъ говорится въ діалогѣ между
Пахомомъ Силычемъ Правдивымъ и нѣкіимъ Флюгеровскимъ. Крити­
ческіе отзывы Надеждина въ „Телескопѣ“ написаны менѣе аляпо­
вато, но по содержанію они иногда немногимъ отличаются отъ этого
классическаго діалога.
Для характеристики туманныхъ и сбивчивыхъ взглядовъ Надеж­
дина на народность, чуть не наиболѣе интереса представляетъ статья
его объ историческомъ романѣ, написанная по поводу почти одно­
временнаго появленія историческихъ повѣстей Лажечникова, Масаль­
скаго, Полевого и Свиньина.
Здѣсь Надеждинъ, дѣйствительно, какъ будто пытается выска­
зать свои взгляды и на романъ вообще, и на русскій историческій
романъ въ особенности ’). Слѣдуя совершенно вѣрной мысли, что
литература находится въ тѣсной связи съ историческими условіями
жизни даннаго парода, Надеждинъ не менѣе основательно замѣ­
чаетъ, что романъ долженъ представлять полную картину жизни въ
ея дѣятельномъ развитіи, „строго подчиняясь всѣмъ вещественнымъ
условіямъ истины“, но все таки предоставляя писателю свободу вы­
бора точки зрѣнія. Но какъ и всегда случается съ Надеждинымъ,
какъ только онъ отъ совершенно абстрактнаго положенія переходитъ
къ сколько нибудь конкретнымъ опредѣленіямъ, у него получается
неожиданное сальтомортале. Послѣ вполнѣ реалистическаго опредѣ­
ленія значенія романа, Надеждинъ ни съ того, ни съ сего заяв­
ляетъ, что въ романѣ можно изображать только историческое про­
шедшее. Единственный доводъ, приводимый имъ въ пользу такого
утвержденія, состоитъ въ томъ, что „настоящее слишкомъ слито съ
непосредственнымъ чувствомъ“. Но разъ самъ Надеждинъ призналъ,
что и при изображеніи историческаго прошлаго писатель свободенъ
въ выборѣ точки зрѣнія, то что намъ порукою въ томъ, что и тамъ
мы не найдемъ вліянія „вещественныхъ условій“ съ „непосредствен­
нымъ чувствомъ“. Примѣромъ могли-бы послужить историческіе ро­
маны той самой романтической школы, которую такъ осуждалъ На­
деждинъ. И обратно, отчего было не допустить, что осуждаемый имъ
элементъ „непосредственнаго чувства" можетъ быть исключенъ и при
описаніи современности? Такъ или иначе, разъ Надеждинъ рѣшилъ,
„Телескопъ“ 1831 г.


— 196 —
что только „минувшее“ можетъ быть темою романа и что выраженіе
„современный романъ“ не имѣетъ смысла, то уже нечего удивляться
его отношенію къ „Евгенію Онѣгину“, хотя на этотъ разъ остается
непонятнымъ отношеніе къ „Полтавѣ“.
Опредѣливъ романъ, какъ изображеніе минувшаго, Надеждинъ,
естественно отожествилъ вопросъ о возможности русскаго романа съ
слѣдующимъ: есть ли у насъ прошедшее? На этой почвѣ Надеж­
динъ высказалъ много такого, что впослѣдствіи было признано за
доказательство его либерализма и свободомыслія. Не мѣшаетъ, од­
нако, замѣтить, что гораздо смѣлѣе было бы отрицательное отно­
шеніе къ нѣкоторымъ явленіямъ настоящаго; но если даже не тре­
бовать этого отъ Надеждина, то слѣдуетъ помнить, что отрицаніе
прошедшаго, да еще очень отдаленнаго, какое мы видимъ у
Надеждина, вовсе не было новостью. Еще старецъ Каченовскій, отличавшійся, при всемъ своемъ ретроградствѣ, сильно
развитыми скептическими наклонностями, развѣнчалъ древнѣйшую
русскую исторію и „великановъ сумрака“ — Рюрика и Олега, по
н росту усомнившись въ ихъ существованіи. Надеждинъ въ статьѣ объ
историческомъ романѣ идетъ нисколько не дальше Каченовскаго,
если не считать того, что отрицаніе удѣльно-вѣчевой Руси, въ концѣ
концовъ, приводитъ его къ неожиданному результату... къ прослав­
ленію спасительной татарщины. Древней исторіи, говоритъ онъ, у
насъ не было. Нашъ удѣльный періодъ невозможно сопоставить даже
съ періодомъ какихъ нибудь тунеядцевъ-Меровинговъ. Каковы бы ни
были эти Меровинги, въ ихъ эпоху всетаки рѣчь шла о кристалли­
заціи новой національности, появившейся на развалинахъ римской
провинціи. Отсюда возможность появленія такихъ величавыхъ фи­
гуръ, каковъ Григорій Турскій. Русскій народъ отличается отъ
всѣхъ европейскихъ новыхъ народовъ тѣмъ, что сотворилъ себя самъ
„самобытно и самозиждительно“. Казалось бы, такое „самозижди­
тельное“ творчество должно было дать благопріятныя условія для
народныхъ началъ (какъ оно и было на самомъ дѣлѣ— см., напр.;
„Вѣче и князь“ Сергѣевича и монографіи Костомарова); но Надеж­
динъ видитъ въ удѣльной Руси періодъ чисто физическаго расши­
ренія’, „безъ всякаго духовнаго смысла“. Для него, какъ и для Ка­
рамзина (но. еще болѣе рѣзко), удѣльный періодъ представляется
хаосомъ, въ которомъ мелькаютъ какія то почти нарицательныя
имена Мстиславовъ, Изяславовъ, Ярославовъ, а самый народъ пред­
ставляетъ, несмотря на свою „зиждительную силу“, грубую инертную


— 197 —
массу, расширяющуюся лишь по чисто физическимъ законамъ раз­
множенія. Напрасно Мономахи и другіе пытались внести порядокъ
въ этотъ хаосъ, они только увеличивали путаницу, и все окончилосьбы неизбѣжной гибелью и распаденіемъ русскаго племени, если бы
не спасительное иго татаръ... „Мудрый уставъ Промысла“, по увѣ­
ренію Надеждина, привелъ полчища Батыя, и разбитая по частямъ
Русь, въ видѣ естественной реакціи, стала тяготѣть къ одному средо­
точію. Въ этомъ случаѣ не мѣшало бы Надеждину вчитаться хоть
въ исторію Карамзина, гдѣ, несмотря на „государственную“ точку
зрѣнія, онъ не нашелъ бы ничего подобнаго. Развитіе центростре­
мительнаго направленія къ Москвѣ и есть, по мнѣнію Надеждина,
начало жизни русскаго народа. Трудно было въ этомъ вопросѣ по­
дойти ближе къ точкѣ зрѣнія позднѣйшихъ .государственниковъ“,
чѣмъ это сдѣлано Надеждинымъ. Никогда ни до чего подобнаго не
договаривались первые славянофилы; несмотря на всѣ ихъ нѣжныя
симпатіи къ Москвѣ, они не выбрасывали за бортъ весь удѣльный
періодъ и не преклонялись предъ благами монгольскаго ига. Москва,
ставшая преемницей Орды, внесла, по мнѣнію Надеждина, жизнь
духа въ вещественную массу русскаго народа. Прежде не было
русскихъ, были кіевляне, сѣверяне, ненавидѣвшіе другъ друга.
„Русская Правда“—мѣстный обрядникъ, большею частью списанный
съ иностранныхъ образцовъ, а не сокровище древняго русскаго
права. Не считалъ ли Надеждинъ сокровищемъ русскаго права
„Судебники“ обоихъ Ивановъ и „Уложеніе“ царя Алексѣя, и не за­
былъ ли онъ, что и эти своды на половину списаны съ литовскихъ,
византійскихъ и иныхъ образцовъ? Начавъ исторію русскаго народа
съ Іоанна III (для полноты картины слѣдовало избрать моментъ,
когда этотъ московскій князь уходилъ отъ татаръ, въ то самое время,
какъ татары уходили отъ него) Надеждинъ, однако, тутъ же отдѣляется
отъ славянофиловъ. Любя Москву и московскій періодъ, онъ считаетъ
его лишь подготовительною ступенью къ настоящему государственному
періоду, начатому Петромъ I. Это преклоненіе передъ петровской
реформой не можетъ еще считаться признакомъ западничества и
либерализма Надеждина. Прежде всего слѣдуетъ помнить, что въ
то время еще не было ни западническаго, ни славянофильскаго
лагеря, въ томъ видѣ, какъ они появились въ сороковыхъ годахъ.
Но еще важнѣе помнить, что наиболѣе заносчивые и ретрограднѣй­
шіе изъ нашихъ націоналистовъ далеко не всегда раздѣляли антипа­
тіи къ Петру, которыя существовали у многихъ первоначальныхъ


— 198 —
славянофиловъ, исходившихъ въ этомъ случаѣ изъ идей, близкихъ
къ взглядамъ Костомарова. ПІевыревъ, Погодинъ и другіе предста­
вители редакціи „Москвитянина“ далеко не относились къ Петров­
ской реформѣ съ той же точки зрѣнія, какую отстаивалъ, наир.,
Константинъ Аксаковъ. Вообще, отношеніе къ реформаторской дѣя­
тельности Петра, особенно въ эпоху изданія „Телескопа“, не можетъ
еще служить поводомъ для причисленія Надеждина къ какому либо
политическому и даже литературному лагерю. И, дѣйствительно, онъ
никогда ни къ какому лагерю не принадлежалъ, не потому, чтобы
отличался черезчуръ независимымъ и оригинальнымъ образомъ мыслей,
а наоборотъ, потому, что не имѣлъ сильныхъ и прочныхъ убѣжденій.
Чаадаевская исторія служитъ не опроверженіемъ, а доказательствомъ
этого, такъ какъ, печатая статьи Чаадаева, Надеждинъ, по соб­
ственному сознанію, хотѣлъ либо оживить дремлющій журналъ, либо
пасть съ честью. Онъ только разсчиталъ безъ хозяина, думая отдѣ­
латься запрещеніемъ журнала и не ожидая ссылки, которая расша­
тала его организмъ и навсегда отбила у него охоту къ литераторству.
Надеждинъ, безспорно, сдѣлалъ вкладъ въ исторію русской ли­
тературы и бѣдной русской философіи,—хотя и не такой огромный
и неоцѣнимый, какъ думаютъ его почитатели. Напротивъ того, оцѣнка
въ этомъ случаѣ вовсе не такъ трудна. Не обладая настоящимъ остро­
уміемъ, которое свойственно лишь крупнымъ талантамъ, Надеждинъ
соединялъ большую эрудицію съ умѣніемъ вышучивать все, что ему
попадалось подъ руку,—и этихъ средствъ было бы вполнѣ достаточно
для борьбы съ третьестепенными талантами, съ маленькими русскими
Байронами, съ такими „бурными геніями“, какимъ былъ, напр.,
Кукольникъ и частью Полевой. Но какъ только Надеждинъ пытался
подняться выше и тѣмъ же тономъ третировалъ не только Пушкина,
но и Байрона и Гете, онъ просто городилъ смѣшной и пошлый
вздоръ. Надеждинъ сдѣлалъ свое дѣло, указавъ шарлатанамъ на ихъ
шарлатанство, недоучкамъ на ихъ невѣжество и намѣтивъ, правда
крайне неясно и сбивчиво, требованія какой-то естественности,
какой-то народности,—какой именно, онъ и самъ опредѣлить не
могъ, а когда пытался сдѣлать это, то говорилъ объ „осѣмененіи
будущаго прошедшимъ“ и даже о спасительной роли татарскаго
кнута и величіи русскаго кулака. Онъ сдѣлалъ свое дѣло, но отжилъ,
уступивъ мѣсто болѣе живымъ, болѣе сильнымъ и убѣжденнымъ
борцамъ, а самъ почилъ на чиновническихъ и ученыхъ лаврахъ.


— 199 —
„И гдѣ же твой, о витязь, прахъ?
Какою взятъ могилой?..“

Правъ, тысячу разъ правъ былъ Бѣлинскій; и никакъ не чув­
ство неблагодарности къ эксплуатировавшему его издателю, а еще
менѣе того мелкое чувство преемника, унижающаго заслуги пред­
шественника, но, наоборотъ, высокое чувство справедливости за­
ставило Бѣлинскаго отвергать всякую мысль о преемственной связи
его дѣятельности съ философской и критической работой Надеждина.
Средою, въ которой выросъ и окрѣпъ талантъ Бѣлинскаго, былъ
кружокъ Станкевича. Этотъ кружокъ, гдѣ кристаллизовались идеи и
прекраснодушныхъ мечтателей, и будущихъ борцовъ, играетъ выдаю­
щуюся роль въ исторіи русской философской мысли.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Философскія убѣжденія В. Г. Бѣлинскаго1).
ГЛАВА I.

„Жизнь есть дѣйствованіе, а дѣйствованіе есть борьба“; эти слова,
сказанныя Бѣлинскимъ въ первомъ его литературномъ произведеніи,
могли бы послужить эпиграфомъ къ его сочиненіямъ, особенно позд­
нѣйшаго періода. Вотъ почему, если подъ философіей подразумѣвать
нѣчто безконечно-удаленное отъ человѣческихъ радостей и скорбен,
восторговъ и страданій, то Бѣлинскаго, конечно, нельзя причислить
къ сонму философовъ...
И тѣмъ не менѣе, немного найдется русскихъ писателей, у кото­
рыхъ можно было бы найти столько философскихъ мнѣній, сколько
разбросано въ различныхъ произведеніяхъ Бѣлинскаго, а если эти

Появилось впервые въ „Научи, Обозр.“ 1897 г. Послѣ появленія этихъ
статей, вышла прекрасная работа П. Н. Милюкова: „Изъ исторіи русской
интеллигенціи“, С.-Пб., 1903 г. Привсемъ моемъ сочувствіи многимъ взгля­
дамъ автора, подчеркивающаго (какъ это сдѣлано и мною) индиви­
дуальность Бѣлинскаго, не могу измѣнить ничего изъ того, что
мною сказано о Бѣлинскомъ. Мнѣніе г. Милюкова, что воззрѣнія Бѣлин­
скаго на разумную дѣйствительность не были до извѣстной степени ре­
зультатомъ вліянія друзей (стр. 104) и даже выработались въ противо­
положность этимъ „воззрѣніямъ“, очевидно ошибочно по отношенію'
къ Бакунину. Неудачна также попытка г. Милюкова совсѣмъ оторвать
исторію философскаго развитія Бѣлинскаго отъ эпохи п усмотрѣть въ
ней чисто біографическую черту въ жизни Бѣлинскаго, объяснимую „осо­
бенностями его личной исторіи“. Сравн. сказанное въ текстѣ о Станкевичѣ


— 201 —
разрозненныя мысли не слились въ стройную и цѣлую систему, то?
конечно, не по причинѣ отсутствія творческаго, организующаго та­
ланта. Вся дѣятельность Бѣлинскаго вынуждала его дробить свои силы.
Здѣсь играли роль, между прочимъ, и внѣшнія условія; они извѣстны,
и не стоитъ распространяться о тогдашнемъ положеніи печатнаго
слова, при которомъ авторъ могъ порою не узнать своей статьи
послѣ прохожденія ея сквозь цензурное горнило. Общеизвѣстно также
матеріальное положеніе Бѣлинскаго, краснорѣчиво описанное Панае­
вымъ въ его воспоминаніяхъ; а это также важная помѣха для цѣлост­
ности творчества.
Хотя всѣ эти неблагопріятныя условія оказали далеко не ничтож­
ное вліяніе на дѣятельность Бѣлинскаго, все же ихъ роль далеко не
первостепенная. По своей натурѣ Бѣлинскій не могъ быть теорети­
комъ, воздвигающимъ стройныя системы. Онъ жилъ „въ мірѣ“, и
если окружающая жизнь представляла нескладицу, то откуда было
взять матеріалъ для красивыхъ и гармоничныхъ построеній?
Кто выступилъ на литературное поприще со словами: „люби исти­
ну и благо“, и для кого это не были только слова,—тотъ долженъ
былъ взять дѣйствительность, какою она представлялась, хотя бы
факты окружающей жизни не укладывались ни въ какія теоретиче­
скія схемы.
Педанты не разъ упрекали Бѣлинскаго въ отсутствіи плана и
строгой послѣдовательности изложенія, особенно въ первыхъ его
статьяхъ. Но даже въ „Литературныхъ мечтаніяхъ“ отрывочная и
какъ будто противорѣчивая форма изложенія не заслоняетъ главной
мысли. Очень вѣроятно, что эта статья подверглась нѣкоторой ре­
дакторской передѣлкѣ со стороны Надеждина; однако, лишь самые
недогадливые люди могли хотя на минуту приписать статью самому
Надеждину. Судя по тому, что разсказываетъ Панаевъ, и по отзы­
вамъ нѣкоторыхъ другихъ современниковъ, статья произвела огромное
впечатлѣніе: въ ней сразу почуяли новую, свѣжую струю. Однимъ
понравилось сокрушеніе авторитетовъ, предпринятое, однако, совсѣмъ
не во вкусѣ Надоумки-Надеждина; напротивъ, Бѣлинскій здѣсь же
произнесъ погребальное слово надъ бывшимъ критикомъ „Телескопа“,
не стѣсняясь тѣмъ, что этотъ критикъ былъ издателемъ того же „Те­
лескопа“. Признавъ въ мнимомъ „покойникѣ“ замѣчательное лицо и
одобривъ его походы противъ „авторитетовъ“, Бѣлинскій указалъ,
однако, и на тривіальность его слога, и на смѣсь убійственной на­
смѣшки съ „простодушіемъ“, а въ концѣ концовъ спросилъ, какою


— 202 —

могилою взятъ прахъ этого витязя? Вопросъ оставленъ безъ отвѣта
Изъ этого уже ясно, что Бѣлинскій выступилъ не въ роли подра­
жателя Надеждина. Съ перваго же шага онъ вполнѣ сознавалъ свои
силы и шелъ новымъ, независимымъ путемъ.
Въ чемъ же видѣлъ онъ опору своей дѣятельности? При появле­
ніи первой статьи Бѣлинскаго, въ Москвѣ стали говорить, что она
вышла изъ кружка Станкевича. Безспорно, что въ этомъ кружкѣ
сложились его первые философскіе и эстетическіе взгляды и полу­
чили тамъ развитіе. Во время появленія „Литературныхъ мечтаній“,
въ кружкѣ Станкевича еще господствовали идеи ПІеллинга; эпоха
гегельянства наступила нѣсколько позднѣе. Слѣды теоріи Шеллинга
очевидны въ „мечтаніяхъ“ Бѣлинскаго; тѣмъ не менѣе, у Бѣлинскаго
вовсе нѣтъ ии туманности мысли, ни внутреннихъ противорѣчій. У
него можно найти существенныя отступленія отъ взглядовъ Шеллинга,
или, точнѣе, его шеллингіанство не имѣетъ ничего общаго съ тѣмъ,
какое можно встрѣтить, наир., въ сочиненіяхъ Велланскаго и даже
у менѣе правовѣрныхъ учениковъ Шеллинга, напр., у Одоевскаго
Стать послѣдователемъ Шеллинга было, быть можетъ, предметомъ
горячихъ пожеланій для Велланскаго и многихъ профессоровъ; но
люди, подобные Бѣлинскому, перерабатываютъ заимствованныя идеи
до тѣхъ поръ, пока не превратятъ ихъ въ свою плоть и въ кровь.
Какое дѣло было Бѣлинскому до всѣхъ этихъ полярныхъ противо­
положностей, магнетическихъ и электрическихъ бредней, мистическаго
ученія о жизни, нелѣпѣйшихъ аналогій, напоминающихъ сравненіе
вѣчности съ зеленымъ огурцомъ? Онъ бралъ изъ философіи Шеллинга,
какъ и изъ всякой другой, то, что могло служить для него разгадкою
жизни,—но не туманной міровой жизни, въ которой земной шаръ
представляется лишь жалкой пылинкой, а простой, будничной, не­
прихотливой русской дѣйствительности.
Педанты и резонеры не понимали и теперь еще не. понимаютъ
этого, и неудивительно, что „Литературныя мечтанія“ Бѣлинскаго
представляются имъ лишь безсвязнымъ юношескимъ бредомъ, въ ко­
торомъ болѣе зрѣлыя мысли о благѣ и истинѣ будто бы мелькаютъ
среди туманныхъ призраковъ и даже патріотическихъ возгласовъ.
Напомнимъ значеніе „Литературныхъ мечтаній“. Оставимъ въ
сторонѣ всѣ замѣчанія Бѣлинскаго, спеціально относящіяся къ тог­
дашней литературѣ. Хотя эти замѣчанія составляютъ главное содер­
жаніе статьи, но насъ здѣсь интересуетъ не положеніе русской ли­
тературы 30-хъ годовъ, а міросозерцаніе Бѣлинскаго.


— 203 —
Для него, чисто въ духѣ Шеллинга, вселенная представляетъ
„дыханіе единой вѣчной идеи, проявляющейся въ безчисленныхъ
формахъ“. Употребляется даже терминологія, напоминающая Шел­
линга и Окена: вселенная имѣетъ душу, сердце ея—громадныя солнца
жилы—пути млечные, кровь — чистый эфиръ. Но Бѣлинскаго при­
влекаютъ, главнымъ образомъ, не эти органическія аналогіи. Что для
него важно, это ученіе о развитіи идеи, прорывающееся въ мечта­
ніяхъ Шеллинга и другихъ натурфилософовъ; и не одно спокойное,
постепенное развитіе, но и то, которое требуетъ столкновенія,
разрушенія и борьбы. Не только „улыбка красоты“, но и бурные
приливы и отливы выражаютъ для Бѣлинскаго „жцзнь идей“, не
одна германія, но и „борьба началъ и веществъ“ состовляетъ жизнь.
И не одна физическая исторія вселенной исчерпываетъ содержаніе
ея развитія; на-ряду съ этимъ есть и должна быть творческая лю­
бовь. „Гордись, гордись человѣкъ своимъ высокимъ назначеніемъ, но'
не забывай, что божественная идея, тебя родившая, справедлива и
провосудна, что она дала тебѣ умъ и волю, которые ставятъ тебя
выше всего творенія, что она въ тебѣ живетъ, а жизнь есть дѣй­
ствованіе, а дѣйствованіе есть борьба“.
Шеллингъ, туманный Шеллингъ, вдругъ исчезаетъ куда-то; изъ
космическаго тумана, изъ міра слѣпыхъ, неизвѣданныхъ силъ, мы
вдругъ переносимся прямо въ нашъ скорбный міръ, съ его „силь­
ными земли“, съ его „змѣями, ползущими между тиграми“ и „тиг­
рами между овцами“.
Вмѣсто противоположностей, выведенныхъ изъ теоріи магнетизма,
мы видимъ полярную противоположность между добромъ и зломъ,
подвигомъ и подлостью. „Дыши для счастья другихъ, жертвуй всѣмъ
для блага ближняго... люби истину и благо не для награды, но для
истины и блага“. Такихъ словъ еще не слышала до того русская
молодежь ни отъ нѣмецкихъ философовъ, ни отъ ихъ русскихъ уче­
никовъ. „Твори безкорыстно... изобличай порокъ и невѣжество, терпи
гоненія злыхъ, ѣшь хлѣбъ, смоченный слезами, и не своди задумчи­
ваго взора съ прекраснаго, родного тебѣ неба“. А если это трудно,
тяжко... „Ну такъ торгуй твоимъ божественнымъ даромъ... Умѣй
склонять во прахъ твое вѣнчанное чело“. Такова „полярная проти­
воположность“, выставленная Бѣлинскимъ. Пусть великіе Шеллинги
и маленькіе Велланскіе разсуждаютъ о физическомъ противоборствѣ
силы сжимательной и расширительной“. Для Бѣлинскаго это проти-


— 204 —
оборство не болѣе, какъ красивый поэтическій образъ. Нравственная
жизнь вѣчной идеи, борьба между любовью и эгоизмомъ—вотъ со­
держаніе его первыхъ литературныхъ, или, если угодно, философ­
скихъ мечтаній. Изъ этой жизни идеи сама собою вытекаетъ цѣль
искусства. Если искусство есть „отблескъ творящей силы природы“,
а въ жизни природы проявляется не одна физическая сторона, но
и идейная, требующая нравственной борьбы, то отсюда прямо слѣ­
дуетъ, что поэтъ долженъ не просто живописать природу. Онъ дол­
женъ понимать и ея „высшую связь“, а потому для него мало быть
художникомъ: онъ долженъ быть „чистъ и дѣвствененъ душою“. Но
требуется не голубиная невинность младенца, а подвигъ мужа»
Шиллеръ, идеальнѣйшій изъ поэтовъ, не удовлетворяетъ Бѣлинскаго;
понимая лишь прекрасное, Шиллеръ искажаетъ или преувеличиваетъ
злое; Байронъ, наоборотъ, вполнѣ постигъ только „муки сердца“.
Величайшимъ поэтомъ оказывается, поэтому, Шекспиръ, одинаково
постигшій добро и зло. Въ этомъ и скрывается тайна объективности
Шекспира, его безпристрастія, представляющагося на первый взглядъ
„безчѣловѣчностыо “.
Эта мысль Бѣлинскаго, безъ сомнѣнія, скрываетъ въ себѣ и за­
родышъ того перваго умственнаго кризиса, который былъ ускоренъ
вліяніемъ краснорѣчія и безпощадной логики Бакунина. Съ объек­
тивной точки зрѣнія, Бѣлинскій безусловно правъ. Нѣтъ ничего а бсолютно прекраснаго или безобразнаго, ни въ эстетическомъ, ни
въ нравственномъ отношеніи. „Кроткій агнецъ“ такой же хищникъ
какъ и тигръ, такъ какъ живетъ лишь на счетъ жизни другихъ,
хотя бы и растительныхъ организмовъ; „уродъ негръ“ красавецъ съ
точки зрѣнія негритянки. Совершеннѣйшій поэтъ не тотъ, который
умѣетъ воображать только прекрасное или только ужасное, а тотъ,
кто одинаково способенъ изобразить и Корделію, и лэди Макбетъ.
Но Бѣлинскій на этомъ не останавливается. Поэтъ, говоритъ онъ,
не долженъ быть мыслителемъ, задающимъ себѣ тему. Его дѣло
гнаться за жизнью дивной, воскрешать въ ней каждый мигъ и отвѣ­
чать на каждый звукъ ея отзывною пѣснью.
Однако, это не есть проповѣдь искусства, отрѣшеннаго отъ
жизни. Гнаться за жизнью уже значитъ быть живымъ человѣкомъ,
и если Бѣлинскій возстаетъ противъ морализированія въ поэзіи, то
никакъ не въ смыслѣ удаленія изъ нея нравственнаго элемента.
Вопросъ въ томъ, что мораль должна вытекать изъ свободнаго твор­
чества поэта, а не господствовать надъ творчествомъ. Если бы Бѣ-


— 205 —
линскій могъ въ то время предвидѣть появленіе Льва Толстого, онъ
сказалъ бы, что въ картинахъ „Войны и міра“ и „Анны Карениной“
гораздо больше морали, чѣмъ во всѣхъ произведеніяхъ Толстого, на­
писанныхъ спеціально съ поучительными цѣлями.


Г Л А В А II.

Біографы Бѣлинскаго и историки русской литературы въ до­
статочной степени освѣтили тѣ внутренніе перевороты, которые
произошли въ убѣжденіяхъ Бѣлинскаго подъ вліяніемъ Бакунина,
Герцена и другихъ сильныхъ духомъ друзей. Отрицать наличность
подобныхъ переворотовъ никто, разумѣется, не станетъ—достаточно
обратиться къ сочиненіямъ Бѣлинскаго, къ капитальному труду
г. Пыпина и другимъ источникамъ и изслѣдованіямъ, чтобы про­
вѣрить этотъ фактъ. Мнѣ кажется,« однако, что изъ-за переворо­
товъ часто забываютъ о главномъ, а именно о той эволюціи взгля­
довъ Бѣлинскаго, которая была лишь временно нарушена вліяніемъ
деспотической натуры Бакунина. На короткое время Бѣлинскій,
дѣйствительно, впалъ въ тяжелый кошмаръ и въ этомъ состояніи
былъ готовъ преклоняться передъ бородинской годовщиной, прези­
рать Шиллера и обоготворять пошлую дѣйствительность. Съ другой
стороны, нельзя отрицать, что вліяніе Герцена нѣсколько содѣй­
ствовало окончательному освобожденію Бѣлинскаго отъ этого кош­
мара. Но слишкомъ часто забываютъ подчеркнуть, что главной при­
чиной просвѣтлѣнія Бѣлинскаго въ третій, послѣдній періодъ его
дѣятельности было возвращеніе къ идеаламъ, волновавшимъ его уже
въ самомъ началѣ его литературнаго поприща. Бѣлинскому просто
стоило сдѣлать усиліе, чтобы выбросить чуждый ему элементъ при­
миренія и прекраснодушія, чтобы вновь стать самимъ собою,—тѣмъ
Бѣлинскимъ, который уже въ первомъ своемъ произведеніи при­
зывалъ къ „дѣйствованію“, къ борьбѣ, къ самопожертвованію. Влія­
ніе Бакунина—это временная болѣзнь, которой самъ Бѣлинскій
сталъ стыдиться еще до того, какъ она миновала окончательно; въ

1»


— 207
глубинѣ души онъ испытывалъ нѣкоторый стыдъ даже въ начальномъ
ея періодѣ.
Конечно, между первымъ и послѣднимъ періодомъ литературной
дѣятельности Бѣлинскаго нѣтъ тожества. Уже одной болѣзни, пре­
рвавшей нормальный ходъ его развитія, было достаточно для того,
чтобы наложить на послѣднія произведенія Бѣлинскаго печать выне­
сенныхъ страданій; но и помимо этого, даже если вычеркнуть изъ
жизни Бѣлинскаго періодъ подчиненія дѣйствительности, не трудно
видѣть, что естественная эволюція его воззрѣній должна была при­
вести Бѣлинскаго отъ идеализма къ реализму,—отъ нѣмецкой мета­
физики къ соціальнымъ идеямъ, господствовавшимъ въ произведеніяхъ
Жоржъ Зандъ и другихъ французскихъ писателей. Сравнивая между
собою взгляды Бѣлинскаго въ началѣ и въ концѣ его литературной
дѣятельности, нельзя не видѣть въ нихъ нѣкотораго объединяющаго
начала, но въ то же время бросается въ глаза сходство эволюціи,
происшедшей въ воззрѣніяхъ Бѣлинскаго, съ тою, которая можетъ
быть прослѣжена у многихъ западныхъ мыслителей, въ особенности
у послѣдователей Гегеля. А если принять во вниманіе еще переход­
ную эпоху, т. е. время увлеченія тѣмъ гегельянствомъ, которое Бѣ­
линскій усвоилъ отъ Бакунина, то придется сказать, что въ индиви­
дуальной жизни Бѣлинскаго повторился въ малыхъ размѣрахъ тотъ
расколъ, который, въ болѣе крупномъ масштабѣ, произошелъ въ Гер­
маніи при распаденіи гегелевской школы на двѣ фракціи—консер­
вативную правую и революціонную лѣвую.
Отмѣчая послѣдовательныя измѣненія и крутые перевороты въ
убѣжденіяхъ Бѣлинскаго, не слѣдуетъ забывать еще объ одномъ весьма
важномъ обстоятельствѣ. Общественные идеалы Бѣлинскаго мѣнялись
не разъ; отсюда весь трагизмъ его жизни; но эстическіе его взгляды
во все время дѣятельности Бѣлинскаго оставались, въ главныхъ чер­
тахъ, неизмѣнными. Они вполнѣ уже сложились въ то время, когда
Бѣлинскій писалъ статью „О русской повѣсти и повѣстяхъ Гоголя“,—
а это первая его крупная статья послѣ „Литературныхъ мечтаній“.
Подъ каждой строкой этой, статьи о Гоголѣ Бѣлинскій подписался бы,
если не въ моментъ преклоненія передъ бородинской годовщиной, то
навѣрное въ ту минуту, когда, подъ вліяніемъ понятнаго негодованія
возбужденнаго „Перепискою“ Гоголя, Бѣлинскій писалъ автору „Та­
раса Бульбы“ свое знаменитое письмо.
Назвавъ Бѣлинскаго критикомъ гоголевскаго періода, Чер­
нышевскій обнаружилъ значительную проницательность; дѣйстви-


— 208 —
тельно, Пушкинъ былъ для Бѣлинскаго уже историческимъ явленіемъ,
тогда какъ Гоголь представлялъ для Бѣлинскаго не только настоящее,
но и будущее русской литературы. Схоластическій періодъ русской
литературы временъ Сумарокова, Хераскова и авторовъ различныхъ
Петріадъ п Александроидъ, сентиментальное направленіе Карамзина
и примыкающій къ нему мистицизмъ Жуковскаго, — во всемъ этомъ
Бѣлинскій умѣлъ отличать здоровое зерно отъ негодной шелухи; но
все это было далекое, навсегда похороненное прошлое. Съ 20-хъ го­
довъ это однообразіе господствовавшихъ литературныхъ направленій
замѣнилось разнообразіемъ; но можно сказать, что именно это разно­
образіе тоновъ и формъ пришлось не по плечу молодой русской ли­
тературѣ, и даже такой гигантъ, какъ Пушкинъ, не могъ поэтому
сразу создать школы, которая могла бы достойно продолжать его
дѣло. Требовался геній менѣе глубокій, менѣе разносторонній, менѣе
всемірный, но ближе связанный съ русской дѣйствительностью: такимъ
и былъ Гоголь, сначала замкнутый съ кругу малороссійской бытовой
и исторической повѣсти, затѣмъ перешедшій, частью подъ вліяніемъ
Пушкина, въ болѣе широкую область тогдашней крѣпостнической и
чиновничьей Россіи, и создавшій такіе типы, какихъ не удалось соз­
дать самому Пушкину.
Поэзія реальная, поэзія жизни, поэзія дѣйствительности—это и
есть, по словамъ Бѣлинскаго, „истинная и настоящая поэзія нашего
времени... Она не пересоздаетъ жизнь, но воспроизводитъ, возсоздаетъ
ее и, какъ выпуклое стекло, отражаетъ въ себѣ, подъ одною точкою
зрѣнія, разнообразныя явленія, выбирая изъ нихъ тѣ, которыя нужны
для составленія полной, оживленной и единой картины. Объемомъ
и границами содержимаго этой картины должны опредѣляться важ­
ность и геніальность поэтическаго созданія“.
Кто привыкъ обращать вниманіе на форму и на побочныя мысли,
не замѣчая духа и главныхъ мыслей автора, тотъ, конечно, и въ
этой статьѣ Бѣлинскаго безъ труда откроетъ явные слѣды идеали­
стической метафизики. Такъ, опредѣляя „реальную поэзію“, Бѣлин­
скій говоритъ, что ея вѣчный герой есть человѣкъ, „существо само­
стоятельное, свободнодѣйствующее, индивидуальное, символъ міра,
конечное его проявленіе, любопытная загадка для самого себя“. По­
смотримъ, однако, какъ самъ Бѣлинскій рѣшаетъ эту загадку.
Отличительный характеръ новѣйшихъ произведеній, по его сло­
вамъ, состоитъ въ безпощадной откровенности. „Въ нихъ жизнь
является какъ бы на позоръ, во всей наготѣ, во всемъ ея ужасаю-


— 209 —
щемъ безобразіи и во всей ея торжественной красотѣ, такъ что въ
нихъ'какъ будто вскрываютъ ее анатомическимъ ножемъ“. Изъ этого,
по словамъ Бѣлинскаго, не слѣдуетъ, чтобы идеальная поэзія отошла
въ иной вѣкъ. Напротивъ того, нашему времени предоставлено раз­
вить ее, а именно съ области лиризма. Для древнихъ лиризмъ былъ
изліяніемъ восторга, происходившаго отъ полноты и избытка внутрен­
ней жизни. Для насъ жизнь „есть болѣе задача, нежели даръ, ко­
торымъ бы мы спѣшили воспользоваться“. Для насъ жизнь не ве­
селое пиршество, но поприще труда, борьбы, мышленій и страданій;
отсюда задумчивость, грусть и „мыслительность“ новѣйшаго лиризма.
Съ этой точки зрѣнія Бѣлинскій разсматриваетъ драмы Шиллера.
Въ „Разбойникахъ“ Шиллера „нѣтъ истины жизни, но есть истина
чувства; нѣтъ дѣйствительности, нѣтъ драмы, но есть бездна поэзіи;
ложны положенія, но вѣрно чувство, но глубока мысль; словомъ, на
„Разбойниковъ“ Шиллера должно смотрѣть не какъ на драму, пред­
ставительницу жизни, но какъ на лирическую поэму въ формѣ драмы,
поэму огненную, кипучую“. Разсматривая условія современной жизни,
Бѣлинскій находитъ, что изъ всѣхъ видовъ творчества наиболѣе
удовлетворяетъ этимъ условіямъ—повѣсть. Дѣловая, суетливая жизнь,
трудность читать большія книги, далѣе самая разнообразность, мно­
гочисленность и дробность жизни приводитъ, по мнѣнію Бѣлинскаго,
къ предпочтенію въ пользу повѣсти. Въ русской литературѣ „по­
вѣсть еще гостья, но гостья, которая вытѣсняетъ хозяевъ'“.
Здѣсь не мѣсто разбирать взгляды Бѣлинскаго на историческое
развитіе русской повѣсти отъ Карамзина до Марлинскаго и отъ
Марлинскаго до Гоголя. Нельзя, однако, не отмѣтить нѣкоторыхъ
общихъ мыслей. Прежде всего, вся статья Бѣлинскаго показываетъ,
какъ далеко онъ ушелъ отъ отрицанія во вкусѣ Надеждина. Хотя
онъ и теперь не отказывается отъ мысли, что русская литература
въ сущности еще не существуетъ, но на каждомъ шагу у Бѣлин­
скаго замѣтно глубокое пониманіе причинъ, направляющихъ развитіе
литературы въ ту или въ иную сторону или даже обращающихъ
литературу въ „мечту“. Нѣтъ тѣни того поверхностнаго отношенія
къ романтизму и даже къ. французской школѣ, какое мы видимъ у
Надеждина. Въ „Послѣднемъ днѣ осужденнаго“ В. Гюго Бѣлинскій
усматриваетъ „ужасную раздирающую истину“; онъ угадываетъ реа­
лизмъ Бальзака, о которомъ говоритъ: „его картины бѣдности и
нищеты леденятъ душу своею ужасающею вѣрностью“. Онъ умѣетъ
отдѣлить реализмъ Полевого отъ его романтическихъ увлеченій; такъ,
14


— 210 —
о народныхъ разсказахъ Полевого Бѣлинскій замѣчаетъ: „Тутъ нѣтъ
ни одной побранки, ни одного плоскаго слова, ни одной вульгарной
картины, а между тѣмъ такъ много поэзіи, и, мнѣ кажется, именно
потому, что авторъ старался быть вѣрнымъ больше истинѣ, чѣмъ
народности, искалъ больше человѣческаго, нежели русскаго, и вслѣд­
ствіе, этого, народное русское само пришло къ нему“. Но здѣсь онъ
видитъ и слабую сторону Полевого: въ его произведеніяхъ черезчуръ
преобладаетъ умъ надъ фантазіей, поэзія не составляетъ цѣли жизни.
Настоящимъ поэтомъ является, наоборотъ, Гоголь.
Здѣсь мы приближаемся къ одному изъ основныхъ положеній
эстетики Бѣлинскаго: онъ былъ самымъ рѣшительнымъ сторонникомъ
теоріи безсознательнаго творчества. „Творчество, по его словамъ,
безцѣльно съ цѣлью, безсознательно съ сознаніемъ, свободно съ за­
висимостью: вотъ основные его законы“.
Хотя этотъ тезисъ былъ цѣликомъ заимствованъ у нѣмецкихъ
философовъ, но Бѣлинскій до такой степени обдумалъ и перечув­
ствовалъ это положеніе, что оно можетъ считаться его полною и
неотъемлемою собственностью.
Теорію безсознательнаго творчества можно въ значительной мѣрѣ
сблизить съ отстаиваемой многими новѣйшими эволюціонистами (въ
томъ числѣ и Спенсеромъ) теоріей безсознательныхъ нравственныхъ
мотивовъ. По этой этической теоріи, нравственные поступки, выте­
кающіе изъ сознательнаго выбора между мотивами, имѣютъ лишь
второстепенное достоинство, высшею же формою нравственности ока­
зывается та, когда человѣкъ дѣйствуетъ по побужденіямъ, органиче­
ски слившимся съ его природой и въ силу этого вліяющимъ на него
такъ же неопреодолимо, какъ голодъ или жажда. Здѣсь мы также
видимъ творчество „безцѣльное съ цѣлью“, т. е. не имѣющее въ виду
сознательно избранной цѣли и тѣмъ не менѣе направленное цѣлесо­
образно къ благу общества. Такъ, если кто-либо, ни минуты не раз­
мышляя, бросается, съ опасностью для собственной жизни, въ огонь
или въ воду спасать погибающихъ, то актъ его цѣлесообразенъ въ
смыслѣ общественнаго самосохраненія, хотя и безцѣленъ по моти­
вамъ,—мотивы эти дѣйствуютъ автоматически, превращая этотъ актъ
самопожертвованія въ подобіе механическаго рефлекса. Нѣчто по­
добное утверждаетъ Бѣлинскій о художественномъ творчествѣ. По­
требность творчества приходитъ къ художнику вдругъ, безъ спросу,
нежданно. Она приводитъ за собою идею, овладѣвающую душой ху­
дожника; стало быть, и идея взята художникомъ не по выбору. Ху-


— 211 —
дожникъ даже не видитъ ясно воспринятой имъ идеи; онъ, наобо­
ротъ, томится желаніемъ сдѣлать ее осязаемою для себя и другихъ;
постепенно она проясняется для него, облекаясь въ образы и въ
идеалы, которые зрѣютъ, выясняются, развиваются; наконецъ, они
воплощаются въ видимыя, доступныя для всѣхъ формы.
Является вопросъ, откуда же художникъ черпаетъ матеріалы?
Разъ ставъ на ту точку зрѣнія, что творчество есть родъ яснови­
дѣнія или сомнамбулизма, Бѣлинскій долженъ быть послѣдователь­
нымъ. Нельзя уже сказать, что матеріалы черпаются изъ опыта, изъ
обобщенія чертъ, разсѣянныхъ въ природѣ. Такую эстетическую
теорію Бѣлинскій считаетъ отсталою, и онъ правъ въ томъ смыслѣ,
что прежніе эстетики увѣряли, будто разсѣянныя въ природѣ черты
подгоняются художникомъ къ заранѣе взятой мѣркѣ,—что было бы
не только „сознательнымъ творчествомъ“, а просто отсутстіемъ вся­
каго творчества.
Рѣшенію Бѣлинскаго подлежалъ, однако, еще одинъ вопросъ.
Если поэтъ творитъ безсознательно, если творчество свободно въ
смыслѣ „независимости отъ лица творящаго“, то чѣмъ объяснить,
почему „въ созданіи художника отражаются и вѣкъ, и народъ, и
собственная его индивидуальность?“ Объясненіе Бѣлинскаго ни на
шагъ не отступаетъ отъ теоріи безсознательнаго творчества. Твор­
чество дѣйствительно зависитъ отъ художника,—но такъ, какъ душа
отъ организма, какъ характеръ отъ темперамента, какъ сонъ отъ
состоянія бодрствованія. Во снѣ „актеръ слышитъ рукоплесканія,
военный видъ битвы, подъячій—взятки“. Легко, однако, видѣть, что
этимъ объясненіемъ Бѣлинскій создаетъ для себя золотой мостъ, со­
единяющій сонъ съ дѣйствительностью, сомнамбулизмъ съ самымъ
рѣшительнымъ реализмомъ.
Если истинное творчество есть ничто иное, какъ проявленіе
органической потребности художника, то остается лишь признать,
что самъ художникъ есть естественное порожденіе расы, климата,
національности, эпохи, и мы получимъ вполнѣ реалистическую эсте­
тическую теорію. Окажется, что истинный художникъ, помимо своей
воли, всегда* будетъ выразителемъ своей національности, культуры,
общественности; какъ только онъ отступитъ отъ этихъ чертъ, то не­
избѣжно впадаетъ въ дѣланность, условность, фальшь. „Простота
вымысла, нагота дѣйствія, скудность драматизма, самая мелочность
и обыкновенность описываемыхъ авторомъ происшествій—суть вѣрные
необманчивые признаки творчества; это поэзія реальная“. Самая


212 —
жизнь представляетъ не драму, а скучную комедію. „Скучно на
ятомъ свѣтѣ, ■ господа! Вотъ, вотъ оно, то божественное искусство,
которое называется творчествомъ... Возьмите почти всѣ повѣсти г.
Гоголя... Смѣшная комедія, которая начинается глупостями, продол­
жается глупостями и оканчивается слезами, и которая, наконецъ,
называется жизнью. И таковы всѣ его повѣсти: сначала смѣшно,
потомъ грустно! И такова жизнь наша: сначала смѣшно, потомъ
грустно. Сколько тутъ поэзіи, сколько философіи, сколько истины“.
Именно съ этой точки зрѣнія Бѣлинскій ополчается противъ всякихъ
потугъ на народность. „Народность есть не достоинство, а необхо­
димое условіе истинно-художественнаго произведенія“. Истинный
художникъ не думаетъ о народности: она сама напрашивается къ
нему. Народность для художника—то же, что его оригинальность.
То же слѣдуетъ сказать и объ этической сторонѣ художественнаго
произведенія. Настоящая нравственность состоитъ въ самомъ худо­
жественномъ творчествѣ, а не въ подчеркнутыхъ нравственныхъ
сентенціяхъ. Разумѣется, художнику совершенно въ такой же степени
должны быть чужды и безнравственныя цѣли. „Факты говорятъ
громче словъ; вѣрное изображеніе нравственнаго безобразія могу­
щественнѣе всѣхъ выходокъ противъ него“.
Для характеристики философскихъ убѣжденій Бѣлинскаго въ
первый періодъ его литературной дѣятельности не лишена интереса
статья, имѣющая непосредственное отношеніе къ философіи, а именно
разборъ небольшой книжки Алексѣя Дроздова, вышедшей къ 1835
году.
Бѣлинскій много разъ возстаетъ противъ крайне поверхностнаго
и даже враждебнаго отношенія „профановъ науки“ къ фило­
софіи. Самъ онъ, наоборотъ, радовался малѣйшему проявленію фи­
лософской мысли въ русской литературѣ, хотя рѣдко встрѣчалъ
сколько-нибудь подходящій матеріалъ. Если исключить тѣ философ­
скія статьи, которыя исходили изъ кружка Станкевича, стало быть,
изъ кружка, къ которому принадлежалъ Бѣлинскій, то въ тогдашней
русской литературѣ можно было найти немногое, способное удовле­
творить хотя бы самымъ скромнымъ требованіямъ. Особенно пугалъ
Бѣлинскаго чудовищный слогъ, составлявшій тогда (какъ составляетъ
и теперь) принадлежность многихъ россійскихъ философовъ. Бѣлин­
скій тщательно отмѣчалъ все, что могъ; такъ, онъ упоминаетъ объ
„Опытѣ изслѣдованія нѣкоторыхъ теоретическихъ вопросовъ Констан­
тина Зеленецкаго“ и другихъ столько же забытыхъ книгахъ и бро-


— 213 —
шюрахъ. О только что названной брошюрѣ Бѣлинскій замѣчаетъ
что „всякое усиліе къ мышленію, всякое уваженіе къ. высокимъ чевѣческимъ предметамъ, невольно располагаютъ насъ въ пользу ав­
тора“. Онъ готовъ былъ простить философу даже бездарность, ради
„любви къ мыслительности“; не могъ онъ, однако, простить одного,
а именно неумѣнія выражаться на русскомъ языкѣ. „Скажите,—за­
мѣчаетъ Бѣлинскій по поводу брошюры Зеленецкаго,—чего вы дол­
жны ожидать отъ какого-нибудь риѳмача или дюжиннаго романиста,
если человѣкъ, разсуждающій о Кантѣ, Шеллингѣ, Гегелѣ, о зна­
ченіи логики и исторіи, выражается языкомъ старопечатныхъ рос
сійскихъ книгъ? Неужели грамматика мудренѣе философіи? Неужели
умѣніе порядочно выразиться труднѣе умѣнія порядочно мыслить?“
Послѣ г.г. Зеленецкихъ и имъ подобныхъ, Алексѣй Дроздовъ дол­
женъ былъ произвести на Бѣлинскаго отрадное впечатлѣніе. „Вѣр­
ный взглядъ на многіе предметы, прекрасное, проникнутое чувствомъ
изложеніе идей, добросовѣстность въ сужденіи, простота и ясность“—
вотъ что нашелъ Бѣлинскій въ нравственной философіи Дроздова,
что не помѣшало Бѣлинскому отыскать противорѣчія и подчеркнуть
непослѣдовательность автора.
Бѣлинскій всецѣло присоединяется къ мнѣнію Дроздова, что
нравственная философія не можетъ быть эмпирической наукой. Въ
этомъ положеніи онъ видитъ даже главную заслугу Дроздова. Раз­
сматривая тяжбу между эмпиризмомъ и раціонализмомъ, между апо­
стеріорнымъ и апріорнымъ методомъ, Бѣлинскій рѣшительно стано­
вится на сторону послѣдняго. По его мнѣнію, эмпиризмъ не только
не приводитъ къ тѣмъ результатамъ, которыхъ добивается, т. е. къ
познанію дѣйствительности, но, наоборотъ, онъ-то и порождаетъ все­
возможные призраки. Вся исторія философіи есть по Бѣлинскому
не что иное, какъ стремленіе привести многообразіе къ единству;
отсюда попытки найти начала всего сущаго, при чемъ за такое на­
чало принимались то вода, то воздухъ, то огонь, то яйца Леды. Не­
прочность древнѣйшихъ философскихъ системъ заключается, по Бѣ­
линскому, никакъ не въ томъ, что онѣ были основаны не на опытѣ,
а напротивъ, въ ихъ зависимости отъ опыта, „потому что
младенческій умъ беретъ всегда за основной законъ своего умозрѣнія
не идею, въ немъ самомъ лежащую, а какое-нибудь явленіе природы,
и слѣдовательно выводитъ идеи изъ фактовъ, а не факты изъ идей“.
Идеалистическая подкладка философскихъ убѣжденій Бѣлинскаго


— 214 —
проявляется здѣсь настолько рѣзко, что едва-ли требуетъ подчерки­
ванія; однако, здѣсь у него высказана одна вѣрная мысль, съ ко­
торою безъ труда согласится представитель научнаго реализма. Со­
вершенно справедливо, что непрочность философскихъ системъ, и не
только первоначальныхъ, но и большинства новѣйшихъ, не только
наивныхъ, но и утонченно-идеалистическихъ, зависитъ отъ того, что
сознательно или безсознательно всѣ вообще системы въ концѣ кон­
цовъ опираются на міръ опыта. „Младенческій умъ беретъ за основ­
ной законъ своего умозрѣнія не идею, въ немъ самомъ лежащую, а
какое-нибудь явленіе природы“. Но точно также поступаетъ и умъ
идеалиста, съ тѣмъ лишь различіемъ, что онъ вышелъ изъ младен­
чества, а поэтому лишенъ прелести наивнаго и невиннаго философ­
скаго творчества. Имѣя притязаніе выводить „факты изъ идей“, онъ
забываетъ о томъ, что идеи внушены ему фактами, и что, стало
быть, въ концѣ концовъ онъ вывелъ факты изъ фактовъ. Послушаемъ
Бѣлинскаго. „Факты и явленія,—говоритъ онъ,—не существуютъ
сами по себѣ: они всѣ заключаются въ насъ. Вотъ, напримѣръ,
красный четвероугольный столъ: красный цвѣтъ есть произведеніе
моего зрительнаго нерва, приведеннаго въ сотрясеніе отъ созерцанія
стола; четвероугольная форма есть типъ формы, произведенный моимъ
духомъ, заключенный во мнѣ самомъ и придаваемый мною столу;
самое же значеніе стола есть понятіе, опять-таки во мнѣ заключаю­
щееся и мною же созданное, потому что изображенію стола пред­
шествовала необходимость стола, слѣдовательно столъ былъ резуль­
татомъ понятія, созданнаго самимъ человѣкомъ, а не полученнаго
имъ отъ какого-нибудь внѣшняго предмета“. „Красный цвѣтъ есть
произведеніе моего зрительнаго нерва“—это положеніе такъ мало
противорѣчіемъ оспариваемому Бѣлинскимъ эмпиризму, что, наобо­
ротъ, служитъ его основаніемъ. Если бы красный цвѣтъ былъ не
произведеніемъ моего нерва, „приведеннаго въ сотрясеніе“ отъ со­
зерцанія стола, а являлся какъ нѣчто навязанное мнѣ извнѣ, помимо
свойствъ моего организма, тогда именно я могъ бы считать себя
одержимымъ нѣкоторымъ духомъ, повелительно утверждающимъ во
мнѣ существованіе краснаго цвѣта. Опытъ только и имѣетъ смыслъ,
какъ мой, твой или вообще человѣческій опытъ, обусловленный моей,
твоей, или вообще человѣческой организаціей; внѣ ея существуютъ
лишь метафизическіе абсолюты. „Четвероугольная форма есть типъ
формы, произведенный моимъ духомъ, заключенный во мнѣ самомъ
и придаваемый мною столу“. Справедливо; но для того, чтобы я


— 215 —
придалъ столу „четвероугольный типъ“, необходимо нѣкоторое отно­
шеніе между мною и столомъ, между моимъ внутреннимъ міромъ и
внѣшнимъ предметомъ; это такъ же необходимо, какъ и извѣстное
отношеніе, обусловливающее во мнѣ ощущеніе краснаго цвѣта. Если бы
нашлась новая Лаура Бриджменъ, лишенная не только слуха и
зрѣнія, но и осязанія, и обладающая лишь вкусомъ и обоняніемъ,
то для нея „четвероугольная форма“ стола была бы лишена смысла,
и всѣ столы, съ ея точки зрѣнія, подраздѣлялись бы на пахнущіе
лакомъ, пахнущіе краскою и т. п. „Придавать столу“ мы можемъ
лишь типъ, выработанный въ насъ нашимъ чувственнымъ опытомъ,
воспринимавшимъ впечатлѣнія отъ одного, двухъ, десяти, тысячи
столовъ. „Значеніе стола есть понятіе, мною же созданное, потому
что изобрѣтенію стола предшествовала необходимость стола“. Опять
справедливо, но недостаточно. Изобрѣтенію стола предшествовало
изобрѣтеніе болѣе грубыхъ приспособленій для пиршествъ, вродѣ досокъ,
положенныхъ на камни или прямо на траву. Само собою разумѣется,
что изобрѣтенію предшествуетъ идея; но чѣмъ грубѣе изобрѣтеніе,
тѣмъ безсознательнѣе возникнетъ подобная идея, тѣмъ болѣе она
приближается къ тому инстинктивному творчеству, которое Бѣлинскій
считалъ настоящею и высшею формою творчества; а такія идеи,
возникающія инстинктивно, какъ слѣдствіе сильно ощущаемыхъ по­
требностей, неразрывно связаны съ впечатлѣніями, получаемыми отъ
внѣшнихъ предметовъ: потребность въ улучшеніи есть ничто иное,
какъ сознаніе неприспособленности, несоотвѣтствія съ условіями
внѣшняго міра. Любопытно, что Бѣлинскій самъ сознаетъ это, хотя
всѣми силами старается подогнать подъ своею теорію. „Внѣшніе пред­
меты,—говоритъ онъ,—только даютъ толчекъ нашему я и возбуж­
даютъ въ немъ понятіе, которое оно придаетъ имъ. Мы этимъ от­
нюдь не хотимъ отвергнуть необходимости изученія фактовъ; напро­
тивъ, допускаемъ вполнѣ необходимость этого изученія; только съ
тѣмъ вмѣстѣ хотимъ сказать, что это изученіе должно быть чисто
умозрительное и что факты должно объяснять мыслью, а не мысли
выводить изъ фактовъ“.
Само собою разумѣется, что факты должно объяснять мыслью,
но это потому, что мысль, въ свою очередь, выведена изъ фактовъ.
„Объяснять“ значитъ связывать частное съ общимъ или даже частное
съ частнымъ; но общее такъ или иначе выведено изъ частнаго. По­
этому существованіе умозрительныхъ наукъ нимало не служитъ воз­
раженіемъ противъ общаго положенія, что въ концѣ концовъ всѣ


— 216 —
мысли „выведены изъ фактовъ“. Бѣлинскій опасается слѣдствій эм­
пиризма, утверждая, что эмпирическое направленіе дѣлаетъ духъ
рабомъ матеріи. Но приводимые имъ примѣры говорятъ противъ
него, а не за него. Онъ возстаетъ противъ эстетическихъ теорій,
якобы приведенныхъ изъ фактовъ и утвержденныхъ авторитетами
Буало, Батте, Лагарпа, Мармонтеля, Вольтера. Гдѣ же „факты“,
служившіе въ этомъ случаѣ основаніемъ теоріи?
Бѣлинскій говоритъ, что французскіе эстетики XVIII вѣка хотѣли
создать идеалъ искусства по образцамъ древности; по его мнѣнію,
это и есть преклоненіе передъ фактами. Но вѣдь можно возразить,
что Буало, Лагарпъ, Вольтеръ просто пользовались недостаточнымъ
количествомъ фактовъ и вовсе не признавали многихъ фактовъ вы­
сочайшей важности. Бѣлинскій предвидитъ это возраженіе. Да,
французы XVIII вѣка не знали Шекспира, не были знакомы съ
литературою среднихъ вѣковъ, съ литературами Востока; они жили
прежде Шиллера, Гете, Байрона. Шекспиръ былъ для Вольтера
„пьянымъ дикаремъ“. Повидимому, доводы неотразимые въ пользу
эмпиризма; но Бѣлинскій судитъ иначе. „Имъ и не нужно было
знать всего этого“. Почему? Потому что они должны были вывести
законы искусства „изъ своего духа“. А почему же, спрашивается,
то самое классическое искусство, которое привело во Франціи къ
псевдо-классической риторикѣ, послужило для/Лессинга матеріаломъ,
изъ котораго онъ извлекъ законы искусства, ничего общаго съ
псевдо-классицизмомъ не имѣющіе и даже прямо его отрицающіе?
Почему тотъ же Лессингъ сталъ предтечею Шиллера и Гете не
только какъ критикъ, но и какъ драматургъ? Очевидно, что Лессингъ
имѣлъ дѣло съ фактами, глубоко изученными и позволившими ему,
при его критической проницательности, усвоить духъ древняго ис­
кусства, тогда какъ Буало, Батте и прочіе усвоили только букву и
внѣшнія формы. Въ этомъ смыслѣ, дѣйствительно, можно сказать,
что критическій умъ выводитъ законы искусства „изъ своего духа“,
такъ какъ ему необходима почти такая же чуткость, какъ и поэту.
Но изъ этого вовсе не слѣдуетъ, чтобы „не нужно было знать“ фак­
товъ и чтобы достаточно было обладать „темнымъ и трепетнымъ
предчувствіемъ“ истинныхъ произведеній творчества. Мы видимъ,
что Бѣлинскій проповѣдуетъ не только безсознательность творчества,
но и безсознательность критики. Выходитъ, что разумъ критика об­
ладаетъ врожденнымъ идеаломъ искусства, позволяющимъ ему трепе­
тать передъ истинно художественнымъ произведеніемъ.


— 217 —
Здѣсь снова есть доля истины. „Критики родятся“, какъ и поэты.
Надо обладать извѣстной чуткостью, впечатлительностью и въ же
время силою сужденія для того, чтобы умѣть увлекаться красотами
произведенія, но не быть порабощеннымъ пми, т. е. сохранить спо­
собность анализа; критическій талантъ можетъ совершенствоваться
отъ упражненія, для своего развитія онъ требуетъ знаній, обширной
начитанности; но не было еще примѣра, чтобы этотъ талантъ прі­
обрѣтался выучкой. Каждому изъ насъ извѣстны имена критиковъ,
умершихъ и здравствующихъ, о которыхъ можно сказать что, при
всѣхъ своихъ литературныхъ, а порою и научныхъ знаніяхъ, они не
могли быть „законодателями эстетики“ по той простой причинѣ, что
отличаются поразительнымъ безвкусіемъ. Оставимъ въ сторонѣ жи­
выхъ, а изъ умершихъ достаточно назвать одного Надеждина.
Бѣлинскій былъ рожденъ критикомъ; не удивительно, что созна­
вая свой талантъ, чувствуя въ себѣ чисто инстинктивную способность
отличать художественныя произведенія отъ „потугъ“ на художествен­
ность, онъ склоненъ былъ видѣть въ этомъ одномъ всю сущность
критики. Нѣмецкіе философы научили его ставить выше всего ра­
зумъ; но и въ ихъ теоріяхъ, какъ напр., у Шеллинга, разумное
начало постоянно смѣшивалось съ безсознательными порывами и
смутными стремленіями. Это же смѣшеніе мы видимъ у Бѣлин­
скаго, и онъ ставитъ какъ апріорный законъ разума то, что подска­
зано ему непосредственнымъ чувствомъ. Вотъ почему онъ ставитъ
начала, которыхъ, дѣйствительно, нельзя опровергнуть, потому что
нельзя и доказать. Онъ убѣжденъ, что поэзія есть „безсознательноевыраженіе творящаго духа“, а поэтому все, что не подходитъ подъ
этотъ законъ, не есть поэзія. „Но вѣрно-ли ваше начало?,, спраши­
ваетъ самъ себя Бѣлинскій и отвѣчаетъ: „Опровергайте его!“ Но
можно спросить: „Какъ вы его доказали?“ Вмѣсто доказательствъ
приводятся примѣры, но изъ нихъ мы видимъ совсѣмъ не то, что
требовалось доказать. Тезисъ Бѣлинскаго: „Поэзія есть безсозна­
тельное выраженіе творящаго духа“; а приводится примѣры, дока­
зывающіе, что произведенія искусства чужды всякаго подражанія,
т. е. въ высшей степени оригинальны. Но развѣ подражаніе не мо­
жетъ быть и не бываетъ безсознательнымъ? Даже болѣе того: подра­
жаніе въ большей части случаевъ именно и характеризуется без­
сознательностью и автоматичностью. Примѣры Бѣлинскаго совсѣмъ
не убѣдительны: онъ сопоставляетъ Иліаду съ Фаустомъ. Но если
Иліада еще можетъ считаться продуктомъ безсознательнаго творче-


— 218 —
ства, то развѣ въ Фаустѣ нѣтъ, наряду съ художественными обра­
зами, массы „рефлексіи“ и не только во второй части, къ которой
Бѣлинскій относится отрицательно, но и въ первой, начиная съ са­
маго перваго монолога и оканчивая всей ролью Мефистофеля? Энеида
и Мессіада не подходятъ подъ критерій Бѣлинскаго; но потому ли,
что онѣ созданы „сознательно“ или же потому, что это подража­
тельныя произведенія, живущія чужою жизнью?
Бѣлинскій ссылается на тотъ фактъ, что поэзія возможна у не­
вѣжественныхъ народовъ, и иронизируетъ надъ однимъ журнали­
стомъ, доказывавшимъ, что въ русскихъ народныхъ пѣсняхъ нѣтъ
поэзіи, потому-де, что онѣ сложены безграмотными мужиками, а не
„свѣтскими“ людьми, не кандидатами, магистрами и докторами.
Журналистъ безспорно основывался на „фактахъ безъ мысли“ и даже
факты зналъ не твердо, такъ какъ смѣшивалъ припѣвы съ пѣснями
и видѣлъ безсмыслицу, потому что не зналъ происхожденія припѣва.
Отстаивая умозрѣніе противъ эмпиризма, Бѣлинскій доказываетъ,
что эмпиризмъ основанъ всегда на „условныхъ явленіяхъ мертвой
дѣйствительности“, тогда какъ умозрѣніе покоится на „законахъ не­
обходимости“. Онъ ссылается, чисто въ кантовскомъ духѣ, на мате­
матику, но идетъ дальше Канта, такъ какъ даже открытіе Америки
является для него истиной, добытой апріорно, хотя этой апріорной
истинѣ предшествовалъ рядъ фактовъ, вродѣ изобрѣтенія компаса,
черченія картъ, разныхъ путешествій на Востокъ: не слѣдуетъ за­
бывать, что Колумбъ умеръ въ полномъ убѣжденіи, что имъ открыта
лишь восточная часть Азіи. Мысль о соединеніи умозрѣнія съ опы­
томъ Бѣлинскій рѣшительно отвергаетъ; если одного умозрѣнія не­
достаточно, то разумъ есть фантомъ и посредствомъ разума ничего
невозможно узнать. Возможна лишь повѣрка умозрѣнія опытомъ и
самое опытное знаніе есть необходимо умозрительное, такъ какъ фактъ
имѣетъ значеніе не самъ по себѣ, а только по понятію, которое мы
къ нему прилагаемъ. Но самый рѣшительный эмпирикъ согласится
съ Бѣлинскимъ въ томъ, что опытъ неотдѣлимъ отъ понятій и
умозрѣній. Каждый естествоиспытатель подтвердитъ, что произво­
дить эксперименты значитъ вопрошать природу, т. е. относиться къ
ней активно, создавая условія, при которыхъ ожидается нами на­
ступленіе тѣхъ или иныхъ явленій. Начинающій химикъ, если онъ
приходитъ въ лабораторію безъ строго обдуманнаго плана работы,
только понапрасну потеряетъ время; опытъ, которому не предше­
ствуетъ и котораго не сопровождаетъ размышленіе, есть пустая за-


— 219 —
бава. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы всякое умозрѣніе было вѣрно,
а потому и требуется провѣрка умозрѣнія опытомъ. Бѣлинскій го­
воритъ иное. По его словамъ „если факты поняты вѣрно, они не­
премѣнно должны подтверждать умозрѣніе“. Будь это справедливо,
то всѣ умозрѣнія, всѣ гипотезы, всѣ теоріи всегда были бы пра­
вильны; стоило бы только понять факты въ томъ смыслѣ, какого
требуетъ умозрѣніе. Въ переводѣ на болѣе простой языкъ, это зна­
читъ подогнуть факты подъ гипотезу, что дѣйствительно постоянно
дѣлаютъ умозрительные философы, хотя сомнительно, чтобы отъ
этого выигрывала истина. Собственно на разборѣ книги Дроздова,
сдѣланномъ Бѣлинскимъ, мы не станемъ останавливаться; достаточно
отмѣтить тѣ замѣчанія Бѣлинскаго, которыя выясняютъ его соб­
ственный взглядъ на апріорный характеръ нравственныхъ истинъ.
Соглашаясь съ Дроздовымъ, что высшій нравственный законъ
долженъ вытекать апріорно изъ идеи высочайшаго добра и обнимать
всю* область нравственной жизни, Бѣлинскій находитъ, однако, что
Дроздовъ недостаточно послѣдователенъ, такъ какъ для частныхъ
вопросовъ морали этотъ авторъ допускаетъ казуистику. Нѣтъ, гово­
ритъ Бѣлинскій, все частное должно вытекать изъ общаго, т. е. изъ
основной идеи нравственности, поэтому казуистика безусловно должна
быть исключена изъ области этики. Вотъ почему онъ отвергаетъ то,
что Дроздовъ называетъ „предыдущею совѣстью“ т. е. предваритель­
нымъ сознаніемъ нравственнаго закона; по Бѣлинскому, это дѣло не
совѣсти, а разума. Но неужели возможно отрицать, что совѣсть мо­
жетъ мучить человѣка не только послѣ совершенія убійства или даже
мелкаго проступка, но и передъ тѣмъ, какъ онъ собирается совер­
шить этотъ поступокъ, при чемъ порою это чувство удерживаетъ отъ
совершенія того или иного поступка? Бѣлинскій говоритъ, что когда
человѣкъ дѣлаетъ то, чего, по его сознанію, не должно дѣлать, онъ
разрушаетъ свою внутреннюю гармонію, потому что поступаетъ про­
тивъ сознанія. Добрая совѣсть есть состояніе сознанія, злая—состоя­
ніе безсознанія. Но далѣе Бѣлинскій нѣсколько мѣняетъ опредѣленіе.
Совѣсть оказывается сознаніемъ гармоніи или дисгармоніи духа и,
наконецъ,—только слѣдствіемъ сознанія хорошаго или дурнаго по­
ступка. Поэтому совѣсть „не можетъ направлять нашей дѣятельности,
которая должна управляться непосредственно самимъ разумомъ или
сознаніемъ... Мы не совѣстію понимаемъ, что хорошо, или дурно, а
сознаніемъ“. Но понимать, что хорошо и дѣйствовать согласно съ
этимъ пониманіемъ—далеко не одно и то же. Наоборотъ, „дисгар-


— 220 —
монія духа“ большею частью именно происходитъ отъ сознанія нами
самими несообразности нашего поступка съ внушеніями' нашей со­
вѣсти. По Бѣлинскому выходитъ, что совѣсть, т. е. нравственное
чувство у всѣхъ людей одно и то же. „Если дикарь,—говоритъ Бѣ­
линскій,—душитъ своего престарѣлаго отца, то онъ дѣлаетъ это не
по внушенію своей совѣсти, а по неправильнымъ понятіямъ своего
разума“. Конечно, есть суевѣрія, т. е. ложныя понятія разума, вну­
шающія поступки, крайне жестокіе съ нашей точки зрѣнія. Но
однимъ этимъ нельзя объяснить всѣхъ особенностей этики у дикарей.
Дикаря мучитъ угрызеніе совѣсти въ томъ случаѣ, если онъ не убилъ
достаточнаго количества враговъ соплеменника; но кромѣ идеи о
душѣ убитаго, здѣсь играетъ здѣсь могутъ играть роль суевѣрія, тре­
бующія мести за убитаго, и чувство, а именно симпатія къ однопле­
меннику и боевому товарищу. Когда Ахиллесъ пылалъ местью за уби­
таго Патрокла, онъ, конечно, думалъ и о душѣ друга, обреченной
на скитаніе въ Елисейскихъ поляхъ, но главнымъ побужденіемъ была
не эта мысль, а чувство дружбы, связывавшее его съ товарищемъ, и
чувство ненависти къ убійцѣ. Но чувства любви и ненависти далеко
не одинаковы у разныхъ народовъ: они различаются и по степени,
и по способу выраженія, и по примѣненію къ тѣмъ или инымъ лю­
дямъ или группамъ. Многимъ дикарямъ, напр., совершенно чужда
любовь къ людямъ вообще; они способны любить лишь членовъ своего
маленькаго племени.
Самъ Бѣлинскій, разъясняя одну мысль Дроздова, приходитъ къ
выводамъ, въ сущности доказывающимъ, что совѣсть, какъ и разумъ,
способна къ развитію. Можно было бы думать, что Бѣлинскій при­
метъ совѣсть за верховное апріорное начало, повелительно диктующее
разуму свои законы. Но мы уже видѣли, что, по Бѣлинскому, ра­
зумъ строитъ свои апріорные законы изъ самого себя. Бѣлинскій
поэтому утверждаетъ, что истинно добрый поступокъ предполагаетъ
высокую степень сознанія.
„Есть люди,—говоритъ Бѣлинскій, — съ зародышемъ въ душѣ
всего великаго и прекраснаго, но не развившіе этого зародыша со­
знаніемъ, и потому они способны только къ мгновеннымъ порывамъ
къ добру и дѣлаютъ поступки, которые противорѣчатъ всей осталь­
ной ихъ жизни“.
Но развѣ это не картина неразвитой, грубой совѣсти?..
„Добрые поступки у нихъ (т. е. у такихъ людей) безсознательны


— 221 —
и потому не имѣютъ никакого достоинства, никакой цѣны, потому
что они не суть слѣдствіе ихъ воли, а слѣдствіе ихъ организма“.
Это положеніе, какъ разъ противоположное тому, которое въ наше
время отстаиваетъ Спенсеръ: по Спенсеру, наоборотъ, истинно добрый
поступокъ это тотъ, который есть слѣдствіе организма человѣка: это
поступокъ, совершающійся почти механически, а никакъ не съ „об­
думаннымъ намѣреніемъ“. Поэтому Бѣлинскій не только не призналъ
бы „до-человѣческой этики“, но и у самого человѣка не признавалъ
ничего этическаго въ его чисто животныхъ побужденіяхъ. „Зародышъ
всего прекраснаго,—говоритъ Бѣлинскій,—можетъ скрываться въ на­
шемъ организмѣ, и пока онъ не разовьется сознаніемъ, всѣ хорошіе
поступки будутъ плодомъ его животности, будутъ безсознательны.
Только тотъ чувствуетъ человѣчески, а не животно, кто понимаетъ
свое чувство и сознаетъ. У такого человѣка прекрасный организмъ
есть средство, а не причина его совершенства, потому что причина
совершенства должна заключаться въ сознаніи и волѣ. II потому-то
справедливо, что истинно добръ только тотъ, кто разуменъ: слѣдо­
вательно, только тѣ поступки, которые происходятъ подъ вліяніемъ
сознающаго разума, могутъ назваться добрыми, а не тѣ, которые
проистекаютъ изъ животнаго инстинкта; иначе вѣрная собака и по­
слушная лошадь были бы существами самыми добродѣтельными. И
потому, по моему мнѣнію, нѣтъ ничего жалче и ничтожнѣе тѣхъ
людей, въ похвалу которыхъ нельзя сказать ничего, кромѣ того, что
они добрые люди“.
Раньше Бѣлинскій съ восхищеніемъ отмѣтилъ мысль Дроздова,
что доброе имѣетъ тѣснѣйшее сродство съ истиннымъ и прекраснымъ,
и добавилъ отъ себя: „художникъ въ ту минуту, когда воспроизво­
дитъ въ словѣ, краскѣ или звукѣ, дивныя явленія, таинственно
соприсутствующія его душѣ, есть также жрецъ, служитель Бога“.
Но какимъ образомъ теперь примирить теорію сознательно-до­
брыхъ поступковъ съ теоріей безсознательнаго художественнаго твор­
чества? Мы знаемъ, что, по Бѣлинскому, только то произведеніе
истинно-художественно, которое создано „творящимъ духомъ“ худо­
жника безсознательно; мы знаемъ, съ другой стороны, что истинно­
добрый поступокъ это тотъ, который совершенъ по сознательному
побужденію; мы узнали, наконецъ, что художественное творчество
есть служеніе не только красотѣ, но и истинѣ и добру. Почему же
безсознательное служеніе добру возводится въ идеалъ для искусства
и, наоборотъ, признается низшею формою Служенія въ этической


222 —
области? Почему не допустить, что художникъ, при всей своей чут­
кости, позволяющей ему воспринимать различныя впечатлѣнія и
воспроизводить ихъ въ образахъ, лишь тогда является истиннымъ
творцомъ, когда и онъ служитъ истинѣ и добру не по инстинктив­
ному животному влеченію, а по сознательному побужденію своего
разума? Это не значитъ, что онъ долженъ подчинять свои образы
какой-либо прописной морали. Нѣтъ, онъ долженъ чувствовать сильно
и живо, но развѣ это препятствуетъ сознанію и пониманію своихъ
собственныхъ чувствъ? Пусть сердце его бьется за угнетенныхъ по­
мимо всякой теоріи и всякихъ разсудочныхъ принциповъ; но развѣ
это мѣшаетъ вполнѣ сознательнымъ убѣжденіямъ, о которыхъ самъ
Бѣлинскій говоритъ даже слишкомъ многое, а именно, что слѣдовать
имъ значитъ сохранить свое не только внутреннее, но и внѣшнее
счастье. И развѣ самъ Бѣлинскій не выводитъ даже чувство симпатіи
изъ сознанія? Симпатія, говоритъ онъ, происходитъ отъ родствен­
ности, тожественности; человѣкъ „любитъ себя въ другихъ людяхъ,
а ихъ любитъ въ себѣ“. Взаимныя отношенія людей обусловлены
„разностью степеней и разносторонностью сознанія“. Каждый чело­
вѣкъ развиваетъ собою одну сторону сознанія и поэтому не можетъ
достичь полнаго развитія своего сознанія; такое развитіе будетъ ре­
зультатомъ соединенныхъ трудовъ и историческаго развитія человѣ­
ческаго духа. Поэтому каждый человѣкъ есть членъ человѣчества, и
лишь послѣднее совершенствуется безконечно: убѣжденіе въ этомъ
совершенствованіи обязываетъ насъ къ личному совершенствованію;
безъ всего этого земная жизнь не имѣла ни какого смысла. Велика
роль, приписываемая въ этомъ случаѣ Бѣлинскимъ сознательному
творчеству людей; но почему онъ отвергъ эту роль въ области искус­
ства? Почему для искусства не повторить его же словъ: „горе чело­
вѣку, если онъ искалъ блаженства путемъ ложнымъ, если думалъ
обрѣсти его въ исполненіи своихъ безсознательныхъ, эгоистическихъ
желаній, и благо ему, если онъ искалъ его тамъ, гдѣ оно есть,
искалъ его въ сознаніи и путемъ сознанія“...
Статью о Дроздовѣ Бѣлинскій писалъ, находясь въ деревнѣ у
Бакуниныхъ. Какъ разъ въ это время въ его матеріальныхъ обсто­
ятельствахъ произошелъ крутой переломъ вслѣдствіе запрещенія
„Телескопа“, доставлявшаго Бѣлинскому средства существованія.
Послѣдовавшій затѣмъ довольно продолжительный періодъ, когда
Бѣлинскому пришлось буквально перебиваться со дня на день, не


— 223 могъ не оказать нѣкотораго вліянія на его литератуную дѣятельность.
Но каково было это вліяніе?
А. Н. Пыпинъ, въ своей извѣстной книгѣ о Бѣлинскомъ, ука­
зываетъ на то, что враги Бѣлинскаго „были готовы объяснять его
позднѣйшій демократизмъ извѣстнымъ аргументомъ низкаго проис­
хожденія и бѣдности“ и что самымъ поклонникамъ „матеріальныя
бѣдствія его жизни казались достаточнымъ мотивомъ для его отри­
цаній“. Отвергая этотъ взглядъ—на что имѣются полныя основа­
нія—А. Н. Пыпинъ, мнѣ кажется, впадаетъ въ обратную крайность,
такъ какъ отрицаетъ какую бы то ни было зависимость между пово­
ротомъ въ литературной дѣятельности Бѣлинскаго и постигшими его
матеріальными бѣдствіями. „Своимъ личнымъ отношеніямъ, — говоритъ
г. Пыпинъ,—Бѣлинскій не давалъ мѣста въ развитіи идей, которымъ
хотѣлъ служить“ ').
Почтенный біографъ Бѣлинскаго упускаетъ при этомъ изъ виду
одно обстоятельство. Въ жизни человѣка вообще и литератора въ част­
ности играетъ существенную роль не только его умъ съ выработан­
ными имъ идеями, но и характеръ и темпераментъ. Представимъ
же себѣ человѣка, съ характеромъ въ высшей степени независимымъ
и гордымъ, выказавшимъ себя съ этой стороны еще на универси­
тетской скамьѣ, и съ кипучимъ, огненнымъ, страстнымъ темперамен­
томъ. Поставьте этого человѣка во внѣшнія обстоятельства, при ко­
торыхъ онъ чувствуетъ себя связаннымъ по рукамъ и ногамъ и испы­
тываетъ самое ненавистное, что только можетъ быть для подобнаго
человѣка, а именно—сознаніе своего вынужденнаго безсилія. Неу­
жели такія чувства не отразятся на всѣхъ поступкахъ и мысляхъ
этого человѣка и не сдѣлаютъ его воспріимчивымъ къ такимъ влія­
ніямъ, съ которыми онъ, при болѣе благопріятныхъ условіяхъ, могъ
бы отнестись болѣе обдуманно и хладнокровно? Самъ г. Пыпинъ, на
основаніи писемъ Бѣлинскаго—и другого, имѣвшагося въ его рас­
поряженіи матеріала, вынужденъ признать, что „время, когда обра­
зовался у Бѣлинскаго примирительный и консервативный взглядъ,
главнымъ образомъ внушенный гегельянствомъ кружка, было време­
немъ крайняго разстройства его матеріальныхъ обстоятельствъ,— та­
кого разстройства, которое приводило его въ уныніе, почти отчаяніе“.
Однако, именно въ этомъ г. Пыпинъ видитъ доказательство „незави­
симости“ мнѣній Бѣлинскаго отъ личныхъ соображеній. Мнѣ ка’) А. Н. Пыпинъ. Бѣлинскій, I, 156.


— 224 —
жется, что г. Пыпинъ здѣсь коснулся психологической загадки, не
разгадавъ ее. Конечно, бываютъ люди, становящіеся протестующими
главнымъ образомъ подъ вліяніемъ испытанныхъ ими личныхъ бѣд­
ствій или непріятностей, т. е. смѣшивающіе свои личныя дѣла и
дѣлишки съ общественнымъ благомъ или зломъ. Къ такимъ людямъ,
безспорно, нельзя причислить Бѣлинскаго. Но если бы мы даже не
знали его біографіи, то могли бы догадаться, что человѣкъ, подоб­
ный Бѣлинскому, могъ испытать вліяніе матеріальныхъ обстоя­
тельствъ въ смыслѣ, какъ разъ обратномъ только что указанному.
Испытанное имъ уныніе и чувство безсилія просто могло ослабить
въ немъ врожденную натуру бойца и сдѣлать его болѣе доступнымъ
вліянію съ одной стороны—такого энергичнаго пропагандиста, ка­
кимъ въ то время уже былъ Бакунинъ, съ другой стороны—разныхъ
прекрасныхъ душъ, мечтавшихъ о примиреніи съ дѣйствительностью,—
людей, среди которыхъ Бѣлинскій на время отдыхалъ отъ пошлыхъ
житейскихъ дрязгъ, т. е. отъ дѣйствительности въ самомъ подлин­
номъ значеніи этого слова. Я, однако, ни на минуту не колеблюсь
признать, что каковы бы ни были вліянія, оказанныя на Бѣлин­
скаго его матеріальными обстоятельствами, эти вліянія ни въ какомъ
случаѣ не были исключительными и даже господствующими. Доста­
точно присмотрѣться къ исторіи всего кружка Станкевича, въ связи
съ содержаніемъ „Московскаго Наблюдателя“, ставшаго органомъ
этого кружка, чтобы понять, что своеобразное гегельянство Бѣлин­
скаго не представляетъ чего либо исключительнаго и хотя вырази­
лось именно у него въ наиболѣе рѣзкихъ и порою уродливыхъ фор­
махъ, но въ основныхъ своихъ чертахъ было неизбѣжной стадіей
развитія, въ чемъ убѣждаетъ сопоставленіе съ шедшею аналогичнымъ
путемъ германскою философіей.
Въ другомъ мѣстѣ будетъ разсмотрѣнъ вопросъ, въ какой мѣрѣ
философскія и эстетическія мнѣнія кружка Станкевича соовѣтствовали воззрѣніямъ Гегеля. На первый разъ достаточно присмотрѣться
къ тому, какъ понимали Гегеля въ то время лучшіе представители
русской мысли. Въ наше время къ этому пониманію Гегеля порою
относятся черезчуръ свысока и, быть можетъ, легкомысленно, забы­
вая о томъ, что для тогдашнихъ кружковъ Гегель былъ главной ум­
ственной пищей, что нѣкоторые члены кружка лично посѣщали лек­
ціи Гегеля, для чего нарочно ѣздили въ Германію, и что въ настоя­
щее время, конечно, найдется немного такихъ знатоковъ гегелевской
философіи, какіе въ то время были самымъ зауряднымъ явленіемъ,.


— 225 —
А если мы кое-что видимъ лучше людей тридцатыхъ и сороковыхъ
годовъ, то не слѣдуетъ забывать, что мы, между прочимъ, стоимъ
и на ихъ плечахъ. Наконецъ, не слѣдуетъ упускать изъ виду того,
что и въ Германіи далеко не всѣ понимали Гегеля въ одинаковомъ
смыслѣ, и что на-ряду съ архи-консерваторами онъ породилъ рево­
люціонеровъ ’).
Какъ разъ въ самую тяжелую эпоху жизни Бѣлинскаго, глава
кружка, къ которому онъ принадлежалъ, уѣхалъ за границу. Объ
отношеніяхъ Станкевича къ Бѣлинскому судили различно, высказы­
валось даже мнѣніе, будто Станкевичъ былъ просто „баринъ“, усы­
плявшій Бѣлинскаго сладкими рѣчами. Мнѣніе это совершенно не
согласно съ показаніями современниковъ и, между прочимъ, самого
Бѣлинскаго. Въ своихъ письмахъ къ разнымъ лицамъ Бѣлинскій
говоритъ о Станкевичѣ какъ „о человѣкѣ геніальномъ, призванномъ
на великое дѣло“, восхищается его превосходствомъ, соединеннымъ
съ простотою, говоритъ, что Станкевичъ „никогда и ни на кого не
налагалъ авторитета, а всегда и для всѣхъ былъ авторитетомъ, по­
тому что всѣ добровольно и невольно сознавали превосходство его
натуры надъ своею“. По отъѣздѣ Станкевича, не осталось никого,
способнаго замѣнить его; но въ философскихъ вопросахъ авторитетъ
былъ быстро пріобрѣтенъ М. Бакунинымъ. Этотъ молодой офицеръ,
по разсказу г. Анненкова, совершенно случайно ознакомился съ'философіей Гегеля и вскорѣ обнаружилъ врожденный діалектическій
талантъ и ту безпощадность въ крайнихъ логическихъ выводахъ,
какою отличался въ позднѣйшіе годы, когда превратился въ апостола
анархіи. Вліяніе его на Бѣлинскаго,, хотя и недолговременное, было
необычайно сильно. По словамъ Анненкова, М. Бакунинъ, этотъ
„диллетантъ философіи“, вскорѣ пріобрѣлъ „даръ блестящаго изло­
женія, который сообщилъ ему нѣчто, похоягее на роль провозвѣстника
философскихъ истинъ. Къ нему прибѣгали при всякомъ недоумѣніи,
затруднительномъ вопросѣ, случайномъ перерывѣ идей, и поясни­
тельная рѣчь его текла блестящею импровизаціей. Разумѣется, тутъ
не могло быть какого-либо самобытнаго ученія, да и никто не ду­
малъ о томъ; но онъ обладалъ особеннымъ даромъ, похожимъ на
’) А. Н. Пыпинъ совершенно основательно замѣчаетъ, что ошибки и
отступленія отъ Гегеля въ Россіи по существу не отличаются отъ тѣхъ,
какія представляла гегельянская школа въ самой Германіи (А. Пыпинъ,
Бѣлинскій, I, 159)..

15


— 226 —
творчество, именно даромъ перерабатывать все вычитанное и узнанное
въ собственную мысль, такъ что онъ самъ казался почти изобрѣта­
телемъ и родоначальникомъ поясняемаго имъ метода. Роль зодчаго,
которую человѣкъ этотъ игралъ въ отношеніи каждаго, такъ или
иначе накопившаго сырой, необдѣланный матеріалъ, имѣла своего
рода неизбѣжныя и тяжкія условія. Вся жизнь являлась предъ нимъ
сквозь призму отвлеченія, и только тогда говорилъ онъ о ней съ
поразительнымъ увлеченіемъ, когда она была переведена въ идею.
Все случайное, мгновенное, самобытное жизни было ему гораздо
менѣе доступно; хотя усиліями обширнаго, дѣйствительно необыкно­
веннаго ума онъ успѣвалъ возводить до понятія убѣгающія поэтиче­
скія черты жизни и такимъ образомъ овладѣвать ими, но при этомъ
онѣ уже многое теряли, и иногда то самое, что составляетъ ихъ су­
щественную особенность“ *).
При первомъ знакомствѣ съ Бакунинымъ, онъ не понравился Бѣ­
линскому; но вскорѣ это впечатлѣніе смѣнилось восторженнымъ покло­
неніемъ. Въ одномъ изъ позднѣйшихъ писемъ, уже наканунѣ пол­
наго разрыва съ Бакунинымъ, Бѣлинскій напоминаетъ о первомъ
ихъ знакомствѣ, говоря, что послѣ перваго отчужденія его плѣнило
въ новомъ другѣ „кипѣніе жизни, безпокойный духъ, живое стремле­
ніе къ истинѣ“. Это было еще до паденія „Телескопа“, въ которомъ
Бакунинъ нѣкоторое время принималъ участіе, а именно перевелъ
для журнала четыре „Лекціи“ Фихте (О назначеніи ученыхъ). Увле­
ченію Бѣлинскаго Бакунинымъ не мало содѣйствовали таинственные
слухи о какомъ то особомъ идеализмѣ, царствовавшемъ въ семьѣ Ба­
куниныхъ, и осенью 1836 года Бѣлинскій уѣхалъ даже въ деревню
Бакуниныхъ, гдѣ окончательно былъ очарованъ; и неудивительно,
такъ какъ семья Бакуниныхъ была изъ рѣдкихъ: здѣсь даже, сестры
Бакунина жили философскими интересами, занимались отвлеченными
предметами поэзіи и искусства, и слово „абсолютъ“ не сходило съ
дѣвическихъ устъ. Въ одномъ изъ позднѣйшихъ писемъ, а именно
отъ 16 августа 1837 года, Бѣлинскій пишетъ о своемъ пребываніи у
Бакуниныхъ: „Я ощутилъ себя въ новой сферѣ, увидѣлъ себя въ
новомъ мірѣ: окрестъ меня все дышало гармоніей и блаженствомъ,
и эта гармонія и блаженство частью проникли и въ мою душу. Я
увидѣлъ осуществленіе моихъ понятій о женщинѣ; опытъ утвердилъ
мою вѣру“. И въ другомъ мѣстѣ: „Не видя ихъ (Бакуниныхъ), я
>) П. Анненковъ. Біографія Станкевича, стр. 134 и слѣд


— 227 —
чувствовалъ внутри себя пожирающую лихорадку и думалъ, что ихъ
присутствіе успокоитъ мою душу, но когда снова видѣлъ ихъ, то
снова увѣрялся, что видъ ангеловъ возбуждаетъ въ чертяхъ только
сознаніе ихъ паденія“.,. „Полною жизнію я жилъ только въ тѣ ми­
нуты, когда увлекался сильнымъ жаромъ въ спорахъ и, забывая себя,
видѣлъ одну истину, которая меня занимала; еще тогда, когда всѣ
собирались въ гостиной, толпились около рояля и пѣли хоромъ. Въ
этихъ хорахъ я думалъ слышать гимнъ восторга и блаженства усо­
вершенствованнаго человѣчества, и душа моя замирала, можно ска­
зать, въ мукахъ блаженства, потому что въ моемъ блаженствѣ, отъ
непривычки-ли къ нему, отъ недостатка-ли гармоніи въ душѣ, было
что-то тяжкое, невыносимое, такъ что я боялся моими дикими дви­
женіями обратить на себя общее вниманіе“ *).
Не слѣдуетъ забывать, что Бѣлинскій былъ молодъ— ему было
въ 1837 году двадцать семь лѣтъ—и что его идеалъ женственности
долго не находилъ никакого осуществленія; раньше поѣздки къ Ба­
кунинымъ, Бѣлинскій испыталъ даже горькое разочарованіе. Онъ
увлекся одной молоденькой мастерицей и взялся ее развивать съ
помощью чтенія избранныхъ поэтическихъ произведеній; но она
вскорѣ разбила созданный имъ идеалъ. Неудивительно, что сестры
Бакунина его совершенно очаровали. „Я былъ,—пишетъ Бѣлинскій,—
вполнѣ блаженъ тѣмъ, что вѣрилъ въ существованіе на землѣ без­
конечно прекраснаго и высокаго, потому что видѣлъ своими глазами,
видѣлъ передъ собою то, что доселѣ почиталъ мечтою, что давно
почиталъ долженствовавшимъ существовать, но къ чему доселѣ не
имѣлъ живой и сильной вѣры“.
Самъ Бакунинъ въ то время изучалъ не столько Гегеля, сколько
Фихте, и знакомилъ съ нимъ Бѣлинскаго, который, безъ сомнѣнія,
многое терялъ по причинѣ незнанія нѣмецкаго языка 2). Бѣлинскій
О А. Пыпинъ, I, 170—172. Сравн. Воспоминанія Лажечникова въ „Моск..
Вѣстникѣ“ 1859 года.
2) Тѣмъ не менѣе смѣшно читать статьи нѣкоторыхъ новѣйшихъ
псевдокритиковъ, говорящихъ о Бѣлинскомъ съ высоты своего знанія
нѣмецкой философіи и нерѣдко обнаруживающихъ при этомъ полное фи­
лософское невѣжество. Бѣлинскій многое угадывалъ по однимъ наме­
камъ, и Герценъ,' котораго никто не заподозритъ въ незнакомствѣ съ
ученіемъ Гегеля, вовсе не изъ любви къ парадоксамъ сказалъ, что Ге­
геля лучше всѣхъ поняли два человѣка, не знавшіе ни слова понѣмецки,—именно Прудонъ и Бѣлинскій. Хотя это крайне преувеличено,
но не слѣдуетъ
"''вать, что Бѣлинскій часто предвосхищалъ мысли


— 228 —

такъ характеризуетъ впечатлѣнія, полученныя имъ чрезъ посредства
своего философскаго друга: прежде жизнь идеальная и жизнь дѣй­
ствительная всегда двоились въ его понятіяхъ; позднѣе обаяніе
идеальной женственности сестеръ Бакунина, въ связи съ филосо­
фіей Фихте, привели его къ убѣжденію, что идеалъ и есть дѣйстви­
тельность, а такъ называемая дѣйствительность есть призракъ. Бѣ­
линскій говоритъ, что онъ былъ изумленъ, подобно Мольерову мѣ­
щанину во дворянствѣ, узнавшему, что онъ всю жизнь говорилъ
прозою. „Я никакъ не подозрѣвалъ,—говоритъ Бѣлинскій,—чтобы
развитыя въ моихъ статьяхъ идеи были идеи апріори“. Бѣлинскій
«■ознается, что „уцѣпился за фихтіанскій взглядъ съ энергіею, съ
фанатизмомъ“ и что Бакунинъ первый уничтожилъ въ его понятіи
цѣну опыта и . дѣйствительности“, втащивъ его въ „фихтіанскую
отвлеченность“. Отраженіе этихъ идей мы уже видѣли въ статьѣ о
нравственной философіи, написанной Бѣлинскимъ во время пребы­
ванія въ деревнѣ Бакуниныхъ. „Фихтіанство“ было, однако, лишь
подготовкой къ усвоенію идей Гегеля съ той окраской, которая была
имъ придана Бакунинымъ; усвоеніе это, уже отчасти подготовленное
прежнимъ участіемъ въ кружкѣ Станкевича, оказываетъ значительное
вліяніе на Бѣлинскаго, начиная со второй половины 1837 года.
Въ своихъ „Очеркахъ гоголевскаго періода“ Н. Г. Чернышев­
скій подчеркиваетъ историческую роль Бѣлинскаго. Личность Бѣ­
линскаго, по словамъ Чернышевскаго, была именно такова, какой
требовала историческая необходимость. „Въ томъ, что есть суще­
ственнаго въ его критикѣ, лично ему, какъ отдѣльному человѣку,
принадлежатъ только тѣ или другія слова, употребленіе того или
другого оборота рѣчи, но вовсе не самая мысль: мысль всецѣло при­
надлежитъ его времени; отъ его личности зависѣло только то,,
удачно-ли,’сильно-ли высказывалась мысль“ 1).
Такое сужденіе—крайность, если примѣнить его безусловно ко
всѣмъ взглядамъ Бѣлинскаго. Самъ Чернышевскій много разъ повто­
ряетъ, что Бѣлинскій создалъ исторію русской литературы,
что до него критика не сознавала исторической преемственности и
зікона развитія. И мы знаемъ, что первыя мысли этого рода были
нѣмецкихъ учениковъ Гегеля, какъ, напр., Фишера (Vischer, котораго не
ілѣдуетъ смѣшивать съ Kuno Fiscliei-’омъ).
') Очерки гоголевскаго періода, изд. 2-е, 1893 г., стр. 227.


— 229 —
высказаны Бѣлинскимъ уже въ его „Литературныхъ мечтаніяхъ“,
«тало быть, задолго до увлеченія идеями Гегеля. Но если примѣнить
мысль Чернышевскаго спеціально къ гегельянству Бѣлинскаго, то
справедливость ея не подлежитъ сомнѣнію. Достаточно бросить бѣг­
лый взглядъ на исторію журнала „Московскій Наблюдатель“, быв­
шаго въ 1838—39 годахъ органомъ кружка Станкевича, чтобы убѣ­
диться въ томъ, что философскія мнѣнія Бѣлинскаго, включая его
примиреніе съ дѣйствительностью, не представляли чего-либо исклю­
чительнаго, но висѣли въ воздухѣ, которымъ дышалъ весь кружокъ,
и выражались разными авторами на страницахъ „Московскаго Наблю­
дателя“. Отличіе Бѣлинскаго отъ его друзей лишь въ томъ, что „неисто­
вый Виссаріонъ“, какъ его называли члены кружка, выражался съ боль­
шимъ энтузіазмомъ и большей страстностью, чѣмъ другіе, и не отсту­
палъ ни передъ какими крайностями до тѣхъ поръ, пока не увидѣлъ подъ
собою бездны. Многія статьи, печатавшіяся въ „Московскомъ Наблю­
дателѣ“ 1838—39 годовъ, проливаютъ свѣтъ на исторію развитія,
философскихъ взглядовъ Бѣлинскаго, и Чернышевскій не безъ осно­
ванія подчеркнулъ важную роль этого журнала въ исторіи русской
мысли, несмотря на кратковременность его существованія при новой
редакціи. Во главѣ журнала стоялъ Бѣлинскій, въ числѣ сотрудни­
ковъ были Константинъ Аксаковъ, Боткинъ, Катковъ—въ то время
еще юноша, наслаждавшійся, по словамъ Панаева, поэзіей Фрейлиграта,—Клюшниковъ (Ѳита), Красовъ, Кудрявцевъ: изъ заграницы
Станкевичъ обѣщалъ сотрудничество свое и Грановскаго, съ которымъ
сошелся въ Берлинѣ
Всѣхъ этихъ молодыхъ людей, при всемъ
различіи въ склонностяхъ, талантахъ, характерѣ, объединяла любовь
къ философіи. Для оцѣнки философскихъ убѣжденій этого кружка,
особый интересъ представляетъ написанное Бакунинымъ предисловіе
къ переводу „гимназическихъ рѣчей“ Гегеля. Рѣчи эти напечатаны
въ видѣ программы и введенія къ изданію новой редакціи: это одно
уже показываетъ, что „Московскій Наблюдатель“ выступилъ рѣши-

') Еще въ 1836 г. журналъ этотъ былъ въ рукахъ кружка, чуждаго
Бѣлинскому, и присяжнымъ критикомъ журнала былъ Шевыревъ, писа­
тель не безъ таланта, но столько же самоувѣренный, сколько поверхно­
стный. Бѣлинскій одной, спокойно и умѣренно написанной статьей (О
критикѣ и литературныхъ мнѣніяхъ „Московскаго Наблюдателя“ въ „Те­
лескопѣ, за 1836 г.), развѣнчалъ Шевырева и обнаружилъ всю мишур­
ность его критики.


— 230 —
тельно, какъ выразитель идей Гегеля, прошедшихъ сквозь призму
Бакунина.
Гегельянство, какъ его понималъ Бакунинъ, было призывомъ отъ
схоластическихъ призраковъ къ трезвой дѣйствительности. Отвлечен­
ное мышленіе, по Бакунину, приводитъ лишь къ призрачнымъ поня­
тіямъ. Шумъ и пустая болтовня—таковъ единственный результатъ
„этой ужасной, безсмысленной анархіи умовъ“. Мудрено-ли, говоритъ
Бакунинъ, что умный, дѣйствительный русскій народъ не позволяетъ
ослѣплять себя фейерверочнымъ огнемъ словъ безъ содержанія, мыс­
лей безъ смысла? „До-сихъ-поръ, по словамъ Бакунина, философія и
отвлеченность, призрачность и отсутствіе всякой дѣйствительности
были тождественны; кто занимается философіею, тотъ необходимо
простился съ дѣйствительностью и бродитъ въ этомъ болѣзненномъ
отчужденіи отъ всякой естественной и духовной дѣйствительности,
въ какихъ-то фантастическихъ, произвольныхъ, небывалыхъ мірахъ,
или вооружается противъ дѣйствительнаго міра и мнитъ, что своими
призрачными силами онъ можетъ разрушить его мощное существо­
ваніе“. Такой утопистъ, по мнѣнію Бакунина, воображаетъ, что,
осуществляя ограниченныя положенія своего разсудка и преслѣдуя
свои личныя цѣли, онъ тѣмъ самымъ осуществляетъ все благо чело­
вѣчества; онъ „не знаетъ, бѣдный, что дѣйствительный міръ выше
его жалкой и безсильной индивидуальности“. Отсюда проистекаетъ
рядъ мученій, разочарованій, внутренняя разорванность. Начало
этого зла Бакунинъ усматриваетъ въ реформаціи. Прежде существо­
валъ внѣшній авторитетъ, въ лицѣ папизма. Реформація сокрушила
этотъ авторитетъ и вообразила, что человѣкъ можетъ вывести все
изъ самого себя. Отсюда явилась философія разсудка, достигшая наи­
высшаго развитія у Фихте, который разрушилъ всякую объективность,
всякую дѣйствительность и пришелъ къ погруженію отвлеченнаго
пустого я въ эгоистическое самосозерцаніе. Гегель разрушилъ этотъ
призракъ; его система „вѣнчала долѣе стремленіе ума къ дѣйстви­
тельности“. Принципъ: „что дѣйствительно, то разумно, и что ра­
зумно, то дѣйствительно“ есть основа философіи Гегеля. Высказавъ
нѣсколько пренебрежительныхъ замѣчаній по адресу французскихъ
философовъ и русскихъ людей, живущихъ французскими фразами,
Бакунинъ добавляетъ: „Вмѣсто того, чтобы пріучать молодой умъ къ
дѣйствительному труду... его пріучаютъ къ пренебреженію трудомъ“.
Призрачность является всюду: въ наукѣ, поэзіи. Отсюда невѣріе и
разочарованіе: одинъ не вѣритъ въ жизнь, другой не вѣритъ дружбѣ,


— 231
третій—любви. Но счастіе не въ призракѣ, а въ живой дѣйстви­
тельности“.
„Возставать противъ дѣйствительности и убивать въ себѣ всякій
источникъ жизни,—говоритъ Бакунинъ,—одно и то же. Примиреніе
съ дѣйствительностью во всѣхъ отношеніяхъ и во всѣхъ сферахъ
жизни есть главная задача нашего времени, и Гегель и Гете—главы
этого примиренія, этого возвращенія изъ смерти въ жизнь. Будемъ
надѣяться, что наше новое поколѣніе также выйдетъ изъ призрач­
ности, что оно оставитъ пустую и безсмысленную болтовню, что оно
сознаетъ, что истинное знаніе и анархія умовъ и произвольность въ
мнѣніяхъ совершенно противоположны; что въ знаніи царствуетъ
строгая дисциплина, и что безъ этой дисциплины нѣтъ знанія. Бу­
демъ надѣяться, что новое поколѣніе сроднится, наконецъ, съ нашею
прекрасною русскою дѣйствительностью, и что, оставивъ всѣ пустыя
претензіи на геніальность, оно ощутитъ, наконецъ, въ себѣ законную
потребность быть дѣйствительными русскими людьми“.
Стоитъ внимательно прочесть эти разсужденія Бакунина, чтобы
увидѣть въ нихъ теоретическую программу всего второго періода
литературной дѣятельности Бѣлинскаго: но теорія въ рѣдкихъ слу­
чаяхъ вліяла на критическій вкусъ Бѣлинскаго и поэтому нельзя не
согласиться съ А. Н. Пыпинымъ, что критика „Московскаго Наблю­
дателя“ приготовила путь для утвержденія реализма гоголевской
школы. Не трудно видѣть, что даже пресловутое „примиреніе съ
дѣйствительностью“, несмотря на весь его чудовищный политическій
и общественный консерватизмъ, имѣло одну сторону, непосредственно
примыкавшую къ реализму. Эта сторона была уже оцѣнена никѣмъ
инымъ, какъ Н. Г. Чернышевскимъ, котораго, конечно, никто не
упрекнетъ въ сочувствіи консервативнымъ тенденціямъ; она была
отчасти выставлена и Бакунинымъ въ только что цитированномъ
предисловіи.
Въ этомъ предисловіи необходимо отличить двѣ различныя сто­
роны—теоретическую и практическую. Какъ теоретическое требова­
ніе, обращеніе къ дѣйствительности и пренебреженіе всякаго рода
утопіями есть основной тезисъ реализма. У Гегеля этотъ тезисъ
нигдѣ не поставленъ такъ, какъ въ предисловіи Бакунина, по той
простой причинѣ, что Гегель никогда не былъ реалистомъ; но и онъ самъ,
а еще болѣе его ученики такъ называемой лѣвой фракціи постоянно
подсовывали реальное содержаніе въ его абстрактныя формулы. От­
сюда и могла явиться мысль, развиваемая Бакунинымъ, а еще въ


— 232 —
большей мѣрѣ Чернышевскимъ, будто Гегель уничтожилъ отвлечен,
ные призраки схоластики и заставилъ человѣческій умъ обратиться
отъ абстрактнаго къ конкретному, отъ фантазіи къ дѣйствительностиУченики Гегеля съ презрѣніемъ говорили объ отвлеченныхъ построе­
ніяхъ разсудка, забывая, что ихъ учитель соорудилъ всю свою си­
стему при помощи подобныхъ построеній. Чернышевскій видитъ,
напр., заслугу Гегеля въ томъ, что этотъ философъ боролся противъ
„субъективнаго мышленія“, которому противопоставилъ свой діалек­
тическій методъ. На вопросъ же. что такое діалектическій методъ,
Чернышевскій отвѣчаетъ, что сущность гегелевской діалектики со­
стоитъ въ исканіи качествъ и силъ, противоположныхъ тому, что
представляется предметомъ на первый взглядъ. Но это вовсе не
діалектика Гегеля, а просто всестороннее изслѣдованіе предмета.
Утвержденіе: „отвлеченной истины нѣтъ, истина конкретна“, дѣй­
ствительно, могло послужить мостомъ отъ гегелевской философіи къ
реализму, но чтобы перейти черезъ этотъ мостъ, пришлось бы от­
бросить всю логику Гегеля п всю его діалектику, такъ какъ кон­
кретныя истины могутъ быть добыты лишь тѣмъ эмпирическимъ
путемъ, который былъ такъ ненавистенъ Гегелю. Не сознавая этого,
Чернышевскій въ концѣ концовъ вынужденъ допустить, что Гегель
остановился на половинѣ дороги и что широта его принциповъ не
соотвѣтствуетъ узкости выводовъ.
Въ другомъ мѣстѣ г) Чернышевскій дѣлаетъ замѣчанія, болѣе
правильно характеризующія отношеніе русскаго гегельянства къ са­
мому Гегелю. „Въ каждомъ теоретическомъ ученіи, говоритъ онъ,
соединяются двѣ стороны: отвлеченное понятіе объ истинѣ и отно­
шеніе этого знанія къ живой дѣйствительности. Гегель ставитъ знаніе
перваго почти исключительною цѣлью своей системы; слѣдствія этого
знанія для жизни стоятъ у него на второмъ планѣ. Этотъ порядокъ,
съ самаго же начала, былъ измѣненъ сильнѣйшими изъ друзей Стан­
кевича: они съ самаго начала говорили: философія Гегеля благо­
творна для жизни, поэтому надобно изучать истины, ею открывае­
мыя—ясно, что дѣйствительная жизнь стоитъ для нихъ на первомъ
планѣ, отвлеченное знаніе имѣетъ уже только второстепенную важ­
ность. Люди съ такими натурами не могли долго удовлетворяться
системою Гегеля: тѣмъ или инымъ путемъ они должны были выйти
изъ зависимости отъ нея,—и, дѣйствительно, вышли кто тѣмъ, кто
„Очерки гоголевскаго періода“, стр. 275.


— 233 —
другимъ путемъ... Бѣлинскаго вывело изъ безусловнаго поклоненія
Гегелю ближайшее знакомство съ дѣйствительностью“.
Въ „предисловіи“ Бакунина каждому непредубѣжденному читателю
нашего времени не можетъ не броситься въ глаза поразительное
смѣшеніе двухъ точекъ зрѣнія—теоретической и практической. Надо
изучать дѣйствительность; стало быть, необходимо съ нею прими­
риться,—таковъ, въ сущности, тезисъ Бакунина. Необходимо объек­
тивное знаніе, нелѣпы утопіи, основанныя на субъективномъ мы­
шленіи, стало быть, долой индивидуальность, долой всякія личныя
стремленія, надо слить свое индивидуальное съ всеобщимъ и не
какимъ-либо метафизическимъ всеобщимъ, вродѣ того, о которомъ меч­
тали такъ называемые , реалисты среднихъ вѣковъ, но съ самымъ проза­
ичнымъ всеобщимъ, представляемымъ „дѣйствительностью“ того или
иного народа, той или иной эпохи. Въ концѣ концовъ это. вело къ
политическому и общественному квіетизму, къ признанію нелѣпости
всякаго протеста, всякаго отрицанія. До тѣхъ поръ, пока подъ
„дѣйствительностью“ подразумѣвался тѣсный кружокъ „Московскаго
Наблюдателя“; или, пока, какъ бывало сь Бѣлинскимъ, дѣйствитель­
ность представлялась въ образѣ идеально-женственныхъ сестеръ Ба­
кунина, примиреніе съ нею могло принести только пользу; сомнѣніе
въ дружбѣ, любви и другихъ высокихъ чувствахъ, о которыхъ упо­
мянуто въ предисловіи Бакунина, оказывалось скорѣе вреднымъ,
чѣмъ полезнымъ. Но когда тотъ же взглядъ на дѣйствительность и
на ея разумность переносился на всю прекрасную дѣйствительность
тогдашней крѣпостной Россіи, онъ грозилъ сдѣлаться помѣхою стре­
мленіямъ лучшихъ русскихъ людей—стремленіямъ, обнаруженнымъ
еще въ екатерининскую эпоху Радищевымъ, затѣмъ—декабристами,
да и самимъ Бѣлинскимъ, когда онъ, еще въ бытность студентомъ
университета, написалъ драматическое произведеніе, въ которомъ
была затронута самая больная сторона тогдашней русской жпзни.
Оставалось, поэтому, надѣяться, что обращеніе къ дѣйствительности,
котораго требовала теорія, приведетъ рано или поздно къ сознанію,
что эта дѣйствительность далеко не можетъ считаться разумной.
Достичь этого сознанія Бѣлийскій успѣлъ лишь послѣ мучительной
внутренней борьбы. Но и въ этой-то борьбѣ его убѣжденія вырабо­
тались окончательно, и самъ онъ закалился; такъ что, несмотря на
всѣ испытанныя имъ страданія, можно сказать, что и самый бо­
лѣзненный періодъ дѣятельности Бѣлинскаго остался для него не
совсѣмъ безплоднымъ.


— 234 —
Весь 1837 годъ былъ пробѣломъ въ литературной дѣятельности
Бѣлинскаго. О развитіи его взглядовъ за это время мы узнаемъ
только изъ его писемъ и воспоминаній современниковъ.
Любопытно сравнить кризисъ, пережитый Бѣлинскимъ, съ тѣмъ
философскимъ развитіемъ, которое было пройдено другомъ Бѣлин­
скаго, Станкевичемъ. Различіе въ томъ, что Станкевичъ, имѣвшій
возможность непосредственнаго ознакомленія съ нѣмецкой филосо­
фіей, не могъ въ такой мѣрѣ подчиняться руководству Бакунина,
хотя и въ его занятіяхъ вліяніе Бакунина занимаетъ не послѣднее
мѣсто.
Станкевичъ познакомился съ Бакунинымъ въ 1835 г., въ эпоху,
когда самъ Станкевичъ только что осилилъ Шеллинга, но съ Геге­
лемъ былъ знакомъ весьма поверхностно. Бакунинъ былъ въ то время
„молодымъ офицеромъ, только что вышедшимъ въ отставку и про­
читывавшимъ отъ скуки французскіе трактаты о сенсуализмѣ“. Стан­
кевичъ засаживаетъ его прямо съ Кондильяка за Гегеля, потому что
и самъ уже перешелъ къ системѣ этого мыслителя... Молодой офи­
церъ оказался человѣкомъ необычайнаго логическаго ума, отличав­
шагося строгою, сжатою діалектикой и съ врожденными способно­
стями къ философскимъ занятіямъ, способностями, которыя помогали
ему легко открывать живой смыслъ въ самыхъ сухихъ отвлеченно­
стяхъ. Усиленный морально этой помощью, еще болѣе поддерживае­
мый сущностью самаго ученія Гегеля, въ которомъ онъ искалъ вмѣ­
стѣ со всѣми товарищами примирительныхъ отвѣтовъ на всѣ свои
вопросы 1). Къ сожалѣнію, не сохранилась статья Станкевича,
озаглавленная: „О возможности философіи, какъ науки“ но нѣкоторыя
письма позволяютъ судить о содержаніи этой статьи.. Такъ, въ од­
номъ изъ нихъ, Станкевичъ пишетъ: „Человѣкъ, который имѣетъ
душу, любитъ искусство и сознаетъ что-то похожее на разумъ и
гармонію въ кучѣ разныхъ разностей, которую онъ называетъ при­
родой,—человѣкъ, который вѣритъ иногда уму, напр., хоть въ томъ
что 5X5=25 не долженъ бояться свободнаго хода мысли ни въ ка­
комъ отношеніи. Ты никакъ не можешь сказать: умомъ не разрѣ­
шить сомнѣній. Ты, который признаешь разумъ и любовь міра, ты
отрицаешь совершенство, ты находишь явную нелѣпость въ органи­
заціи ума, который есть вѣнецъ созданія... Каждое созданіе есть
совершенство, одинъ умъ имѣетъ потребности, которыхъ онъ удо*) П. Анненковъ. Біографія Станкевича, стр. 101—102.


— 235 —
влетворить не можетъ, одинъ онъ уродъ!.. Такое убѣжденіе нелѣ­
пость. Да и чѣмъ же передается тебѣ убѣжденіе? Не умомъ ли?“
Изъ писемъ къ Грановскому видно, что Станкевичъ не напрасно
ставилъ рядомъ „разумъ и любовь міра“. „Не бойся этихъ формулъ,
писалъ онъ Грановскому, не бойся этихъ костей, которыя облекутся
плотію и возродятся духомъ по глаголу Божію, по глаголу души
твоей“. По словамъ Станкевича, онъ искалъ „полнаго единства въ
морѣ знанія“, хотѣлъ „дать себѣ отчетъ въ каждомъ явленіи видѣть
связь его съ жизнью цѣлаго міра, его необходимость, его роль въ
развитіи одной идеи“.
Преобладаніе чисто теоретическаго интереса у Станкевичавъ
эту эпоху не подлежитъ сомнѣнію: но для него это была лишь под­
готовительная ступень. На него Бакунинъ повліялъ, главнымъ образомъ,
лишь въ смыслѣ дисциплины ума. По словамъ П. Анненкова, Ба­
кунинъ „оковалъ и охолодилъ“ живую, подвижную фантазію Стан­
кевича „насколько могъ и насколько нужно было для правильнаго
труда надъ наукой мышленія; онъ пріучилъ его къ самообладанію
въ занятіяхъ и, такъ сказать, къ искусству соблюдать порядокъ
между идеями. Оба они находились тогда подъ властью свѣтлаго
романтическаго настроенія, но первый наслаждался полнотой и су­
щностью мысли, между тѣмъ какъ для второго съ мысли только
еще начиналась возможность счастливаго состоянія, а само
счастіе находилось въ жизни, въ отношеніяхъ къ нравственнымъ
предметамъ ея“.
Сказанное здѣсь П. Анненковымъ объ отличіи Станкевича отъ
Бакунина можно было бы съ гораздо большею силою повторить о
Бѣлинскомъ, такъ какъ душевныя волненія Станкевича смягчались
его нѣжной натурой, составлявшей прямую противоположность „не­
истовой“ страстности Бѣлинскаго. На Станкевича порою находило
чувство разочарованія, смѣнявшееся новымъ приливомъ бодрости: но
какъ слабы эти переходы по сравненію съ тѣми, которые испыты­
валъ Бѣлинскій! Въ одномъ письмѣ Станкевичъ пишетъ: „Уже я
вѣрю успѣху мысли и успѣху знанія; но все, что касается до меня,
вся будущность моя представляется мнѣ въ какомъ то холодномъ,
непріязненномъ свѣтѣ“. Но тутъ же онъ добавляетъ: „Это бывало
со мной и пройдетъ“.
Душевное состояніе Бѣлинскаго въ эту критическую минуту его
жизни было гораздо болѣе тяжело.
Станкевичъ, хотя считалъ философію лишь подготовительной


— 236 —
-ступенью къ нравственной жизни, все же былъ способенъ всецѣло
увлечься мыслью объ объединеніи знанія. Бѣлинскій, хотя, въ свою
очередь, годомъ позже Станкевича, пришелъ къ убѣжденію, что фи­
лософія есть краеугольный камень всего, однако, ни на минуту не
могъ ограничиться подготовительной ступенью: мысль и чувство сли­
вались въ немъ до такой степени, что разобщить ихъ было невоз­
можно, и онъ тотчасъ пришелъ къ мысли, что философія не только
дастъ въ будущемъ, но уже дала его душѣ гармонію и миръ. Въ
одномъ частномъ письмѣ отъ 7 авг. 1837 г. Бѣлинскій пишетъ прія­
телю, чтобы тотъ не читалъ самого Гегеля: „ты тутъ ровно ничего
не поймешь“, и указываетъ болѣе доступныя книги, одобряя желаніе
заняться философіей, ■
„Только въ ней ты найдешь отвѣты на вопросы души твоей,
только она дастъ миръ и гармонію душѣ твоей и подаритъ тебя
такимъ счастіемъ, какого толпа и не подозрѣваетъ и какого внѣ­
шняя жизнь не можетъ ни дать тебѣ, ни отнять у тебя. Ты будешь
не въ мірѣ, но весь міръ будетъ въ тебѣ... Дальнѣйшія слова Бѣ­
линскаго весьма характерны, такъ какъ ихъ можно было бы при­
писать самому отъявленному консерватору.
„Пуще всего,—пишетъ Бѣлинскій,—оставь политику и бойся вся­
каго политическаго вліянія на свой образъ мыслей. Политика у насъ
въ Россіи не имѣетъ смысла и ею могутъ заниматься только пустыя
головы. Люби добро, и тогда ты будешь необходимо полезенъ своему
отечеству, не думая и не стараясь быть ему полезнымъ. Если бы ка­
ждый изъ индивидовъ, составляющихъ Россію, путемъ любви дошелъ
до совершенства,—тогда Россія безъ всякой политики сдѣлалась бы
счастливѣйшею страною въ мірѣ. Просвѣщеніе—вотъ путь ея къ сча­
стію. Для Россіи назначена совсѣмъ другая судьба, чѣмъ для Фран­
ціи, гдѣ политическое направленіе и наукъ, и искусства, и харак­
тера жителей имѣетъ свой смыслъ, свою законность и свою хорошую
сторону.... Россія не изъ себя разовьетъ свою гражданственность и
свою свободу, но получитъ то и другое отъ своихъ царей... Мы еще
рабы, если угодно,—но это оттого, что мы еще должны, быть раба­
ми. Россія еще дитя, для котораго нужна нянька, въ груди ко­
торой билось бы сердце, полное любви къ своему питомцу, а въ
рукѣ которой была бы лоза, готовая наказывать за шалости. Дать
дитяти полную свободу—значитъ погубить его. Дать Россіи, въ те­
перешнемъ ея состояніи, конституцію—значитъ погубить Россію.


— 237 —
Въ понятіи нашего народа свобода есть воля, а воля—озорниче­
ство. Не въ парламентъ пошелъ бы освобожденный русскій народъ,
а въ кабакъ побѣжалъ бы онъ нить вино, бить стекла и вѣшать
дворянъ, которые брѣютъ бороду и ходятъ въ сюртукахъ... Вся на­
дежда Россіи на просвѣщеніе, а не на перевороты, не на револю­
ціи и не на конституціи. Во Франціи были двѣ революціи и ре­
зультатомъ ихъ—конституція; и что же? Въ этой конституціонной
Франціи гораздо менѣе свободы мысли, нежели въ самодержавной
Пруссіи. И это оттого, что свобода конституціонная есть свобода
условная, а истинная, безусловная свобода настаетъ въ государствѣ
съ успѣхами просвѣщенія, основаннаго на философіи,—на филосо­
фіи умозрительной, а не эмпирической, на царствѣ чистаго разума,,
а не пошлаго здраваго смысла *)“. Не мѣшаетъ замѣтить, что хотя
въ этомъ, какъ и въ другихъ случаяхъ, Бѣлинскій, по страстности
своей натуры пошелъ гораздо дальше другихъ членовъ кружка, онъ,
однако, не высказалъ чего-либо, находившагося въ рѣзкомъ проти­
ворѣчіи съ господствовавшими тамъ идеями. Въ кружкѣ Станкевича
политическій радикализмъ далеко не пользовался одобреніемъ, а къ
вопросу объ освобожденіи крестьянъ самъ глава кружка относился
съ той же точки зрѣнія, какая высказана въ приведенномъ отрывкѣ
изъ письма Бѣлинскаго. Правда, въ кружкѣ Станкевича, по воспо­
минаніямъ одного изъ участниковъ этого кружка, Константина Ак­
сакова, выработалось отрицательное отношеніе ко многимъ явленіямъ
русской жизни и литературы. Была понята искусственность россій­
скаго патріотизма, неискренность печатнаго лиризма; явилось стрем­
леніе къ простотѣ и искренности и ненависть къ фразѣ; но этого
было черезчуръ мало для того, чтобы понять русскую дѣйствитель­
ность во всѣхъ ея проявленіяхъ. А для того, чтобы увидѣть, какъ
понималъ эту дѣйствительность Станкевичъ, достаточно напомнить о
томъ, какъ однажды въ Берлинѣ, на вечерѣ у Фроловой, когда хо­
зяйка высказалась въ томъ смыслѣ, что государственныя повинности
должны быть всесословными и что представительное правленіе имѣетъ
несомнѣнныя преимущества, Станкевичъ возражалъ ей, а по возвра­
щеніи съ пріятелями—именно Невѣровымъ, Тургеневымъ и Гранов­
скимъ—домой, сказалъ: „Предсѣдательница бесѣдъ забываетъ, что»
масса русскаго народа остается въ крѣпостной зависимости и потому

!) А. Пыппнъ. Бѣлинскій, I, стр. 180 — 182.


— 238 —
не можетъ пользоваться не только государственными, но и обще­
человѣческими правами; нѣтъ никакого сомнѣнія, что рано или
поздно правительство сниметъ съ народа это ярмо,—но и тогда на­
родъ не можетъ принять участія въ управленіи общественными дѣ­
лами, потому что для этого требуется извѣстная степень умствен­
наго развитія, и потому прежде всего надлежитъ желать избавленія
народа отъ крѣпостной зависимости и распространенія въ средѣ его
умственнаго развитія. Послѣдняя мѣра сама собою вызоветъ и пер­
вую, а потому, кто любитъ Россію, тотъ прежде всего долженъ же­
лать распространенія въ ней образованія“ *).
Такимъ образомъ, Станкевичъ считалъ возможнымъ сначала дать
просвѣщеніе народу, а потомъ освободить его—мысль, которую съ
успѣхомъ отстаивали впослѣдствіи противники освобожденія. Тѣмъ
не менѣе, Станкевичъ вовсе не былъ склоненъ увлекаться примири­
тельнымъ направленіемъ и прославлять русскую дѣйствительность
такъ, какъ это дѣлалъ Бѣлинскій. Послѣдній писалъ, напр., въ ци­
тированномъ уже письмѣ, послѣ того какъ постарался изобразить
прогрессъ, происшедшій въ Россіи со временъ Бирона и Аракчеева:
„Самодержавная власть даетъ намъ полную свободу думать и мыслить,
но ограничиваетъ свободу громко говорить и вмѣшиваться въ ея
дѣла. Она пропускаетъ къ намъ изъ-за границы такія книги, кото­
рыя никакъ не позволитъ перевести и издать. II что же? Все это
хорошо и законно съ ея стороны, потому что то, что можешь знать
ты, не долженъ знать мужикъ, потому что мысль, которая тебя мо­
жетъ сдѣлать лучше, погубила бы мужика, который, естественно,
понялъ бы ее ложно. Правительство позволяетъ намъ выписывать
изъ-за границы все, что произведетъ германская мыслительность,
самая свободная, и не позволяетъ выписывать политическихъ книгъ,
которыя послужили бы только ко вреду, кружа головы неоснова­
тельныхъ людей. Въ моихъ глазахъ эта мѣра превосходна и по­
хвальна. Главное дѣло въ томъ, что граница Россіи со стороны
Европы не есть граница мысли, потому что мысль свободно прохо­
дитъ чрезъ нее, но есть граница вреднаго для Россіи политическаго
направленія, а въ этомъ я не вижу ни малѣйшаго стѣсненія мысли,
но, напротивъ, самое благонамѣренное средство къ ея распростра­
ненію. Вино полезно для людей взрослыхъ и умѣющихъ имъ поль*) „Русек. Старина“, 1883 г., кн. XI, стр. 419. Сравн. В. Е. Чешихинъ.
Т. Н. Грановскій и его время. М., 1897 г., стр. 37.


— 239 —
зоваться, но гибельно для дѣтей; а политика есть вино, которое въ
Россіи можетъ превратиться даже въ опіумъ“.
Біографъ Бѣлинскаго, А. Пыпинъ, замѣчаетъ, „что это прими­
рительное направленіе, это довольство русскою дѣйствительностью
высказывались именно тогда, когда эта дѣйствительность была къ
Бѣлинскому всего суровѣе, потому что въ это время его матеріальныя
обстоятельства были поистинѣ ужасны“. Въ этомъ г. Пыпинъ, какъ
мы знаемъ, видитъ доказательство въ пользу полной независимости
умственной жизни Бѣлинскаго отъ внѣшнихъ условій; мы же снова
замѣтимъ, что здѣсь видимъ ключъ къ психологическому объясненію:
лишь необычайная угнетенность духа, вызванная вынужденнымъ ли­
тературнымъ бездѣйствіемъ, могла довести Бѣлинскаго до такого под­
чиненія грубой дѣйствительности, возведенной незамѣтнымъ образомъ
въ идеалъ. Л чтобы въ этомъ не осталось ни малѣйшаго сомнѣнія,
достаточно замѣтить, что къ этому же періоду жизни Бѣлинскаго
относится увлеченіе его теоріей „необходимости страданія“,—въ то
время, вообще, распространенной въ кружкѣ Станкевича. По этой
теоріи, сходной съ извѣстными идеями Достоевскаго, страданіе не
только есть непремѣнное условіе нравственнаго совершенствованія,
но и само по себѣ оно уже духовное блаженство. Бѣлинскій увлекся
до того, что согласенъ былъ признать страданіе единственной и
высшей наградой нравственнаго совершенства. Какъ бы предчувствуя
свою будущую роковую болѣзнь, Бѣлинскій писалъ въ ноябрѣ 1837 года:
„Какъ-то недавно ощутилъ я въ моей груди это сладостное болѣзнённое стѣсненіе, этотъ божественный недугъ—и вмѣстѣ съ нимъ
ощутилъ и вѣру, и силу, и жизнь... Этотъ недугъ выше всякаго здо­
ровья... Я живу, а не прозябаю... Да,—уже не счастія, не блажен­
ства, какъ прежде, а страданія прошу, желаю и ищу я себѣ. Мы­
слить и страдать—вотъ и неполная жизнь, до какой только
я способенъ возвыситься. Но я вѣрю, что этою жизнью я выстра­
даю себѣ полную и истинную жизнь духа. Боже мой, какъ бы
громко я сталъ смѣяться, какъ бы горячо сталъ оспаривать, еслибы
года за два передъ симъ кто-нибудь сталъ меня увѣрять, что моя
жизнь не въ свѣтломъ веселіи, не въ радостномъ ликованіи? Гадка
моя жизнь, но не прогрессъ-ли это?“.
Это письмо особенно важно для психологическаго объясненія тог­
дашнихъ философскихъ настроеній Бѣлинскаю. Очевидно, что его
квіэтизмъ и преклоненіе передъ „прекрасной русской дѣйствитель­
ностью“ не были чувствами сибарита, довольствующагося своимъ


— 240 —
узкимъ міркомъ. Вопль больной души Бѣлинскаго показываетъ намъ,
что „примиреніе“ давалось не легко и „абсолютная жизнь“, къ ко­
торой его призывалъ Бакунинъ, привела не къ успокоенію духа, не
къ истинному блаженству, а къ безотрадному раздвоенію. „Не только
моя пошлая жизнь,—писалъ Бѣлинскій въ одномъ изъ частныхъ пи­
семъ,—но и высшая-то призрачна, потому что я создалъ себѣ какой-то
фантастическій міръ... Міръ этотъ прекрасенъ: входя въ него, я
чувствую себя человѣкомъ, ощущаю любовь и энергію; по выходѣ
изъ него, я съ отвращеніемъ смотрю на дѣйствительность и вижу,
что это жизнь ложная, призрачная, что въ истинной жизни духа
есть одна только прекрасная дѣйствительность“. Такимъ образомъ у
Бѣлинскаго явились уже двѣ дѣйствительности: одна настоящая,
ложная, призрачная; другая воображаемая, но именно ее Бѣлинскій
считалъ прекрасною, приводящею къ „абсолютной жизни“ ’). Сътакими чувствами и воззрѣніями Бѣлинскій сталъ во главѣ „Москов­
скаго Наблюдателя“. „Московскій ' Наблюдатель“ новой редакціи
былъ, въ полномъ смыслѣ слова, философскимъ журналомъ, такъ какъ,
за исключеніемъ беллетристики, почти все, въ немъ печатавшееся,,
имѣло цѣлью проводить философскіе взгляды, главнымъ образомъ,
внушенные Гегелемъ. Даже стихотворенія, помѣщавшіяся въ этомъ
журналѣ и большею частью отличавшіяся поэтическими достоин­
ствами, почти всегда имѣли отношеніе къ философскимъ темамъ,
волновавшимъ членовъ кружка. Это относится даже къ выбору пере­
водныхъ стихотвореній; спеціальнымъ же поэтомъ кружка былъ
Клюшниковъ (—Ѳ—).
И. Панаевъ, самъ отличавшійся большимъ организаторскимъ и
редакторскимъ талантомъ (что онъ доказалъ изданіемъ „Современ­
ника“), сообщаетъ свои личныя впечатлѣнія объ изданіи „Москов­
скаго Наблюдателя“. По словамъ Панаева, Бѣлинскій сначала былъ
увлеченъ мыслью стать во главѣ журнала (издателемъ былъ Степа­
новъ, платившій Бѣлинскому буквально гроши). При содѣйствіи дру­
зей, онъ надѣялся создать журналъ, какого еще не было въ Россіи..
*) 'Какую роль играла „внѣшняя жизнь“ въ дѣятельности Бѣлинскаго,
доказываетъ одно изъ его инеемъ, гдѣ сказано: „Мучимый каждую ми­
нуту мыслію о долгахъ, о нищенствѣ, о попрошайствѣ, о моихъ лѣтахъ
въ которыя уже пора пріобрѣсти какую-нибудь нравственную самостоя­
тельность, о погибшей безплодно юности, о бѣдности моихъ познаній,—
могъ-ли я забыться въ чистой идеѣ? Прикованный желѣзными цѣпями
къ внѣшней жизни, могъ-ли я возвыситься до абсолютной?“


— 241 —
„Я покажу, чѣмъ долженъ быть журналъ въ наше время“, писалъ
онъ Панаеву
Надежды эти не сбылись. Причиною неуспѣха жур­
нала Панаевъ считаетъ отчасти непрактичность какъ издателя, такъ
и редактора, но также и то примирительное направленіе первыхъ
книжекъ возобновленнаго „Московскаго Наблюдателя“, которому, по
словамъ Панаева, публика никакъ не могла симпатизировать. „Въ
самомъ направленіи, которое онъ хотѣлъ придать журналу, заклю­
чалась невозможность его успѣха. Увлекшись толкованіями Баку­
нина... Бѣлинскій проповѣдывалъ о примиреніи въ жизни и въ
искусствѣ, усиливаясь, во чтобы то ни стало, противъ своей натуры,
сдѣлаться консерваторомъ, и съ ожесточеніемъ ратовалъ за искус­
ство для искуства. Онъ дошелъ до того (крайности были въ
его натурѣ), что всякій общественный протестъ противъ стараго по­
рядка казался ему преступленіемъ, насиліемъ; французская револю­
ція— дѣломъ нѣсколькихъ экзальтированныхъ людей, безумцевъ... Онъ
смиренно преклонялся передъ всякимъ произволомъ, исходившимъ
свыше... Онъ съ презрѣніемъ отзывался о французскихъ энциклопе­
дистахъ XVIII столѣтія, о критикахъ, не признававшихъ теоріи
искусства для искусства, писателяхъ, заявлявшихъ необходимость
общественныхъ реформъ. ■ Онъ съ особеннымъ негодованіемъ и оже­
сточеніемъ отзывался о Жоржъ Зандѣ“.
А. Пыпинъ въ одномъ мѣстѣ замѣчаетъ, что Панаевъ, несмотря
на всю живость и достовѣрность его разсказа, часто безсознательно
примѣшиваетъ свои позднѣйшія мысли и впечатлѣнія. Это мы ви­
димъ и въ приведенномъ отрывкѣ, гдѣ дана довольно мѣткая оцѣнка
направленія „Московскаго Наблюдателя“. Панаевъ не замѣчаетъ од­
ного обстоятельства. Бѣлинскій могъ бы найти многихъ читателей,
которыхъ не остановило бы его примирительное направленіе, но
какъ разъ этимъ читателямъ была чужда большая часть вопросовъ,
волновавшихъ кружокъ Станкевича; и самъ Бѣлинскій впослѣдствіи
понялъ причину неуспѣха, а еще раньше его усмотрѣлъ эту причину
Станкевичъ. Онъ писалъ Бѣлинскому, что онъ слишкомъ резонер­
ствуетъ передъ публикой, забывая, что публика—не тѣсный кружокъ.
Бѣлинскій въ отвѣтъ пишетъ: „Смѣшная и дѣтская сторона его
(„Наблюдателя“) совсѣмъ не въ нападкахъ на Шиллера, а въ томъ
обиліи философскихъ терминовъ, очень поверхностно понятыхъ, кото’) И, Панаевъ. Литерат. воспоминанія, изд. 1876 г., стр. 246 и слѣд.

16


— 242 —
рые и въ самой Германіи, въ популярныхъ сочиненіяхъ, употребля­
ются съ большою экономіею. Мы забыли, что русская публика не
нѣмецкая и, нападая на прекраснодушіе, сами служимъ самымъ за­
бавнымъ примѣромъ его. Статья Бакунина погубила „Наблюдатель“
не тѣмъ, что она была слишкомъ дурна (это писано Бѣлинскимъ въ
эпоху, когда его увлеченіе Бакунинымъ закончилось разрывомъ), а
тѣмъ, что увлекла насъ,—особенно меня, за что я и золъ на нее,—
дала дурное направленіе журналу и на первыхъ порахъ оттолкнула
отъ него публику и погубила его безвозвратно въ ея глазахъ. Что
же до достоинства этой статьи, которая тебѣ показалась лучшею въ
журналѣ,—такъ же, какъ стихотвореніе Клюшникова „Къ Петру“—
превосходнымъ,—я опять не согласенъ съ тобою: о содержаніи не
спорю, но форма весьма неблагообразна, и ея непосредственное
впечатлѣніе очень невыгодно и для философіи, и для личности ав­
тора. Вмѣсто представленій, въ статьѣ одни понятія, вмѣсто живого
изложенія—одна сухая и крикливая отвлеченность. Вотъ почему
эта статья возбудила въ публикѣ ненависть и презрѣніе,' какъ будто
бы она была личнымъ оскорбленіемъ каждому читателю“.
Присмотримся теперь къ тѣмъ философскимъ мнѣніямъ, которыя
выражалъ самъ Бѣлинскій въ редактируемомъ имъ журналѣ.
Прежде всего необходимо отмѣтить статью, повидимому, посвя­
щенную частнымъ литературнымъ вопросамъ (о собраніи сочиненій
фонъ-Визина и объ „Юріи Милославскомъ“ Загоскина), но на са­
момъ дѣлѣ содержащую многія мысли весьма общаго характера *).
Бѣлинскій разсматриваетъ здѣсь вліяніе западной философіи,
науки и литературы на Россію и говоритъ, что въ русской литера­
турѣ борются два начала—французское и нѣмецкое. Разумѣется,
замѣчаетъ онъ, что намъ также не къ лицу быть нѣмцами, какъ и
французами. У насъ есть своя національная жизнь „глубокая, мо­
гучая, оригинальная“. Но назначеніе Россіи—„принять на себя всѣ
элементы не только европейской, но міровой жизни“. Это усвоеніе
элементовъ всемірной жизни, однако, „не должно и не можетъ быть
механическимъ или эклектическимъ, какъ философія Кузена, сшитая
изъ разныхъ лоскутковъ, а живое, органическое, конкретное“. Эти
элементы, принимаясь русскимъ духомъ, не остаются въ немъ чѣмъ*) Сочиненія Бѣлинскаго. 2-е изд. Солдатенкова и Н. Щепкина, 1861 г.
II, стр. 304-328.


— 243 —
то постороннимъ и чуждымъ, но переработываются въ немъ, „и по­
лучаютъ новый, самобытный характеръ“.
„Французоѣдство“ оказывается одной изъ главныхъ чертъ „Мос­
ковскаго Наблюдателя“. Замѣчательно, что еще недавно, а именно
въ своей статьѣ, направленной противъ Шевырева, стало-быть при
разборѣ литературныхъ мнѣній прежней редакціи „Московскаго
Наблюдателя“, Бѣлинскій выражался о французахъ гораздо умѣ­
реннѣе. Онъ и тогда признавалъ, что французской литературѣ не
достаетъ чистаго, свободнаго творчества, вслѣдствіе завасимости отъ
политики, общественности и вообще національнаго характера фран­
цузовъ, что ей вредятъ „скорописность, духъ не столько вѣка,
сколько дня, обаяніе суетности л тщеславія, жажда успѣха во что
бы то ни стало“. Однако, онъ возставалъ противъ крайностей французоѣдства. <шъ говорилъ о „безусловномъ предубѣжденіи г. Шевы­
рева противъ французской литературы“. „Мы не можемъ понять, за­
мѣчаетъ Бѣлинскій по поводу одного изъ отзывовъ Шевырева, какъ
можно по одному примѣру и по одному литератору дѣлать такое
невыгодное заключеніе о цѣлой литературѣ и произносить такой
грозный приговоръ... Право, слишкомъ уже приторны эти безотчет­
ные, ни на чемъ не основанные возгласы о безнравственности лите­
ратуры цѣлаго народа, литературы, которая имѣетъ Шатобріановъ
и Ламартиновъ, и мы очень бы желали, чтобъ наши нравоучители
или растолковали намъ, въ чемъ именно состоитъ эта безнравствен­
ность или поукротили бы свое негодованіе“.
Въ статьѣ, напечатанной въ „Московскомъ Наблюдателѣ“, Бѣ­
линскій высказывается болѣе рѣзко. Говоря объ усвоеніи русскими
различныхъ чертъ европейской жизни, онъ заключаетъ: „Мы возь­
мемъ у англичанъ ихъ промышленность, ихъ универсальную практи­
ческую дѣятельность, но не сдѣлаемся только промышленниками и
дѣловыми людьми; мы возьмемъ у нѣмцевъ науку, но не сдѣлаемся
только учеными; мы'уже давно беремъ у французовъ моды, формы
свѣтской жизни, шампанское, усовершенствованія по части высокаго
и благороднаго повареннаго искусства; давно уже учимся у нихъ
любезности, ловкости свѣтскаго обращенія; но пора уже перестать
намъ брать у нихъ то, чего у нихъ нѣтъ: знаніе, науку“.
Значительная часть статьи Бѣлинскаго составляетъ обвинительный
актъ противъ французовъ. Вліяніе нѣмцевъ на Россію онъ считаетъ
благодѣтельнымъ и со стороны науки и искусства, и со стороны ду­
ховно-нравственной. Французы повліяли на насъ сначала такимъ


— 244 —
образомъ, что внушили намъ псевдо-классицизмъ, затѣмъ отъ нихъ
же мы усвоили романтизмъ. Забывъ о томъ, что онъ только что
отрицалъ у французовъ даже науку, Бѣлинскій замѣчаетъ: „пока
еще дѣло идетъ о предметахъ, познаваемыхъ разсудкомъ, подлежа­
щихъ опыту, наглядкѣ, соображенію,—французы имѣюъ свое значе­
ніе въ наукѣ“. Но они не способны таинственно стремиться къ ура­
зумѣнію жизни изъ единого общаго начала. Французы народъ внѣш­
ности; самая высшая точка ихъ духовнаго развитія—понятіе о чести.
Это народъ безъ религіозныхъ убѣжденій, безъ вѣры „въ таинство
жизни,—все святое оскверняется отъ его прикосновенія, жизнь мретъ
отъ его взгляда“.
Здѣсь снова необходимо замѣтить, что Бѣлинскій лишь довелъ
до крайности мнѣнія, чрезвычайно распространенныя среди его дру­
зей, да и въ другихъ литературныхъ кружкахъ. Философскій другъ
Бѣлинскаго, Бакунинъ, въ своемъ предисловіи къ „Гимназическимъ
рѣчамъ“ Гегеля, выражается о французахъ нисколько не мягче Бѣ­
линскаго. По его словамъ, „Все святое, великое и благородное въ
жизни упало подъ ударами слѣпого мертваго разсудка. Результатомъ
французскаго философизма былъ матеріализмъ, торжество неодухо­
творенной плоти. Во французскомъ народѣ исчезла послѣдняя искра
откровенія. Христіанство, это вѣчное и непреходящее доказательство
любви Творца кь творенію, сдѣлалось предметомъ общихъ насмѣ­
шекъ... Бѣдный разсудокъ человѣка отвергнулъ все, что только было
ему недоступно, а ему недоступно все истинное и все дѣйствитель­
ное. Онъ требовалъ ясности,—но какой ясности?—не той, которая
лежитъ въ глубинѣ предмета... Онъ вздумалъ превратить святилище
науки въ общенародное знаніе,—и таинственный смыслъ истиннаго
знанія скрылся... Жанъ-Жакъ-Руссо объявилъ, что просвѣщенный
человѣкъ есть развращенное животное, и революція была необходи­
мымъ послѣдствіемъ этого духовнаго развращенія. Гдѣ нѣтъ религіи,
тамъ не можетъ быть государства, и революція была отрицаніемъ
всякаго государства, всякаго законнаго порядка, и гильотина провела
кровавый уровень свой и казнила все, что только хоть нѣсколько
возвышалось надъ безсмысленною толпою“.
Чернышевскій, изслѣдуя причины этого французоѣдства, прояв­
лявшагося у многихъ лучшихъ русскихъ людей, пытается найти въ
пользу тогдашней русской молодежи разныя смягчающія обстоятель­
ства. Онъ винитъ во многомъ тогдашнее настроеніе умовъ въ самой
Франціи. По словамъ Чернышевскаго, тѣ направленія мысли, кото-


— ‘245 —
рыя впослѣдствіи пріобрѣли Франціи сочувствіе серьезныхъ рус­
скихъ людей, едва только начинали обнаруживаться. Все, чѣмъ бли­
стала Франція временъ первой имперіи и реставраціи, было, ио
словамъ Чернышевскаго, фальшиво. Онъ указываетъ на фальшь въ
тогдашней французской литературѣ, замѣчая, что здѣсь господство­
вали двѣ школы, равно фальшивыя: одна—въ духѣ Шатобріана и
Ламартина, накидывавшая на себя массу искусственныхъ восторговъ
ученіями, „которыхъ не понимали и о которыхъ въ сущности очень
мало заботились“; другія „накидывали на себя маску (?) утонченной
развращенности и мелкаго сатанинства (école satanique)“. „Тѣ, ко­
торые не были лицемѣрами идеализма или цинизма, болтали о пус­
тякахъ. Только Беранже составлялъ исключеніе, но Беранже не по­
нимали, считая его не болѣе, какъ пѣвцомъ гризетокъ. Въ наукѣ
понятія страшно измельчали,—ученыя знаменитости тогдашняго вре­
мени были шарлатаны и фразеры, хлопотавшіе о примиреніи не­
примиримаго, объ оправданіи наукою предразсудковъ, о сочетаніи
научной истины съ произвольными фантазіями. Время теперь обна­
ружило, что за люди были и чего хотѣли Кузенъ, Гизо, Тьеръ; а
они были еще самыми лучшими изъ тогдашнихъ знаменитостей“.
Мнѣ кажется, что здѣсь Чернышевскій приписываетъ членамъ
кружка Бѣлинскаго такія побужденія и мысли, какихъ они вовсе не
могли имѣть. Прежде всего они были очень плохими политиками, и
поэтому какъ разъ та сторона дѣятельности французскихъ мыслите­
лей временъ реставраціи и Луи Филиппа, которая могла возбуждать
негодованіе Чернышевскаго, не произвела бы на Бѣлинскаго и Стан­
кевича никакого впечатлѣнія. Гизо или Тьера они стали бы судить
исключительно съ отвлеченной точки зрѣнія, Кузенъ былъ для нихъ
лишь эклектическимъ философомъ, нашедшимъ своего поклонника и
истолкователя въ лицѣ Полевого, къ которому Бѣлинскій, несмотря
на полное литературное паденіе этого прежняго журнальнаго бойца,
навсегда сохранилъ уваженіе. Что касается французскихъ литератур­
ныхъ школъ, то и къ нимъ отношеніе кружка Станкевича было со­
всѣмъ не такое, какъ можно думать со словъ Чернышевскаго. Мы
уже видѣли, что въ статьѣ о Шевыревѣ Бѣлинскій выражался о Шатобріанѣ и Ламартинѣ съ нескрываемымъ сочувствіемъ; можно было
бы прибавить еще имя Альфреда де Виньи, въ которомъ Бѣлинскій
признавалъ таланты, утверждая даже, что онъ гораздо выше Виктора
Гюго. Но и въ эпоху крайняго французоѣдства Бѣлинскій нападалъ
на французовъ не по какимъ-либо мотивамъ, пэдразумѣваемымъ Чер •


— 246 —
нышевскимъ. Для него французская литература стала синонимомъ
грубаго эмпиризма, пренебреженія къ той „абсолютной жизни“, къ
которой онъ самъ стремился, хотя и безъ успѣха. Пошлый либера­
лизмъ тогдашнихъ представителей французской буржуазіи, противъ
которой ополчается Чернышевскій, былъ ненавистенъ Бѣлинскому и
его друзьямъ по той же причинѣ, по какой они готовы были нена­
видѣть всякіе вообще политическіе принципы, осмѣлившіеся вторг­
нуться въ святыню науки и искусства. Чернышевскій говоритъ, что
„намъ нуженъ былъ энтузіазмъ, передъ нами было широкое поле
дѣятельности: какъ-же не возненавидѣть было этихъ людей, которые
могли передать намъ только свое безсиліе, разочарованіе и бездѣй­
ствіе“.
Энтузіазмъ, дѣйствительно, былъ самою выдающеюся чертою рус­
ской молодежи тридцатыхъ годовъ; но онъ возбуждался не полити­
ческими, не соціальными мотивами: это былъ чисто идейный энту­
зіазмъ, упоеніе отвлеченными интересами, пламенное служеніе истинѣ.
Для этого тогдашняя французская литература, дѣйствительно, не
давала матеріала; его надо было искать въ нѣмецкой философіи. От­
сюда увлеченіе нѣмцами, замѣчаемое даже у такихъ людей, каковъ
будущій столпъ славянофильства, Константинъ Аксаковъ.
Необходимо также помнить, что отчужденіе, происшедшее между
Россіей и Франціей, благодаря наполеоновскимъ войнамъ, и сбли­
женіе съ нѣмцами, боровшимися за свою національную независи­
мость, не мало способствовало тому, что въ Россіи привыкли смотрѣть
на вещи сквозь призму нѣмецкой философіи, науки и литературы.
Весьма немногіе знакомились съ Франціей непосредственно. Реали­
стическое направленіе, проникшее къ намъ съ запада въ екатеринин­
скія времена, когда у насъ стали изучать Локка, Монтескье, Дидро,
даже Гельвеція, все болѣе и болѣе уступало мѣсто подчиненію гер­
манскимъ идеалистическимъ школамъ. Кантъ, бывшій родоначальни­
комъ не только идеалистическихъ, но и реалистическихъ школъ?
изучался довольно поверхностно. Мы знаемъ наир., что Станкевичъ
началъ съ Канта; но существенныхъ слѣдовъ философія Канта не
оставила въ его кружкѣ. У Бѣлинскаго можно найти лишь два-три
отдѣльныхъ замѣчанія, навѣянныхъ знакомствомъ съ основными по­
ложеніями Канта. Реалистическія теченія, идущія отъ Канта, оста­
вались въ Россіи совсѣмъ неизвѣстными, такъ какъ въ Германіи
царствовалъ Гегель. О сколько-нибудь полномъ знакомствѣ съ тогдаш­
нимъ развитіемъ мысли во Франціи или въ Англіи не могло быть и


— 247 —
рѣчи: въ кружкѣ Станкевича не знали даже о томъ вліяніи, которое
было оказано французской мыслью на нѣмецкую. Усердно изучали
Фихте—йъ жизни Станкевича и Бѣлинскаго былъ даже краткій пе­
ріодъ „фихтеанства“—и не задались вопросомъ о томъ, что многія
идеи Фихте были тѣсно связаны съ французской до-революціонной
философіей. Видя только плоды нѣмецкой философіи, не зная ея
источниковъ, русскіе идеалисты часто рубили корень, не замѣчая,
что отъ этого сохнетъ дерево.
Неудивительно, что когда кружокъ Станкевича столкнулся съ
другимъ кружкомъ, въ которомъ главныя роли принадлежали Гер­
цену и Огареву, воспитавшимся на идеяхъ Сенъ-Симона, то встрѣча
представителей обоихъ направленій могла быть только враждебною:
они говорили на разныхъ языкахъ и на первыхъ порахъ не были
даже . способны понять другъ друга.
Въ статьѣ Бѣлинскаго, о которой сказано выше, сдѣлана попытка
опредѣлить характеръ нѣмецкой критики, въ отличіе отъ француз­
ской. Французскую критику мы оставимъ въ сторонѣ, такъ какъ не
она характеризуетъ тогдашнее умственное развитіе Франціи, и обра­
тимся къ сужденіямъ Бѣлинскаго о нѣмцахъ. Бѣлинскій ставитъ въ
заслугу нѣмецкой критикѣ, что будучи даже эмпирическою, она
стремится объяснять „явленіе духа —законами духа“. Онъ анализи­
руетъ, главнымъ образомъ, взгляды Ретшера. Вслѣдъ за Ретшеромъ,
Бѣлинскій допускаетъ, что критика подраздѣляется на философскую
и психологическую. Философская критика-это критика абсолютная.
Ея задача—найти въ частномъ и конечномъ проявленіе общаго,
абсолютнаго. Анализируя художественное произведеніе, она должна
начать съ отвлеченія найденной въ немъ идеи отъ формы. Художе­
ственное произведеніе есть органическое выраженіе конкретной, т. е.
полной и всесторонней, идеи въ образахъ, т. е. въ конкретной
формѣ. Мысль здѣсь сливается съ формою, теряется въ ней, прони­
каетъ ее всю; поэтому сказать, какая идея лежитъ въ основаніи
художественнаго произведенія, вовсе не такъ легко, какъ думаютъ
многіе. Это всего легче въ мнимо-художественныхъ произведеніяхъ,
гдѣ къ извѣстной идеѣ придумана форма, тогда какъ истинный ху­
дожникъ создаетъ образы раньше идеи, и эта послѣдняя порою не­
ясна самому творцу; выясненіе ея и есть дѣло критики философа.
Когда идея выяснена, начинается второй процессъ философской
критики, состоящей въ томъ, что разорванное произведеніе вновь
сочленяется въ единое цѣлое. Цѣлостность художественнаго пропз-


— 248 —
веденія зависитъ отъ проникающей его идеи, причемъ даже части,
чуждыя основной идеѣ, служатъ къ ея же выраженію: такъ, въ
Отелло только главное лицо выражаетъ идею^ ревности, однако, всѣ
лица драмы служатъ къ выраженію этой идеи. „Итакъ, второй актъ
процесса философской критики состоитъ въ томъ, чтобы показать
идею художественнаго созданія въ ея конкретномъ проявленіи, про­
слѣдить ее нъ образахъ и найти цѣлое и единое въ частностяхъ“.
Психологической критикѣ Бѣлинскій, слѣдуя Ретшеру, придаетъ
второстепенное значеніе. Ея цѣль—уясненіе характеровъ, отдѣль­
ныхъ лицъ художественнаго произведенія. Но она не можетъ уловить
цѣлостности произведенія, не можетъ объяснить, почему именно эти,
а не другіе характеры необходимы въ Гамлетѣ или въ Лирѣ и ка­
кое мѣсто занимаетъ частное въ цѣломъ. Все это не болѣе, какъ
изложеніе взглядовъ Ретшера. Въ свою очередь, Бѣлинскій, не­
смотря на свое отрицательное отношеніе къ французамъ, готовъ
признать, что и французская историческая критика имѣетъ „отно­
сительное достоинство“. Есть, говоритъ, онъ и такія произведенія,
которыя могутъ быть важны, какъ моменты въ развитіи не искус- •
ства вообще, но искусства у какого-нибудь народа и „сверхъ того,
какъ моменты историческаго развитія и развитія общественности у
народа“. Эта мысль не вычитана Бѣлинскимъ у Ретшера, и она тѣмъ
болѣе любопытна, что высказана имъ въ эпоху полнаго увлеченія
абсолютной идеей.
Французская критика, по словамъ Бѣлинскаго, „отыскиваетъ на
произведеніи клеймо вѣка, не какъ историческаго момента въ абсо­
лютномъ развитіи человѣчества, или даже и одного какого-нибудь
народа, а какъ момента гражданскаго и политическаго. Для этого
она обращается къ жизни поэта... вліянію на него современности
въ политическомъ, ученомъ и литературномъ отношеніяхъ, и изовсего этого силится вывести причину и необходимость того, почему
онъ писалъ такъ, а не иначе. Разумѣется, это не критика на изящ­
ное произведеніе, а комментарій“. Но такую критику Бѣлинскій
считаетъ совершенно непримѣнимою къ истиннымъ произведеніямъ
искусства. „Что мы знаемъ о жизни Шекспира? Почти ничего, а
между тѣмъ его творенія отъ этого не менѣе ясны“. „На что намъ
знать, въ какихъ отношеніяхъ Эсхилъ или Софоклъ были къ своему
правительству, къ своимъ гражданамъ?.. Чтобы понимать ихъ траге­
діи, намъ нужно знать значеніе греческаго народа въ абсолютной
жизни человѣчества“. Французская критика, но Бѣлинскому, примѣ-


— 249 —
тіима лишь къ такимъ сочиненіямъ, каковы, напр., произведенія
Вольтера, вовсе не художественныя, но имѣвшія огромное вліяніе
на современниковъ.
Міросозерцаніе, выработанное Бѣлинскимъ подъ вліяніемъ „при­
миренія съ дѣйствительностью“ и приведшее его къ отрицанію
■общественной и политической критики, представляло одну опасную
сторону, которая не замедлила обнаружиться.
Если бы Бѣлинскій могъ остаться вполнѣ послѣдовательнымъ, то
въ его сужденіяхъ о произведеніяхъ искусства всякія политическія
темы были бы совершенно исключены. Но онъ самъ указалъ на воз­
можность отступленія отъ правилъ абсолютной критики и призналъ
возможность и умѣстность иного рода критики въ тѣхъ случаяхъ,
когда приходится говорить о произведеніяхъ не художественныхъ,
но тѣмъ не менѣе представляющихъ общественное значеніе. Спра­
шивается, каковъ же долженъ быть критерій въ подобныхъ случа­
яхъ? Здѣсь и явилось на сцену понятіе о разумной дѣйствительности
и принесло горькіе плоды. Пока рѣчь шла о такихъ писателяхъ,
каковъ Пушкинъ, Гоголь, можно было еще съ грѣхомъ пополамъ
ограничиться „абсолютной“ критикой, опредѣлять отношеніе идеи
къ формѣ и т. п. Но какъ поступить съ тѣмъ мнимо-патріотичес­
кимъ хламомъ, какой нерѣдко появлялся въ тогдашней литературѣ?
Въ началѣ своей дѣятельности Бѣлинскій далъ на это опредѣлен­
ный отвѣтъ. Онъ оцѣнилъ по достоинству всѣ Россіады и Петріады.
Но теперь „разумная дѣйствительность“ требовала одъ и диѳирам­
бовъ, и Бѣлинскій былъ до того увлеченъ своей идеей примиренія,
что, при всей гордости и независимости своей натуры, самъ превра­
тился въ сочинителя диѳирамбовъ существующему порядку. Столк­
новеніе съ кружкомъ Герцена на первый разъ привело лишь къ
крайнему обостренію взглядовъ Бѣлинскаго на разумную дѣйстви­
тельность ’). Но самыя крайности, къ которымъ на этотъ разъ при­
шелъ Бѣлинскій, указывали на начало конца.
9 Къ сожалѣнію, до сихъ поръ еще не вполнѣ выяснены подробности
перваго знакомства Бѣлинскаго съ Герценомъ. По словамъ г. Пыпина,
по однимъ разсказамъ,—Герценъ, возвратившись въ Москву въ концѣ
1839 г., еще засталъ Бѣлпик&го; по другимъ—они познакомились въ Пе­
тербургѣ. Ссылаясь на Панаева, г. Пыпинъ замѣчаетъ объ эпохѣ, когда
Бѣлинскій наппсалъ статью о Бородинской годовщинѣ: „Панаевъ ничего
не говоритъ о томъ, чтобы Бѣлинскій встрѣчался въ это время съ Герце­
номъ“. (А. Пыпинъ, I, 307). Но Панаевъ разсказываетъ, что знакомство


— 250 —
Было показано, что еще въ первомъ своемъ крупномъ произве­
деніи, въ „Литературныхъ мечтаніяхъ“, Бѣлинскій отдалъ предпо­
чтеніе Шекспиру передъ всѣми поэтами, исходя изъ того положенія,
что художникъ долженъ быть вполнѣ объективенъ при изображеніи
добродѣтели и порока, рая и ада. Подъ вліяніемъ Гегеля, Бѣлин­
скій выработываетъ взглядъ на развитіе, гораздо болѣе реалисти­
ческій, чѣмъ все, что можетъ быть найдено у самаго Гегеля, и пы­
тается приложить этотъ взглядъ къ объясненію эволюціи общества
и государства. Эта попытка и лежитъ въ основаніи первой статьи
Бѣлпнскаго о бородинской годовщинѣ. Каковы практическіе выводы,
къ которымъ здѣсь пришелъ Бѣлинскій, это вопросъ, который бу­
детъ разсмотрѣнъ особо; на первый разъ .присмотримся къ теорети­
ческимъ соображеніямъ Бѣлинскаго, въ которыхъ есть немало лю­
бопытнаго и вовсе не неизбѣжно связаннаго съ дальнѣйшими прак­
тическими выводами.
Вопросъ сходенъ съ тѣмъ, который часто служитъ предметомъ
споровъ въ наши времена. Если общество, въ лицѣ мыслящихъ лю­
дей, напало на законъ своего развитія, то является вопросъ, какъ
отнестись къ этому закону?
Признать ли его естественнымъ закономъ въ такомъ же смыслѣ,
какъ, напр., тяготѣнія? Пли же здѣсь естественность обозначаетъ
Герцена съ Бѣлинскомъ произошло раньше. „Герценъ познакомился съ
Бѣлинскимъ, статьи котораго начинали уже обращать на себя вниманіе;
но они не могли сойтись въ то время, какъ сошлись впослѣдствіи. Бѣ­
линскій и его кружокъ... весь погруженный въ Гегеля, чуждый полити­
ческихъ современныхъ вопросовъ и движенія, даже не замѣчавшій ихъ
на высотахъ своего міросозерцанія, не очень благосклонно поглядывалъ
на кружокъ, образовавшійся подъ вліяніемъ Герцена, который не увле­
кался нѣмецкой философіей и' имѣлъ направленіе болѣе практическое.
Герценъ и Бѣлинскій поговорили другъ съ другомъ и разошлись, конечно,
съ полнымъ уваженіемъ другъ къ другу, но съ убѣжденіемъ, что имъ
вмѣстѣ дѣлать нечего. Бѣлинскій сожалѣлъ Герцена, Герценъ еще болѣе
скорбѣлъ о Бѣлинскомъ. Вскорѣ, впрочемъ, судьба разбросала Герцена
п его друзей по разнымъ угламъ Россіи“. (Панаевъ, Литерат. Воспом.,
222—223). Съ другой стороны, у Панаева часто замѣчается путаница въ
изложеніи. Такъ, разсказывая о событіяхъ, относящихся къ маю 1839 г.,
Панаевъ пишетъ: „Надъ этимъ кружкомъ невидимо парила еще тѣнь
Станкевича. Каждый благоговѣйно вспоминалъ о немъ“. Изъ этихъ словъ
можно заключить, что рѣчь идетъ объ умершемъ: но между тѣмъ Стан­
кевичъ умеръ годомъ позднѣе (15-го іюня 1840 года); см. П. Анненковъ.
Станкевичъ, стр,- 232.


— 251 —
что-либо иное и ни мало не противорѣчитъ сознательной дѣятель­
ности человѣка, направленной къ достиженію тѣхъ или иныхъ иде­
аловъ? Или, наконецъ, слѣдуетъ признать, что самый идеалъ дол­
женъ быть основанъ на изученіи законовъ дѣйствительности и что,
въ этомъ смыслѣ, между идеаломъ и дѣйствительностью нѣтъ и не
должно быть противорѣчія? Вопросы не ставились кружкомъ Бѣлин­
скаго въ этой именно формѣ; имъ придавалась болѣе отвлеченная, а
а порю и прямо метафизическая окраска; тѣмъ не менѣе смыслъ
былъ совершенно тотъ же.
Просматривая письма Станкевича, адресованныя друзьямъ во
время пребыванія его за-границей, не трудно убѣдиться въ томъ, что
вопросъ объ отношеніи дѣйствительности къ идеалу былъ и для него
однимъ изъ самыхъ существенныхъ; но у Станкевича, какъ натуры
гораздо болѣе мягкой и уравновѣшенной, болѣе способной усвоить
теоретическую точку зрѣнія и опредѣлить границы ея примѣненія,
мы не встрѣтимъ и подобія тѣхъ выводовъ, къ которымъ пришелъ
Бѣлинскій. Станкевичъ даже предостерегалъ друзей отъ неправиль­
наго внесенія отвлеченностей въ жизнь, хотя и самъ далеко не быль
свободенъ отъ этого грѣха. Грановскому онъ писалъ: „не рефлекти­
руй, братъ, много. Какъ начинаешь путаться въ антиноміяхъ, давай
имъ скорѣе отдыхъ. Помни, что созерцаніе необходимо для раз­
витія мышленія“. Онъ понималъ значеніе исторической точки
зрѣнія, но никогда не смѣшивалъ ее съ практической программой.
„Ты вздоръ говоришь, писалъ онъ однажды Грановскому. Разумѣется,
Гегель правъ. Надо быть идіотомъ, чтобы справляться съ исторіей,
какъ поступить въ какомъ-нибудь положеніи политическихъ дѣлъ.
Такой политикъ похожъ будетъ на учителя латинскаго языка вь
В-ской гимназіи, который запретилъ своимъ пансіонеромъ купаться
въ рѣкѣ, потому что въ это лѣто утонулъ въ Москвѣ одинъ студентъ
Но что исторія учитъ знать настоящія потребности, или, лучше ска­
зать, воплощаетъ развитіе духа и черезъ это воспитываетъ въ насъ
способность схватить и обсудить каждый новый моментъ и распо­
рядиться,—кто же это отвергаетъ?“.
Одною изъ самыхъ характерныхъ чертъ Бѣлинскаго въ періодъ
его примиренія съ дѣйствительностью является враждебное, почти
фанатически негодующее отношеніе къ поэзіи Шиллера.
Въ „Московскомъ Наблюдателѣ“ культъ Шиллера сначала былъ
еще терпимъ, хотя самъ Бѣлинскій „освободился отъ шиллеровскаго
идеализма“ еще въ 1837 году. Здѣсь появился переводъ его знаме-


— 252 —
нитыхъ „Идеаловъ“ и нѣсколькихъ другихъ стихотвореній; автори­
тетомъ Шиллера Бѣлинскій воспользовался даже для того, чтобы
назвать французовъ вандалами, и отказать имъ въ эстетическомъ
чувствѣ *). Но въ 1839 году мы уже видимъ, что Бѣлинскій отно­
сится къ Шиллеру вполнѣ враждебно. 19 августа онъ пишетъ, напр.,
Панаеву: „Я и теперь почти каждый день разсчитываюсь съ какимънибудь своимъ прежнимъ убѣжденіемъ и постукиваю его, а прежде
такъ у меня—что ни день, то новое убѣжденіе. Вотъ ужъ не въ
моей натурѣ сѣсть въ какое-нибудь узенькое опредѣленьице и бла­
женствовать въ немъ. Кстати, послѣ статей о второй части „Фауста“
и „Данте“, я сталъ еще упрямѣе, и теперь мнѣ пусть лучше и не
говорятъ о драмахъ Шиллера: я давно уже узналъ, что онѣ слабо­
ваты“. Еще раньше, въ концѣ 1838 года, онъ писалъ Станкевичу:
„Съ Шиллеромъ я совсѣмъ разсорился, Богъ съ нимъ—потѣшился
онъ надо мною... Женщинъ его очень не жалую. Вообще, какъ по­
этъ—онъ потерялъ для меня всякое значеніе“. Но тогда Бѣлинскій
еще сомнѣвался и добавилъ: „можетъ быть тутъ проявляется дикость
моей натуры,—такъ и быть; буду самъ по себѣ“. Весною 1839 года
онъ уже пишетъ Станкевичу о Константинѣ Аксаковѣ: „Онъ давно
уже сталъ выходить изъ призрачнаго міра Гофмана и Шиллера,
знакомится съ дѣйствительностью, и въ числѣ многихъ причинъ осо­
бенно обязанъ этому здоровой и нормальной поэзіи Гете“.
Станкевичъ вовсе не одобрялъ такого отношенія къ Шиллеру, и
въ длинномъ письмѣ, написанномъ осенью 1839 г. Станкевичу,
Бѣлинскій пытается отстоять свою точку зрѣнія, хотя уже смяг­
чаетъ тонъ.
„Шиллеръ, говоритъ онъ, тогда былъ мой личный врагъ и мнѣ
стоило труда обуздывать мою къ нему ненависть и держаться въ
предѣлахъ возможнаго для меня приличія. За что эта ненависть?
За субъективно-нравственную точку зрѣнія, за страшную идею долга,
за абстрактный героизмъ, за прекраснодушную войну съ дѣйстви­
тельностью, за все за это, отъ чего страдалъ я во имя его“.
Бѣлинскій начинаетъ сознавать, что у Шиллера есть и „разумныя
стороны“, но онъ не можетъ простить Шиллеру его „вражды съ
общественнымъ порядкомъ, во имя абстрактнаго идеала общества,
оторваннаго отъ географическихъ и историческихъ условій развитія,
9 Въ небольшой рецензіи, помѣщенной въ „Моск. Набл.“ 1838 г., но
не вошедшей въ 12-ти томное собраніе сочиненій Бѣлинскаго.


— 253 —
построеннаго на воздухѣ“. Въ „Донъ-Карлосѣ“ онъ видитъ лишь
блѣдную фантасмагорію, апотеозу абстрактной любви къ человѣчеству;
въ „Орлеанской Дѣвѣ“ онъ признаетъ могучую поэзію мистицизма,
но на ряду съ этимъ видитъ блѣдность драмы и безсиліе Шиллера
возвыситься до объективной обрисовки характеровъ. Въ концѣ письма,
однако, Бѣлинскій сознается, что онъ зашелъ слишкомъ далеко и
черезчуръ подчинился вліянію Бакунина: не мѣшаетъ добавить, что
между нимъ и Бакунинымъ произошло уже нѣсколько крупныхъ
размолвокъ. „Бакунинъ, по словамъ Бѣлинскаго, первый провозгла­
силъ, что истина только въ объективности и что въ поэзіи—субъек­
тивность есть отрицаніе поэзіи... Я освирѣпѣлъ, опьянѣлъ отъ этихъ
идей, и неистовыя проклятія посыпались на благороднаго адвоката
человѣчества у людей—Шиллера. Учитель мой возмутился духомъ,
увидѣвъ слишкомъ скорые и слишкомъ обильные и сочные плоды
своего ученія, хотѣлъ меня остановить, но поздно: я уже сорвался
съ цѣпи и побѣжалъ благимъ матомъ... Въ это же время началпсь
гоненія на прекраснодушіе во имя дѣйствительности... Новый міръ!
Новая жизнь! Долой ярмо долга... гнилой морализмъ и идеальное
резонерство! Человѣкъ можетъ жить—все его, всякій моментъ жизни
великъ, истиненъ и святъ!... Бѣдный Шиллеръ!“
Бѣлинскому и въ голову не приходило, какъ близокъ онъ былъ
къ тому „эмпиризму“, который такъ ненавидѣлъ у.французовъ. Стан­
кевичъ, стоявшій ближе Бѣлинскаго къ источникамъ германской фи­
лософіи, былъ, конечно, далекъ отъ подобныхъ увлеченій. Въ письмѣ
изъ Аахена отъ 27 августа 1838 года Станкевичъ высказываетъ
Грановскому нѣсколько мыслей о Гете и Шиллерѣ, чуждыхъ одно­
сторонности Бѣлинскаго и указывающихъ на то, что онъ гораздо
лучше понялъ смыслъ „разумной дѣйствительности“.
„У Шиллера, говоритъ онъ, въ головѣ разумная дѣйствитель­
ность, прямыя человѣческія требованія, безъ особеннаго уваженія' и
вниманія къ натуральной дѣйствительности—слѣдствіе его духовно­
философскихъ (не натуро-философскихъ) и историческихъ занятій;
его задача яснѣе и проще (чѣмъ у Гете, который, по Станкевичу,
выражаетъ характеръ эпохи, необходимость ея живого существованія);,
онъ цѣльно рѣшаетъ ее“. Въ началѣ 1840 года, Станкевичъ прямо
уже пишетъ Грановскому объ общихъ знакомыхъ, очевидно подразумѣвая Бѣлинскаго: „Извѣстія о литературныхъ трудахъ и понятіяхъ
нашихъ знакомыхъ не утѣшительны. Что имъ дался Шиллеръ? Что
за ненависть?... Такъ какъ они не понимаютъ, что такое дѣйстви-


— 251 —
дельность, то я думаю, что они уважаютъ слово, сказанное Геге­
лемъ. А если авторитетъ его силенъ у нихъ, то пусть прочтутъ, что
онъ говоритъ о Шиллерѣ въ „Эстетикѣ“, въ разныхъ мѣстахъ, также
о „Валленштейнѣ“ въ мелкихъ сочиненіяхъ. А о дѣйствительности
пусть прочтутъ въ „Логикѣ“, что дѣйствительность въ смыслѣ непос­
редственности внѣшняго бытія-есть случайность; что дѣйствитель­
ность, въ ея истинѣ, есть разумъ духъ. А если Шиллеръ, по ихъ
мнѣнію, не есть поэтъ дѣйствительности, а туманный, то я предла­
гаю имъ въ поэты Свѣчина, который описываетъ, какъ въ сраженіи:
иному стегно раздвоило1).
Убѣжденія Бѣлинскаго, выясняемыя его интимной перепискою
порою въ большой степени, нежели его сочиненіями, не замедлили
отразиться и на его литературной дѣятельности и притомъ въ такой
формѣ, которую можно было бы приписать условіямъ тогдашней пе­
чати, если бы мы, по счастію, не имѣли прямыхъ показаній сов­
ременниковъ, доказывающихъ, что этого не было и что преклоненіе
Бѣлинскаго передъ дѣйствительностью ни на минуту не означало
жалкаго компромисса, или малодушной угодливости.
Въ упомянутой уже первой статьѣ о бородинской годовщинѣ Бѣ­
линскій развиваетъ цѣлую теорію общеста, съ которой необходимо
ознакомиться. Это первая значительная статья, написанная Бѣлин­
скимъ для „Отечественныхъ Записокъ“ 'еще до переѣзда въ Петер­
бургъ. Очевидно, что Бѣлинскій придавалъ ей значеніе программы
и исповѣдованіе своихъ убѣжденій 2)
Цѣль Бѣлинскаго—показать, что народъ не есть отвлеченное
понятіе, а живая индивидуальность, духовная организація. Вопросъ
о происхожденіи народа, по Бѣлинскому, аналогиченъ съ вопросомъ
о происхожденіи человѣческой личности. Развитіе отдѣльнаго чело­
вѣка происходитъ постепенно и незамѣтно; поэтому невозможно ука­
зать, гдѣ оно начинается, или же можно опредѣлить лишь условное
начало, а именно, начать съ эпохи, когда у человѣка пробуждается
сознаніе. Однако и сознаніе возникаетъ не внезапно и просвѣтляется
’) П. Анненковъ. Станкевичъ, стр. 311.
2) Статья написана по поводу „Очерковъ Бородинскаго сраженія“ Ѳ.
Глинки и появилась въ „Отечеств. Запискахъ“ 1839 г. (Сочиненія, т. III,
стр. 209 и слѣд.). Въ отдѣлѣ библіографіи появилась другая, еще болѣе
рѣзкая статья Бѣлинскаго, тіо поводу „Бородинской годовщины“ Жуков­
скаго. (Тамъ же, стр. 265 и слѣд.).


— 25 5 —

лишь постепенно. То же относится къ происхожденію народа. Ис­
ходнымъ пунктомъ соединенія людей въ общество является безсозна­
тельное влеченіе; взаимная нужда только укрѣпляетъ это соединеніе.
Народъ развивается подобно особи, переходя отъ младенческаго воз­
раста къ зрѣлому состоянію; въ его жизни также есть эпоха пробуж­
денія сознанія: поэтому въ началѣ исторіи всякаго народа мы видимъ
„ баснослевный“ періодъ, но переходъ отъ этого до-историческаго
періода къ историческому неуловимъ. Бѣлинскій опровергаетъ затѣмъ
разныя ходячія теоріи, вродѣ теоріи происхожденія общества по­
средствомъ договора, т. е. сознательнымъ путемъ.
Эту соціологическую теорію, распространенную въ XVIII в.,
Бѣлинскій сопоставляетъ съ теоріями тѣхъ филологовъ, которые до­
казывали, что языкъ былъ изобрѣтенъ, подобно машинамъ, откуда
явилась и нелѣпая мысль универсальнаго языка. Бѣлинскій противо­
поставляетъ этой теоріи другую, довольно туманную, утверждая, что
„языкъ былъ данъ человѣку, какъ откровеніе“, но изъ разъясненій
его можно видѣть, что рѣчь идетъ объ органическомъ развитіи языка.
„Слово человѣческое, говоритъ онъ, есть одно изъ тѣхъ явленій дѣй­
ствительности, которыя органически возникаютъ и развиваются изъ
себя“. Дѣйствительность предшествуетъ сознанію, „потому что прежде
нежели сознавать, надо имѣть предметъ для сознанія“. Онъ ужъ
сознаетъ дѣйствительность, а не творитъ ее; такъ, онъ составляетъ
грамматику, но не сочиняетъ языка. Точно также нельзя помощью
разума создать общество.
Бѣлинскій рѣзко возстаетъ противъ „матеріалистовъ XVIII вѣка“,
не понимавшихъ органической природы общества, какъ они не по­
нимали п органической природы вообще. Матеріалисты эти надѣя­
лись объяснить происхожденіе міра механическими законами и на­
дѣялись создать организмы изъ блоковъ, веревокъ, гвоздей и клея.
„Автоматъ дѣлается механически, и потому онъ трупъ безъ жизни;
организмъ человѣка развивается динамически и потому въ немъ вѣ­
етъ, движется духъ жизни“.
Разсматривая вопросъ о происхожденіи народовъ, Бѣлинскій за­
мѣчаетъ, что исходнымъ пунктомъ являются условія географическія,
этнографическія, геологическія и климатическія. Законъ физической
природы есть законъ самого духа. Сначала общество существуетъ
какъ племя—это союзъ родства. Столкновенія между племенами
приводятъ къ тому, что каждое изъ нихъ яснѣе сознаетъ свою ин­
дивидуальность. Каждой естественной индивидуальности, по мнѣнію


— 256 —
Бѣлинскаго, враждебна другая индивидуальность: начинается борьба;
требуются военачальники, а потому и нѣкоторая, хотя весьма шаткая
подчиненность. Лишь послѣ перехода племени въ состояніе народа,
начинается исторія, являются традиціи, возникаетъ прочная власть
и іерархія, но все это еще существуетъ какъ безсознательный фактъ,
а не какъ законъ. Лишь когда эти факты пріобрѣтаютъ формальное
выраженіе, народъ становится государствомъ; только ставъ членомъ
государства, человѣкъ изъ раба природы становится повелителемъ и
превращается въ истинно разумное существо.
Здѣсь не мѣсто разбирать эту соціологическую теорію, навѣянную
нѣмецкими учителями Бѣлинскаго, но разработанную имъ самостоя­
тельно. Въ эпоху Бѣлинскаго соціологія существовала лишь въ за­
родышѣ и признаніе государства наивысшею формою общежитія
было почти общепризнанной аксіомой. Въ тогдашнихъ русскихъ фи­
лософскихъ кружкахъ были извѣстны лишь тѣ возраженія противъ
этой теоріи, которыя относились къ той или иной государстенной
формѣ и носили общее названіе либерализма. Такой либерализмъ,
конечно, порою оказывался поверхностнымъ и даже прикрывающимъ
узкіе классовые интересы: таковъ былъ, напр., либерализмъ тогдаш­
ней французской буржуазіи, приведшій, въ концѣ концовъ, къ рево­
люціи 1848 года. Съ этими политическими теченіями Бѣлинскій
былъ, впрочемъ, незнакомъ. Онъ зналъ, однако, о либеральныхъ
теченіяхъ, ведущихъ свое начало съ XVIII вѣка и обрушился про­
тивъ нихъ со всей силою. „Спросите какого-нибудь французскаго
говоруна, пишетъ Бѣлинскій, какого-нибудь либеральнаго аббатика
француза: откуда и какъ произошла царская власть?—и онъ непре­
мѣнно скажетъ вамъ, что это сдѣлалось слѣдующимъ простымъ обра­
зомъ: когда люди лишились своей естественной повинности,... то
увидѣли себя въ горькой необходимости выбрать изъ среды себя че­
ловѣка и вручить ему неограниченную власть надъ собою“. Бѣлин­
скій не замѣчаетъ, что подъ его опредѣленіе подошелъ бы не столько
„либеральный аббатикъ“, сколько лѣтописецъ Несторъ, буквально
развивающій только что приведенную теорію происхожденія власти
въ своемъ разсказѣ о призваніи варяговъ.
Разъ Бѣлинскій напалъ на мысль, что „все, неимѣющее причины
въ себѣ, лишено характера разумности“ и что, обратно, все, имѣю­
щее причину въ себѣ, разумно и священно, то всякій продуктъ исто­
рическаго или (что то же съ точки зрѣнія Бѣлинскаго) органиче­
скаго развитія долженъ былъ получить въ его глазахъ характеръ


— 257' —
разумности и священности. Съ большою натяжкою ему удается под­
вести подъ это начало даже перевороты, разумѣется тѣ, которые
совершаются свыше: такъ, напр., потрясеніе всего государственнаго
организма, происшедшее при Петрѣ Великомъ, онъ признаетъ за­
коннымъ и священнымъ, на томъ основаніи, что реформа Петра
имѣетъ характеръ лишь расширенія или ограниченія, а не замѣны
коренныхъ основъ государства другими. Но и въ этомъ случаѣ онъ
вынужденъ добавить, что дѣло Петра будетъ пріобрѣтать тѣмъ боль­
шую законность и священность, чѣмъ болѣе пройдетъ столѣтій, такъ
какъ только сила вѣкового преданія и священная таинственность
освящаетъ явленія, придавая имъ характеръ непосредственнаго откро­
венія, а не человѣческой выдумки. Съ этой же точки зрѣнія отстаи­
вается „мистическое и священное начало идеи царя“, вытекающей,
по мнѣнію Бѣлинскаго, изъ идеи отца, родоначальника, а частью
даже изъ идеи священства. Насколько Бѣлинскій былъ способенъ
увлекаться идеей и переживать ее, показываетъ его мнѣніе относи­
тельно брака Наполеона съ австрійской принцессой. Наполеонъ раз­
велся съ женой, которую страстно любилъ; свѣтскіе люди гово­
рятъ, что онъ унизилъ величіе своего генія и увлекся тщеславіемъ.
Бѣлинскій судитъ иначе. „Мысль Наполеона стоитъ всѣхъ его по­
бѣдъ и подвиговъ“. Наполеонъ сознавалъ, что „этотъ бракъ набро­
ситъ на него въ глазахъ царей и народовъ, современниковъ и по­
томства (ручаться за потомство было слишкомъ смѣло со стороны
Бѣлинскаго) религіозно-таинственный мракъ“.
Разсмотрѣвъ общество, какъ цѣлое, и показавъ, что высшая
форма его есть государство, а наиболѣе совершенная форма прав­
ленія—монархія, опирающаяся на преданія, Бѣлинскій обращается
къ отношеніямъ отдѣльныхъ личностей къ обществу. Человѣкъ, какъ
личность, преслѣдуетъ свои эгоистическія цѣли. Отсюда столкнове­
ніе личностей и борьба между ними. Но въ то же время разумъ че­
ловѣка вырабатываетъ въ немъ сознаніе, что и всѣ другіе имѣютъ
такое же право на личное удовлетвореніе, какъ онъ самъ. Отсюда
возникаетъ законъ любви. Субъективная сторона человѣка истинна
и, слѣдовательно, дѣйствительна, но односторонна. Но субъективная
личность есть выраженіе духа и духъ безконеченъ, стало быть
субъективная личность не должна быть ограниченною и эгоистич­
ною. Выходъ изъ противорѣчія состоитъ въ столкновеніи субъектив­
ной личности съ объективнымъ міромъ. Чтобы быть дѣйствитель17


— 258 —

нылъ человѣкомъ, а не призракомъ, человѣкъ долженъ быть част­
нымъ выраженіемъ общаго, конечнымъ проявленіемъ безконечнаго;
а для этого онъ долженъ отрѣшиться отъ своей субъективной лич­
ности, признать ее призракомъ и смириться передъ міровымъ,
общимъ, признавъ только его истиною и дѣйствительностію. „Но,
такъ какъ міровое находится не въ немъ, а въ объективномъ мірѣ, онъ
долженъ средниться, слиться съ нимъ, чтобы послѣ, усвоивъ объек­
тивный міръ въ свою субъективную собственность, стать снова субъек­
тивною личностью, но уже дѣйствительною, выражающую собою не
случайную частность, а общее, міровое“ х).
Не трудно догадаться, какое примѣненіе этой теоріи было сдѣ­
лано Бѣлинскимъ. Онъ допускаетъ, что въ жизни человѣка возможно
отрицательное отношеніе къ обществу; но отрицаніе должно быть
моментомъ, а не цѣлью. Горе тѣмъ, которые ссорятся съ общест­
вомъ навсегда: общество есть высшая дѣйствительность по сравне­
нію съ личностью, а поэтому требуетъ полнаго признанія себя со
стороны человѣка или же сокрушаетъ его. „Но борьба есть условіе
жизни“—восклицаетъ Бѣлинскій, какъ бы протестуя противъ сво­
его собственнаго квіэтизма. „Жизнь умираетъ, когда оканчивается
борьба. Субъективный человѣкъ въ вѣчной борьбѣ съ объективнымъ
міромъ и, слѣдовательно, съ обществомъ, но въ борьбѣ не въ смыслѣ
возстанія, а въ смыслѣ своего безпрестаннаго стремленія то въ ту,
то въ другую сторону“. Окончательная побѣда, однако, на сторонѣ
объективнаго начала. Несмотря на безконечную силу правъ субъек­
тивнаго человѣка надъ его душою, эти права побѣждаются само­
отверженіемъ въ пользу общаго.
Тѣ примѣненія, которыя были сдѣланы Бѣлинскимъ изъ этой
теоріи, его преклоненіе передъ всѣми существующими формами,
какъ выраженіемъ „общаго“,—все это до такой степени затемнило
и для другихъ, и для него самого, значеніе высказанныхъ имъ тео­
ретическихъ положеній, что необходимо, наконецъ, подчеркнуть ихъ
и очистить здоровое зерно отъ плевелъ. Въ основѣ разсужденій Бѣ­
линскаго находится какъ мы видимъ, идея развитія. Это большой
шагъ впередъ по сравненію съ абстрактно-метафизическими обще­
ственными теоріями. Подробности соціологическихъ построеній Бѣ­
линскаго не выдерживаютъ критики: его теорія происхожденія го­
сударства, какъ разумной формы общежитія, совершенно не приниСоч. Бѣлинскаго, т. Ш. 231.


259
маетъ во вниманіе множества факторовъ, въ дѣйствительности при­
ведшихъ къ образованію государствъ, каковы войны, покореніе
другихъ народовъ и иныя проявленія грубой силы. Говоря о связи
государственной власти съ властью отца и съ авторитетомъ духов­
наго главы, Бѣлинскій совершенно устраняетъ вопросъ о военномъ
главенствѣ и авторитетѣ полководца. Но если оставимъ въ сторонѣ
эти частности, то останется вѣрная общая идея, состоящая въ томъ,
что государство, какъ и общество, есть продуктъ историческаго раз­
витія, а не результатъ договора, механическаго построенія. На при­
мѣрѣ Соединенныхъ Штатовъ Бѣлинскій показываетъ, что даже
здѣсь общество сложилось не въ силу договора, а на основаніи того
запаса инстинктовъ, обычаевъ, привычекъ, традицій, которые были
перенесены съ собою колонистами изъ прежняго отечества.
Не менѣе заслуживаетъ вниманія та мысль, что борьба между
индивидуальностями, неизбѣжная въ каждомъ обществѣ, приводитъ,
въ концѣ концовъ, къ извѣстному подчиненію личности; въ этомъ
случаѣ Бѣлинскій, въ противорѣчіе съ своей собственной теоріей
общества, относитъ слишкомъ многое на долю разума и сознанія и
упускаетъ изъ виду ту безсознательную сторону подчиненія, которая
имъ же самимъ отмѣчена раньше по отношенію къ верховной власти.
Способность личности жертвовать собою во имя общаго блага лишь
въ малой степени есть способность разумнаго сознанія; она зависитъ,
главнымъ образомъ, отъ безсознательнаго импульса, подобнаго тому,
который побуждаетъ человѣка, не размышляя о послѣдствіяхъ, бро­
ситься въ воду для спасенія утопающаго. Эта способность есть слѣд­
ствіе самой общественной жизни. Борьба между племенами и наро­
дами уже порождаетъ чувство товарищества между членами того же
племени, сообща ведущими эту борьбу. Такое же чувство причи­
няется общимъ участіемъ въ охотѣ. Чувство преданности вождю
имѣетъ тотъ же первоначальный источникъ. Если бы Бѣлинскій раз­
смотрѣлъ съ этой точки зрѣнія русскую исторію, онъ могъ бы уви­
дѣть, что значительную роль въ установленіи тѣхъ формъ, о кото­
рыхъ идетъ рѣчь въ его статьѣ, играла централизація, вызванная
борьбою съ татарскимъ игомъ и соотвѣтственныя чувства и идеи,
необходимыя для такой борьбы. Такимъ образомъ можно было бы
объяснить историческую необходимость централизаціи въ московскій
періодъ, не впадая, однако, въ идеализацію существующаго. Это
было бы тѣмъ легче для Бѣлинскаго, что московская Русь никогда
его не привлекала: Петръ Великій былъ для него идеаломъ монарха


— 260 —
во всѣ періоды литературной дѣятельности Бѣлинскаго. Но Бѣлин­
скій, по свойству своей натуры, не былъ склоненъ во время остана­
вливаться. Какъ далеко опустился онъ по наклонной плоскости, до­
казываетъ его вторая статья о бородинской годовщинѣ 1). Здѣсь
уже всякая тѣнь критики исчезаетъ: это какой-то неистовый гимнъ
въ честь дѣйствительности Человѣку, предлагается упразднить свою
личность и слиться съ „сущимъ“ до блаженнаго уничтоженія инди­
видуальной единичности. Говорится о слезахъ восторга о торже­
ственной пѣснѣ своего освобожденія отъ оковъ конечности. Идетъ
рѣчь о томъ, что у насъ власть всегда была путеводною звѣздою и
что каждый моментъ развитія народа всегда былъ актомъ власти;
воля человѣческой власти отожествляется съ волею самого провидѣнія.
Въ единеніи съ этою волею усматривается высшая поэзія нашей
жизни. Отношенія высшихъ сословій къ низшимъ (и это в;ь крѣ­
постной Россіи, описанной Бѣлинскимъ уже въ юношеской его
драмѣ) рисуются въ самомъ идиллическомъ свѣтѣ, какъ „спокойное
пребываніе каждаго въ своихъ законныхъ предѣлахъ“, причемъ
„высшія сословія мирно передаютъ образованность низшимъ, а низ­
шія мирно ее принимаютъ“. Дальнѣйшія выписки могли бы только
усилить впечатлѣніе, но основная мысль Бѣлинскаго и теперь ясна.
Панаевъ въ своихъ „Литературныхъ Воспоминаніяхъ“ разсказы­
ваетъ о тогдашнемъ настроеніи Бѣлинскаго и о впечатлѣніи, произве­
денномъ его примирительными статьями. Еще во время пребыванія
Бѣлинскаго въ Москвѣ имъ была написана статья о Менделѣ, про­
изводившая, по словамъ Панаева, фуроръ въ Москвѣ и послужившая
Панаеву предлогомъ для обращенія- къ Краевскому, съ цѣлью предо­
ставить Бѣлинскому критическій отдѣлъ въ „Отеч. Запискахъ“. За
статью о „Бородинской годовщинѣ“ Краевскій очень благодарилъ
Бѣлинскаго и Панаева, но, какъ бы въ видѣ ироніи, „дѣйствитель­
ность“ здѣсь выступила въ лицѣ цензора Никитенки, выбросившаго
изъ статьи два мѣста, въ которыхъ сказано кое-что въ пользу Европы.
„Что дѣлать, пишетъ Краевскій, онъ (цензоръ) не любитъ Европы
и не хочетъ признавать, чтобы въ ней было что-нибудь порядочное“.
Передъ отъѣздомъ изъ Москвы, Бѣлинскій принималъ участіе въ
собраніяхъ друзей, происходившихъ большею частью по вечерамъ
ѵ Бакунина. По словамъ Панаева, предметомъ разговора были
*) По поводу „Бородинской годовщины“ Жуковскаго и „Письма изъ
Бородина отъ безрукаго къ безногому инвалиду“. (Соч. III, 265).


— 261 —
обыкновенно толки объ искусствѣ съ точки зрѣнія Гегеля. Съ этой
точки строго разбирали Пушкина и другихъ современныхъ поэтовъ.
Лермонтовъ съ своимъ демоническимъ и байроническимъ направле
ніемъ никакъ не покорялся этому новому воззрѣнію. Бѣлинскаго эт<>
ужасно мучило... Онъ видѣлъ, что начинающій поэтъ обнаруживаетъ
громадныя поэтическія силы; каждое новое его стихотвореніе въ
„Отеч. Зап.“ приводило Бѣлинскаго въ экстазъ, а между тѣмъ въ
этихъ стихотвореніяхъ примиренія не' было и тѣни! Но особенно
характеренъ разсказъ Панаева о чтеніи „Бородинской годовщины“.
Бѣлинскій сказалъ Панаеву, что ему еще до сихъ поръ не удава
лось ничего написать такъ горячо и что Мишель (Бакунинъ) при­
шелъ отъ этой статьи въ восторгъ. Онъ прочелъ статью Панаеву съ
необычайнымъ волненіемъ, а когда Панаевъ хотѣлъ вставить замѣ­
чаніе, перебилъ его и съ жаромъ сказалъ:
— Я знаю что! Меня назовутъ льстецомъ, подлецомъ, скажутъ;
что я кувыркаюсь передъ властями... Пусть ихъ! Я не боюсь открыто
и прямо высказывать свои убѣжденія... Клянусь вамъ, что меня
нельзя подкупить ничѣмъ! Мнѣ легче умереть съ голода—я и безъ
того рискую эдакъ умереть каждый день... Эта статья рѣзка, но у
меня въ головѣ рядъ статей еще болѣе рѣзкихъ... Ужъ какъ же я
отхлещу этого негодяя Менцеля, который осмѣливается судить объ
искусствѣ, ничего не смысля въ немъ“.
Бѣлинскій сопоставляетъ здѣсь своего „Менцеля“ съ „Бородин­
ской годовщиной“ и это сопоставленіе не разъ дѣлали впослѣдствіи;
но на самомъ дѣлѣ, статья о Менцелѣ, за исключеніемъ двухъ-трехъ
выходокъ противъ французовъ, вовсе не изъ такихъ, чтобы Бѣлин­
скій имѣлъ основаніе впослѣдствіи ея стыдиться. Менцель, дѣйстви­
тельно принадлежалъ къ числу тѣхъ „маленькихъ великихъ“ людей
которые развязно судятъ о людяхъ дѣйствительно великихъ, вродѣ
Гете, и жестоко осуждаютъ ихъ за человѣческія слабости. Судить о
Гегелѣ или о Гете единственно на основаніи ихъ монархическихъ
симпатій или, признавать Гете плохимъ поэтомъ за то, что онъ мол­
чалъ во время французской революціи—это, конечно, довольно стран­
ный пріемъ философской и художественной критики, и Бѣлинскій
не безъ основанія сопоставилъ съ этимъ статью одного русскаго жур­
нала, поставившаго Пушкину въ вину, что онъ, возвратясь ^изъ-за
Кавказа, не напечаталъ собранія торжественныхъ одъ во славу рус­
скаго оружія. Нельзя сказать, конечно, чтобы Бѣлинскій обнаружилъ
пониманіе политическихъ движеній въ Германіи: его пренебрежитель-


— 262 —
ный отзывъ о Тугенбундѣ, его мнѣніе, что сплоченіе раздробленной
Германіи невозможно, все это ложныя примѣненія той же мысли
о разумности дѣйствительнаго, гдѣ подъ дѣйствительностью подразумѣвается существующее въ данный моментъ. Но требовать вмѣстѣ съ
Менцелемъ, чтобы Гете сталъ вождемъ политической партіи, значитъ
забывать, что произведенія Гете, какъ германскаго и всемірнаго
поэта, играли по крайней мѣрѣ такую же роль въ дѣлѣ объединенія
германскаго народа, какъ и политическія рѣчи и брошюры.
То-же слѣдуетъ сказать о фальшивой мѣщанской морали, при­
мѣненной Менделемъ къ оцѣнкѣ художественныхъ произведеній. Бѣ­
линскій безусловно правъ въ своемъ утвержденіи, что истинно худо­
жественное произведеніе тѣмъ самымъ уже нравственно и это поэтому
вопросъ о нравственности искусства всегда долженъ быть вторымъ и
вытекать изъ отвѣта на вопросъ—художественно ли произведеніе.
„Моралисты-резонеры“, говоритъ Бѣлинскій, хотятъ видѣть въ искус­
ствѣ не зеркало дѣйствительности, а какой-то идеальный, никогда
не существовавшій міръ, чуждый всякой возможности, всякого зла,
всякихъ страстей, всякой борьбы, но полный усыпительнаго блажен­
ства и резонерскаго нравоученія,.. Близорукіе и косые, они не по­
нимаютъ, что добродѣтель всегда награждается и зло всегда наказы­
вается, но только внутренно; а внѣшнимъ образомъ торжество чаще
остается за зломъ, нежели за добромъ“.
Правда, и въ этой статьѣ Бѣлинскій проповѣдуетъ на тему „все
что есть, то необходимо, разумно и дѣйствительно“, но выводъ, къ
которому онъ приходитъ, состоитъ лишь въ томъ, что искусство есть
воспроизведеніе дѣйствительности и что, слѣдовательно, его задача
не поправлять и не прикрашивать жизнь, а показывать ее такою,
каковою она есть на самомъ дѣлѣ. Отъ этого положенія Бѣлинскій
никогда не отказывался. Если отъ чего пришлось впослѣдствіи от­
казаться Бѣлинскому, то, конечно, отъ словъ, обращенныхъ имъ въ
статью о Менцелѣ къ представителямъ тогдашняго французскаго
соціальнаго движенія, выразившагося въ романахъ Жоржъ Зандъ.
Впослѣдствіи, въ эпоху увлеченія идеями Ж. Зандъ, Бѣлинскій, по­
этому, не могъ безъ стыда вспомнить о своемъ „Менцелѣ“. Вотъ что
писалъ онъ въ „Менцелѣ“: -„Г-жа д’Юдеванъ, или извѣстный, но от­
нюдь не славный, Жоржъ Зандъ, пишетъ цѣлый рядъ романовъ,
одинъ другого нелѣпѣе и возмутительнѣе, чтобы приложить къ
практикѣ идеи сенъ-симонизма объ обществѣ. Какія-же это идеи?
О, безподобныя!—именно: индустріальное направленіе должно взять


— 263 —
верхъ надъ идеальнымъ и духовнымъ; должно распространиться ра­
венство не въ смыслѣ христіанскаго братства, которое и безъ того
существуетъ, а въ смыслѣ какого-то масонскаго или квакерскаго сектанства; должно уничтожить всякое различіе между полами, разрѣ­
шивъ женщину на вся-тяжкая и допустивъ ее, наравнѣ съ мужчи­
ною, къ отправленію гражданскихъ должностей, а главное—предоста­
вивъ ей завидное право мѣнять мужей по состоянію своего здоровья.
Необходимый результатъ этихъ глубокихъ превосходныхъ идей есть
уничтоженіе священныхъ узъ брака, родства, семейственности, сло­
вомъ, совершенное превращеніе государства сперва въ животную и
безчинную оргію, а потомъ —въ призракъ, построенный изъ словъ
на воздухѣ“ х).
Для того, чтобы вполнѣ понять страстность полемики Бѣлин­
скаго, необходимо помнить, что статьи о Менцелѣ и о Бородинской
годовщинѣ писались имъ какъ разъ послѣ перваго столкновенія съ
кружкомъ Герцена и Огарева.
Кружокъ этотъ значительно отличался отъ кружка Станкевича,
хотя и были люди, подобные Грановскому, — служившіе какъ бы
посредствующимъ звеномъ между обоими кружками. Главные пред­
ставители кружка были знакомы съ философіей Канта, но Гегеля
знали довольно поверхностно; въ гораздо большей степени они инте­
ресовались движеніемъ мысли во Франціи, гдѣ возникло нѣсколько
школъ утопическаго соціализма, вступившаго въ борьбу съ буржуаз­
ной политической экономіей и буржуазной моралью. Представители
кружка Герцена несомнѣнно имѣли нѣкоторую общую почву съ
кружкомъ Станкевича или, по крайней мѣрѣ, съ тѣми его членами,
которые впослѣдствіи получили наименованіе западниковъ: этою поч­
вою было уваженіе къ той или иной сторонѣ западной мысли и
цивилизаціи. Но какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, люди,
сходившіеся между собою во многихъ общихъ принципахъ, но расхо­
дившіеся въ частностяхъ, оказывались болѣе непримиримыми вра­
гами, нежели люди, вполнѣ чуждые другъ другу. Это и понятно,
такъ какъ нерѣдко бываетъ, что какъ разъ отъ тѣхъ или иныхъ
частностей зависитъ осуществленіе самаго принципа, а поэтому люди,
*) До чего измѣнились взгляды Бѣлинскаго по сравненію съ тѣмъ
временемъ, когда онъ полемизировалъ противъ Шевырева, показываетъ
его пренебрежительный тонъ по отношенію къ Альфреду де Виньи и
Ламартину, къ которымъ онъ раньше относился сочувственно (См. Сочи­
ненія, т. П, стр. 119).


— 264 —
повидимому, близкіе къ согласію съ нами, оказываются для насъ
худшею помѣхою, нежели настоящіе враги.
Сопоставляя свѣдѣнія, сообщаемыя П. Анненковымъ, Н. Черны­
шевскимъ и И. Панаевымъ, приходится допустить, что до переѣзда
въ Петербургъ Бѣлинскій уже велъ ожесточенные споры съ друзьями
Герцена, но съ самимъ Герценомъ онъ, кажется, впервые столкнулся
лишь въ Петербургѣ въ началѣ 1840 года.
Друзья Станкевича рѣзко осуждали кружокъ Огарева за то, что
онъ не признавалъ авторитета Гегеля. Наоборотъ, друзья Огарева
осуждали Бѣлинскаго и его друзей за излишнюю отвлеченность, за
апатію въ жизни и за то, что ихъ система оправдываетъ все на
свѣтѣ. Станкевича уже не было въ Москвѣ, когда Огаревъ сталъ
посѣщать вечера у Бакунина и ввелъ за собою своихъ друзей. Ога­
ревъ, какъ умѣлъ, игралъ роль примирителя, но въ кружкѣ Баку­
нина онъ не пользовался никакимъ авторитетомъ. Во время одного
изъ споровъ, въ которомъ, вѣроятно, участвовалъ и Герценъ, Бѣлин­
скій на всѣ вопросы, имѣвшіе цѣлью разубѣдить его въ разумности
всякой дѣйствительности, отвѣчалъ признаніемъ разумности. Бѣлин­
скаго уѣхалъ изъ Москвы, не простившись съ Герценомъ ’).
По словамъ Панаева, Герценъ глубоко уважалъ литературный
талантъ Бѣлинскаго и скорбѣлъ о перемѣнѣ его убѣжденій. Герценъ
высказалъ Бѣлинскому, что онъ идетъ по ложной и опасной дорогѣ.
Бѣлинскій, по словамъ Панаева, „былъ уязвленъ глубоко, онъ почув­
ствовалъ, что въ жесткихъ словахъ Герцена было много правды, но
еще упорно отстаивалъ свой образъ мыслей, успокоивая себя тѣмъ,
что взгляды Герцена узки и что его міросозерцаніе не просвѣтлено
гегелевской философіей“ 2).
Герценъ былъ, безспорно, противникъ равной силы съ Бѣлин­
скимъ по таланту и остроумію и во многомъ превосходившій его
свѣдѣніями. Отличаясь огромной и разнообразной начитанностью,
онъ могъ противопоставить философскимъ теоріямъ Бакунина и Бѣ­
линскаго свои историческія познанія; сверхъ того, онъ былъ знакомъ
и съ естествознаніемъ, совершенно чуждымъ Бѣлинскому и его
*) Панаевъ въ одномъ мѣстѣ увѣряетъ, что примиреніе между Бѣлин­
скимъ и Герценомъ произошло въ 1840 г., а въ другомъ относитъ это
къ 1842 году.
2) Изложеніе И. Панаева довольно запутанное, но я вывожу это изъ
стр. 381 его воспоминаній.


— 265 —
друзьямъ. Тѣмъ не менѣе, въ первомъ столкновеніи съ Бѣлинскимъ,
Герценъ далеко не могъ считать себя побѣдителемъ. Его попытки
поставить отвлеченный принципъ на реальную почву не могли убѣ­
дить Бѣлинскаго, безусловно отвергавшаго эмпиризмъ; попытка по­
дѣйствовать на нравственное сознаніе Бѣлинскаго также не удалось,
такъ какъ Бѣлинскій не отступалъ ни передъ какими логическими
послѣдствіями, ради какихъ бы то ни было нравственныхъ принци­
повъ. Сверхъ того, Герценъ недостаточно владѣлъ терминологіей
Гегеля, а поэтому во многихъ случаяхъ былъ не въ состояніи про­
должать споръ. Герценъ убѣдился поэтому, что борьба возможна
лишь на почвѣ гегелевской философіи—и взялся за ея изученіе, что
было для него гораздо легче, чѣмъ для Бѣлинскаго; владѣя въ совер­
шенствѣ нѣмецкимъ языкомъ, Герценъ сверхъ того былъ подготовленъ
къ философіи Гегеля своими обширными и разнообразными позна­
ніями. За это время Бѣлинскій переживаетъ мучительную внутрен­
нюю борьбу и во второй пріѣздъ Герцена въ Петербургъ крѣпко
жметъ ему руку и говоритъ: „ты побѣдилъ“. Герценъ только ускорилъ
переворотъ, который неминуемо долженъ былъ произойти самъ со­
бою. Слѣды этого переворота не трудно найти въ сочиненіяхъ Бѣ­
линскаго.


ш.
Три ступени развитія духа допускались гегелевской философіей,
которая была для Бѣлинскаго и его друзей не отвлеченной теоріей,
но этикой и религіей.
Первую ступень образуетъ субъективный духъ. Когда духъ впер­
вые сознаетъ себя и свою свободу, онъ стоитъ на этой ступени:
внѣшній міръ представляется ему чѣмъ-то чуждымъ, второстепен­
нымъ; духъ погруженъ въ себя и остается при себѣ.
Эту ступень развитія Бѣлинскій переживалъ въ началѣ своей
литературной дѣятельности въ періодъ „фихтеанства“ и въ началь­
ную эпоху гегельянскихъ увлеченій. Онъ понялъ свою свободу отъ
условныхъ формъ общественнаго мнѣнія, отъ общественныхъ автори­
тетовъ, отъ школьныхъ правилъ; литература представилась ему почти
отсутствующею, потому что въ ней не было самаго существеннаго
элемента литературы—самосознанія.
Вторую ступень развитія представляетъ по Гегелю, объектив­
ный духъ. Познавъ свое собственное существованіе, ставъ поня­
тіемъ для самого себя, духъ уже не воспринимаетъ. внѣшнихъ впе­
чатлѣній пассивно, какъ грубый регистрирующій аппаратъ: онъ со­
зидаетъ міръ изъ самого себя, и въ этомъ мірѣ свобода
является уже какъ существующая налицо необхо­
димость.
Усвоить эту мысль Гегеля было не легко, и дѣйствительно, не­
многіе изъ тогдашнихъ русскихъ гегельянцевъ усвоили ее вполнѣ
правильно. Мысль эта, большею частью, понималась совершенно
превратно, какъ новое п о д чинен і е духа объективному міру, какъ
новое, хотя и добровольное рабство. „Разумная дѣйствительность“
разсматривалась не какъ нѣчто, воспроизведенное духомъ изъ самого
себя, т. е. изъ законовъ разума, но какъ тотъ самый внѣшній міръ,
представляющійся непосредственно наивному сознанію, который


— 267 —
былъ отброшенъ уже на первой ступени, т. е. пересталъ имѣть ка­
кое либо значеніе для субъективнаго духа.
Значительная доля отвѣтственности, въ этомъ случаѣ, падаетъ
на самого Гегеля. Онъ самъ прекрасно характеризовалъ германскую
идеалистическую философію, сказавъ, что нѣмцевъ знаютъ какъ
„глубокихъ, но нерѣдко неясныхъ мыслителей“. Въ поискахъ за
„внутренней природой вещей“ и за ихъ „необходимою связью“,
нѣмцы по словамъ Гегеля, приступаютъ къ работѣ необычайно си­
стематично, но при этомъ порою впадаютъ въ формализмъ внѣш­
няго, произвольнаго построенія. „Мы, нѣмцы, замѣчаетъ еще Ге­
гель, живемъ по преимуществу въ интимной сферѣ душевной жизни
и мышленія. Въ этой жизни, въ этомь отшельническомъ уединеніи
духа мы занимаемся тѣмъ, что, прежде чѣмъ дѣйствуемъ, сначала
самымъ заботливымъ образомъ опредѣляемъ принципы, по которымъ
мы намѣрены дѣйствовать... и часто все это кончается ничѣмъ. Къ
намъ можно вполнѣ примѣнить французскую пословицу, le meilleur
tue le bien. Все, что надо сдѣлать, у насъ должно быть оправдано
основаніями. Но такъ какъ всего можно отыскать „основанія“, то
такое легитимированіе часто превращается въ простой формализмъ,
причемъ всеобщая мысль права не приходитъ къ своему имманент­
ному развитію, но остается абстракціей, куда частные случаи про­
извольно втискиваются извнѣ. Этотъ формализмъ выразился у нѣм­
цевъ также въ томъ, что они порою въ теченіе столѣтій довольство­
вались тѣмъ, что охраняли у себя извѣстныя политическія права
единственно протестами“.
Русскіе ученики нѣмецкихъ философовъ невольно пошли по тому
же пути, но съ тѣмъ различіемъ, что, понявъ доктрину слишкомъ
узко, осудили даже протесты. Объективная реальность представи­
лась имъ не продуктомъ саморазвитія духа, а совершенно внѣшнимъ
обязательнымъ мѣриломъ, къ которому духъ долженъ былъ приспо­
собиться.
Третью ступень развитія духа представляетъ, по теоріи Гегеля,
абсолютный духъ.
Здѣсь также былъ обильный источникъ для недоразумѣній. Абсо­
лютный духъ существуетъ „самъ въ себѣ и самъ для себя“; поэтому
его легко смѣшать съ субъективнымъ духомъ, отъ котораго онъ отдѣ­
ленъ цѣлою бездною, а именно включеніемъ въ себя объективнаго
міра. Для субъективнаго духа этотъ послѣдній представляетъ просто
отрицаніе, предметъ безпокойства и тревоги, мѣшающій самоуглуб-


— 268 —
ленію, тогда какъ въ абсолютномъ духѣ его собственное понятіе
или его идеальность сливается въ одно неразрывное цѣлое съ его
реальностью или. осуществленіемъ во внѣшнемъ мірѣ.
Политика не можетъ быть сферою абсолютнаго духа: но это не
потому, чтобы онъ добровольно устранялъ себя отъ политики, отъ
внѣшнихъ условій соціальной жизни; такое, устраненіе съ цѣлью
самоуглубленія есть низшая ступень, относящаяся къ субъективному
духу, для котораго внѣшній міръ представляется лишь несноснымъ
бременемъ. На болѣе высокой ступени, духъ создаетъ для себя
внѣшнія формы, въ томъ числѣ и тѣ, которыя именуются полити­
ческими. Завершеніе реализаціи понятія объективнаго духа дости­
жимо, по Гегелю, лишь въ государствѣ, такъ какъ лишь здѣсь духъ
развиваетъ свою свободу въ созданный имъ, а именно нравственный
міръ. Однако эта стадія никакъ не можетъ считаться
послѣднею. Недостатокъ этой объективности духа состоитъ въ
томъ, что она лишь установлена духомъ. Духъ долженъ вновь
„отпустить отъ себя міръ на волю“; это значитъ, что установленный
духомъ міръ,—стало быть, не тотъ внѣшній міръ, который пред­
ставляется наивному мышленію, а объектированный духъ,—
долженъ быть вновь разсмотрѣнъ духомъ, какъ нѣчто, существующее
непосредственно. Это и происходитъ на третьей ступени развитія,
на ступени а б с о л.ю тнаго духа, выражающейся въ сферѣ искус­
ства, религіи и философіи.
Отсюда ясно, что при правильномъ отношеніи къ гегелевской
философіи, объективною сферою, въ которой вращается духъ, является
вовсе не такъ называемый дѣйствительный міръ, со всѣми его не­
совершенствами, низостями и подлостями, а единственный міръ,
созданный самимъ духомъ, но къ которому духъ относится какъ къ
чему-то непосредственному—стало быть, міръ нашихъ идеа­
ловъ. Отсюда становится понятнымъ уваженіе, которое Гегель пи­
талъ именно къ Шиллеру, идеальнѣйшему изъ нѣмецкихъ поэтовъ.
Немногіе ближайшіе слушатели и ис слѣдователи Гегеля, и въ
числѣ ихъ Станкевичъ, отлично поняли эти мысли, лежащія въ осно­
ваніи знаменитаго тезиса о тожествѣ разумности съ дѣйствитель­
ностью; это тожество было въ сущности тавтологіей, такъ какъ вы­
текало изъ опредѣленія абсолютнаго духа, въ которомъ объектъ
сливается съ субъектомъ и законы дѣйствительнаго міра были уже
законами міра нравственнаго. Но слѣдуетъ сознаться, что это воз­
вышенное ученіе мало гармонировало съ тѣми приложеніями, кото-


— 269 —
рыя были сдѣланы для него самимъ Гегелемъ хотя бы въ области
политики и права, гдѣ роль разумной дѣйстительности сплошь и
рядомъ выполняли прусскіе кабинетскіе указы; невольно вспоми­
нается при этомъ утвержденіе самаго Гегеля: нѣмцы порою такъдолго разсуждаютъ о принципахъ, что на долю дѣйствія не
остается ровно ничего. Нельзя, поэтому, поставить въ вину Баку­
нину и Бѣлинскому, что они на первыхъ порахъ поняли Гегеля
такъ, какъ понимали его всѣ старые правовѣрные гегельянцы въ
самой Германіи, гдѣ лишь въ концѣ 30-хъ годовъ возникло новое
могущественное теченіе, органомъ котораго явился журналъ Эхтермейера и Арнольда Руге 1). Нѣкоторые изъ младо-гегельянцевъ, и
въ особенности Эхтермейеръ даже отрыто упрекали своего учителя
въ непослѣдовательности, колебаніяхъ и измѣнѣ собственному прин­
ципу.
Знакомство съ этимъ новымъ направленіемъ гегельянства должно
было произвесть сильное впечатлѣніе на Бѣлинскаго—однако, не­
какъ причина происшедшаго въ немъ внутренняго переворота, но
единственно, какъ опора для тѣхъ мыслей, которые имъ самимъ
были выработаны и пережиты. Знакомство это начинается лишь съ
марта 1841 года, когда переворотъ въ убѣжденіяхъ Бѣлинскаго былъ
уже почти законченъ.
Зная, какъ протекла молодость Бѣлинскаго, помня, до какой сте­
пени ему былъ свойственъ духъ протеста, зная его кипучую натуру,
нельзя сомнѣваться въ томъ, что, даже оставаясь въ Москвѣ, въ
кругу друзей, онъ рано или поздно пришелъ бы къ разрыву съ сво­
ими примирительными идеалами; несомнѣнно однако, что поѣздка,
въ Петербургъ значительно ускорила этотъ разрывъ. Жизнь въ Пе­
тербургѣ, вдали отъ друзей, въ близкомъ соприкосновеніи съ петер­
бургскимъ чиновничьимъ и мѣщанскимъ міромъ, имѣла слишкомъ
мало общаго съ „абсолютной жизнью духа“. Даже лучшіе люди
Петербурга, какъ, напр., князь Одоевскій, принявшій Бѣлинскаго,
какъ родного, произвели на него тяжелое впечатлѣніе чего-то не­
опредѣленнаго, лишеннаго всякой физіономіи. „Добрый и простой
человѣкъ, пишетъ Бѣлинскій объ Одоевскомъ, но повытерся. свѣтомъ

’) „Hallische Jahrbücher“, переименованные впослѣдстіи въ „DeutscheJahrbücher“, стали издаваться съ 1837 года, т. е. какъ разъ въ то время,
когда Бѣлинскій сталъ мириться съ „дѣйствительностью“.


— 270 —
и жизнью; потому безцвѣтенъ, какъ изношенный платокъ. Теперь
его больше всего интересуетъ мистицизмъ и магнетизмъ“.
Связи съ московскими друзьями попрежнему составляли для Бѣ ■
линскаго, кромѣ его литературной дѣятельности всю его „жизнь
духа“. Правда, въ этихъ связяхъ многое было уже порвано, многое
звучало диссонансомъ. Съ Бакунинымъ еще въ Москвѣ произошли
у нихъ столкновенія; дружба совершенно охладѣла, Бѣлинскій все
болѣе сознавалъ, что философскій другъ повелъ его по наклонной
плоскости, по которой легче опуститься и пасть, чѣмъ подняться
вверхъ. Однако, бесѣды о теоретическихъ вопросахъ продожали ин­
тересовать Бѣлинскаго. У Бакунина онъ цѣнилъ болѣе всего „дья­
вольскую способность передавать“ усвоенныя идеи.
Конецъ 1839 и начало 1840 года были для Бѣлинскаго періо­
домъ мучительной апатіи. Онъ писалъ Боткину, съ которымъ осо­
бенно дружилъ въ эти годы, что признаетъ два рода рефлексіи,
одну—нормальную, здоровую, другую, какъ плодъ резонерства; и
онъ мучился мыслью, что всѣ его сомнѣнія и страданія не болѣе
какъ плодъ 'отвлеченнаго, сухого, мертваго резонерства, которое было
такъ глубоко антипатично его натурѣ.
„Всякая односторонность уже не бѣситъ, а глубоко оскорбляетъ
меня,—пишетъ онъ Боткину въ концѣ 1839 года:—одинъ уважаетъ
общее и презираетъ личное, другой не вѣритъ общему и лакомится
только частнымъ; все это ограниченность и односторонность... Права
личнаго человѣка такъ же священны, какъ и мірового гражданина,
и кто на вопль и судорожное сжатіе личности смотритъ свысока,
какъ на отпаденіе отъ общаго, тотъ или мальчикъ, или эгоистъ,
или дуракъ,—а мнѣ тотъ, и другой, и третій равно несносны“.
Этотъ вопль и судорожное сжатіе прежде всего—личный вопль
самого Бѣлинскаго; удалившись отъ друзей, попавъ въ водоворотъ
петербургской казенщины, въ этотъ городъ „съ туманомъ и водой“,
Бѣлинскій жаждалъ дружбы и любви въ самомъ простомъ, человѣ­
ческомъ смыслѣ слова; въ письмахъ Бѣлинскаго къ Боткину можно
встрѣтить даже признаніе, что онъ чувствуетъ себя одинокимъ по­
тому, что не вкусилъ истинныхъ женскихъ ласкъ. „Великое благо
дружба, но знаешь ли что? мужская грудь и холодна и жестка, а
пожатіе грубой мужской руки, хотя бы дружной, даетъ только жизнь,
а не смерть, ту сладкую и блаженную смерть, о которой говоритъ
Гете въ своемъ божественномъ Прометеѣ. А мнѣ хотѣлось бы хоть
на мгновенье умереть отъ избытка жизни, а послѣ этого, пожалуй,


— 271 —
хоть и умереть въ буквальномъ смыслѣ. И что же? Каждый новый
день говорилъ мнѣ: это не для тебя—пиши статьи и толкуй о ли­
тературѣ, да еще о русской литературѣ“.
Новѣйшіе блюстители нравственности, для которыхъ бракъ есть
простая коммерческая сдѣлка, безъ сомнѣнія, усмотрятъ въ этомъ
воплѣ признакъ полнаго упадка духа: вѣдь дошло до того, что Бѣ­
линскій поставилъ свое высокое литературное призваніе наравнѣ съ
женскими ласками или даже ниже ихъ! Лицемѣры нашихъ дней,
разсматривающіе любовь лишь съ точки зрѣнія кармана или же ги­
гіены, быть можетъ, и правы съ своей точки зрѣнія; но Бѣлинскій
жилъ въ эпоху, когда любовь была еще окружена романтическимъ
■обаяніемъ, когда Герценъ могъ вести съ своей невѣстой безконечную
переписку о возвышенныхъ предметахъ, кажущихся теперь скучными
пустяками. Въ это экзальтированное время любовь, понимаемую какъ
идеальное чувство, умѣли отличать отъ половой потребности, и мысль
о смѣшеніи этихъ двухъ вещей казалась глубоко оскорбительною.
Мучительная жажда женскихъ ласкъ была поэтому для Бѣлинскаго
лишь одною изъ сторонъ его общей духовной неудовлетворенности,
его нарушеннаго нравственнаго покоя. Онъ искалъ нѣжной любящей
подруги, которая могла бы его поддержать въ самое тяжелое для
него время.
Это было какъ разъ то время, когда въ „Отечественныхъ Запис­
кахъ“ Краевскаго печатались статьи Бѣлинскаго о Менцелѣ и о Бо­
родинской годовщинѣ. Отраженіе внутренней борьбы, происходив­
шей въ Бѣлинскомъ, видно уже изъ его разговоровъ съ Панаевымъ;
но въ болѣе интимныхъ бесѣдахъ и письмахъ можно увидѣть болѣе
глубокія черты недовольства собою. 30 декабря 1839 года Бѣлин­
скій пишетъ Боткину, что въ полъ-мѣсяца многое въ немъ измѣни­
лось „хотя и все то же осталось, что и было,—мучительное и без­
отрадное“.
Къ этому же времени относится его первое петербургское свида­
ніе съ Герценомъ, далеко еще не дружелюбное и продолжившее
ихъ московскую распрю ’). Бѣлинскій пишетъ о Герценѣ: „умный,
добрый, прекрасный человѣкъ, но еслибы Богъ привелъ болѣе не
видѣться, хорошо бы“. Терпимости къ чужимъ мнѣніямъ онъ не
признавалъ. „Обыкновенная терпимость, говоритъ онъ, разумна,
2) О противорѣчіяхъ въ показаніяхъ Панаева было сказано въ пре­
дыдущей главѣ.


— 272 —
только въ отношеніи къ низшей дѣйствительности, а не къ высшей
призрачности“. Членовъ кружка Герцена и Огарева Бѣлинскій
признавалъ людьми честными и благородными, но неразумными,
даже не разсудочными. Люди съ сильнымъ разсудкомъ, это „народъ
дальный“, это—математики, статистики, агрономы и т. п. Но люди
изъ кружка Огарева „глубоко оскорбляютъ духъ, о которомъ хло­
почутъ и которому они не родня“. Герцену было поставлено въ вину
даже его упоеніе Каратыгинымъ въ роли Гамлета; Каратыгина Бѣ­
линскій считалъ, какъ извѣстно, ходульнымъ резонеромъ, а не истин­
нымъ талантомъ.
Прошелъ еще мѣсяцъ—и Бѣлинскій пишетъ Боткину (3 фев­
раля 1840 года) о самомъ себѣ, какъ о „резонерѣ“, но добавляетъ:
„Въ душѣ моей сухость, досада, злость, желчь, апатія, бѣшенство...
Вѣра въ жизнь, въ духъ, въ дѣйствительность—отложена на неопре­
дѣленный срокъ, до лучшаго времени, а пока въ ней безвѣріе и
отчаяніе. Не могу завидовать блаженству пошляковъ—ненавижу и
презираю его всѣми силами моей дико-страстной натуры, но,
право, часто жалѣю, зачѣмъ я не рожденъ однимъ изъ этихъ гос­
подъ“.
Онъ сознается, что Петербургъ былъ для него страшною скалою,
о которую стукнулось его прекраснодушіе. О „Бородинской Годов­
щинѣ“ Бѣлинскій пишетъ: „Что сказать о моемъ нелѣпѣйшемъ и
натянутомъ вступленіи, которымъ всѣ восхищались. Дорого далъ бы
я, чтобъ истребить его“. „Всѣ“ это редакція журнала. Бѣлинскій
созновался впослѣдствіи, что многіе негодовали на его статью или
смѣялись надъ ней 1). Онъ жалуется, что статья о Менецлѣ иска­
жена цензурой, особенно мѣсто о различіи нравственности и морали.
Объективный міръ уже страшитъ его. „Мы съ тобой скоренько по­
рѣшили важный вопросъ“, замѣчаетъ онъ и говоритъ, что подроб­
нѣе писалъ объ этомъ Каткову 2). Мы видѣли, что съ точки зрѣнія
Гегеля, абсолютъ не есть объективный міръ, но синтезъ субъекта
съ объектомъ; Бѣлинскій разсматриваетъ абсолютъ, какъ уничтоже­
ніе живой личности въ отвлеченной идеѣ. „Блаженство не въ абсо­
лютѣ, пишетъ онъ, а въ полнотѣ, какъ отсутствіи рефлексіи, при
живомъ ощущеніи въ себѣ того участка абсолютной жизни, какой
данъ тому или другому человѣку. Что моя абсолютность? я отдалъ
■) А. Пыпинъ. Бѣлинскій, II, 17.
2) Это письмо, къ сожалѣнію, напечатано не было.


«=■ 273 —
бы ее, еще съ придачею послѣдняго сюртука, за полноту, съ какою
иной офицеръ спѣшитъ на балъ, гдѣ много барышень“.
Онъ недоволенъ ни публикою, ни писателями. „Кого она (публика) поддерживаетъ, кого любитъ? Или людей по плечу себѣ, или
плутовъ и мошенниковъ, которые ее надуваютъ“. О „либералахъ“
онъ говоритъ: „они не умѣютъ быть подданными, они холопы; за
угломъ любятъ побранить правительство, а въ лицо подличаютъ, не
по нуждѣ, а по собственной охотѣ“. Его возмущаетъ также попу­
лярность такихъ консерваторовъ, каковы Гречъ и Булгаринъ. Гречъ,
по его словамъ, даже при жизни Пушкина былъ авторитетнѣе его
для петербургской публики. Боткинъ, въ духѣ прежнихъ фантазій
Бѣлинскаго, рекомендовалъ ему „самообладаніе“; Бѣлинскій отвѣ­
чаетъ на это: „Вообрази себѣ мужика, который всю жизнь свою
не ѣдалъ ничего и, пришедъ въ большой городъ, увидѣлъ горы
калачей, и кондитерскихъ издѣлій, и плодовъ: можно сказать,
что у него нѣтъ самообладанія и человѣческой воздержности, если
онъ на эти вещи будетъ смотрѣть глазами тигра, а захвативши чтонибудь, начнетъ пожирать съ звѣрской жадностью“.
Въ журнальныхъ статьяхъ Бѣлинскаго, конечно, невозможно
ожидать и сотой доли той откровенности, какую мы видимъ въ его
письмахъ, сохраненныхъ для потомства А. Н. Пыпинымъ *). Тѣмъ
не менѣе въ журнальныхъ статьяхъ Бѣлинскаго есть ясные на­
меки на внутреннюю борьбу.
Посмотримъ, напр., на его отношенія къ „французамъ“, учите­
лямъ его теоретическихъ противниковъ. Въ письмахъ къ Боткину
Бѣлинскій выражается объ этомъ совершенно ясно.
„Да, попрежнему брезгаю французами..., но идея общества
обхватила меня крѣпче, и пока въ душѣ останется хоть искорка,
а въ рукахъ держится перо,—я дѣйствую. Мочи нѣтъ, куда ни
взглянешь—душа возмущается, чувства оскорбляются. Что мнѣ за
дѣло до кружка,—во всякой стѣнѣ, хотя бы и не китайской, плохое
убѣжище... Такъ къ чорту всѣ высшія стремленія и цѣли! Мы жи­
вемъ въ страшное время, судьба налагаетъ на насъ схиму, мы
должны страдать, чтобы нашимъ внукамъ легче было жить... Умру
на журналѣ и въ гробъ велю положить подъ голову книжку Отёч;
Записокъ. Я литераторъ — говорю это съ болѣзненнымъ и вмѣстѣ
радостнымъ и гордымъ убѣжденіемъ“.
Къ сожалѣнію, изъ этихъ писемъ болыцинс'і л напечатано лить въ
отрывкахъ.
«Судьбы русской философія»,

18


— 274 —

Посмотримъ, какія мысли проводилъ Бѣлинскій въ то время въ
печати. Прежде всего нельзя не замѣтить, что печатное слово зна- чительно отстаетъ ■ отъ писемъ Бѣлинскаго; въ-печати, уже по уело-1
віямъ ежемѣсячнаго журнала; являлись статьи; которыя въ это пере­
ходное время перестали нравиться самому автору. Окончательный?
балансъ объективнаго періодамъ жизни Бѣлинскаго былъ подведенъ?
въ МенцелѢ и затѣмъ въ разборѣ „Горе отъ ума“; но со времени
печатанія этихъ статей пѳреворотъ’-въ его мысляхъ почти довер­
шился? Тѣмъ не менѣе, въ только что'названной критикѣ произ­
веденія; Грибоѣдова, нѣтъ уже рѣзкостей; отталкивающихъ въ Мен­
делѣ; статью - эту можно разсматривать, какъ послѣднее теоретиче­
ское оправданіе- чистаго объективизма, однако, настолько спокойное,-,
что трудно было бы подозрѣвать бури, бушевавшія, въ то время въдушѣ Бѣлинскаго.
Статья эта особенно любопытна, какъ законченное выраженіе тѣхъ
идей Бѣлинскаго, которыя" были навѣяны его пониманіемъ ученія ?
Гегеля? >).
Предметъ поэзіи, говоритъ здѣсь Бѣлинскій, есть дѣйствитель­
ность. Такія слова, какъ идеалъ,..идеализированіе дѣйствительности,,
не? должны сбивать съ толку. Поэзія не копія; не списокъ съ дѣй- ствительности; ея изданія: сама дѣйствительность, т. е. возможность,
осуществленная по- законамъ необходимости; Идеалъ не ■ есть меха- ническое накопленіе разбросанныхъ чертъ, сосредоточенныхъ на
одномъ лицѣ; идеалъ есть абсолютная? идея;., отрицающая свою общ­
ность и становящаяся частностью; съ цѣлью возвратиться, къ общ­
ности. Такъ, наир., идея Отелло есть идея ревности; эта идея, от­
бросивъ свою общность, становится- частностью,, воплощаясь въ
Отелло; но Отелло не частное лицо, а типъ, благодаря воплощен- ной въ-немъ идеѣ, поэтому общая идея-вновь возвращается къ са­
мой себѣ. Идеализировать?-дѣйствительность значитъ въ частномъ
явленіи выражать общее и безконечное, не списывая случайныя
явленія, но создавая типы; типичность же зависитъ отъ выраженія?
въ частномъ явленіи общей'идеи.. Поэтому портретъ не есть худо- жественное произведеніе,, но картина, изображающая-купца, можетъ
быть такимъ произведеніемъ..
Подъ дѣйствительностью, говоритъ Бѣлинскій, слѣдуетъ подра-зумѣвать все—міръ фактовъ и идей. Однако, тутъ же онъ поясня­
етъ, въ какомъ смыслѣ слѣдуетъ понимать факты; и въ. этомъ по—
*) Сочиненія. 2-е изд. К. Солдатенкова, т. Ш. стр. 363 и слѣд„


— 275 —
ясйейій нельзй не Видѣть уже значительное отклоненіе отъ „Боро­
динской Годовщины“ и приближеніе къ истинной мысли Гегеля,„Разумъ въ сознаніи и разумъ въ явленіи, словомъ, открывающійся
самому себѣ духъ, говоритъ Бѣлинскій, есть дѣйствительность“.
Здѣсь онъ стоитъ на чисто гегелевской почвѣ. „Бее частное, все
случайное, все неразумное есть призрачность“.
„Человѣкъ пьетъ, ѣстъ, одѣвается—это міръ призраковъ...- чело­
вѣкъ чувствуетъ, мыслитъ, сознаетъ себя органомъ, сосудомъ духа,
конечной частностью общаго и безконечнаго—это міръ дѣйствитель­
ности“.,. Отголоски бородинской годовщины уже слабы. „Человѣкъ
служитъ царю и отечеству вслѣдствіе возвышеннаго понятія объ
обязанностяхъ кѣ нимъ, говоритъ Бѣлинскій,—вслѣдствіе желанія
быть орудіемъ истины и блага, вслѣдствіе сознанія себя, какъ части
общества, своего кровнаго и духовнаго родства съ нимъ—это есть
дѣйствительность“. Практическая дѣятельность историческаго лица
вовсе не исключается изъ „абсолютныхъ сферъ“: дѣйствительно,
сознаніе идеи такой дѣятельности только и возможно въ этихъ сфе­
рахъ. Бѣлинскій указываетъ и на основные признаки абсолютнаго
духа—на соединеніе самосознанія съ познаніемъ объективной разум­
ности. Дѣйствительность это то, что есть и по себѣ и для себя
(субъективный духъ Гегеля); „только то, что знаетъ, что оно есть
и по себѣ и для себя“ (объективный духъ), и что оно есть для себя
въ общемъ (стадія абсолютнаго духа). Кусокъ дерева есть не для
себя, а только по себѣ; онъ существуетъ только какъ объектъ, не
зная самъ о себѣ, человѣкъ же обладаетъ субъективно-объектив­
нымъ существованіемъ.
Однако, Бѣлинскій не могъ довольствоваться такими сухими
отвлеченностями. Онъ поспѣшилъ внести въ нихъ жизнь, облечь
ихъ плотью и влить въ нихъ кровь. Обратите ваши взоры на про­
шедшее, говоритъ онъ. Вы не станете вспоминать ни изношеннаго
платья, ни съѣденныхъ кушаній, ни минутъ, когда удовлетворялось
ваше желаніе; вы вспомните минуты, когда васъ поражалъ видъ
восходящаго солнца, „когда вы тепло молились,- плакали слезами
раскаянья“, когда васъ поражала новая мысль, словомъ, всѣ мо­
менты, всѣ феномены вашего духа, не исключая отсюда и уклоне­
ній отъ истины, если они были моментами отрицанія, необходимыми
для познанія истины, „Дѣйствительность есть во всемъ, въ чемъ
только есть движеніе, жизнь, любовь; все мертвое, холодное, нера­
зумное, эгоистичное есть призрачность“.
18*


27ТѴ - ■
Однако;* Бѣлинскій'замѣчаетъ, что это призрачное'получаетъ въобществѣ характеръ необходимости. Даже такія страсти, какъ ко­
рысть, говорить онъ. приносятъ пользу обществу, напр., оживляяторговлю: „Такъ-бродящій по-полю волъ, замѣчаетъ Бѣлинскій, спо­
спѣшествуя плодородію земли, дѣлаетъ большую пользу; но кто же •
за это-почувствуетъ къ нему уваженіе“'.
Съ этой точки зрѣнія Бѣлинскій готовъ отстаивать „необходи­
мость“' даже подлости; это—послѣднее, но уже слабое выраженіе '
прежнихъ рѣзко-примирительныхъ тенденщй: Подлецъ есть подлецъ
и заслуживаетъ презрѣнія, но „идея подлеца:“, есть дѣйствитель­
ность „какъ необходимая сторона духа, въ смыслѣ его уклоненія:
отъ нормальности“. Если взять человѣка, какъ чистую разумность,
то идея человѣка будетъ не полна: она должна заключать въ себѣвозможность уклоненія отъ нормвц. в.: е. паденіе. Эѣуу теорію Бѣлин­
скій искусно примѣняетъ къ анализу художественныхъ произведе­
ній; разъ поддастъ и низость, какъ идея, есть нѣчто необходимое
въ жизни, то и поэзія не ' можетъ и не въ- правдѣ- обрисовывать
только добродѣтели;, она будетъ неполнымъ воспроизведеніемъ дѣй­
ствительности, если упуститъ изъ виду отрицательную сторону жизни.
Отсюда значеніе произведеній, описывающихъ даже наиболѣе-пошлую
среду, какая изображена, напр., Гоголемъ’-въ его повѣсти о томъ,
какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ.
Тарасъ Бульба грубъ, ограниченъ, жестокъ, но онъ представителю'
положительной стороны жизни; у этого человѣка была идея, ради
которой онъ жилъ и умеръ; его грубость принадлежитъ не- его лич­
ности, а эпохѣ. Иное дѣло ссора Ивана Ивановича съ Иваномъ
Никифоровичемъ; это отрицаніе жизни, это пошлая«, грязная дѣй­
ствительность въ обыденномъ значеніи этово« слова, это призрачность;
но какъ идея, какъ необходимая сторона жизни, она- вновь полу­
чаетъ характеръ дѣйствительности и можетъ и должна быть пред­
метомъ искусства. „Вотъ еслибы поэтъ,, съ изображеніемъ такого1
рода явленій, вздумалъ оправдывать свои субъективныя убѣжденія«
и грязь жизни выдавать субъективно за поэзію жизни — тогда бы.«
его изображенія были отвратительны: но- тогда бы онъ уже и пере­
сталъ быть поэтомъ“. Здѣсь нѣтъ уже примирительнаго прекрасно­
душія; и самое требованіе объективности мотивируется иначе—пси­
хологическою стороною творчества. Рисуя нравственныхъ уродовъ,
'поэтъ, ио словамъ Бѣлинскаго, дѣваетъ это совсѣмъ не скрипя серд­
цемъ. Нельзя сердиться и творить вы одно и то1 же время-: Поэтъ.


Ш ЭйоЖетъ'йѳ’навидѢть Свой произведенія, какова бы они ни были;
напротивъ, скорѣе онъ ихъ любитъ, потому что они представля­
ются ему уже просвѣтлйййИйй идеею. Поэтому Бѣлинскій отказы­
вался причислить сатиру къ художественнымъ произведеніямъ: онъ
забылъ о томъ, что сатира не каррикатура, а скорбный вопль, и
что истинный сатирикъ ненавидитъ любя. Эта односторонность ска­
пывается и въ приговорѣ, произнесенномъ Бѣлинскимъ надъ коме­
діей Грибоѣдова, гдѣ онъ видитъ наряду съ высокими достоин•ствами крупные художественные промахи, причемъ самъ готовъ
■ признать Чацкаго полоумнымъ
Однако, и по письмамъ Бѣлинскаго видно, что окончательный
'переворотъ произошелъ съ нимъ лишь послѣ смерти Станкевича,
Цво ' второй половинѣ 1840 года.
Въ Москвѣ постепенно происходило сближеніе Герцена и его
■ друзей съ друзьями Бѣлинскаго; и его личность часто упоминалась
въ спорахъ. Герценъ 0зко возставалъ противъ Бѣлинскаго, Баку­
нинъ, несмотря на личные раздоры съ Бѣлинскимъ, выступалъ
его защитникомъ. Въ одномъ изъ писемъ, Бѣлинскій пренебрежи­
тельно замѣчаетъ, что ^господинъ Герценъ1 его не жалуетъ“, хотя
иногда-передавалъ >ему поклоны, не безъ ироническихъ замѣчаній
на счетъ склонности Герцена пересыпать свою рѣчь латинскими и
■вообще иностранными пословицами. Съ Бакунинымъ Бѣлинскій
-разошелся, не только потому, что ему сталъ несносенъ гнетъ этой
диктаторской натуры, но и потому, что въ характерѣ друга его
непріятно поражали противорѣчія, и роль, разыгранная Бакунинымъ
■по отношенію къ дѣвушкѣ, которую любилъ Боткинъ, показалась
Бѣлинскому вовсе не идеальною. Въ маѣ 1840 г. разрывъ между
друзьями былъ полный; „онъ для меня рѣшенная загадка“, -писалъ
Бѣлинскій Боткину.
Мало по малу Бѣлинскій притерпѣлся къ Петербургу и сталъ
'псе 'болѣе сближаться съ своими бывшими противниками изъ кружка
Ц);І Отдѣльныя замѣчанія Бѣлинскаго, конечно.1 весьма мѣтки;'* Такъ,
напр.,' справедливо, что иногда Фамусовъ говоритъ вещи, которыя могъ
бы сказать Чацкій. Таковы слова объ «бучйііи дочерей „нѣжностямъ и
вздохамъ, какъ будто въ жены ихъ тотовимъсбкоморохамъ“ и т. п. Но въ
другихъ мѣстахъ Бѣлинскому измѣняетъ -даже художественное чутье.
Такъ, напр., безподобный разсказъ Скалозуба о наѣздницѣ-вдовѣ, поте­
рявшей ребро и ищущей для поддержки мужа, Бѣлинскій признаётъ
возможнымъ въ устахъ Чацкаго и забываетъ, что пошляки и даже весьма
ограниченные люди порою очень „остроумны“.


— 278 —

Герцена. Въ іюнѣ онъ пишетъ: „Я узналъ, наконецъ, что чужія
мысли, какъ бы ни противорѣчили нашимъ, должно выслушивать
съ уваженіемъ и съ любопытствомъ... Съ французами я помирился
совершенно; не люблю ихъ, но уважаю. Ихъ всемірно-историческое
значеніе велико. Они не понимаютъ абсолютнаго и конкретнаго, но
живутъ и дѣйствуютъ въ ихъ сферѣ. Любовь моя къ родному, къ
русскому, стала грустнѣе: это уже не прекраснодушный энтузіазмъ,
но страдальческое чувство. Все субстанціальное въ нашемъ народѣ
велико, необъятно, но опредѣленіе гнусно, грязно, подло“.
Лѣтомъ 1840 г. въ Петербургѣ побывали многіе изъ москвичей;
здѣсь жилъ попрежнему Бакунинъ, пріѣхалъ Кудрявцевъ изъ Москвы
и Катковъ изъ заграницы.
Лишь въ августѣ узналъ Бѣлинскій о смерти Станкевича. Бѣ­
линскій не могъ дать себѣ яснаго отчета въ чувствахъ, испытан­
ныхъ имъ при этомъ извѣстіи. Онъ увѣрялъ,'что отнесся къ ЭТОЙ
смерти равнодушно, но на самомъ дѣлѣ былъ глубоко потрясенъ.
„Каждому изъ насъ, писалъ онъ къ Боткину, казалось невозможнымъ,
чтобы смерть осмѣлилась подойти безвременно къ такой божествен­
ной личности и обратить ее въ ничтожество“.
Мнѣ кажется, что смерть Станкевича немало содѣйствовала
ускоренію нравственнаго~переворота,^происшедшаго въ Бѣлинскомъ.
Не потому, конечно, что Станкевичъ осуждалъ крайности, въ ко­
торыя впалъ Бѣлинскій, 'неистовствуя'’ противъ Шиллера и пре­
клоняясь передъ русскою дѣйствительностью; Станкевичъ безспорно
осудилъ бы и то новое направленіе,~къ которому вскорѣ перешелъ
Бѣлинскій. Но мысли, навѣянныя'смертью Станкевича, несомнѣнно,
заставили Бѣлинскаго еще строже провѣрить себя.
Я вполнѣ присоединяюсь къ^мнѣнію А. НЛПыпина, что пере­
воротъ, происшедшій втЛ Бѣлинскомъ, былъ почти исключительно
дѣломъ внутренней борьбы и что всѣ внѣшнія "вліянія могли только
его затянуть или наоборотъ,^ускорить; но въ числѣ событій, ускорйвшихъ развязку, мнѣ кажется, одно изъ главныхъ мѣстъ зани­
маетъ именно смерть главы прежняго,'уже почти распавшагося, кружка.
Непосредственное вліяніе Станкевича на Бѣлинскаго, конечно, уже
не было значительно. Самъ’1 Бѣлинскій пишетъ объ этомъ: „Станке­
вичъ оставилъ меня совсѣмъ неыгѣмъ, чѣмъ я сталъ теперь и былъ
безъ него. Онъ поѣхалъ въ’.Европу, я въ Азію... Духовную жизнь
мою я считаю съ возвращенія съ Кавказа—и все это развитіе до
сей минуты совершалось безъ него“. Но смерть такого человѣка


■— 279 —

'ШОТрйбла его' Окончательно. „Мысль онищётѣ ‘жизни, пишетъ онъ.
'убила во мнѣ даніе самое страданіе“. Онъ впалъ въ скептицизмъ.
По пріѣздѣ Каткова, онъ читалъ съ нимъ Гегеля, но теперь пред­
почелъ Фрауэнштедта. Это чтеніе какъ разъ гармонировало съ его
настроеніемъ. Для него исчезала, „всякая достовѣрность въ мысли
ей въ знаніи“. Неудивительно, что и къ своей прежней литературной дѣятельности онъ сталъ относиться, какъ къ „суетѣ суетъ“.
Чтенія съ Катковымъ внезапно были прерваны ссорою Каткова
съ Бакунинымъ, окончившеюся вызовомъ на дуэль. Панаевъ увѣ­
ряетъ, что ссора была-послѣдствіемъ горячаго философскаго спора,
■ но это невѣрно: она произошла по чисто личнымъ причинамъ; это
' бѣгло ‘Столкновеніе двухъ одинаково рѣзкихъ и деспотическихъ на■ туръ. Бѣлинскому предстояла даже роль секунданта, но оба про­
тивника рѣшили уѣхать заграницу, гдѣ, Однако, дуэль не состоялась.
•4"!о-было осенью 1840 года; о настроеніи Бѣлинскаго можно
судить по слѣдующимъ строкамъ въ Одномъ "изъ его писемъ къ
Боткину:
„Проклинаю мое-гнусное стремленіе къ примиренію съ гнусною
. дѣйствительностью! Да здравствуетъ великій Шиллеръ, благородный
адвокатъ человѣчества, яркая звѣзда спасенія, эмансипаторъ об­
щества отъ кровавыхъ предразсудковъ преданія! Да здравствуетъ
.разумъ, да скроется тьма!“
Это уже не прежнее . уныніе, а признакъ одушевленія .новымъ
^идеаломъ. Въ началѣ-1841 года Бѣлинскій формально отрекается
отъ своихъ прежнихъ увлеченій. „Съ пошлою дѣйствительностью,
пишетъ онъ Боткину, я все болѣе и болѣе расхожусь, въ ‘.душѣ
чувствую больше жару"и Энергіи, больше готовности умереть ’и по­
страдать за свои убѣжденія. Въ прошедшемъ меня мучатъ двѣ мысли:
первая, что мнѣ представлялись случаи къ наслажденію и я упу­
скалъ ихъ вслѣдствіе пошлой идеальности и робости своего харак­
тера; вторая: мое гнусное примиреніе съ гнусною дѣйствительностью.
Боже мой, сколько отвратительныхъ мерзостей -сказалъ я печатно,
-со всею искренностью, со всѣмъ фанатизмомъ дикаго убѣжденія!,,
Бѣлинскій горько сожалѣетъ о томъ, что „въ гадкой статьѣ о
Менцелѣ“ назвалъ Мицкевича ^крикуномъ, поэтомъ риѳмованныхъ
памфлетовъ“. Тяжело ему было вспомнить и о статьѣ, гдѣ „Горе
отъ ума“ было осуждено съ художественной точки зрѣнія. По сло­
вамъ Бѣлинскаго, онъ не догадывался, что это „благороднѣйшее,
.гуманическое произведеніе, энергическій и притомъ еще первый


- - 280

Протестъ противъ гнусной расейской дѣйствительности, противъ чййовниковъ, взяточниковъ, баръ-развратниковъ, противъ... свѣтскаго
общества, противъ невѣжества, добровольнаго холопства“. Свои
Прежнія тирады противъ французовъ Бѣлинскій называетъ „дичью“,
которую онъ „изрыгалъ въ неистовствѣ“. Тирады противъ либера­
лизма смѣняются утвержденіемъ, что идея либерализма есть Вполнѣ
христіанская, ибо его задача «возвращеніе правъ личнаго чело­
вѣка». Бѣлинскій не отказывается отъ своего мнѣнія, что французы
йе понимаютъ абсолютнаго; Германія, говоритъ онъ, нація абсолют­
ная, но государство позорное. „Конечно, во Франціи много фразе­
ровъ, но ВЪ Германіи много гофратовъ, филистеровъ, колбасниковъ
и другихъ Тадовъ“. Сами нѣмцы, наконецъ, Поняли Францію: Бѣ­
линскій ссылается на юную Германію, во главѣ которой стоитъ
Гейне. По словамъ Бѣлинскаго, уЖе къ пріѣзду Каткова онъ былъ
„приготовленъ“, а Катковъ въ то время бредилъ Гейне и ФрейлиТратомъ. При первой стычкѣ съ Катковымъ, Бѣлинскій „отдался
Въ плѣнъ безъ противорѣчія“.
Нѣсколько позднѣе (осенью 1840 года) поселился ВЪ Петер­
бургѣ Герценъ, и между нимъ и Бѣлинскймъ состоялось примиреніе*
Хотя и послѣ происходили довольно рѣзкіе споры, но въ нихъ уже
не было и слѣда ожесточенія. „Эта живая натура, пишетъ онъ о
Герценѣ, вызываетъ наружу всѣ мои убѣжденія; я съ нимъ спорю,
й, даже когда онъ явно вретъ, вижу все-таки самостоятельный
образъ мыслей“. О Катковѣ онъ Писалъ: „Личность его проскользнула
По мйѣ, не оставивъ слѣда, но его взгляды на мноТое, право, мнѣ
кажется, что они мнѣ больше дали, чѣмъ ему самому... Ясно, что
немногое прошло у него черезъ сердце, но живетъ только въ головѣ,
и потому отъ него пристаетъ И понимается съ трудомъ“. Какъ и
когда произошло окончательно сближеніе съ Герценомъ, рѣшить
трудно, но всего вѣроятнѣе, что это случилось въ концѣ 1840 года*
По разсказу Панаева, дѣло было такъ: „Встрѣча была холодна и
натянута, разговоръ долго не вязался... Когда разговоръ попалъ на
Бородинскую годовщину, Бѣлинскій былъ Взволнованъ и разсказалъ
извѣстный случай, какъ одинъ господинъ’отказался отъ знакомства
съ нимъ потому именно, что онъ авторъ этой статьй. Бѣлинскій
слышалъ отказъ и горячо пожалъ руку этому господину... Словомъ,
въ разговорѣ противники увидѣли, что между ними нѣтъ прежняго
противорѣчія“. Это была ихъ вторая петербургская встрѣча.
Въ 1841 году, когда Бѣлинскій приступилъ къ обычному обо-


— 281 —■
Зрѣнію русской литературы, переворотъ былъ законченъ. Въ ,,014?МесТйенныхъ Запискахъ“ совершенно измѣнился духъ; КраевскіЙ
былъ сначала пораженъ такой перемѣной, Но Нидя, что подписка
возрастаетъ, молча предоставилъ Бѣлинскому право дѣлать, что
Угодно.
Въ статьѣ Бѣлинскаго „Русская литература въ 1840 году“,
Напечатанной въ „Отеч. Запискахъ“ 1841 Тода, не трудно увидѣть
послѣдствія происшедшей въ немъ перемѣны. Такъ, о французахъ
онъ пишетъ совсѣмъ не въ прежнемъ духѣ. „Германія, говоритъ
онъ, понимаетъ жизнь, какъ сознаніе, отсюда мыслительно созерцаТельный характеръ ея искусства и науки, Франція понимаетъ жизнь,
какъ развитіе общественности, КаКъ приложеніе къ обществу всѣхъ
успѣховъ науки и искусства, отсюда положительный характеръ ея
Науки и общественный (соціальный) характеръ ея искусства. Длй
нѣмца наука и искусство — сами по себѣ цѣль и высшая жизнь;
для француза наука и искусство—Средства ДЛЯ общественнаго раз­
витія, для отрѣшенія личности человѣческой отъ тяготящихъ И
унижающихъ ее оковъ преданія 1)“. Даже „кровавыя нелѣпости
Александра Дюма“ Получаютъ теперь оправданіе съ точки зрѣнія
„протеста человѣка противъ общества, аппеляціи человѣческой лич­
ности на общество, поданной этому же самому обществу“. Романы
Ж. Зандъ Бѣлинскій называетъ еще „восторженными бреднями“,
но видитъ ихъ значеніе, какъ profession de foi сенъ-симонизма въ
формѣ повѣстей, драмъ и романовъ. Какъ бы осуждая свои собствен­
ныя прежнія мысли, Бѣлинскій говоритъ, что у французовъ часто
ищутъ йе того, чего должно въ нихъ искать, и потому ошибаются.
Въ германскомъ же мышленіи онъ усматриваетъ на ряду съ идеаль­
ностью „йревыспренность“. Что касается Россіи, Бѣлйнскій говоритъ,
Нто вѣ ея литературѣ еще нельзя усмотрѣть выраженія какого-либо
своеобразнаго міросозерцанія. Лучшее произведеніе Пушкина—Онѣ­
гинъ, представляетъ „жизнь, лишеййую Всякой субстанціальной
силы“. Человѣкъ, рожденный съ большими силами души, но въ
тридцать лѣтъ уЖе отцвѣтшій, чудная дѣвушка, связанная лишь
внѣшними узами съ окружающей средой—вся эта поэма, по мнѣнію
Бѣлинскаго, характеризуетъ лишь ужасъ окружающей дѣйствитель­
ности.
Взаимная зависимость Между литературой и публикой это такая же
*) Сочиненія Бѣлинскаго, т. IV, стр. 212—213.


— 28'2 —

’истина, какъ 2X2 = 4, но о ней часто забываютъ. Въ Россіи Жб,
по мнѣнію Бѣлинскаго, есть ’ Читатели, Но нѣтъ читающей публики,
'нѣтъ единой, исторически развившейся живой личности ‘). Задолго
до Щедрина, 'Бѣлинскій. утверждалъ, что литература существуетъ
лишь тамъ, гдѣ есть духовная связь между писателемъ и чита­
телемъ, а не только та связь, «которая выражается формулой: писатель
пописываетъ, а читатель почитываетъ. Люди, составляющіе настоя­
щую аудиторію настоящаго писателя, — а не господствующихъ въ
литературѣ балаганныхъ крикуновъ, — такіе люди „одиноки ■ среди
поглотившей ихъ толпы1', какъ великіе таланты среди литераторовъ
и сочинителей. 'Гречи и ■ Булгарины перекричали Пушкина.
Доискиваясь причины подобныхъ явленій, Бѣлинскій приходитъ
ікъ выводу, что причина не въ авторахъ и не въ публикѣ. Про­
изводство соотвѣтствуетъ потребленію—вотъ и все, но и авторы И
публика „результаты другой, болѣе общей причины. Недостатокъ
’внутренней жизни, Недостатокъ жизненнаго содержанія, отсутствіе
міросозерцанія-—вотъ причины... Гдѣ нѣтъ внутреннихъ, духовныхъ
интересовъ, внутренней, сокровенной игры и переливовъ жизни,
гдѣ все ^поглощено внѣшнею, матеріальною жизнью, тамъ нѣтъ
почвы для литературы, нѣтъ соковъ для питанія!
Отсутствіе высшихъ общественныхъ и умственныхъ интересовъ
порождаетъ потребность въ особаго рода чтеніи. Чѣмъ легче и ве­
селѣе содержаніе, тѣмъ болѣе читается статья. Публика любитъ
критику, но подъ словомъ „критиковать“ подразумѣваетъ „славно
•отдѣлать“. „Появляется въ журналѣ статья—плодъ глубокаго. убѣ­
жденія, горячаго ^чувства... Въ статьѣ—новые взгляды... и что же?—
іна нее смотрятъ холодно... Одинъ недоволенъ тѣмъ, что она длинна,
другой сердитъ на то, что она заставляетъ думать, третій кричитъ,
что авторъ началъ издалека“.
Къ сожалѣнію, я не могу продолжать выписокъ, относящихся
■ скорѣе къ исторіи литературы, чѣмъ къ философскому міросозерца­
нію Бѣлинскаго: они характеризуютъ въ значительной степени не
только его эпоху. Многое можно было бы, съ небольшими измѣне­
ніями, повторить и теперь...
*) Здѣсь высказанб^Бѣлпнскимъ много любопытнаго для исторіи ли­
тературы. Ограничусь ■ замѣчаніемъ, что, по словамъ Бѣлинскаго, такой
-сравнительно заслуженный журналъ, какъ „Телеграфъ“, имѣлъ не болѣе
1,500 подписчиковъ, тогда какъ чисто «спекулятивная, книгопродавческая
„Библіотека для чтенія“ достигла 5,000.


283 —
Бѣлинскій съ грустью понялъ, что философскіе интересы, такъ
Глубоко волновавшіе его самого,—составлявшіе, можно сказать, все
содержаніе его жизни,—представляли значеніе лишь для ничтожнаго
кружка людей, которыхъ онъ когда-то считалъ представителями всей
Россіи. Развѣ есть что-либо общее между философіей Гегеля и Фа­
мусовымъ, Молчалинымъ, Бобчинскими и Добчинскими, Иванами
Ивановичами и Иванами Никифоровичами, Чичиковыми и Собакѳвичами? „Мы начали съ конца, а не съ начала“, говоритъ Бѣлин­
скій, „мы начали издавать книги, не позаботившись растолковать
сперва, что такое книга и чѣмъ она отличается отъ колоды картъ“.
До философіи-ли было тѣмъ, кто обвинялъ „Отечественныя Записки“
за употребленіе словъ субъективное, объективное, индивидуумъ, какъ
никому непонятныхъ. „У насъ хотятъ читать для забавы, а не для
умственнаго наслажденія, глазами—а не умомъ“.
Но, какъ и въ самомъ началѣ своего литературнаго поприща,
Бѣлинскій, отрицая у насъ существованіе литературы, какъ выра­
женія духа и жизни народной, не отчаивался въ томъ, что, нако­
нецъ, литература появится. Онъ хотѣлъ лишь бороться съ смѣш­
нымъ самообольщеніемъ, будто наша литература, при полномъ от­
сутствіи у насъ общественныхъ интересовъ, на самомъ дѣлѣ уже
успѣла заткнуть за поясъ всѣ западныя литературы. То, что въ
„Литературныхъ Мечтаніяхъ“ представлялось Бѣлинскому крайне
смутно, какъ счастливая догадка даровитаго юноши, теперь стало
для него вполнѣ яснымъ, какъ послѣдствіе продолжительнаго фило­
софскаго развитія и мучительной внутренней борьбы. Идея обще­
ства, по его собственнымъ словамъ, овладѣла имъ. Онъ понялъ, что
и читающая публика и литература—естественые продукты соціаль­
наго развитія и что никакая геніальность не въ состояніи выйти
изъ этого заколдованнаго круга.
Чернышевскій, въ своей уже не разъ цитированной мною статьѣ
о Бѣлинскомъ, сопоставляетъ отзывы Бѣлинскаго о русской лите­
ратурѣ съ тѣмъ переворотомъ, который былъ произведенъ произ­
веденіями Гоголя. Вотъ это любопытное сопоставленіе: 1834 (До
Гоголя). Бѣлинскій пишетъ: у насъ нѣтъ литературы (Литер. Мечтанія).
1840 (Гоголь издалъ свои повѣсти и „Ревизора“, но еще не
имѣетъ рѣшительнаго вліянія на литературу). У насъ нѣтъ литера­
туры въ точномъ значеніи этого слова, какъ выраженія духа и жизни
народной, но у насъ есть уже начала литературы (Русек. Лит. въ
1840 г. „Отеч. Зап.“ 1841 г.).


284 —
ІБІЗ г. (Изданы „Мёртвыя души“;'школа Гоголя Начинаетъ За­
нимать занимать видное мѣсто). Несмотря на бѣдность нашей ли­
тературы, въ ней есть Жизненное движеніе и органическое развитіе
‘(Первая статья о Пушкинѣ, „Отеч. Зап.“ 1843 г.).
1847 г. (Вліяніе Гоголя рѣшительно торжествуетъ). Выло время,
-когда вопросъ: ёсть-ли у насъ литература? не казался-парадоксомъ-...
' Одинъ изъ величайшихъ умственныхъ успѣховъ нашего времени Въ
томъ и состоитъ, что Мы открыли, что у Россіи была своя исторія...
Литература наша дошла до такого положенія, что усігѣхи ея въ
■■ будущемъ зависятъ ’больше отъ объема и количества предметовъ,
- доступныхъ ея завѣдыванію, нежели отъ нея самой... Какъ бы то
ни было, но’еслй'Онащщеяе достигла своей зрѣлости, то уже нашла,
'нащупала, такъ Оказать, прямую Дорогу къ ней. („Современникъ“,
1847 г. № I). 1).
Сопоставленіе это, дѣйствительно, .дОкаЗьівнетъ, ’Что Чернышев' скій имѣлъ право назвать Бѣлинскаго .^критикомъ гоголевскаго пе­
ріода“, въ томъ смыслѣ, что Гоголь, а не Пушкинъ и не кто либо
иной далъ съ точки зрѣнія Бѣлинскаго, доказательство существо­
ванія не только русскихъ Литераторовъ, но и лит еТ:р а т у р'ѣі,
‘какъ отраженія жизни. Однако, опредѣленіе Чернышёвйкаго все же
'кажется намъ нѣсколько неполнымъ. Нельзя пріурочить развитіе
'взглядовъ Бѣлинскаго къ анализу произведеній одного какого-либо
писателя, хотя бы этимъ -Писателемъ былъ Гоголь или, точнѣе,
■ одного лишь произведенія, хотя 'бы это были „Мертвыя Души“.
Впрочемъ, самъ Чернышевскій, дѣлая сводку сужденій Бѣлинскаго
•о Пушкинѣ, указываетъ на то, что .рядъ''статей о Пушкинѣ съ 1'84'3
■по 1846 г. представляетъ одно строгое цѣлое, что взглядъ Бѣлин’ скаго на Пушкина* становится все шире и глубже и что отъ чисто
; эстетической точки зрѣнія Бѣлинскій постепенно переходитъ „къ
■ значенію дѣятельности Пушкина для "общества, въ которомъ'его поэ­
зіей пробуждалась туманность“ 2). Онъ же указываетъ на то, что
Бѣлинскій былъ настоящимъ основателемъ исторіи. русской литера­
туры 8).
Остается, разумѣется, справедливымъ, что Гоголя Бѣлинскій счи­
талъ основателемъ натуральной, а слѣдовательно, и истинно народО Н. Г. Чернышевскій. „Очерки гоголевскаго періода“. Изд. 2-е 1893 г.,
‘■стр. 241—242.
2) „Очерки-гоголевскаго періода“, стр. 345.
3) Тамъ-же, стр. 348 и слѣд.


— 285'

ной русской школы: съ Гоголя, а1 не съ Пушкина начинается пе­
ріодъ „самобытности“ русской литературы, не въ славянофильскомъ,-,
а въ точномъ значеніи этого' слова; неудивительно поэтому; что*
реалистическія убѣжденія;. окончательно окрѣпшія у Бѣлинскаго въпослѣдніе годы его жизни,, постоянно1 пріурочивались имъ къ про­
изведеніямъ Гоголя; но ■ въ-основѣ ихъ были все же не частныелитературные факты, хотя- бы первостепенной важности, а-глубокая'
философская идея зависимости между общественнымъ
развитіемъ и движеніемъ литературы. Но1 для1 того,:
чтобы вывесть общество на истинный путь, прежде всего надо было»
вскрыть ножомъ его гнойную язву—крѣпостное право и,, какъ его
послѣдствія—барскую лѣнь и дикость нравовъ, скотскую жизнь Со—
бакевича, идіотизмъ Коробочки, слащавую нѣгу Манилова, прилич­
ную, благообразную, одѣтую во фракъ подлость Чйчикѳва. Общество
должно было взглянуть на себя въ зеркало и ужаснуться собствен­
наго безобразія.
И эффектъ, дѣйствительно, былъ громадный -1). Бѣлинскій явился,
въ этомъ случаѣ, лишь наилучшимъ выразителемъ общественнагомнѣнія. Вполнѣ основательно замѣчаніе Чернышевскаго, что хотя
съ 1841 года въ развитіи Бѣлинскаго не произошло никакихъ рѣз­
кихъ скачковъ, однако, его воззрѣнія все болѣе- крѣпли и мужали,
причемъ онъ все болѣе склонялся къ чисто реалистическимъ воз­
зрѣніямъ на значеніе литературы, и, наконецъ, рѣшительно перешелъ ■
на сторону реализма.
Не слѣдуетъ еще забывать, что какъ разъ-въ то время, когда
Бѣлинскій присоединился къ кружку Герцена; въ Москвѣ появи­
лась-партія крайнихъ славянофиловъ, съ которою' пришлось счи­
таться; главнымъ образомъ, Бѣлинскому. Поэтому, Бѣлинскій;можетъ •
съ полнымъ основаніемъ считаться; однимъ, изъ главныхъ вождейтакъ наз. западничества. Въ первой же книжкѣ органа славяно­
филовъ появилась статья Шевырева, въ которой Западъ былъ •
объявленъ „гнилымъ“, выраженіе, вскорѣ'-получившее громкую из­
вѣстность; появились и личныя выходки спеціально противъ Бѣлин­
скаго, который отвѣтилъ рѣзкими, порою убійственными статьями.
Въ возгорѣвшейся полемикѣ между западничествомъ-и славянофиль­
ствомъ, Бѣлинскому принадлежитъ мѣсто передового бойца западни:) Далее- съ внѣшней стороны успѣхъ „Мертвыхъ Душъ“ представилъ.
нѣчто небывалое: неоконченное произведеніе, изданное-въ. ЗООО.экз., ра­
зошлось менѣе чѣмъ въ полгода.


— 2М> —*
Ческаго лагеря. Нечего и говорить, что эти вопросы были слишкомъобщаго характера для того, чтобы пріучить ихъ къ имени и про-*
изведеніямъ Гоголя, и здѣсь мы сйова видимъ, что называть Бѣлин­
скаго (какъ дѣлаетъ Чернышевскій) Критикомъ гоголевскаго періода,
Значитъ сузить роль, дѣйствительно ему принадлежащую. Гоголев­
скій періодъ можно съ такимъ же правомъ назвать періодомъ Бѣ­
линскаго и Герцена, старшихъ Аксаковыхъ и Хомякова. Вопросъ
о западничествѣ и славянофильствѣ, въ наше время ставшій? ана­
хронизмомъ, былъ въ 40-хъ годахъ единственйымъ Широкимъ об­
щественнымъ и можно сказать политическимъ вопросомъ,- волно­
вавшимъ умы,—и полемика, возникшая по этому поводу, не ’смотря
на неприличіе выходокъ „Москвитянина“, оставила глубокіе слѣды
въ сознаніи общества,—главнымъ образомъ, благодаря критикѣ, ко­
торой подвергалось славянофильское ученіе со стороны Бѣлинскаго.
Основная же идея этой критики была дана всѣйъ философскимъ
развитіемъ Бѣлинскаго: съ лучшими изъ славянофиловъ онъ имѣлъ
общую почву—терманскую идеалистическую философію, но успѣлъ
уже освободиться отъ ея крайностей и усвоилъ идеи, представляв­
шіяся славянофиламъ черезчуръ радикальными; противъ славянофиловъ новой формаціи, — Погодина и Шевырева, въ его рукахъ
было еще болѣе опасное оружіе—пониманіе народности не въ смы­
слѣ заскорузлой китайщиньі, но въ смыслѣ пріобщенія русскаго
Народа къ общеевропейскому культурному развитію, въ смыслѣ под­
нятія началъ обществейности и гражданственности. Въ чемъ былъ
неправъ Бѣлинскій по отношенію къ славянофиламъ—это во­
просъ особый, о которомъ мы также не умолчимъ. Чернышевскій
отвелъ не мало страницъ доказательству того положенія, что ^неистовый Виссаріонъ“, какъ называли Бѣлинскаго въ кружкѣ дру­
зей, былъ весьма „умѣреннымъ“ писателемъ. „Фанатиковъ, по сло­
вамъ Чернышевскаго, у насъ въ литературѣ было довольно много;но Бѣлинскій не только не имѣлъ никакого сходства съ ними, а,
напротивъ, постоянно велъ съ ними самую упорную борьбу, какого
бы цвѣта ни былъ ихъ фанатизмъ, къ какой бы партіи ни принад­
лежали они,—даже фанатиковъ такъ называемой тенденціи онъосуждалъ такъ же строго, какъ и фанатиковъ противоположнаго
направленія 1)“.
Если умѣренности противополагать фанатизму, то, за исключеЧ ..Очерки гоголевскаго періода“, стр. 291.


— 28Г —

віемъ короткаго періода времени, когда Бѣлинскій мирился съдѣйствительностью, въ его воззрѣніяхъ, конечно, трудно усмотрѣтьслѣды слѣпого фанатизма, но виденъ, наоборотъ, энтузіазмъ, про­
свѣтленный высокой человѣчностью? Но такъ какъ понятіе объумѣренности гораздо шире простого отрицанія фанатизма,; то мнѣніе ■
Чернышевскаго едва ?ли можетъ быть принято. Быть можетъ, въ
эпоху, когда писалъ Чернышевскій, такое мнѣніе являлось и не
излишнимъ, какъ противовѣсъ нѣкоторымъ дикимъ сужденіямъ оБѣлинскомъ, какъ человѣкѣ явно-неблагонамѣренномъ; но въ наше'
время; несмотря на существованіе двухъ-трехъ декадентовъ, бросаю­
щихъ грязью ■ въ Бѣлинскаго, £ признаніе за' Бѣлинскимъ права на
„ умѣренность“ имѣетъ смыслъ лишь какъ указаніе на условія, при
которыхъ приходилось дѣйствовать этому бойцу. Трудно было ока­
заться „неумѣреннымъ“ въ эпоху, когда даже невинное'разсужденіе
о нравственности и морали, находящееся въ статьѣ' о МСнцелѣ,
было искажено, волею судебъ, до неузнаваемости. Чернышевскій,
конечно, признаетъ, что мнѣнія Бѣлинскаго могли" „казаться“ рѣз­
кими его литературнымъ противникамъ; но когда онъ говоритъ о ■
томъ, что „желанія и надежды: Бѣлинскаго были очень скромны“,
то слѣдуетъ-ли добавить, что, по условіямъ, печатнаго слова, они1
не могли быть никакими иными.
Болѣе точно было бы сказать, что Бѣлинскій, по самому свойству
своей натуры, не могъ бы никогда ограничиться ни безусловнымъ отрицаніемъ, ни даже скептицизмомъ. Мы знаемъ, что его отрица­
тельное отношеніе къ' русской литературѣ' никогда, даже въ „Лите­
ратурныхъ Мечтаніяхъ“, не было похоже на; тотъ своеобразный'
„нигилизмъ“, который: проявился; напр,, въ критическихъ упражне­
ніяхъ Надеждина. Бѣлинскій отрицалъ настоящее лишь во имя ’
будущаго, зачатки котораго видѣлъ уже въ настоящемъ. Ойъ не ■
былъ никогда и безусловнымъ скептикомъ. Вотъ его > собственныя1олова:.
„Скептицизмъ,, говоритъ Бѣлинскій, слово великое и слово пош­
лое, смотря по тому, какъ его понимаютъ. Скептицизмъ никогда не бываетъ самъ себѣ цѣль, и не; въ немъ удовлетвореніе стремле­
ній и порываній духа, жаждущаго знанія! Глупцы и люди ограни­
ченные всему вѣрятъ, потому что не. могутъ ничего изслѣдовать..
Люди« глубокіе—скептики по натурѣ; но скептицизмъ такихъ людей:
есть признакъ души, жаждущей знанія, а не холоднаго отрицанія..
Чѣмъ больше любитъ человѣкъ истину, тѣмъ внимательнѣе ее из» -


— 288 —

слѣдуетъ, тѣмъ осторожнѣе ее принимаетъ. Онъ вѣритъ въ до­
стоинство истины, вѣритъ въ непреложность ея существованія, но
онъ не вѣритъ на слово людямъ, занимавшимся изслѣдованіемъ
истины, ибо знаетъ, что человѣкъ и истина—не одно и то же; но
онъ не вѣритъ безусловно и самому себѣ, ибо знаетъ, что его, какъ
человѣка, можетъ обманывать и привычка, и непосредственность, и
чувство, и его собственный умъ. Скептицизмъ такихъ людей не
отрицаетъ истины, а отрицаетъ только то, что можетъ быть при­
мѣшано людьми къ истинѣ ложнаго и ограниченнаго. Во времена
переходныя, во времена гніенія и разложенія устарѣвшихъ стихій
общества, когда для людей бываетъ одно прошедшее, уже отжившее
свою жизнь, и еще не наставшее будущее,—а настоящаго нѣтъ,—■
въ такія времена скептицизмъ заставляетъ страдать, ибо скептицизмъ
есть неудовлетворяемое стремленіе къ истинѣ, и слѣдовательно,
болѣзнь, какъ голодъ и жажда, ненормальное состояніе, средство,
а не цѣль. Только умы мелкіе, души ничтожныя щеголяютъ скепти­
цизмомъ. какъ моднымъ платьемъ, хвалятся имъ, какъ заслугою.
Только маленькіе великіе люди, фокусники и потѣшники праздной
толпы, только они сомнѣваются по всемъ легко и весело, забавляясь,
и не страдая“ !).
Отъ безусловнаго отрицанія и скептицизма спасла Бѣлинскаго
уже его эволюціонная точка зрѣнія. Ученіе Гегеля, несмотря на
содержащуюся въ немъ теорію развитія духа, не было эволюціон­
нымъ въ натуралистическомъ смыслѣ этого слова. Оно, наоборотъ,
допускало развитіе путемъ рѣзкихъ скачковъ, путемъ внезапнаго
превращенія положительнаго въ отрицательное; и съ этой точки
зрѣнія явилось благодарной почвой для соціалистическихъ доктринъ;
но Бѣлинскій былъ не соціалистомъ, а соціологомъ. Его
воззрѣнія на развитіе примѣнялись скорѣе къ натуръ-философіи
Шеллинга, чѣмъ къ Гегелю, и онъ пытался согласовать эту есте­
ственно-научную точку зрѣнія съ апріорнымъ идеалистическимъ
взглядомъ на саморазвитіе духа. Такъ, въ одной изъ статей Бѣлин­
скаго 2) мы читаемъ:
„Пытливый духъ изслѣдованія и анализа, по преимуществу харак9 Сочиненія Бѣлинскаго, т. VI, стр. 279—289.
2) А именно въ статьѣ о Баратынскомъ (Т. VI, стр. 280 и слѣд.).
Бѣлинскій часто писалъ, по поводу того или иного произведенія, о раз­
ныхъ общихъ вопросахъ, а поэтому тѣ или иныя его идеи часто можно
встрѣтить тамъ, гдѣ ихъ, повидимому, трудно было бы ожидать.


■

28У —

ттеризуюшій "новѣйшую эпоху человѣчества, проникъ: въ таинётвгн’ ныя нѣдра земли и по ея'слоямъ начерталъ исторію посте ейнаго
• формированія "нашей''планеты. Естествознаніе, еще прежде, чрйзъ
■ классификацію і родовъ и’’-видовъ явленій трехъ царствъ природы,
• опредѣлило моментальное развитіе духа жизни, отъ низшей его формы—
; грубаго ''минерала, до высшей — человѣка, существа разумносѳвна?
тельнаго“.
•Здѣсь мимоходомъ отмѣчу, что Бѣлинскій «мутно угадалъ основ­
ную, идею біологическаго эволюціонизма,, состоящую въ томъ, что
естественная классификація есть ни что иное, какъ сокращенная
формулировка исторіи развитія организмов!,.
^Бѣлинскій полагаетъ, .однако, что естествознаніе достигло этой
истины не самостоятельно и что добытые имъ факты явились лишь
апостеріорнымъ подтвержденіемъ воззрѣній, добытыхъ апріорнымъ
путемъ. Все это богатство фактовъ, добытыхъ опытнымъ знаніемъ,
по словамъ Бѣлинскаго, послужило къ оправданію апріорныхъ воз­
зрѣній на жизнь мірового духа и очевидно доказало, что „жизнь
есть развитіе, а развитіе есть переходъ изъ низшей формы въ высітиую, и, слѣдовательно, что не развивается, т. е. не измѣняется въ
■.формѣ, пребывая въ однообразной неподвижности, то не живетъ, то
лишено • плодотворнаго 'зерна органическаго развитія, рождаясь и по-і
гибая1 чрезъ случайность и'по законамъ случайности“.
Эту естественноынаучную точку зрѣнія на развитіе,
правда,■являющуюся, по Бѣлинскому, лишь подтвержденіемъ закона, выве­
деннаго изъ изслѣдованія духа, — Бѣлинскій считаетъ возможнымъ
'непосредственно перенести на общество или, по крайней мѣрѣ, на
историческую стадію общественной жизни. Законъ соціальной эво­
люціи представляетъ, по Бѣлинскому, „перехожденіе отъ низшихъ
формъ жизни къ высшимъ“. Здѣсь, какъ и въ естественно-научной
области, .для него эволюція тождественна съ прогрессомъ. Бѣлинскій
вовсе не отрицаетъ возможности существованія неподвижныхъ формъ
-общества, какъ и неподвижныхъ формъ жизни; но такія явленія онъ
сознательно отстраняетъ, различая „чисто эмпирическое существо­
ваніе“ отъ того, которое слѣдуетъ законамъ „разумной необходи­
мости“. Подобно тому, какъ въ органическомъ мірѣ, по опредѣленію
Бѣлинскаго, что не развивается, то не живетъ, а рождается и по­
гибаетъ по законамъ случайности,-такъ и въ общественной жизни
и въ исторіи, все, что не прогрессируетъ, не должно признаваться
„существующимъ“ въ указанномъ смыслѣ слова. „Существованіе“,
«Судьбы русской философія*.
19


— 290 —

■0 которомъ говоритъ Бѣлинскій, есть осуществленіе жизни мірового
духа, а эта жизнь требуетъ совершенствованія. Нынѣшняя Греція
и Китай, съ точки зрѣнія Бѣлинскаго, „не существуютъ“ или, точ­
нѣе „не существуютъ для человѣчества“. Китай, по словамъ Бѣ­
линскаго, значитъ для человѣчества гораздо меньше, чѣмъ китай­
скій чай.
Соціологическая эволюція, по мнѣнію Бѣлинскаго, внѣшнимъ об­
разомъ можетъ быть уподоблена развитію нашей планеты и разви­
тію организма. Однако, было бы ошибочно думать, что Бѣлинскій
усвоилъ отъ старинныхъ философовъ или отъ нѣмецкой натурфи­
лософской школы пристрастіе къ поверхностнымъ аналогіямъ. Усма­
тривая сходства, онъ не забываетъ и различій. Такъ, наир., онъ
рѣзко возстаетъ противъ мысли о циклахъ развитія, прямо почерп­
нутой изъ аналогіи между обществомъ и организмомъ. Каждое по­
слѣдующее поколѣніе, замѣчаетъ Бѣлинскій, относится къ предше­
ствующему, какъ корень къ зерну, стебель къ корню, стволъ къ
стеблю, вѣтвь къ стволу и т. д. Но это сравненіе только относи­
тельно, только внѣшнимъ образомъ вѣрно и не обнимаетъ сущности
предмета: дерево совершаетъ вѣчно однообразный кругъ развитія:
выходя изъ зерна, оно зерномъ вновь становится, чѣмъ оканчивается
вся органическая его дѣятельность. По новѣйшимъ открытіямъ, жиз­
ненная сила и прототипъ каждаго растенія заключаются не только
въ зернѣ, но и во всякомъ листкѣ его: отходя и разносясь вѣтромъ,
листья вновь являются деревьями, и чрезъ нихъ нагія степи по­
крываются лѣсами !). Стало быть, здѣсь только повтореніе одного
и того же типа, но множество одинаковыхъ его проявленій; здѣсь,
стало быть, то или другое дерево—явленія совершенно случайныя,
а важна только идея рода дерева, который возникши разъ, вѣчно
повторяетъ себя черезъ однообразный процессъ „органическаго раз­
витія“.
Конечно, если-бы Бѣлинскій зналъ, что то, что онъ, вслѣдъ за
натурфилософами, признавалъ прототипомъ или идеей рода, въ свою
очередь, доступно медленному развитію, то его взглядъ на противо­
положность между органической и исторической эволюціей потребо­
валъ бы иного оправданія. Но важно то обстоятельство, что для
1) Въ буквальномъ"'смыслѣ это, конечно, невѣрно, но справедливо
въ томъ смыслѣ, что каждая ночка растенія можетъ, при благопріят­
ныхъ условіяхъ, воспроизвести цѣлое растеніе. Даже кусокъ листа бе­
гоніи обладаетъ этимъ свойствомъ.


— 291 —

'человѣчества онъ не допускалъ повторяющихся цикловъ или, 'по
крайней мѣрѣ, не ■ считалъ ихъ всеобщимъ явленіемъ. Объ обществѣ,
по словамъ Бѣлинскаго, никто не скажетъ, гдѣ конецъ его развитія,
„если только общество живетъ историческою, а не одною эмпири­
ческою жизнью “.
Со' Времени сближенія съ Герценомъ, Бѣлинскій сталъ внима­
тельно изучать тѣ западныя соціальныя движенія, къ которымъ
прежде относился безусловно отрицательно; однако, при господствѣ
во взглядахъ самого Бѣлинскаго соціологической точки зрѣнія, онъ
не могъ вполнѣ увлечься утопической стороной подобныхъ уче­
ній и черпалъ изъ нихъ лишь сознаніе необходимости борьбы про­
тивъ отрицательныхъ сторонъ цивилизаціи, но не (противъ самой
цивилизаціи. Съ этой точки зрѣнія сенъ-симонизмъ, съ его теоріей
^индустріальной стадіи развитія общества, долженъ былъ цредставиться
Бѣлинскому боіѣе правильнымъ ученіемъ, чѣмъ, наир., утопіи Оуэна
и Фурье, не говоря уже о призывахъ Руссо и его .послѣдователей
къ естественному состоянію. Нападки на науку, на культуру вы­
зывали со стороны Бѣлинскаго самый рѣзкій протестъ. Такъ, по
•поводу стиховъ Баратынскаго:

„Лучше смертный, въ дни незнанья
Радость чувствуетъ зема“,—
Бѣлинскій говоритъ: „Какіе должны быть удивительные поэты меяіду
шпицами! Вѣдь "Птицы не знаютъ глубокихъ страданій — ихъ стра­
данія'Мимолетны... а о наукахъ птицы и не слыхивали... Что же
касается до незнанія, птицы ушли дальше его—онѣ пребываютъ въ
рѣшительномъ невѣжествѣ... Какія благопріятныя обстоятельства для
■ поэзіи!“ Бѣлинскій отстаиваетъ яротшвъ Баратынскаго нашъ XIX
вѣкъ. „Бѣдный вѣкъ нашъ, сколько на него нападокъ!.. И все это
-за желѣзныя дороги, за пароходы,—эти великія побѣды его, уже не
надъ матеріею только, но надъ пространствомъ и временемъ! Правда,
духъ меркантильности уже черезчуръ Совладѣлъ имъ; правда, онъ
уже слишкомъ низко поклоняется|златому тельцу; но это отнюдь не
значитъ, чтобы человѣчество дряхлѣло... Это значитъ только, чте
человѣчество вступило въ переходный моментъ ' своего развитія, а
всякое переходное время есть время дряхлѣнія,, разложенія и гніенія.
• И пусть за этимъ дряхлѣніемъ послѣдуетъ смерть — что нужды!»
Человѣчество, какъ идеальная личность, составляющаяся изъ мил­
ліоновъ реальныхъ личностей... умираетъ для того, чтобы-на землѣ


— 292

Же Воскреснуть“. Бѣлинскій заходитъ даже такъ далеко, Ито при­
знаетъ отрицательныя стороны индустріализма полезными съ точки
зрѣнія развитія „человѣчества“. Чрезъ посредство индустріальности
нашего вѣка „будущая общественность его упрочиваетъ свою по­
бѣду надъ своими древними врагами—-матеріею, пространствомъ и
временемъ“. Если это крайность объективной точки зрѣнія, то едва-ли
можно счесть крайностью мнѣніе, что средніе вѣка скорѣе имѣютъ
право считаться эпохами смерти, нежели нашъ вѣкъ. Крестовые“
походы, когда вся Европа въ ужасѣ ожидала страшнаго суда...
Тридцатилѣтняя война, когда выжженная Германія походила на раз­
грабленный станъ“—все это, конечно, еще болѣе похоже на кар­
тину смерти, чѣмъ меркантилизмъ XIX вѣка. Сверхъ того, по сло­
вамъ Бѣлинскаго, никакъ нельзя считать индустріализмъ единствен­
ной чертой нашего времени. Гете, Байронъ, Бетховенъ и др. ни­
какъ не дѣти индустріальнаго вѣка. „Мы еще понимаемъ, говоритъ
Бѣлинскій, трусливыя опасенія за будущую жизнь человѣчества тѣхъ
недостаточно вѣрующихъ людей, которые Думаютъ предвидѣть его
погибель въ индустріальности, въ меркантильности и поклоненіи
тельцу златому; но МЫ никакъ не понимаемъ отчаянія тѣхъ людей,
которые думаютъ видѣть гибель человѣчества въ наукѣ. Вѣдь чело­
вѣческое знаніе состоитъ не въ одной математикѣ и технологіи,
вѣдь оно прилагается не къ однѣмъ желѣзнымъ дорогамъ и маши­
намъ... Напротивъ, это только... низшее знаніе—высшее объемлетъ
собою міръ нравственный“. Баратынскій такъ отстаиваетъ перво­
бытное человѣчество: тогда
..Человѣкъ естества не пыталъ
Горниломъ, вѣсами и мѣрой.
Но дѣтски вѣшаньямъ природы внималъ,
Ловилъ ея знаменье съ вѣрой“.

Тогда какъ въ наше время:
.....Чувство презрѣвъ, онъ довѣрилъ уму,
Вдался въ суету изысканій,
И сердце природы закрылось ему,
И нѣтъ на землѣ прорицаніи“...

По этому поводу, Бѣлинскій старается разоблачить всѣ прелести
первобытнаго состоянія., Дѣйствительно-ли такъ счастливы ирокезы!
„Точно ли они невинныя дѣти природы? Увы, нѣтъ, тысячу разъ
нѣтъ... Только животныя безсмысленныя, руководимыя однимъ ин­
стинктомъ, живутъ въ природѣ и природою. Дикарь-человѣкъ тагу-


293 —
вруетъ свое тѣло, пронзаетъ свои ноздри и уши, чтобъ украшать
ихъ блестящими привѣсками: варварство и грубость—безъ сомнѣ­
нія; но уже этимъ самымъ варварствомъ онъ стоитъ выше живот­
наго“. Бѣлинскій превосходно понялъ и оцѣнилъ причину увлеченія
дикарями въ XVIII вѣкѣ. »Тогда, говоритъ онъ, эта мысль, вызван­
ная крайностью гничшаго въ ложной искусственности европейскаго
общества, была и нова, и блестяща. Въ XIX вѣкѣ эта мысль и
стара и пошла“.
Не менѣе энергично возстаетъ Бѣлинскій противъ мысли Бара­
тынскаго о необходимомъ антагонизмѣ между умомъ и чувствомъ и
между наукою и жизнью. „Почему разумъ и чувство—начала, враж­
дебныя другъ другу? Если они враждебны, то одно изъ нихъ—
лишнее бремя для человѣка. Но мы видимъ и знаемъ, что глупцы
бываютъ лишены чувства, а безчувственные люди не отличаются
умомъ. Мы видимъ и знаемъ, что преимущественное развитіе чув­
ства на счетъ ума дѣлаетъ человѣка, самымъ счастливымъ образомъ
одареннаго отъ природы, или фанатикомъ-звѣремъ, или старою ба­
бою, суевѣрною и слабоумною; такъ же, какъ одинъ умъ безъ чув­
ства дѣлаетъ человѣка или безнравственнымъ существомъ, эгоистомъ,
или сухимъ діалектикомъ, безжизненнымъ педантомъ, который во
всемъ видитъ однѣ логическія формальности, и ни въ чемъ не ви­
дитъ души и содержанія. Очевидно, что разумъ и чувство—двѣ силы,
нуждающіяся другъ въ другѣ, мертвыя и ничтожныя одна для дру­
гой... Въ груди человѣка—въ этомъ подземномъ царствѣ темныхъ
предчувствій и нѣмыхъ ощущеній, скрываются корни всѣхъ нашихъ
живыхъ стремленій и страстныхъ помысловъ; но только свѣтъ ра­
зума можетъ развивать и крѣпить эти ощущенія и чувства до мы­
сли“. Бѣлинскій, конечно, не отрицаетъ возможности разлада между
умомъ и чувствомъ.
На себѣ самомъ онъ слишкомъ испыталъ возможность такого
столкновенія и слѣдующія строки имѣютъ почти автобіографическое
значеніе: „Люди имѣютъ слабость .смѣшивать свою личность съ
истиною... Пусть человѣкъ-во всемъ разочаровался, пусть все, что
любилъ и уважалъ онъ, оказалось недостойнымъ любви и уваженія,
пу сть все, чему горячо вѣрилъ онъ, оказалось ложью,—но да обви­
няетъ онъ въ^этомъ свою ограниченность, или свое несчастіе, а
не тщету любви, уваженія, вѣры, знанія... Но какъ же, скажутъ,
вѣрить, если вся дѣйствительность есть отрицаніе всякой вѣры?..
Дѣйствительность? Но что такое дѣйствительность, если не осуще-


—
етвленіе вѣчныхъ законовъ разума? Всякая" другая дѣйствйѣблвность-- временное затменіе свѣта разума, болѣзненный витальный
пронесъ,—а развѣ можетъ быть вѣчное затменіе солнца... развѣ
страданіе, претерпѣваемое младенцемъ при прорѣзываніи зубовъ,
бываетъ продолжительно и не составляетъ необходимаго временнаго ■
зла для продолжительнаго добра? Скажутъ:'младенцы'часто умираютъ
отъ процессовъ физическаго' развитія. Умираютъ младенцы,—но не
человѣчество, которое подчинено болѣзненнымъ процессамъ истори­
ческаго развитій и которое безсмертно. Надо умѣть отличать разум­
ную дѣйствительность, которая одна дѣйствительна; отъ неразумной
дѣйствительности, которая призрачна и преходяща“ г).
Слѣдуетъ, однако, замѣтить, что это чисто гегелевское понятіе
о дѣйствительности мало-по-малу дополнялось у Бѣлинскаго новыми
чертами. Онъ старался выяснить, что „разумная дѣйствительность“
не есть плодъ праздной* фантазіи. Бітаженныя времена „фантасти­
ческой эпохи“ прошли безвозвратно. Намъ нуженъ, по словамъ Бѣ­
линскаго, „не калейдоскопъ воображенія, а микроскопъ и телескопъ
разума... Дѣйствительность въ фактахъ, въ знаніи, въ убѣжденіяхъ"'
чувства, въ заключеніяхъ, ума.'., есть первое и послѣднее слово на­
шего вѣка“. Это не гегелевскій абсолютъ и не утопій По словамъ
Бѣлинскаго „лучше на картѣ Африки' оставить пустое мѣсто, чѣмъ
заставить вытекать Нигеръ изъ облаковъ или изъ радуги“.
Бѣлинскій не признаетъ „насъ возвышающихъ обмановъ“. НО”
его словамъ, если бы ложь предстала-• передъ нашимъ вѣкомъ въ
видѣ юной и прекрасной женщины и съ улыбкою манила его въ
.свои роскошныя объятія, а истина въ видѣ- страшнаго остова
смерти—онъ. отвергся бы съ презрѣніемъ и ненавистью отъ обольсти­
тельнаго'призрака и'бросился. ’ бы1 въ мертвящія объятія остова 2).
Правда жизни — вотъ требованіе, предъявляемое' теперь- Бѣлин­
скимъ, но уже не' съ цѣлью прекраснодушнаго примиренія съ пе­
чальной дѣйствительностью. Бѣлинскій сознаетъ; что дѣйствитель­
ность можетъ привести къ „смерти духа“', но при з ы в а е т ъ смѣло1
взглянуть въ глаза этой смерти, если это необходимо во1
имя истины. Это не подчиненіе жизни, но изгнаніе призраковъ^
Въ древности и въ средніе вѣка, по словамъ Бѣлинскаго, изслѣдо­
ваніе зависѣло или отъ непосредственнаго созерцанія, или отъ’) Сочиненія Бѣлинскаго, т, VI- стр. 310-2).РѢчь о критикѣ и т. д. (Сочиненія, т. VI. стр. 195).


— 293’ —
авторитета чувства, ИЛи отъ преданія. Когда изслѣдованіе сбрасы-вало порою иго авторитета, оно враждебно разрушало полноту жизни;
Такъ, призрачная дѣйствительность древней Греціи не выдержала
разлагающей критики Сократа: она рухнула и погребла самого
философа. Въ XVIII вѣкѣ разумъ одержалъ полную побѣду, но его
сила увлекла его къ односторонности: XIX вѣкъ требуетъ прими­
ренія разума съ чувствомъ!- За чувствомъ признано право, но не
иначе, какъ при подчиненіи его разуму. Анализъ дѣйствительности
не есть отвратительный анатомическій процессъ: разумъ разрушаетъ
лишь съ цѣлью оживить явленіе въ новой красотѣ, если только
разумъ найдетъ самого себя въ этомъ явленіи. Погибаетъ лишь
то, въ чемъ разумъ не Находитъ ничего своего, что онъ объявляетъ
лишь эмпирически существующимъ, но не дѣйствительнымъ. Этотъ
процессъ отдѣленія разумнаго, дѣйствительнаго отъ эмпирическаго,
призрачнаго и есть критика. Пошлы понятія о критикѣ не только
тѣхъ людей, которые подъ критикой поДразумѣваютъ брань, но даже
людей, полагающихъ, что критика состоитъ въ отдѣленіи хорошаго
отъ худого. Нельзя ничего критиковать на основаніи личнаго про­
извола, непосредственнаго чувства или индивидуальнаго убѣжденія;
судъ подлежитъ разуму, а не лицамъ, т. е. „лица должны судить
во имя общечеловѣческаго разума, а не во имя своей особы“. Вы­
раженіе „мнѣ нравится“ имѣетъ вѣсъ относительно кушаньевъ или
гончихъ собакъ, но критикъ, казнящій и милующій на основаніи
только своего чувства и мнѣнія, напоминаетъ собою сумасшедшаго,
воображающаго себя монархомъ.
Критика есть сознаніе дѣйствительности, но сознаніе фило­
софское, тогда какъ искусство сознаетъ дѣйствительность непо­
средственно. Отсюда значеніе критики, особенно въ наше
мыслящее время. Въ критикѣ, болѣе чѣмъ, въ чемъ либо другомъ,
выразился духъ нашего^ времени.
Бѣлинскій отказывается отъ своего прежняго мнѣнія, что единой
цѣлью искусства является красота; мы знаемъ, впрочемъ, что этого
мнѣнія онъ никогда нераздѣлялъ безусловно-—достаточно вспомнить
его „литературныя Мечтанія“, гдѣ уже промелькнула идея обще­
ственнаго блага. Красота, говоритъ теперь Бѣлинскій, есть необ­
ходимое условіе искусства — это аксіома; но съ одной красотой
искусство далеко не уйдетъ. Въ природѣ почти все прекрасно; но
намъ мало эті й эмпирической красоты; точное копированіе природы
мы считаемъ ремесломъ, а не искусствомъ. Красота, которой мы


—• 2ГП.

требуемъ отъ'.пскусства,’ есть красота міра идеальнаго, міра разума.;'
Даже о греческомъ искусствѣ нельзя сказать, чтобы ' его единствен- •
ною цѣлью была красота: такъ содержаніе каждой греческой трагедій!
есть нравственный вопросъ, разрѣшаемый эстетически.
Рѣшительный ударъ безусловному культу красоты нанесло, по
мнѣнію Бѣлинскаго, христіанство. Красота мадонны есты красота1
нравственнаго міра: здѣсь тѣлесный образъ подчиненъ высшему
началу. Искусству XIX вѣкк обОбённо враждебенъ ■ культъ чистойкрасоты. Такъ Вальтеръ Скоттъ рѣшаетъ своими романайй задачу
связи исторической жизни съ частною; Байронъ, Шиллеръ, Гете,
это философы и критики въ поэтической, формѣ. „ПтичВе пѣніе“,:
о которомъ говоритъ Гете, не есть поэзія нашего-'вѣка. Не1 могутъ'
быть теперь властителями думъ люди безъ- любвй, безъ н&навйсти,
безъ сочувствія, безъ вражды къ обществу. Йго потѣшники и
забавники.
Еще недавно Бѣлинскій видѣлъ въ Жоржъ-Зандъ лишь бёзуйНую
утопистку; теперь его мнѣнія, измѣйилйсь- по отношенію кѣ ней
радикально, такъ какъ она всего болѣе подходила подъ начертанный
имъ идеалъ властительницы думъ. Бѣлинскій дѣлаетъ оговорки На­
счетъ ея идеаловъ, но не въ этомъ вопросъ, а въ мощи ея слово.
„Это, говоритъ Бѣлинскій, безспорно первая поэтическая слава
современнаго міра. Каковы бы ни были ея начала, съ ними можно
не соглашаться, ихъ можно не раздѣлять, ихъ можно находить лож­
ными; но ея самой нельзя не увШѣть. какъ человѣка, для котораго
убѣжденіе есть вѣрованіе души и сердца“.
Первымъ вопросомъ критики, конечно, долженъ, быть вопросъэстетическій. Если произведеніе не выдержало суда эстетики, онововсе- не- является произведеніемъ искусства, и не подлежитъ- даль­
нѣйшему разбору. Но если это дѣйствительно художественное про­
изведеніе, то миновать такъ наз. исторической критики невоз­
можно; это значило бы убить искусство, опошлить критику. Не для.
чего раздѣлять критику на разные роды, лучше признать одну кри­
тику, которая должна быть въ одно- и то- же- время и исторической,
и эстетической. Бѣлинскій предвидитъ возможность слѣдующаго во­
проса. Если, дѣйствительно,, всякое искусство развивается истори­
чески и характеръ искусства зависитъ отъ характера эпохи, то не­
возможно существованіе поэтовъ и художниковъ не въ духѣ своего
времени, а стало быть и вооружаться противъ, такихъ несуществую­
щихъ поэтовъ нѣтъ смысла.


— 297 —
■ Здѣсь', однако, по словамъ Бѣлинскаго, есть смѣшеніе, понятій?.
Понятія обществъ могутъ быть діаметрально противоположны ихъдѣйствителнности. Общества могутъ жить старыми преданіями даже'
послѣ того; какъ утратятъ въ нихъ вѣру. Отсюда является ’ отчуж- денность, одинокость тѣхъ немногихъ лицъ, которыя сознаютъ истин­
ное положеніе общества. Одни изъ этихъ лицъ, слабѣе духомъ, ста­
новятся жрецами и проповѣдниками пороковъ;, другіе—часто луч­
шіе—убѣгаютъ вовнутрь себя, съ- отчаяньемъ махнувъ рукой на эту
дѣйствительность. Бѣлинскій возстаетъ противъ такого квіетизма..
„Когда на улицѣ пожаръ, говоритъ онъ, должно бѣжать не отъ него,.
а къ нему, чтобъ вмѣстѣ съ другими искать средствъ и трудиться і
братски для потушенія его‘<
Онъ вооружается противъ людей, бѣгущихъ отъ міра; Бѣлин­
скій готовъ признать, что здѣсь немало повліяли нѣмецкія воззрѣ­
нія на искусств®-"—воззрѣній; еще недавно властвовавшія надъ егособственными думами. Въ этихъ воззрѣніяхъ, говоритъ- Бѣлинскій,
много глубокости, Истины и свѣта, но также много и нѣмецкаго,филистерскаго, аскетическаго, анти-общественнаго.
„Свобода творчества, говоритъ Бѣлинскій, легко согласуется съслуженіемъ современности: для этого не нужно принуждать себя:
писать на темы, насиловать фантазію; для этого1 нужно только быть •
гражданиномъ J)“ ■
Нѣтъ особой' надобности обращаться къ интимной перепискѣ;
Бѣлинскаго, чтобы оцѣнить всю глубину происшедшаго въ немъпереворота; но, разумѣется, въ этихъ письмахъ досказано многое,
что въ статьяхъ читается лишь между строкъ, и идеи, высказанныя,
письменно, постоянно предшествуютъ идеямъ, нашедшимъ выраже­
ніе въ. печати. Такъ еще: въ мартѣ 1841 года, послѣ перваго озна­
комленія съ органомъ нѣмецкихъ.' младе-гегельянцевъ, Бѣлинскій;
писалъ Боткину:
„Я давно уже подозрѣвалъ, что., философія Гегеля только- мо­
ментъ, хотя и великій, и- что абсолютность ея результатовъ никуда;
не годится 2), что лучше умереть,- чѣмъ помириться съ, ними..,.
Глупцы врутъ, говоря, что Гегель превратилъ жизнь въ мертвыя:
схемы; Но эти правда, что онъ изъ явленій жизни сдѣлалъ тѣни,.
Б ©очиненія. т. ѴІ,гетр. 219.- Въ статьѣ: „Рѣчь о критикѣ“ (;,Отеч..
Зап.“ 1842 г.).
2) Такъ напечатано у г. ІГышіна (Бѣлинскій, т. П, стр. 105), но по»
его словамъ въ подливномъ-письмѣ сказано гораздо рѣзче.


— 248 —
Сцѣпившіяся костяными руками и пляшущія на воздухѣ... СубъёКтЪ
/'/у него не самъ себѣ цѣль, но средство для мгновеннаго выраженія
общаго... Всѣ толки Гегеля о нравственности—вздоръ сущій, ибо
въ объективномъ царствѣ мысли нѣтъ нравственности, какъ и въ
объективной религіи, какъ наир., въ индійскомъ пантеизмѣ, гдѣ
Брама и Шива—равно боги, т. е. добро и зло имѣютъ равную авто­
номію. Ты—я знаю—будешь надо мною смѣяться, но смѣйся, какъ
■ хочешь, а я свое: судьба субъекта, ИйдивиДу ума, личности важнѣе
судебъ китайскаго императора (т. е. гегелевской АЦцетеіпѣеіТ). Мнѣ
говорятъ: развивай всѣ сокровища своего духа... лѣзь на верхнюю
ступень лѣстницы развитія, а споткнешься—Падай—чортѣ съ тобою...Благодарю покорно, Егоръ Ѳедорычъ 9—кланяюсь вашему фило­
софскому колпаку; но, со Всѣмъ подобающимъ вашему философскому
филистерству уваженіемъ, честь имѣю донести вамъ, что еслибы
мнѣ и удалось взлѣзть на верхнюю ступень лѣстницы развитія, я
и тамъ попросилъ бы васъ отдать мнѣ отчетъ во всѣхъ вашихъ
жертвахъ условій жизни и исторіи, во всѣхъ жертвахъ случайно­
стей, суевѣрія, инквизиціи, Филиппа II и проч, и ироЧ., иначе я съ
верхней ступени бросаюсь внизъ головою“. Въ концѣ того же 1811
года Бѣлинскій пишетъ письмо, въ которомъ соціальность одержи­
ваетъ верхъ даже надъ искусствомъ и наукой. „Что мнѣ въ томъ,говоритъ онъ, что я понимаю... когда я не могу дѣлиться этймъ со
всѣми, кто долженъ быть моими братьями... Горе, тяжелое горе
овладѣваетъ мною при видѣ и босоногихъ мальчишекъ... и пьянаго
извозчика, и идущаго съ развода солдата^ и бѣгущаго съ портфе­
лемъ подъ мышкою Чиновника, и довольнаго собою офицера, и гор­
даго вельможи... И это общество, на разумныхъ началахъ суще­
ствующее, явленіе дѣйствительности!.. И послѣ этого имѣетъ ли
право человѣкъ забываться въ искусствѣ, въ знаніи“.
Хотя эти мысли, выраженныя въ письмахъ, повторяются и въ
статьяхъ Бѣлинскаго, но становится понятнымъ, почему журнали­
стика уже не удовлетворяетъ его. Цензурныя столкновенія стано­
вились все болѣе частыми, грустное положеніе печати давало себя
чувствовать на каждомъ шагу, и это—какъ разъ въ то время, когда
Бѣлинскій сознавалъ, что его вліяніе въ русской» литературѣ стано­
вится значительнѣе, чѣмъ когда-либо.

*) Такъ назвали у насъ въ шутку Гегеля.


IV.'
Въ послѣдніе годы жизни Бѣлинскаго идея соціально ст»
всецѣло овладѣла имъ. Онъ понялъ, что литература составляетъ1лишь отраженіе общественнаго самосознанія; гдѣ нѣтъ широкихъ общественныхъ интересовъ, тамъ нѣтъ и литературы. Лучшіе рус-скіе люди были обречены на „призрачное существованіе“, на жизнь,,
лишенную всякой цѣли и содержанія. Обаяніе внутренняго міраперестало уже привлекать Бѣлинскаго: недостатокъ внѣшней дѣя­
тельности не вознаграждался миражами и мечтаніями. Эпоха меч-таній и утопій миновала для1 него навсегда.
Между тѣмъ сама жизнь выдвинула вопросы- все еще философ­
скаго и эстетическаго характера, но уже гораздо менѣе отвлеченные, чѣмъ тѣ, которыми занимался раньше Бѣлинскій. Началась борьба ‘
между западничествомъ и вновь возникшимъ1 воинствующимъ славяно­
фильствомъ, во главѣ котораго стояли Погодинъ и Шевырѳвъ, руко­
водившіе „Москвитяниномъ“.
Этотъ органъ, возникшій въ 1841 году, можетъ считаться самымъ •
рѣзкимъ выразителемъ той разновидности славянофильства, котораянерѣдко превращала названное ученіе въ проповѣдь дикой нена­
висти къ западной цивилизаціи: Споръ между? этими-славянофилами ■
и Бѣлинскимъ принялъ вскорѣ острый- характеръ и привелъ къполному распаденію московскаго кружка, въ которомъ нѣкогда уча­
ствовалъ самъ Бѣлинскій. Здѣсь не мѣсто излагать подробности1
этого много разъ описаннаго спора; достаточно-отмѣтить нѣкоторыячерты, характеризующія міросозерцаніе Бѣлинскаго и его против«никовъ
*) Сравн? А. Пыпипъ. Бѣлинскій т. П, стр. 134 и слѣд.; Н. Черны­
шевскій. Очерки гоголевскаго періода, стр. 106 и слѣд.; ,,Москвитянинъ“'
1841—1842 годовъ; Сочин. Бѣлинскаго, т. VI, стр; 608—612-и 485—497,


— 300 —

Главною темою воинствующаго славянофильства было, какъ из­
вѣстно, „гніеніе Запада“. Въ статьѣ' „Взглядъ русскаго на образо­
ваніе Европы“, напечатанной въ первой же книжкѣ „Москвитянина“,
Шевыревъ выразился объ этомъ гніеніи слѣдующимъ образомъ:
„Въ нашихъ искреннихъ, дружескихъ, тѣсныхъ сношеніяхъ съ За­
падомъ мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, носящимъ въ себѣ злой,
заразительный недугъ, окруженнымъ атмосферою опаснаго дыханія.
Мы цѣлуемся съ нимъ, обнимаемся, дѣлимъ трапезу мысли, пьемъ
чашу чувства—и не замѣчаемъ скрытаго яда въ безпечномъ общеніи
нашемъ, не чуемъ въ потѣхѣ пира будущаго трупа, которымъ онъ
уже пахнетъ. Онъ увлекъ насъ роскошью своей образованности; онъ
возитъ насъ на своихъ окрыленныхъ пароходахъ, катаетъ по же­
лѣзнымъ дорогамъ, угождаетъ безъ нашего труда всѣмъ прихотямъ
нашей чувственности... Мы упоены... но мы не замѣчаемъ, что въ
этихъ явствахъ таится сокъ, котораго не вынесетъ свѣжая природа
наша“.
Мы знаемъ, что и вожди западническаго движенія,' въ томъ
числѣ Бѣлинскій, вовсе не принадлежали къ безусловнымъ поклон­
никамъ европейской цивилизаціи. Ознакомленіе съ младо-гегельян­
скимъ движеніемъ, съ идеалами „молодой Германіи“ и съ утопи­
ческимъ французскимъ соціализмомъ раскрыло Бѣлинскому глаза
относительно многихъ темныхъ сторонъ европейской цивилизаціи.
Но въ то время, какъ для западниковъ движеніе европейской мысли
было указаніемъ на необходимость болѣе глубокаго самосознанія и
оцѣнки русской дѣйствительности, воинствующіе славянофилы счи­
тали возможнымъ не только пѣтъ отходную западной цивилизаціи,
но и провозглашать, что отнынѣ свѣтъ долженъ итти съ Востока.
Это дикое самообольщеніе, возникшее въ ту эпоху, когда могуще­
ственнѣйшее въ Европѣ правительство едва рѣшалось на первые
робкіе шаги въ дѣлѣ освобожденія многомилліоннаго крѣпостного
населенія,—это самодовольство воинствующаго славянофильства долж­
но было возбудить особенно страстное негодованіе Бѣлинскаго,
послѣ того, какъ имъ самимъ былъ пережитъ мучительный кризисъ
„примиренія съ дѣйствительностью“. Намъ-ли было учить Европу
просвѣщенію и гуманности послѣ того, какъ первая попытка пра­
вительства къ добровольному освобожденію крестьянъ помѣщиками
встрѣтила рѣшительный отпоръ со стороны дворянства *)?
Б Я говорю объ извѣстной смоленской депутаціи и о составленныхъ


— 301 —

Какъ разъ въ то время, когда сословные интересы выразились
съ такой яркостью въ запискѣ смоленскаго дворянства, когда нѣ­
которые дворяне обвиняли другихъ въ измѣнѣ „общему дѣлу“ за
самое платоническое сочувствіе палліативнымъ мѣрамъ правитель­
ства, въ эту эпоху Шевыревъ считалъ умѣстнымъ если не заки­
дывать Европу шапками, то заливать ее водою нашихъ рѣкъ
Онъ писалъ, напр.: „Разгульно текутъ многоводныя наши рѣки;
невольно подумаешь, что если бы Волгу, Днѣпръ да Уралъ скатить
въ три потока сч> Альповъ на Италію, куда бы дѣлись отт> нихъ
итальянцы? Развѣ спаслись бы на высотахъ аппенинскихъ“. Ше­
выревъ, безспорно, представлялъ собою урода въ славянофильской
семьѣ; однако уже то обстоятельство, что дѣйствія этого урода не
всегда встрѣчали порицаніе, а иногда и прямо одобрялись всѣмъ
синклитомъ славянофиловъ, указываетъ на положеніе этой партіи
и оправдываетъ рѣзкую полемику Бѣлинскаго, не исключая даже
по этому поводу запискахъ. Изъ рукописныхъ мемуаровъ моего дѣда, Л.
С. Васильковскаго, извлекаю свѣдѣнія, что несмотря на всю келейность
тогдашнихъ мѣропріятій, дѣйствія смоленской депутаціи встрѣтили живой
откликъ у большинства тогдашнихъ помѣщиковъ, смущенныхъ слухами
о безповоротной рѣшимости императора Николая освободить крестьянъ.
Въ дворянскихъ кружкахъ ходили слухи даже о „крутыхъ мѣрахъ11; гово­
рили, будто многіе близкіе къ императору люди напрасно отклоняли его
отъ такого ..пагубнаго“ намѣренія; во всемъ винили Киселева, ядовито
утверждая, что этотъ царедворецъ обращалъ въ деньги свои имѣнія,
чтобы такимъ образомъ развязать себѣ руки и выступить въ роли защитника эмансипаціи. Смоленскаго предводителя дворянства, кн. ДруцкагоСоколинскаго, выставляли героемъ и поборникомъ общихъ дворянскихъ
интересовъ. Главный доводъ противниковъ эмансипаціи былъ тотъ, что
„въ Россіи рабства нѣтъ“ и что предоставить свободу непросвѣщенному
народу значитъ повергнуть страну въ состояніе, анархіи. Записка, подан­
ная императору кн. Друцкимъ-Соколпнскимъ, а также бесѣда съ княземъ,
несомнѣнно, немало повліяла па рѣшимость царя, тѣмъ болѣе, что имѣ­
лись въ виду постепенныя и палліативныя мѣры. Дѣло было отложено
въ долгій ящикъ, а нѣсколько лѣтъ спустя настроеніе совершенно измѣ­
лилось подъ вліяніемъ событій 1848 года.
*) Достаточно замѣтить, что когда изданъ былъ указъ, въ сущности
рекомендовавшій добровольное освобожденіе крестьянъ, то тогдашній
министръ внутреннихъ дѣлъ Перовскій разослалъ циркуляръ губерна­
торамъ, поручивъ имъ тщательно наблюдать за тѣмъ, чтобы этоѣъ указъ
не былъ понятъ превратно и чтобы ни помѣщики, ни крестьяне нс вооб­
ражали, что рѣчь идетъ о какой-либо общей мѣрѣ и вообще объ эман­
сипаціи. (По запискамъ моего дѣда Л. С. Васильковскаго, гдѣ приводится
и текстъ циркуляра).


— В0‘2 —

‘памфлета „Педантъ“, въ которомъ слишкомъ щепетильная критика
■'■могла бы усмотрѣть личныя нападки на Шевырева. Къ сожалѣнію,
‘партіи никакъ не1 отдѣлимы одъ личностей и такъ какъ Бѣлинскій
«касался лишь общественной дѣятельности Шевырева, то имѣлъ
‘Право изобразить ее въ надлежащемъ свѣтѣ.
' Совсѣмъ инымъ оружіемъ дѣйствовали нѣкоторые изъ против­
никовъ Бѣлинскаго, въ томъ числѣ тотъ же Шевырѳвъ и поэтъ
■ Языковъ, ставшій ■ славянофиломъ послѣ женитьбы Хомякова на его
‘сестрѣ. Орудіемъ былъ пасквиль, порою приближавшійся къ поли­
тическому доносу и возмущавшій лучшихъ представителей славяно■ фильства, какъ наир., того-же Хомякова, Кирѣевскихъ и Констан­
тина Аксакова. Вообще, при ‘сужденіи о борьбѣ между славяно­
фильствомъ и западничествомъ никогда не слѣдуетъ упускать изъ
виду того обстоятельства, что подъ славянофильскимъ флагомъ часто
выступали представители совершенно различныхъ направленій, изъ
которыхъ одни примыкали къ прогрессивнымъ теченіемъ, тогда какъ
другіе постоянно спускались по '.наклонной плоскости ретроградства
ви обскурантизма. Это различіе сохранилось до новѣйшаго времени:
такъ и теперь еще есть эпигоны славянофильства, въ ’которыхъ
теплятся искры,, одушевлявшія Хомякова и К. Аксакова; есть и
мнящіе себя славянофилами публицисты, щроповѣдующіе подъ фла­
гомъ „славянства“ идеалы полицейскаго права въ худшемъ смыслѣ
этого слова. Ошибкою лучшихъ представителей славянофильства
всегда было недостаточно критическое и слишкомъ мягкое отноше­
ніе къ этимъ своимъ мнимымъ союзникамъ. Еще недавно, по поводу
сооруженія памятника великому . польскому поэту, лжѳ-славянофилы
іие нашли для Мицкевича лучшаго ,имени, нежели „измѣнникъ“. Не
мѣшаетъ, поэтому, напомнить о томъ, что въ 40-хъ годахъ Хомяковъ,
'Самаринъ и К. Аксаковъ на .вечерѣ, даннномъ въ честь Гранов­
скаго, подняли бокалъ „за отсутствующаго великаго польскаго
■ поэта“—у нихъ хватило на это мужества въ эпоху, когда самое
имя Мицкевича^было запретнымъ ').
О-'Анторъ настоящей статьиЛвъ дни юности своей самъ принимав­
шій участіе въ славянофильскомъ движеніи, но никогда не раздѣлявшій
"■нѣкоторыхъ его крайностей, выработалъ окончательное убѣжденіе по
■ этому вопросу послѣ посѣщенія западно-славянскихъ странъ. Убѣжденіе
это сводится къ тому, что вліять на другой, хотя бы родственный, народъ
можно исключительно превосходствомъ культуры и гражданственности,
4і гдѣ этого нѣтъ, тамъ остаются лишь громкія фразы.


ш —
Только-что упомянутый вечеръ былъ послѣдней и притомъ весьма
Неудачной попыткой къ примиренію двухъ лагерей, на которые
раскололось тогдашнее русское общество.
Можно было примириться внѣшнимъ образомъ, съ бокалами въ
рукахъ, но Бѣлинскій тогда уже называлъ это примиреніе дѣтской
комедіей и не вѣрилъ въ его прочность. И, дѣйствительно, при
тогдашнемъ настроеніи, противоположности должны были обозна­
читься гораздо рѣзче, чѣмъ сходства: лишь въ концѣ 50-хъ годовъ,
когда лучшіе западники заодно съ лучшими славянофилами участво­
вали въ дѣлѣ освобожденія крестьянъ, бывшіе противники нашли
на время утраченную общую почву.
Какъ быстро стали расходиться въ разныя стороны прежніе
единомышленники, показываютъ не только столкновенія между за­
падниками и славянофилами, но и другіе факты. Такъ, наир., мы
знаемъ, что Бакунинъ и вслѣдъ за нимъ Катковъ уѣхали за гра­
ницу съ цѣлью драться между собою на дуэли изъ-за личныхъ сче­
товъ; дуэль не состоялась, но личныя разногласія вскорѣ замѣни­
лись гораздо болѣе крупными различіями во взглядахъ: Катковъ
увлекся въ Берлинѣ „второю философіей“ Шеллинга, т. е. реак­
ціонно-мистической философіей откровенія: Бакунинъ, наоборотъ,
вскорѣ послѣ отъѣзда заграницу сблизился съ радикальной младо­
гегельянской партіей и до того усвоилъ ея идеи, что въ октябрь­
ской книжкѣ органа этой партіи появилась уже его статья „Реак­
ція въ Германіи“, подписанная псевдонимомъ Жюль Элизаръ и на­
писанная совершенно въ духѣ Арнольда Руге, Энгельса и КарлаМаркса—будущаго грознаго Противника Бакунина. Бѣлинскій, по­
лучивъ свѣдѣнія о переворотѣ, происшедшемъ въ мысляхъ Баку­
нина, писалъ: „Странно: мы, я и Мишель, искали Бога по разнымъ
путямъ и сошлись въ одномъ храмѣ. Я знаю... что онъ принадле­
житъ къ лѣвой сторонѣ гегельянизма, знакомъ съ Руге и понимаетъ
жалкаго, заживо умершаго романтика Шеллинга. Мишель во мно­
гомъ виноватъ и грѣшенъ; но въ немъ есть нѣчто, что перевѣши­
ваетъ всѣ его недостатки—это вѣчно движущееся начало, лежащее
во глубинѣ его’духа“.
Этихъ замѣчаній Бѣлинскаго достаточно для того, чтобы охарак­
теризовать его тогдашнее настроеніе; если же вспомнимъ о той не­
лѣпой, юродивой формѣ славянофильства, съ которою выступили на
сцену Погодинъ и Шевыревъ въ „Москвитянинѣ“, то неизбѣжность
столкновенія станетъ понятною.


— 304 —
Въ Москвѣ, гдѣ сосредоточивались главныя силы славянофиль­
ства, а частью и западничества,—центромъ, гдѣ собирались пред­
ставители обоихъ направленій, былъ салонъ А. П. Елагиной, пѳ
і первому браку Кирѣевской, матери извѣстныхъ славянофиловъ Ивана
. и Петра Кирѣевскихъ. Мать не раздѣляла убѣжденій сыновей; въ
■ ея салонѣ, по словамъ Кавелина, собирались еще съ 30-хъ годовъ
'всѣ выдающіеся литературы и' ученые. Терпенъ пишетъ: „Былъ на
дняхъ у Елагиной, матери если не Гракховъ, то'Кирѣевскихъ. Ви­
дѣлъ второго Кирѣевскаго. Мать—чрезвычайно умная женщина,, безъ
гцитатъ, говоритъ просто и свободно. Она груститъ о славянобѣсіи
сыновей. Между тѣмъ оно растетъ въ Москвѣ. Чѣмъ кончится это
• безумное направленіе, становящееся костью въ теченіи образованія?
■ Оно принимаетъ видъ фанатизма мрачнаго, нетерпимаго. Можетъ
быть хорошо, что возможность такихъ убѣжденій обнаруживается, а
• съ ними вмѣстѣ обнаруживается вся нелѣпость ихъ“. Въ томъ же
духѣ еще раньше писалъ Грановскій Станкевичу і)Окончательный разрывъ между западничествомъ и славянофиль'Ствомъ выразился въ извѣстномъ стихотвореніи Языкова „Къ ненашимъ“. По грубости выраженій и некрасивости пріемовъ, это
стихотвореніе возмутило такихъ людей, какъ Константинъ Акса­
ковъ; но слѣдуетъ признаться, что основныя мысли Языкова не­
многимъ отличались отъ тѣхъ, .которыя івысказывались, хотя въ не­
сравненно болѣе приличной формѣ, даже, лучшими изъ славянофи■ ловЪ' объ ученіи западниковъ. Достаточно привесть слѣдующія строки:

„О вы, которые хотите
! Преобразить, испортить насъ
И обнѣмечить Русь! Внемлите
Простосердечный мой возгласъ. .
Кто-бъ ни былъ ты, одноплеменникъ
И братъ мой—жалкій-ли старикъ,
■ Ея торжественный измѣнникъ (Чаадаевъ);
Иль ты, сладкорѣчивый книжникъ,
Оракулъ юношей-невѣждъ,
. Ты, легкомысленный сподвижникъ
' Безпутныхъ мыслей и надеждъ (Грановскій);
Иль ты, невинный и любезный,
Поклонникъ темныхъ книгъ и словъ (Герценъ)...
О Сравн. В. В. Чепгахинъ, Т. Н. Грановскій и его время, стр. 157—158.


— 305 —

Вы, людъ заносливый и дерзкій,
Вы, опрометчивый оплотъ
Ученья школы богомерзской,
Вы всѣ—не русскій вы народъ“.
И все это заканчивалось восклицаніемъ:
„Умолкнетъ ваша злость пустая,
Замретъ проклятый вашъ языкъ:
Крѣпка, надежна Русь святая,
И русскій Богъ еще великъ!“ ’).
Можно и теперь указать эпигоновъ славянофильства, которые
способны читать эти строки, захлебываясь отъ восторга. Въ свое
время онѣ понравились лишь людямъ вродѣ Шевырева и Погодина,
а также всякаго рода гасителямъ просвѣщенія; понравились онѣ и
Гоголю: онъ безсознательно творилъ „Мертвыя Души“, а созна­
тельно собирался создать неземныхъ русскихъ дѣвъ и юношей, ко­
торымъ предстояло посрамить Западную Европу — проектъ, остав­
шійся, однако, невыполненнымъ, если не считать двухъ-трехъ слабо
намѣченныхъ положительныхъ типовъ въ „Мертвыхъ Душахъ“. Все,
что было лучшаго среди славянофиловъ, отвернулось отъ такихъ
пріемовъ полемики, къ которымъ прибѣгъ Языковъ, и которые, по
тогдашнимъ временамъ, были равносильны публичному обвиненію
противниковъ въ политической неблагонадежности. Константинъ Акса­
ковъ написалъ даже отвѣтное стихотвореніе „Къ союзникамъ“, въ
которомъ далъ отповѣдь не западникамъ, а славянофиламъ новой
формаціи, сказавъ имъ, что „буква мнѣнья“ не можетъ соединить
людей, различныхъ по духу:
*) В. Чешпхинъ замѣчаетъ: „Какъ бы отвѣтомъ^Языкову въ печати
явилась статья Бѣлинскаго въ ближайшей книжкѣ „Отеч. Зап.“, гдѣ
въ обзорѣ литературы за 1844 г. онъ подвергъ суровой и вполнѣ спра­
ведливой критической оцѣнкѣ риторическія стихотворенія Хомякова и
Языкова“. Эти слова г. Чешпхпна могутъ дать невѣрное представленіе о
Бѣлинскомъ. Разборъ стихотвореній Языкова, сдѣланный Бѣлинскимъ,
далеко нельзя назвать суровымъ; это верхъ безпристрастія. Доста­
точно привести слѣдующія строки: „Имя г. Языкова навсегда принад­
лежитъ русской литературѣ... Смѣлыя, по ихъ оригинальности, стихотво­
ренія г. Языкова имѣли на общественно^ мнѣніе такое же полезное влія­
ніе, какъ и проза Марлинскаго... Вотъ историческое значеніе поэзіи г. Язы­
кова: оно немаловажно. Но въ эстетическомъ отношеніи общій характеръ
поэзіи г. Языкова чисто риторическій“. (Бѣлинскій, Соч„ изд. К. Солда­
тенкова, т. IX, стр. 266—267).
20
Судьбы русской философіи.


— 306

„Во всемъ мы разны межъ собой,.
И ваше злобное шипѣнье
Нс голосъ сильный и простой...
На битвы выходя святыя,
Да будемъ чисты межъ- собой!?
Вы прочь, союзники гнилые,.
А вы, противники, на бой“..

Въ. такомъ же духѣ писала близкая къ славянофильскимъ-круж^камъ поэтесса Каролина Павлова, сказавъ о Языковѣ, что ■
„...дышетъ страстной онъ враждой,
Чужую мысль карая жадноИ роясь въ совѣсти. чужой...“

Изъ задѣтыхъ прямо Языковымъ лицъ убійственную отповѣдь ■
далъ Герценъ, написавъ, слѣдующее: Муза г. Языкова рѣшительна
посвящаетъ нѣкогда забубенное перо свое поэзіи исправительной и
обличительной. Это истинная цѣль искусства; пора поэзіи сдѣлаться'
трибуналомъ de la poésie correctioneilé... Озлобленный поэтъ неостается въ абстракціи; онъ указуетъ негодующимъ перстомъ л и ц а,—
при полномъ изданіи можно приложить адресы! Исправлять нравы!.
Что можетъ быть выше этой цѣли? Развѣ не ее имѣлъ въ виду
самоотверженный Коцебу и авторъ' „Выжигиныхъ“ и другихъ нравственпо-сатп рическихъ романовъ? “
Этимъ словамъ' Герцена сочувствовали' лучшіе изъ' славянофи­
ловъ. Но каковы бы ни были личныя достоинства вождей славяно­
фильства, „славянобѣсіе“ не могло не принести горькаго плода, такъ',
какъ все болѣе и болѣе затуманивало понятія о русской дѣйстви­
тельности, только что начавшія , проясняться падь..вліяніемъ-, произ­
веденій Гоголя и критики Бѣлинскаго.
О томъ, какой туманъ напускался людьми вродѣ Шевырева, было-уже сказано; не мѣшаетъ, однако, привести еще общія замѣчанія..'
Шевырева о тогдашней петербургской журналистикѣ, мѣтившія глав­
нымъ образомъ въ Бѣлинскаго. Въ статьѣ „Взглядъ на современное
направленіе русской литературы. Темная- сторона !)“. Шевыревъ
приглашалъ читателей „посмотрѣть на Петербургъ съ высоты Алек­
сандровской колонны“, откуда, по его словамъ, можно увидѣть без­
образную кучу, надъ которою работаютъ безыменныя насѣкомыя...
’) ..Москвитянинъ“, 1842 г., Д'». !..


— ЗЮ?
Далѣе идетъ рѣчь о „поспѣлой нивѣ“, на которую нагло набрасы­
вается саранча—это все тѣ-же зловредные петербургскіе журна­
листы. Бѣлинскій выведенъ въ статьѣ Шевырева какъ „рыцарь
безъ имени“.и о немъ сказано:
„Всякое Странное мнѣніе, всякая нелѣпость, сказанная рѣши­
тельно и громко, прикрывается всегда щитомъ и яркимъ его деви­
зомъ, который бросается въ глаза, особенно неопытной молодежи,
легко увлекающейся благороднымъ значеніемъ самаго слова. Но
если бы это убѣжденіе было постоянно и вѣрно,—будь оно .убѣжде­
ніемъ хотя младенца или соннаго человѣка, — еще можно было бы
его уважать. А когда видишь, что оно такъ часто мѣняется и па­
даетъ иногда на предметы, совершенно того недостойные-, что ры­
царь сегодня скажетъ одно, а завтра другое, и всѣ противорѣчія
прикрываетъ однимъ и тѣмъ же щитомъ своимъ, то подъ конецъ
еще болѣе отвращаешься отъ такой мысли, на которую употреблено
чувство совѣсти, чувство внутреннее и священное“.
Въ гораздо позднѣйшую эпоху, когда страсти, возбужденныя по­
лемикой между славянофилами и западниками, въ значительной мѣрѣ
улеглись, Н. Чернышевскій отвѣтилъ на это обвиненіе, брошенное
Бѣлинскому, лаконическими строками: „Обвинять его (Бѣлинскаго)
за измѣнчивость и отсутствіе убѣжденій то же самое, что обвинять
Пушкина за недостатокъ поэтическаго элемента въ его стихахъ“.
Можно было бы дать, однако, гораздо болѣе полный отвѣтъ, если
бы того стоилъ противникъ, выступившій противъ Бѣлинскаго. Можно
было бы сказать, что нисколько не позорно, сознавъ свое заблуж­
деніе, перемѣнить прежнее, худшее убѣжденіе на лучшее, что и
сдѣлалъ Бѣлинскій, пой'явъ смыслъ „примиренія съ дѣйствитель­
ностью“. Бѣлинскій искупилъ свои прежнія ошибки тяжелой вну­
тренней борьбой; но, даже въ эпоху крайнихъ своихъ увлеченій
примирительными стремленіями, онъ былъ борцомъ за нравственное
достоинство человѣка, за безусловную правдивость, а этого именно
и не хватало такимъ противникамъ, какъ Шевыревъ, у которыхъ
на первомъ планѣ стояли личныя интриги, соперничество по каѳе­
дрѣ или по журналистикѣ, ученая спѣсь и честолюбіе.
Но даже если оставить въ сторонѣ нравственное превосходство
Бѣлинскаго, достаточно было одного его умственнаго превосходства
для доставленія побѣды тому направленію, которое онъ отстаивалъ;
это направленіе должно было восторжествовать потому, что оно звало
впередъ къ лучшему будущему, а не навадъ, къ временамъ Москов20*


— 308 —

«кой Руси. Все. что1 было свѣжаго и юнаго въ русскомъ обществѣ.:
рукоплескало поэтому лекціямъ Арановскаго, зачитывалось статьями
Бѣлицскаго, а на Шевырева/И Погодина'указывало,’ какъ на гробо­
копателей. способныхъ вырыть лишь разложившійся! трупъ...
Въ борьбѣ- бъ воинствующимъ славянофильствомъ, Бѣлинскій
и^ѣлъ на своей сторонѣ двѣ" могучія силы: философское и соціаль­
ное движеніе на Западѣ и естественное развитіе русской лите­
ратуры.
Развитіе германской философіи, служившей главною пищею рус­
скимъ мыслящимъ людямъ, должно было неизбѣжно привести къ
кризису, выразившемуся въ паденіи абсолютнаго ' идеализма и за­
мѣнѣ его—сначала посредствующей антропологической философіей;
Фейербаха,, затѣмъ чисто реалистическими ученіями.
Ужъ, конечно, не мистическій туманъ новой« : философіи Шел­
линга могъ содѣйствовать побѣдѣ славянофиловъ, у которыхъ н безъ
помощи Шеллинга было довольно мистики и тумана. Здѣсь намъ
представляется удобный случай обрисовать философскія убѣжденія
Бѣлинскаго въ ихъ. окончательной, зрѣлой формѣ.
Это тѣмъ болѣе умѣстно, что не только нѣкоторые декаденты;
нашего времени, но даже' многіе люди, близко знавшіе- Бѣлинскаго,—
и не только его враги и противники, но даже друзья и почитатели,—
слишкомъ были склонны видѣть въ наиболѣе философскомъ изъ рус­
скихъ критиковъ лишь диллетанта философіи.—главны.м'ь образомъ
потому, что онъ не читалъ Гегеля въ подлинникѣ и имѣлъ несчастіе не занимать кафедры философіи: въ этомъ послѣднемъ случаѣ
ему простилось бы даже дѣйствительное невѣжество, какъ проща-лось оно, напримѣръ, Погодину х).
Прежде чѣмъ опредѣлить уровень. философскаго образованія и:
знаній Бѣлинскаго, необходимо' знать,, каковъ былъ вообще этотъуровень въ его эпоху и какимъ образомъ пользовались его. русскіесовременники философскими идеями, заимствованными изъ герман­
скихъ системъ. Если будетъ доказано, что Бѣлинскій, въ этомъ
отношеніи, стоялъ выше средняго уровня и, во всякомъ случаѣ^
далеко выше, нежели девяностодевять процентовъ тогдашнихъ рус­
скихъ оффьціальныхъ философовъ, въ такомъ случаѣ упрекъ въ
') О кругломъ невѣжествѣ Погодина во всемъ, что не касалось егоспеціальности -русской исторіи—можно судить по извѣстной его ошибкѣотносительно Коперника, котораго онъ назвалъ послѣдователемъ.Галилея
и Ньютона.


— 3(Й - ■
дилетантизмѣ Отпадаетъ самъ собою. Но именно это не трудно
доказать.
Замѣчу прежде всего, что Бѣлинскій неустанно, можно даже
сказать жадно, слѣдилъ за каждой философской новинкой или хотя
■бы намекомъ на философскую мысль, появлявшимся въ тогдашней
■русской литературѣ. Сказать правду, при тогдашнихъ внѣшнихъ
условіяхъ, мало-мальски самостоятельная попытка къ философство­
ванію была бы подавлена въ самомъ зародышѣ; но вѣдь тѣ же усло­
вія, еще въ сугубой степени, относились и къ той литературно> публицистической дѣятельности, которая была сферою Бѣлинскаго.
'Во всякомъ случаѣ нельзя сказать, чтобы Бѣлинскій имѣлъ случай
выразить свои философскія убѣжденія яснѣе и полнѣе, нежели тог­
дашніе жрецы оффиціальнаго „любомудрія“. Посмотримъ же, что
Дѣлала ученая, философія въ противоположность философскому „диллетантизму“ Бѣлинскаго и нѣкоторыхъ его друзей.
Въ началѣ 40-хъ годовъ еще жили нѣкоторые старые русскіе
ішеллингистѣі. Лишь въ 1847 году умеръ Д. М. Велланскій; но по­
слѣдній его трудъ, сколько-нибудь заслуживающій вниманія, отно­
сится къ 1836 году (Основное начертаніе'общей и частной физіо­
логіи и физики). Годомъ позднѣе умеръ А. И. Галичъ, закончившій
■ свою философскую дѣятельность „Картиной человѣка“ еще въ 1834
году, а затѣмъ спившійся и навсегда погибшій: изданный имъ въ
■1845 году первый томъ „Лексикона философскихъ предметовъ“
характеризуетъ паденіе этого сравнительно-оригинальнаго мысли­
теля. Другимъ складомъ 'ума 'и характера отличался И. И. Давы­
довъ, уклонившійся отъ своихъ прежнихъ эмпирическихъ теорій,
■писавшій въ „Москвитянинѣ“ статьи не то въ гегелевскомъ, не то
івъ шеллинговскомъ духѣ, и притомъ несноснымъ тономъ сухого и
■скучнаго педанта; такова его статья „Возможна ли у насъ герман­
ская ‘философія“? х).
■Н. И. Надеждинъ, на много лѣтъ пережившій.Бѣлинскаго (умеръ
'■ онъ въ 1856 г.), въ 40-хъ годахъ былъ уже исправнымъ чиновни­
комъ и не писалъ ничего, кромѣ статей чисто ученаго содержанія.
Если оставить, въ сторонѣ людей, вышедшихъ изъ кружка Стан­
кевича и въ числѣ которыхъ Бѣлинскій занималъ далеко не послѣднѣе мѣсто, то единственными авторами, писавшими въ 40-хъ го0 „Москвитянинъ“ 1841 года. О Веллапскомъ, Галичѣ и Давыдовѣ,
•см. выше.


— 310 —■

Дахъ о философіи или о близкихъ къ ней предметахъ и заслужи­
вающими какого-нибудь упоминанія, будутъ слѣдующіе: 0. Новиц­
кій. И. Кедровъ, Ѳ. Надежинъ, I. Михневичъ *).
Въ сочиненіяхъ Бѣлинскаго мы найдемъ оцѣнку большей части
философскихъ произведеній названныхъ философовъ и другихъ, не
упомянутыхъ въ нашемъ спискѣ. Эта оцѣнка позволитъ намъ су­
дить о философскомъ уровнѣ самого Бѣлинскаго гораздо лучше,
чѣмъ если бы онъ оставилъ послѣ себя потомству докторскій ди­
пломъ.
Въ статьѣ, написанной по поводу выхода въ свѣтъ второй части
^Сочиненій Платона“ въ переводѣ проф. Карпова (1842 г.), Бѣ­
линскій, говоря о Сократѣ, замѣчаетъ, что мудрецовъ, производила
только древность; тогда „мыслить значило вѣровать, и вѣровать
Значило мыслить; имѣть нравственное убѣжденіе значило быть всегда
готовымъ умереть за него; наука и искусство не отдѣлялись отъ
жизни и образъ мыслей отъ образа жизни,.. Наше время—время
не мудрецовъ, а философовъ, не людей, а книжниковъ, ученыхъ...
Это потому, что многосторонніе и безконечно разнообразные, въ
сравненіи съ древностью, элементы новой жизни до сихъ поръ еще
Въ броженіи, до сихъ поръ еще не примирились и не слились въ
единое и цѣлое... Не только званіе, но”даже всемірная слава фи­
лософа у насъ не только избавляетъ отъ обязанности считать себя
Въ какйхъ бы то ни было кровныхъ связяхъ съ обществомъ и на­
родомъ, но еще какъ бы поставляетъ нъ обязанность считать для
себя за честь быть выше общества-и современности... Оттого-то
Въ напіе время иной философъ, пока на кафедрѣ—Промеѳей, рѣ­
шительный ПрОМеѳѳй... Но придите въ домъ къ этому Промеѳею:
Боже мой, какое превращеніе! Филистеръ, мѣщанинъ, человѣкъ,
кОтораго вся поэзія жизни ограничена какою-нибудь кухаркою-же­
ной, трубкою Кнастера и кружкою пива... На каѳедрѣ это герой
Э Ор. Новицкій. Руководство къ опытной психологіи, Кіевъ. 1840 г.
Его-же. О разумѣ, какѣ высшей ’"познавательной способности. Ж. М. Н.
Пр. 1840 г. Его-же. Руководство къ логикѣ. Кіевъ, 1846 и Краткое руко­
водство. 1844. И. Кедровъ. Курсъ' психологіи. Ярославль, 1844. Ѳ. Наде­
ждинъ. Опытъ науки философіи. СПБ. 1845. I. Михневичъ. О достоинствѣ
философіи. Ж. М. Н. П. 1840. Его-же. Задача философіи, тамъ-же, 1847.
Его-же. Опытъ постепеннаго развитія дѣйствій мышленія, Одесса, 1842 г.
Опускаю проф. петерб. университета нѣмца А. А. Фишера, для котораго
„основанія философіи“ совпадали съ общеизвѣстными „основами“.


*

:И1 —

истины.'готовый защищать ее логическими построеніями, противъ
'/всей вселенной; а въ жиЗни это человѣкъ, хорошо вытвердившій
правило: мое дѣло—сторона, и живущій въ ла!Ду со всякою дѣй­
ствительностью, равно счастливый при всякихъ обстоятельствахъ.
Удивительно-ли, что 'философія въ наше время производитъ только
' школьныя партіи, и что жизнь такъ же не хочетъ ее знать, какъ
и она не хочетъ знать жизнь?“
Здѣсь можно, поЖайуй, усмотрѣть кйііъ гразъ проповѣдь ^фило­
софскаго диллетантизма“. Но такое мнѣніе было бы грубой ошибкой. ДиллеТантизмъ, въ смыслѣ поверхностнаго перевариванья чу­
жихъ идей,—диллетантйзмъ, гораздо чаще свойственный признан­
нымъ „жрецамъ науки“, чѣмъ принято Д^іать,—претилъ глубокой
'натурѣ Бѣлинскаго, который хотя и не имѣлъ возможности читать
Гегеля въ подлинникѣ, зналъ его и понималъ гораздо лучше и
глубже, нежели многіе цѣхойыб ученые. Онъ имѣлъ, поэтому, пол­
ное право написать вт> своемъ памфлетѣ „Педантъ“ слѣдующія
строки, характеризующія уФность Шевырева: „Мнѣ кажется, я
вижу его на учительскомъ стулѣ... 'Милостивые государи (говорить
;педантъ)... Нѣмцы вздумали мирить 'философію съ жизнію, они во­
ображаютъ, что можно эту цвѣтущую жизнь сдѣлать содержаніемъ
бездушныхъ логическихъ формулъ... Нѣмцы не любятъ буквы, а я.
господа, я, признаюсь, ліобі&ю букву... Вотъ я вздумалъ было про­
честь эстетику Гегеля, но принужденіи былъ бросить ее подъ столъ:
помилуйте, господа, вѣдь книги пишутсй для удовольствія, а не для
■ломанія головы“. Педанта Бѣлинскій заставляетъ сказать, что нѣмцы
„раздружились въ своей огв.ШШш'кбсти съ жизнію“, что философія
'есть „буйное обожествленіе разума“; бѣдный черепъ педанта тре­
щалъ въ Берлинѣ отъ слишкомъ мудреныхъ вещей, такъ какъ
„нѣмцы забыли великаго- Бахмана и предпочитаютъ ему сухого,
отвлеченнаго, «х&іастгі'Гёййаі’б Гегеля, этого Андрамелеха новѣйшей
философіи“.
■Въ 1845 году, разбирая совершенно забытый теперь трудъ ка­
нувшаго Ѣъ Лету фійософа А. В. Г'аГаріінова ‘)> Бѣлинскій указыВ А. В. Татариновъ. Руководство къ познанію теоретической мате­
ріальной философіи. Этотъ философъ не упомянутъ въ „Очеркѣ филосо­
фіи у русскихъ“ присоединенномъ Я. Колубовскимъ къ его переводу
„Исторіи новой философіи“ Ибервега Гейнце, и вообще, сколько 'Мнѣ из­
вѣстно, имя упомянутаго философа сохранено для потомства лишь Бѣ­
линскимъ. Соч„ т. X. стр. 6—8.


— 312 —

йаетъ на всю безплодность самобытнаго построенія философіи, если
самобытность приводится лишь къ отрицанію исторической преемственности идей. Въ одной Германіи, говоритъ Бѣлинскій, замѣ­
чается такая преемственность; если Фихте отложился отъ Канта,
Шеллингъ отъ обоихъ этихъ философовъ, а Гегель отъ Шеллинга,
то все же это. не было Личное философствованіе, а исто­
рическое развитіе, которое не остановилось и по смерти Гегеля,
Такъ какъ его ученики уже распались, по слонамъ Бѣлинскаго, на
три партіи: „правую, которая остановилась на послѣднемъ словѣ
Гегелизма и дальше не идетъ; лѣвую, которая отложилась отъ Гегеля,
и свой прогрессъ полагаетъ въ живомъ примиреніи философіи съ
жизнью, теорію съ практикою, и центральную, пытающуюся прими­
рить обѣ стороны“. Насколько это было возможно въ печати, Бѣлин­
скій и здѣсь высказываетъ свою полную солидарность съ радикальной
фракціей гегельянцевъ: „Если мы сказали, что лѣвая сторона геге­
лизма отложилась отъ своего учителя, это не значитъ, чтобы она
отвергла его великія заслуги въ сферѣ философіи и признала его
ученіе пустымъ и безплоднымъ явленіемъ. Нѣтъ, это значитъ только
что она хочетъ итти дальше и, при всемъ ея уваженіи къ великому
.философу, авторитетъ духа человѣческаго ставитъ выше авторитета
Гегеля“.
Признавъ преемственность и развитіе идей, Бѣлинскій зло, но
справедливо смѣется надъ тогдашней русской философіей. „О фи­
лософіи, какъ наукѣ, у насъ никто не заботится; но всѣ наши фило­
софы думаютъ, что для того, чтобы сдѣлаться философомъ, стоитъ
только захотѣть этого. Учиться философіи они не считаютъ нужнымъ;
имъ легче объявить, что всѣ нѣмецкіе философы врутъ, нежели про­
честь хотя одного изъ нихъ. Наши философы не понимаютъ, что у
насъ для философіи нѣтъ еще ни почвы, ни потребности“. Т. е.,
разумѣется, для философіи „самобытной“, такъ какъ мы видимъ, что
изученію развитія философской мысли Бѣлинскій придавалъ огромное
значеніе; и именно поэтому должны были его возмущать „небывалыя
попытки“ рѣшить вопросъ, что такое истина, благо и красота, при­
чемъ по философіи г, Татаринова оказывается, что истина есть
истина, благо—благо, а красота-красота...
Не болѣе благопріятенъ и не менѣе справедливъ отзывъ Бѣлин­
скаго о сочиненіи Ѳ. Надежина (иногда ошибочно пишутъ На­
деждинъ): „Опытъ науки философіи“. Это, по его мнѣнію, такое же
случайное произведеніе, такое же философствованіе на досугѣ, какъ


— 31 я
й книжка Татаринова. „Г. Надежинъ принадлежитъ къ числу тѣхъ
Добродушныхъ философовъ, которые допускаютъ въ философію два
разныя начала—начало авторитета и начало свободно-разумнаго
Мышленія—не подозрѣвая, что каждое изъ этихъ діаметрально-про­
тивоположныхъ и враждебныхъ началъ только парализйруетъ одно
другое, нисколько не помогая другъ другу, и что заставлять ихъ
нуждаться другъ въ другѣ—значитъ признать ихъ оба равно ничто­
жными и безсильными“. Бѣлинскій совершенно правъ, когда, отмѣ­
тивъ мертворожденное Направленіе „науки философіи“, сочиненной
Ѳ. Надежинымъ, отказывается отъ всякаго дальнѣйшаго разбора
книги, отъ которой пахло мертвечиной.
Какія же произведенія россійскихъ философовъ могли дать пищу
уму Бѣлинскаго? „Руководство къ логикѣ“ Ор. Новицкаго? Бѣлин­
скій признавалъ эту книгу „лучшимъ руководствомъ на русскомъ
языкѣ по части логики“, но видѣлъ ея недостатки—поверхностное
изложеніе психологической части и формализмъ логическаго отдѣла
руководства. Что могъ онъ сказать о „Лексиконѣ философскихъ
предметовъ“, составленномъ А. Галичемъ, заслуженнымъ авторомъ
„Картины человѣка“? Книга эта отличается, по словамъ Бѣлинскаго,
„самодовольнымъ, любезнымъ, нѣсколько старческимъ велерѣчіемъ“.
Маниловъ навѣрное прослезился бы, читая разсужденія Галича о
выборѣ супруги не по одной склонности, но и не безъ всякой уже
склонности; а многимъ, по словамъ Бѣлинскаго, утѣшительнымъ по­
кажется заключеніе Галича въ статьѣ о „винѣ“, что „мораль не
можетъ отнюдь запрещать водки“. Какъ извѣстно, этой стороной
своего Моральнаго ученія Галичъ воспользовался слишкомъ широко,
и Бѣлинскій не могъ не закончить своей критической замѣтки
грустными нотами. „Галичъ, говоритъ онъ, болѣе трогаетъ и увле­
каетъ, чѣмъ радуетъ и утѣшаетъ, и болѣе на раздумье наводитъ,
чѣмъ смѣхъ возбуждаетъ“.
Очевидно, что Бѣлинскій не имѣлъ ни малѣйшаго основанія
учиться чему-либо ни у самобытныхъ русскихъ философовъ, ни у
старыхъ шеллингьянцевъ. Изъ послѣднихъ одинъ только князь
В. Ѳ. Одоевскій могъ еще внести свѣжую струю въ литературу ■),
и Бѣлинскій тотчасъ это отмѣтилъ, хотя отъ него не укрылись ни
туманность мистицизма кн. Одоевскаго, ни точки соприкосновенія
О Сочиненія кн. В. Ѳ. Одоевскаго. СПБ., 1844 г. 3 части. Сравн. со­
чиненія Бѣлинскаго, т. IX, стр. 54—66.


— аі4
-этого оригинальнаго писателя съ славянофилами, Особенное значе­
ніе имѣютъ въ этомъ отношеніи „Русскія Ночи“, гдѣ въ лицѣ
-Фауста изображенъ, въ сущности, самъ Одоевскій или, вообще, че­
ловѣкъ, впавшій въ отчаянье, но не по причинѣ сомнѣнія въ зна­
ніи, а вслѣдствіе разлада знанія съ чувствомъ. Бѣлинскій видитъ,
что, наряду съ истиной, этотъ Фаустъ говоритъ не мало парадоксовъ
и нелѣпостей.
По словамъ Бѣлинскаго, „пока онъ говоритъ объ ужасахъ цар­
ствующаго въ Европѣ пауперизма, о страшномъ положеніи рабочаго
класса, умирающаго съ голоду въ кровожадныхъ, разбойничьихъ
когтяхъ фабрикантовъ и разнаго рода подрядчиковъ и собствен­
никовъ; -о всеобщемъ скептицизмѣ и равнодушіи къ дѣлу истины
и убѣжденія,—когда говоритъ -онъ обо всемъ этомъ, нельзя не со­
глашаться съ его доказательствами, потому что они опираются и
на логикѣ, и на фактахъ. Да, ужасно въ нравственномъ отношеній
состояніе современной Европы! Скажемъ болѣе: оно уже никому не
новость, особенно Для самеЙ^Европы, и тамъ объ этомъ и говорятъ
и пишутъ еще съ гораздо большимъ знаніемъ Дѣла и большимъ
убѣжденіемъ, нежели" въ состояніи сдѣлать это кто-либо у насъ. Но
какое же заключеніе должно сдѣлать изъ этого взгляда на состояніе
Европы? Неужели согласиться съ Фаустомъ, что Европа того 'й
гляди прикажетъ долго жить, а мы, славяне, напечемъ блиновъ на
весь міръ, да и давай поминки творить по покойницѣ?.. Европа
больна—это правда; но не бойтесь, чтобъ она умерла: ея болѣзнь—
отъ избытка здоровья, отъ избытка "жизненныхъ силъ; это болѣзйь
временная, это кризисъ" внутренней, подземной борьбы стараго съ
новымъ; это—усиліе отрѣшиться отъ общественныхъ основаній сред­
нихъ вѣковъ и замѣнить ихъ основаніями, па разумѣ и натурѣ
человѣка основанными. Европѣ не въ первый разъ быть больною:
она была больна во время крестовыхъ походовъ и ждала тогда
конца міра; она была больна' предъ реформаціей и во время рефор­
маціи,—а вѣдь не умерла же жъ удовольствію господъ душеприказ­
чиковъ ей! Идя своею дорогою развитія, мы, русскіе, имѣемъ сла­
бость всѣ явленія западной исторіи мѣрять на "свой собственный
аршинъ; мудрено ли послѣ этого, что Европа представляется намъ
то домомъ умалишенныхъ, то'безнадежною больною?.. Мы предвидимъ
наше великое будущее, но хотимъ непремѣнно имѣть его на счетъ
смерти Европы: какой, по истинѣ, братскій взглядъ на вещи“.
Точно также судитъ Бѣлинскій и о нападкахъ кн. Одоевскаго


— 315 —

на западную науку. Кн. Одоевскій, по его словамъ, правъ, говоря
о преобладаніи мелочнаго анализа въ естественныхъ наукахъ; но
въ этомъ нельзя видѣть разложенія науки. „Скорѣе можно думать,
что для естественныхъ наукъ не настало еще время общихъ фило­
софскихъ основаній именно по недостатку фактовъ, которые могутъ
быть добыты только опытными наблюденіями, и что этотъ-то совре­
менный эмпиризмъ и долженъ со временемъ пріуготовить философ­
ское развитіе естественныхъ наукъ“.
Если бы Европа, дѣйствительно, гнила и падала, мы должны
были бы, по словамъ Бѣлинскаго, видѣть въ ней пошлое самодо­
вольство, а не борьбу. Ошибка Одоевскаго — вѣра въ абстрактную
истину, рождающуюся, „какъ Паллада изъ головы Зевса“. Такіе
умы, какъ Фаустъ Одоевскаго, не имѣютъ историческаго такта.
„Они не могутъ понять, что истина развивается исторически,
что она сѣется, поливается потомъ и потомъ жнется, молотится и
вѣется, и что много шелухи должно отвѣять, чтобъ добраться до
зеренъ“... Удивительно-ли, что Фаустъ не видитъ прогресса въ
наукахъ, утверждая, что древніе знали больше нашего въ тайнахъ
природы, что алхимики среднихъ вѣковъ владѣли чуть ли не тайной
философскаго камня/который могъ и золото дѣлать и людямъ без­
смертіе физическое давать? Удивительно-ли, что Фаустъ въ исторіи
видитъ только хаосъ фактовъ?.. Для кого настоящее не выше про­
шедшаго, а будущее — настоящаго, тому во всемъ будетъ казаться
застой, гніеніе и смерть... Умы вродѣ Фауста истинные мученики
науки: чѣмъ больше они знаютъ, тѣмъ меньше они владѣютъ зна­
ніемъ.
Свѣтлый и ясный умъ Бѣлинскаго былъ въ особенности вра­
ждебенъ всякому мистицизму. Его могли еще увлечь тонкости діа­
лектики, но никогда онъ не позволилъ бы себѣ увлечься туманными
мыслями, вродѣ тѣхъ, которыя проповѣдывались съ одной стороны,
славянофильствомъ, съ другой—кн. Одоевскимъ. „Новая система“
Шеллинга, его „философія откровенія“, привлекшая въ то время
Каткова, съ перваго же раза оттолкнула его; по немногимъ отры­
вочнымъ свѣдѣніямъ онъ точно угадалъ ея реакціонный характеръ—■
даже по сравненію съ старымъ гегельянствомъ. Я уже привелъ въ
одномъ мѣстѣ слова Бѣлинскаго, что изъ философскихъ познаній
Каткова онъ сдѣлалъ лучшее употребленіе, нежели самъ Катковъ;
и это совершенно вѣрное замѣчаніе вполнѣ оправдывается прекло­
неніемъ Каткова передъ „философіей откровенія“. Бѣлинскій, —


— 31В —
ііірявда, послѣ мучительной 'борьбы, -- понялъ, что послѣ Гегеля
историческое преемство перешло къ лѣвой фракціи'его учениковъ
и что эта фракція развила духъ ученія, тогда какъ правовѣрные
гегельянцы держались только буквы; кто достигъ такой точки зрѣнія,
въ томъ старческія усилія, хотя бы и геніальнаго человѣка, какимъ
былъ Шеллингъ, могли возбудить лишь чувство отвращенія или со­
жалѣнія. Шеллингъ, конечно, былъ правъ, когда еще въ 1834 году
увѣрялъ, что, устранивъ эмпирическій элементъ и олицетворивъ
логическія понятія, философія Гегеля ошибочно приписала этимъ
«понятіямъ законъ развитія, на самомъ дѣлѣ существующій лишь
въ эмпирическихъ данныхъ; но когда, занявъ, по желанію прусскаго
правительства, каѳедру Гегеля, Шеллингъ (въ 1841 г.) ввелъ въ
видѣ положительнаго элемента философіи странную смѣсь миѳ'олйгіи
жг гностицизма, съ причудливыми аналогіями и символами, то такое
преобразованіе философіи было огромнымъ шагомъ назадъ по сравне­
нію съ Гегелемъ, и, конечно, не этой системѣ было суждено по­
бороть радикальное гегельянство.
А насколько духъ этого гегельянства былъ естественнымъ про­
дуктомъ философіи Гегеля, которую оно, въ концѣ концовъ, ниспро­
вергло такъ, какъ не могли бы сдѣлать жесточайшіе противники,
въ этомъ убѣждаютъ нѣкоторыя черты ученія самого Гегеля: доста­
точно указать на мысли, разбросанныя въ разныхъ мѣстахъ его
„Философіи исторіи“. Такова въ особенности глава „Просвѣщеніе
и революція“ !). Достаточно привести слѣдующія разсужденія Гегеля:
„Принципъ свободы воли противопоставилъ себя существующему
•'праву. До революціи, правда, уже Ришелье подавлялъ вельможъ и
•отнималъ у нихъ привилегіи, но они, какъ и духовенство, сохра­
нили всѣ права по отношенію къ низшему классу. Все состо­
яніе Франціи въ то время представляло обширный аггрегатъ привилегій, направленныхъ противъ всякой
мысли и
разума вообще,—-безсмысленное состояніе, съ которымъ соединена
■также величайшая порча нравовъ и духа,—царство безправія, ко­
торое становится, вмѣстѣ съ возникновеніемъ сознанія этого состоянія;
•безстыдной неправдой. Чудовищный гнетъ, тяготѣвшій надъ наро­
домъ, затрудненія, жоторыя ^испытывало правительство, стараясь
.добыть для Двора средства къ роскоши и расточительности, подали
шервый поводъ -къ недовольству. Новый духъ обнаружилъ свою дѣяЧ Hegel’s Werkej IX, 526—540. (Изд. 1840 года).


— 31Т —

тельностк: гнетъ привелъ къ изслѣдованію. Видно было, что суммы*»
выжатыя изъ народнаго пота, не тратятся на государственныя цѣли,а безумно расточаются. Вся государственная, система-представиласьсплошной несправедливостью. Перемѣна по; необходимости была на­
сильственною, такъ какъ была предпринята не правительствомъ;,
правительство' не предприняло ея, потому что Дворъ, духовенство,,
дворянство, самые парламенты не желали отказаться отъ своихъпривилегій... Съ тѣхъ поръ, какъ солнце видно-на небѣ, никто ещене видѣлъ, чтобы- человѣкъ сталъ на голову, т. е.на мысль и. отроилъ
на ней дѣйствительность. Анаксагоръ впервые сказалъ, что-умъ.
управляетъ міромъ; но теперь человѣкъ впервые позналъ, что мысль,
должна править духовной дѣйствительностью.. Это былъ великолѣпный,
восходъ солнца. Всѣ мыслящіе люди пережили эту эпоху. Возвы­
шенное настроеніе господствовало въ тѣ времена, духовный, энтузіазмъ,
прошелъ по всему міру, какъ будто лишь впервые дошло дѣло додѣйствительнаго^примиренія божественнаго начала съ міромъ“.
Это не помѣшало тому же Гегелю написать въ концѣ той же„Философіи исторіи“ весьма сочувственныя строки по адресу прус­
скаго чиновничества и прусскаго монархизма, хотя онъ и вынуж­
денъ былъ признать, что „французскій гнетъ“ явился въ Германію
поврдомъ къ „обнаруженію недостатковъ прежнихъ учрежденій“. Ис­
каковы бы ни были недостатки собственной философіи Гегеля, онъ
указалъ своимъ ученикамъ путь, по которому сумѣли пойти изу­
бранные.
На основаніи нѣкоторыхъ поверхностныхъ признаковъ можнобыло бы сказать, что и Бѣлинскій, подобно Гегелю, даже въ лучшій'
періодъ своей дѣятельности, не былъ чуждъ нѣкотораго политиче­
скаго индиферентизма. Эта мысль дѣйствительно иногда высказы­
валась—и притомъ людьми, не только знавшими Бѣлинскаго лично,
но и принадлежавшими къ числу его почитателей. Такъ, напр., Ка­
велинъ въ своихъ воспоминаніяхъ замѣчаетъ, что въ тогдашнихъ,
кружкахъ вообще не было опредѣленнаго политическаго взгляда “)..
При этомъ, однако, совершенно не принято во вниманіе, что разъ­
ясненіе истерическаго развитія Россія, какъ съ славянофильской,,
такъ и западнической точки зрѣнія, далеко не ограничивалось чисто*
литературными "вопросами, вродѣ подражательности и народности
нашей литературы, но постоянно соприкасалось съ вопросами по-г
’)-А. Пыпинъ. т' II. стр. 218.


— 318 —

итическаго и соціальнаго характера. При случаѣ, Бѣлинскій очень
рѣзко высказывалъ свои политическія симпатіи. Пыпинъ, замѣчая,
вслѣдъ за Кавелинымъ, что политическія программы были тогда еще
„безполезны и невозможны“, напоминаетъ, однако, о томъ, какъ
однажды Бѣлинскій, въ большомъ обществѣ у кн. Одоевскаго и
„слушавшій фантазіи одного изъ собесѣдниковъ о чемъ-то вродѣ
реставраціи стариннаго боярства“, наконецъ взволнованный и раз­
драженный, заявилъ свое противорѣчіе словами, которыя поразили
присутствующихъ своей суровой рѣзкостью.
Безспорно, однако, что Бѣлинскій не былъ политическимъ бор­
цомъ, какимъ онъ, разумѣется, и не могъ быть по условіямъ, общимъ
для всѣхъ тогдашнихъ русскихъ дѣятелей; можно даже добавить,
что, ставя на первый планъ „соціальность“, онъ придавалъ поли­
тикѣ второстепенное значеніе; такой взглядъ порою вызывалъ у
него неосторожныя выраженія, которыми искусно пользовались
умнѣйшіе изъ славянофиловъ, вродѣ Кирѣевскихъ и Хомякова.
Сюда относятся аналогіи между.экономическимъ положеніемъ разныхъ
европейскихъ странъ, а затѣмъ вопросъ объ освобожденіи и развитіи
нѣкоторыхъ славянскихъ народностей.
Въ первомъ отношеніи очень характерна статья Бѣлинскаго о
„Парижскихъ Тайнахъ“ Эжена.: Сю. Даже въ эпоху своего краткаго
увлеченія соціальностью, Бѣлинскій ни на. минуту .не измѣнялъ хуа
дожественнымъ требованіямъ; онъ ясно видѣлъ, что романы Сю не
имѣютъ ничего общаго съ истиннымъ искусствомъ. Можно дайсе
сказать, что антипатія къ французскому искусству и теперь пере­
ступала у Бѣлинскаго должныя мѣры
Однако, теперь Бѣлинскій
ясно видитъ, что успѣхъ „Парижскихъ Тайнъ“ имѣетъ историческія
основанія; то, что пишетъ Бѣлинскій объ этихъ основаніяхъ, по­
казываетъ, что онъ довольно ясно понималъ смыслъ событій, при­
ведшихъ къ революціи 1848 года. Бѣлинскій описываетъ событія,
послѣдовавшія за королевскими повелѣніями 1830 года; онъ говоритъ
о іюльской революціи, искусно возбужденной буржуазіей, причемъ
народъ, сражавшійся на баррикадахъ, игралъ роль ея орудія.
„Народъ, который, въ безумной ревности, лилъ свою кровь за слово
*) Такъ, даже о крупнѣйшемъ представителѣ французскаго реализма,
Бальзакѣ, Бѣлинскій выражается далеко не вполнѣ благопріятно: „Мы
не хотимъ сказать, чтобъ это былъ человѣкъ бездарный. У него былъ та­
лантъ, даже замѣчательный, но талантъ для своего времени. Время это
прошло, и талантъ забытъ“. (Сочиненія, т. IX, стр. 4—5).


— 3'19 —

за' пустой звукъ, котораго значенія самъ не понималъ—что же1
выигралъ себѣ этотъ народъ?—Увы!' тотчасъ же послѣ іюльскихъпроисшествій этотъ бѣдный народъ съ ужасомъ увидѣлъ, что его1
положеніе не только не улучшилось, но значительно ухудшилосьпротивъ прежняго. А между тѣмъ, вся эта историческая комедія’
была разыграна во имя народа и для блага народа! Аристократія'
пала окончательно; мѣщанство»твердою1 ногою стало на ея мѣсто,,
наслѣдовавъ ея преимущества, но не наслѣдовавъ ея образован­
ности (?). Французскій пролетарій передъ закономъ равенъ съ са-мымъ богатымъ собственникомъ и капиталистомъ... но'бѣда вътомъ, что отъ этого равенства пролетарію ничуть не легче. Вѣчныйработникъ собственника и капиталиста,- пролетарій весь въ его'
рукахъ, весь его рабъ, ибо тотъ даетъ ему работу и произвольноназначаетъ за нее плату. Этой платы- бѣдному рабочему не всегдастанетъ на дневную пищу... Хорошо равенство!... Собственникъ,,
какъ всякій выскочка, смотритъ на работника въ блузѣ и деревян­
ныхъ башмакахъ, какъ- плантаторъ на негра. Правда, онъ не мо­
жетъ его насильно заставить на себя работать; но онъ можетъ не
дать ему работы и заставить его умереть съ голода“.
Таковы отголоски идей Жоржъ-Зандъ, Пьера Леру ") и другихъ
французскихъ писателей, которыми увлекался Бѣлинскій; но это
увлеченіе, повторяю, вызвало'у него нѣкоторыя выраженія, послу­
жившія пищею противникамъ. Такъ, Бѣлинскій сказалъ: „У насъ,
въ Россіи, гдѣ выраженіе умереть съ голода употребляется какъгмпербола, потому что въ Россіи не только трудолюбивому бѣдняку,,
но и отъявленному лѣнтяю нищему нѣтъ рѣшительно никакой воз­
можности умереть съ голода—у насъ, въ Россіи, не всѣ повѣрятъ
безъ труда, что въ Англіи и во Франціи голодная смерть для бѣд­
ныхъ самое возможное и нисколько не-необыкновенное дѣло“. Эти'
слова Бѣлинскаго были перетолкованы нѣкоторыми изъ его враговъ,
какъ отголоски ..Бородинской годовщины“: его обвиняли въігодслу—
живаніи. Обвиненіе странное въ устахъ тѣхъ- противниковъ, кото­
рые сами превозносили русскія ^общинныя начала и признавали
Европу полусгнившимъ трупомъ. Бѣлинскій не раздѣлялъ такого
мнѣнія объ Европѣ. „Искры добра еще не погасли во Франціи“,
писалъ онъ въ той же статьѣ.. „Народъ еще слабъ, но онъ одинъО Имя Леру было настолько запретнымъ, что въ перепискѣ между
тогдашними друзьями Бѣлинскаго его называли Петромъ Рыжимъ..


— 320 —

хранитъ въ себѣ огонь національной жизни и свѣжій энтулзмъ
убѣжденія, погасшій въ слояхъ образованнаго общества“. Онъ ука­
зывалъ и на людей, будящихъ народное самосознаніе. Онъ писалъ
о французскомъ народѣ, что его стоны „тревожатъ спекулянтовъ
власти“, и все это писалось для имѣющихъ уши слышать, а не
для противниковъ, придававшихъ его словамъ самый невыгодный
смыслъ.
Были ошибки въ мнѣніяхъ Бѣлинскаго о „славянскомъ движе­
ніи“ въ настоящемъ смыслѣ этого слова, т. е. въ смыслѣ возрожде­
нія малыхъ славянскихъ народностей.
Какъ въ самой Россіи Бѣлинскаго отталкивалъ всйкій провин­
ціализмъ и партикуляризмъ, такъ и въ „славянскомъ вопросѣ“ онъ
никакъ не хотѣлъ стать на точку зрѣнія болгарскихъ, сербскихъ,
чешскихъ, польскихъ патріотовъ и хотя по отношенію къ Польшѣ,
послѣ своего нравственнаго перерожденія, безконечно удалился отъ
шовинизма нѣкоторыхъ воинствующихъ русскихъ патріотовъ, тѣмъ
не менѣе, былъ весьма далекъ и отъ польской точки зрѣнія.
Необходимо ближе разобраться въ этихъ воззрѣніяхъ Бѣлинскаго.
Отстаивая народность, Бѣлинскій всегда относился съ нескры­
ваемой антипатіей къ простонародности, въ смыслѣ подлаживанія
подъ народный говоръ и, вообще, дѣланной народности. Въ этомъ
направленіи онъ заходилъ, однако, слишкомъ далеко.
Такъ напр., на этомъ основаніи Бѣлинскій упорно отрицалъ всю
малороссійскую литературу, и даже появленіе такого крупнаго про­
изведенія, каковы „Гайдамаки“ Шевченки не заставило его ни на
шагъ отступить отъ своего мнѣнія. Рецензія на эту поэму ■) почему
то не вошла въ собраніе сочиненій Бѣлинскаго; вѣроятно этому
воспротивился одинъ изъ издателей, Н. Щепкинъ. Послѣ нѣсколь­
кихъ неблагопріятныхъ замѣчаній о „такъ-называемой“ малоросійской литературѣ, Бѣлинскій замѣчаетъ, что въ поэмѣ „Гайдамаки“
есть все, что подобаетъ каждой малороссійской поэмѣ: „здѣсь ляхи,жиды, козаки; здѣсь хорошо ругаются, пьютъ, бьютъ, жгутъ, рѣжутъ;ну, разумѣется, въ антрактахъ кобзарь... поетъ свои вдохновенныя
пѣсни, безъ особеннаго смысла, а дивчина плачетъ, а буря гомо­
нитъ“. Однако, Бѣлинскій вынужденъ сознаться, что Малороссія
страна поэтическая и что „малороссіяне одарены неподражаемымъ
юморомъ“.
*)' „Отеч. Зап.“, 1842 г., кн. 5. Пыппнъ, т. II, стр. 223 —224.


321 —
Подобныя Же мнѣнія Высказывалъ Бѣлинскій и о литературѣ
Другихъ славянскихъ народностей, какъ, наир., болгаръ, и по этому
поводу подвергся однажды суровому обвиненію. Бѣлинскій выска­
залъ однажды, что турки—народъ, образующій государство, а бол­
гары—только племя, въ чемъ и причина турецкаго владычества,
какъ историческаго права, которое есть сила. Выраженіе это нельзя
назвать осторожнымъ, но Бѣлинскій никогда и не принадлежалъ
къ числу людей осторожныхъ и умѣренныхъ: онъ предпочиталъ ска­
зать рѣзкость, чѣмъ увертываться въ сторону. Что Бѣлинскій вовсе
не былъ врагомъ славянскихъ народностей, эдо едвали требуетъ
доказательства; тѣмъ не менѣе, приведемъ его подлинныя слова по
поводу сочиненія болгарскаго патріота В. Априлова „Денница ново­
болгарскаго образованія“. „Просвѣщеніе болгаръ, пишетъ Бѣлинскій,
пока еще не отличается слишкомъ большимъ свѣтомъ; но другъ че­
ловѣчества не можетъ не порадоваться и одному началу благого дѣла.
Въ этомъ случаѣ вопросъ не о болгарахъ и не о славянахъ, а о
людяхъ. Всѣ люди должны быть братьями людямъ. Изъ-за большихъ
не слѣдуетъ не любить меныпихъ“. Бѣлинскій совѣтывалъ только
болгарамъ, чтобы они внушили своимъ поклонникамъ и вообще всѣмъ
славянофиламъ „побольше вѣжливости и человѣчности“. „Кто болѣе
интересуется литературою Франціи, Германіи и Англіи, нежели бол­
гарскими букварями, на тѣхъ они смотрятъ, какъ на злодѣевъ и
изверговъ“. Совѣтуя, поэтому болгарамъ просвѣщаться, Бѣлинскій
добавилъ: „только, Бога ради, берегитесь защитниковъ, которые
роняютъ васъ своимъ заступничествомъ и вредятъ вамъ больше
турокъ“
Говорятъ, что Бѣлинскій, какъ коренной великороссъ, не былъ
способенъ цѣнить малороссійской и южно-славянской поэзіи. Это
имѣло не малое значеніе по отношенію, напр., къ эстетической оцѣнкѣ
произведеній Шевченки. Однако, Бѣлинскому не менѣе былъ чуждъ
и спеціально великороссійскій духъ: Кольцовъ восхищалъ его именно
тѣмъ, что умѣлъ стать выше „простонародности“, т. е. спеціально
воронежской литературы. Что же касается московскаго славяно­
фильства съ тѣмъ специфическимъ духомъ, къ которому мы при­
выкли въ особенности у позднѣйшихъ эпигоновъ славянофильства,
то эта сторона славянскаго вопроса была превосходно разобрана
Бѣлинскимъ по случаю появленія въ 1845 году „Славянскиго Сбор9 Сочиненія, т. VI, стр. 447—450.
«Судьбы русской философіи».

21


. 322__
ника“' Н. В. Савельева-Ростислава ча. Эта книга; снабженная чудо­
вищнымъ ученымъ арсеналомъ (однихъ примѣчаній полторы тысячи)
не“ испугала Бѣлинскаго и здѣсь обнаружилось его умѣнье отличать
истинную ученость отъ мишуры и шелухи.
Бѣлинскій сравниваетъ Фауста, мучимаго вопросами и сомнѣ­
ніями, съ пошлыми и ограниченными Вагнерами. Истинный, ученый
„входитъ въ святилище науки съ обнаженными и чистыми ногами,
не занося въ него сора и пыли заранѣе принятыхъ на вѣру убѣ­
жденій“-. Не таковы Вагнеры: „они обращаются съ наукою какъ
съ лошадью, которую заставляютъ насильно вести себя куда имъ
нужно и куда имъ угодно“. Вагнеры хотятъ, наир., узнать, кто был»
варято-руссьі. „Зачѣмъ? Ддя окончательнаго рѣшенія перваго вопроса
русской исторіи, какова бы ни была степень его важности? О, со­
всѣмъ нѣтъ! Имъ это нужно для изъявленіяяхъ отвращенія къ нѣм­
цамъ и любви къ славянскому міру. Какъ надо рѣшить вопросъ —
это они знаютъ напередъ“.
Сдѣлавъ нѣсколько экскурсій въ область „научныхъ“ изслѣдо­
ваній Савельева, указавъна то, какъ, онъ, наир., превррщаетъ.Ахиллаі
въ славянина, Бѣлинскій въ.концѣ своего, довольно пространнаго '
разбора, приводитъ, напр., слѣдущія-цитаты:: „.Не своими козарскимисаблями славянскій міръ грозитъ, тевтонамъ, а сдавянскою цивили­
заціей, первородными формами человѣческаго быта“.
- Да помилуйте,— возражаетъ на. это Бѣлинскій,— калмыки,
давно уже обрѣтаются и еще въ болѣе чистыхъ, нежели славяне,,
первородныхъ формахъ,
Бѣлинскій замѣчаетъ, что славянофилы’ иногда печатаютъ еще
не такія вещи. Такъ, они утверждаютъ, что „у насъ не было нена­
висти и гордости“, которыя были въ исторіи Запада, и что наша
„родная почва была упитана“ не кровью, но слезами нашихъ пред­
ковъ, претерпѣвшихъ и варяговъ, и татаръ и Литву, и жестокости:
Іоанна Грознаго (человѣка безкровнаго!—замѣчаетъ Бѣлинскій), и
нашествіе двадесяти языковъ, и навожденіе легіона духовъ“-.
„Послѣдняя фраза,—замѣчаетъ Бѣлинскій,—верхъ мистической
безсмыслицы, непонятна; но остальное въ этихъ словахъ, все по­
нятно: дѣло, изволите видѣть, въ томъ, что битва при Калкѣ, битва..
Донская, нашествіе Литвы, наконецъ вторженіе въ Россію полчищъ
сына судьбы не стоили намъ ни капли крови, и мы отдѣлались отъ.
нихъ однѣми слезами; мы не дрались, а только плакали“.
Савельевъ,, по замѣчанію Бѣлинскаго, горячій и наивный, пред-


— 323 —

ставйтель славянофильства. Йо именно эти наивные всегда составляли
славянофильскую толпу, -безъ которой болѣе умные вожаки ненашли
бы слушателей.
Несмотря на ожесточеніе, возбужденное въ славянофильскомъ
лагерѣ полемикою .'Бѣлинскаго, лучшіе изъ славянофиловъ, какъ,
напр. И. Кирѣевскій и Ю. Самаринъ, ’вынуждены были сдѣлать
нѣкоторые уступкй; и если сравнить- тонъ ихъ позднѣйшихъ статей
сЪ тономъ „Москвитянина“ 1841—42 годовъ, то нельзя не замѣтить
чувствительной ^разницы. Съ другой стороны и у Бѣлинскаго, по
мѣрѣ ознакомленія съ славянофильствомъ, взглядъ на нѣкоторые
вопросы расширился, хотя вовсе не въ смыслѣ принципіальныхъ
уступокъ славянофильству, и тонъ его сталъ менѣе страстнымъ.
Первоначально Бѣлинскаго возмущали малѣйшія попытки нѣкото­
рыхъ друзей, какъ, напр., Герцена и Грановскаго, къ сближенію
съ славянофилами, Герценъ прежде всего цѣнилъ у нѣкоторыхъ
вождей славянофильства ихъ начитанность и философскую образо­
ванномъ; въ особенности въ лицѣ^Хомякова онъ встрѣтилъ равнаго
по силѣ бойца, съ которымъ вступалъ въ нескончаемые диспуты.
Бѣлинскій не могъ понять такого чисто отвлеченнаго интереса къ
славянофильской догмѣ: онъ слишкомъ соединялъ чувство съ мыслью,
чтобы наслаждаться полемическимъ искусствомъ или даже изворот­
ливостью противника, Съ другой стороны, Герценъ цѣнилъ въ сла­
вянофильствѣ то, что мало привлекало Бѣлинскаго, а именно эле­
ментъ, который.можно назвать „народническимъ“, напр., преклоненіепередъ ^общиннымъ строемъ^ для Бѣлинскаго общинный бытъ не
представлялъ ничего прогрессивнаго, и онъ не могъ, подобно Гер­
цену, сопоставлять его съ западнымъ соціализмомъ. Въ этомъ отно­
шеніи Бѣлинскій былъ ближе къ Грановскому, чѣмъ къ Герцену;да и самый соціализмъ, въ господствовавшей тогда утопической
формѣ, вліялъ на Бѣлинскаго. лишь своей отрицательной стороной;
его силу Бѣлинскій видѣлъ лишь въ борьбѣ съ злоупотребленіями
капитализма: объ упраздненіи европейскаго промышленнаго строй
путемъ насажденія , русскихъ общинныхъ началъ онъ не могъ и.
помышлять, въ чемъ; убѣждаетъ уже отзывъ Бѣлинскаго о перво­
родныхъ формахъ быта у славянъ и у калмыковъ.
Слѣдуетъ замѣтить, что’Бѣлинскій даже съ чисто теоретической,
точкищрѣнія смотрѣлъ на общинный бытъ правильнѣе, нежели восхи­
щавшіеся имъ славянофилы. Такъ въ полемикѣ съ „Москвитяни­
номъ“, относящейся тъ 1847 году и направленной противъ статьи

21*


— 32Т- —'
M. 3. К. (псевдонимъ Ю. Самарина), Бѣлинскій выс^а?алъ, .между
Прочимъ, что общины" подобным славянскимъ, „были совсѣмъ не у
однихъ Славянскихъ племенъ, какъ "увѣряютъ гг. славянофилы; а/
у всѣхъ племенъ и народовъ въ патріархальномъ состояніи, даже'
у дикарей; да только'нигдѣ онѣ не развились, во многихъ мѣстахъ
не удержались. И у цельтическихъ (кельтическихъ) племенъ были*
эти общины, ибо они управлялись собраніями народа и совѣтами
старцевъ, жрецовъ и т. д.; но только германскіе народы'развили-общинное начало, потому что внесли въ него юридическое начало;
какъ главное и преобладающее. А между тѣмъ, общинный бытъ'славянскихъ племенъ — краеугольный камень славянофильства;- по-*
крайней мѣрѣ, онъ не сходитъ у нихъ съ языка, и ему назначили.’
они свидѣтельствовать въ пользу любовности, какъ общественной!
стихіи, отличающей славянскія племена отъ всѣхъ другихъ. Н-0 не*
значитъ ли это основывать свое ученіе именно на тѣхъ фактахъ;,
которые особенно нротивѳрѣчатъ ему?“
Наиболѣе полное выраженіе-взглядовъ Бѣлинскаго на славяно­
фильское ученіе было высказано имъ въ первой книжкѣ „Современ­
ника“ за 1847 годъ. Но безпристрастію и вѣскости доводовъ, Этообозрѣніе — одна изъ лучшихъ полемическихъ^ статей, когда-либо направленныхъ противъ славянофильства.
Въ описываемое время славянофильство успѣло уже вполнѣ вы­
сказаться въ лицѣ лучшихъ своихъ представителе®-Еслщ бы сла­
вянофильская пропаганда оставалась постоянно въ рукахъ такихъ
людей, каковы Шевыревъ и Погодинъ, то о славянофильствѣ, какъ
направленіи, не могло бы быть рѣчи: гаерство и шовинизмъ нельзя 1
назвать направленіемъ. Было время, когда „.Москвитянинъ1“ дажепользовался одобреніемъ и сочувствіемъ Булгарина, почувствовав­
шаго. свое духовное родство съ кликушами славянофильства. Наі
короткое время, однако, журналомъ овладѣли: лучшій-представители
славянофильскаго ученія. Какъ только И, Кирѣевскому удалось въ1846 году стать фактическимъ издателемъ, онъ съ помощью Хомя^кова и Самарина тотчасъ измѣнилъ тонъ журнала, въ которомъ.
появилось нѣсколько статей, написанныхъ людьми, очевидно.серьез­
ными и убѣжденными. Правда, уже на четвертой книжкѣ Погодинъ.
и Шевыревъ снова отобрали журналъ, испугавшись союзниковъ неменѣе, чѣмъ враговъ. Эти союзники писали порою >вещи, подъ кото­
рыми могъ бы подписаться самъ Бѣлинскій. Такъ, Хомяковъ заявилъпо адррсу московскихъ, кликупіъ: „Не. думайте, что подъ предлогомъ-


— '32э —

^Хранить 'цѣіб'бтйоСТь жйййи и избѣжать европейскаго раздвоеній,
«вы имѣете право отвергать какое-либо умственное и вещественное
усовершенствованіе Европы... Есть что-то смѣшное и даже что-то
безнравственное въ этомъ фанатизмѣ неподвижности“. Хомяковъ
‘Смѣялся Надъ людьми, отрицавшими пользу желѣзныхъ дорогъ для
Россіи, Петръ Кирѣевскій отрицалъ ученіе Погодина о смиреніи,
называя эту черту унизительной, а Иванъ Кирѣевскій въ руково­
дящей статьѣ „Москвитянина“ "), озаглавленной „Обозрѣніе современ­
наго состояній словесности“, высказалъ, между прочимъ, слѣдующій
'МЬісли: въ наше время исчезли чисто безкорыстные литературные
интересы, отвлеченная -любовь къ прекрасному. Журнализмъ (т. е.
публицистическій элементъ, проникъ всюду; романъ обратился въ
статистику нравовъ; „философія, при самыхъ отвлеченныхъ созер­
цаніяхъ вѣчныхъ истинъ, постоянно занята ихъ отношеніемъ къ те­
кущей минутѣ“. Кирѣевскій замѣчаетъ, что „нельзя видѣть въ этомъ
■интересѣ Жъ событіямъ дѣйствительности—однѣ личныя выгоды“.
„По большей части это просто интересъ сочувствія“. Онъ полагаетъ,
что вопросы собственно ‘политическіе, долго волновавшіе умы на
Западѣ, отходятъ на второй планъ. „Передовые мыслители рѣши­
тельно ‘Переступили въ другую сферу—въ область вопросовъ общест­
венныхъ, 'гдѣ первое мѣсто занимаетъ уже не внѣшняя форма, но
■сама внутренняя жизнь общества. Подъ общественностью скрывается
нѣчто еще-болѣе глубокое—нравственность“. Въ этомъ Кирѣевскій
усматриваетъ прогрессъ зНИадНо-европейской мііслй. „Западные пи­
сатели, говоритъ юнъ, начинаютъ понимать, что подъ громкимъ
■вращеніемъ общественныхъ колесъ таится неслышное движеніе нрав'ственной пружины“. По мнѣнію Кирѣевскаго, „и политика, и фи■лософія, и наука, и ремесло, и промышленность, и сама религія,
■а вмѣстѣ съ ними словесность народа, сливаются въ одну необо­
зримую задачу: усовершенствованіе человѣка и его жизненныхъ
’отношеній“.
Точка зрѣнія Кирѣевскаго, выдвигающая этику, какъ совершенно
■независимый элементъ, на которомъ онъ воздвигаетъ зданіе поли­
тики, философіи и даже техники, не можетъ считаться правильною,
но различіе между нею и мыслями ПІевырена и Погодина огромно.
Повторяю: роковой ошибкой лучшихъ славянофиловъ всегда было
■ неумѣнье рѣзко противопоставить свои шзляды воззрѣніямъ тѣхъ изъ
■ихъ'союзниковъ, которые вредили имъ хуже всякихъ враговъ.
') „Москвитянинъ“, 1845 г., № 1.


— 326

Бѣлинскій не могъ не замѣтить существенной разницы Мёзйду
взглядами такихъ славянофиловъ, какъ Кирѣевскіе, Самаринъ, Хо­
мяковъ и почти булгаринской прозой й поэзіей ихъ союзниковъ; но
не его дѣло было различать два лагеря Тамъ, гдѣ сами славяно­
филы признавали лишь одинъ лагерь. Съ свойственнымъ ему без­
пристрастіемъ, онъ указалъ, однако, на все, что увидѣлъ здраваго
и дѣльнаго въ статьяхъ лучшей части славянофильства. Такъ, напри­
мѣръ, нѣкоторыя статьи „Московскаго Сборника“, прочитанный
Бѣлинскимъ во время его путешествія на югъ Россіи, произвели
на него довольно благопріятное впечатлѣніе і)- О статьѣ Самарина
по поводу „Тарантаса“ Соллогуба, онъ Писалъ, напримѣръ, московскимъ
друзьямъ: „Статья и умна и зла, Даже дѣльна, несмотря на то, что
авторъ отправляется отъ неблагопристойнаго принципа кротости и
смиренія. Какъ умно и зло казнилъ онъ аристократическія замашки
Соллогуба! Это убѣдило Меня, что можно быть умнымъ, даровитыМъ
и дѣльнымъ человѣкомъ, будучи славянофиломъ“.
Кратковременное самостоятельное выступленіе Кирѣевскаго й
его ближайшихъ друзей на журнальномъ поприщѣ убѣдило Бѣлийскаго въ томъ, что въ славянофильской партіи, дѣйствительно, есть
серьезныя теченія, и что рѣчь идетъ не объ однихъ шапкахъмурмолкахъ: еще ВЪ обозрѣніи литературы за 1845 годъ Бѣлинскій
не считалъ возможнымъ говорить о славянофилахъ, какъ о серьезной
партіи; въ его обзорѣ литературы 1846 года звучатъ уже другій
ноты. Судя по показаніямъ Анненкова, этому способствовали И
личныя столкновенія зайаДниКовъ между собою, происходившія лѣ­
томъ 1845 года; въ самомъ западнйчестВѣ произошелъ нѣкоторый
поворотъ: увѣряютъ, что созерцаніе барЩийныхъ порядковъ въ под­
московскомъ селѣ Соколовѣ, гдѣ собрались московскіе западники, не
мало содѣйствовало просвѣтлѣнію воззрѣній западничества на рус­
скую Дѣйствительность. Эдѣсь’собирались и спорили объ отвлечен­
ныхъ вопросахъ: Герценъ, Грановскій, Е. Коршъ, В. Боткинъ,
Тургеневъ, Некрасовъ, Анненковъ, Панаевъ, Кавелинъ, Рѣдкинъ;
созерцаніе русскихъ бабъ, убиравшихъ Хлѣбъ, какъ говорятъ, воз­
будило споръ, въ которомъ Грановскій й Герценъ возставали про­
тивъ циническаго и презрительнаго взгляда на’русскую народность,
свойственнаго нѣкоторымъ западникамъ. Герценъ еще за годъ предъ
тѣмъ высказывался въ томъ смыслѣ, что Бѣлинскій не хочетъ по*) Московскій литературный и ученый сборникъ 1846 г.


;

'А27

-

?йять истину въ 'кучѣ "нелѣпостей, выск’азыв’аемыхъ славянофилам!!;
Герценъ утверждалъ, что западничество лишь тогда одержитъ верхъ,
когда воспользуется зерномъ истины, скрывавшимся въ славяно­
фильскомъ ученіи. Теперь онъ и Грановскій еще рѣзче подчеркнули
■ свое сочувствіе нѣкоторымъ тезисамъ славянофильства. Герценъ ска­
зали между прочимъ о крестьянахъ: „Оффиціальныхъ адвокатовъ у
нихъ нѣтъ—всѣ должны сдѣлаться ихъ адвокатами. Это особенно не
мѣшаетъ понять теперь, когда мы хлопочемъ объ упраздненіи всякихъ
'управъ благочинія. Не для того же нужно намъ увольненіе въ
отставку, видимыхъ и невидимыхъ исправниковъ, чтобы развязать
•самимъ себѣ руки 'ѣа всякую ійтѣху“ ■).
Йѳлѣзнь Бѣлинскаго, особенно ухудшившаяся осенью 1845 года,
препятствовала ему отозваться на эти споры и принять живое
участіе въ рѣшительномъ шагѣ, сдѣланномъ тогда западник’ами; а его
разрывъ съ „Отечественными Записками“ на время задержалъ его
литературную дѣятельность. А между тѣмъ 1845 и 1846 годы дали
»рядъ литературныхъ явленій, имѣвшихъ въ высшей степени важное
значеніе въ исторіи русскаго самосознанія. Таковъ романъ Герцена
„Кто виноватъ?“. за которымъ послѣдовали „Обыкновенная исторія“
Гончарова, „Деревня“ Григоровича, „Бѣдные люди" Достоевскаго;
Тургеневъ также написалъ свои первыя повѣсти изъ деревенскаго
быта. Съ возникновеніемъ въ 1847 году „Современника“ 2), Бѣлин­
скій, хотя и не занявшій въ этомъ журналѣ подобавшей ему первой
роли, долженъ былъ высказаться по руководящимъ вопросамъ, и
результатомъ перемѣнъ, происшедшихъ за предыдущіе тодй какъ
въ славянофильствѣ, такъ и въ западническомъ лагерѣ, было его
'Обозрѣніе 'Литературы за 1846 годъ.
Превосходство до-пеуровской Руси надъ новой Россіей—таково,
іпо словамъ Бѣлинскаго, основное положеніе славянофильства. Но
на этотъ разъ онъ уже допускаетъ, что славянофильство — явленіе
весьма важное, доказывающее, что время крѣпости и возмужалости
нашей литературы близко "). Заслугой славянофильства -Бѣлинскій
*) 'Сравн. П. В. Ацнёяковъ. Воспомпйапія, т. III.
2) Первыя книги этого журнала были почти цѣликомъ составлены
изъ матеріала, доставленнаго въ 1846 г. Бѣлинскому его друзьями для
•задуманнаго имъ, ио несостоявшагося сборника.
О Въ началѣ той же статьи Бѣлинскій замѣчаетъ: „Отличительный
■ характеръ современной русской литературы состоитъ въ болѣе и болѣе
лѣсномъ сближеніи съ жизнью“. Онъ теперь впервые рѣшительно отка-


— 328 —
Считаетъ тотъ фактъ, что оно касается „самыхъ жизненныхъ, са­
мыхъ важныхъ вопросовъ нашей общественности“. Какъ ставятся
эти вопросы и какъ они рѣшаются?—это вопросъ особый. Значеніе
славянофиловъ, по .мнѣнію Бѣлинскаго, чисто отрицательное: они
утверждаютъ именно ту идею, съ которою Ведутъ борьбу; положи­
тельная же часть ихъ ученія — мистическое предчувствіе побѣды
Востока надъ Западомъ—не выдерживаетъ критики. Что касается
отрицанія, ихъ ученіе заслуживаетъ вниманія. Славянофилы совер­
шенно не понимаютъ Запада, но въ ихъ отзывахъ о русскомъ
европеизмѣ Бѣлинскій находитъ много дѣльнаго. Они основательно'
утверждаютъ, что русскіе никакъ не умѣютъ мыслить по-русски; но’
причины зла и средства къ выходу указаны ими не вѣрно. Явленіе
Петра Великаго не есть случайность. „Дѣло въ томъ, что пора намъ
перестать казаться и начать быть, пора оставить, какъ дурную
привычку, довольствоваться словами, а европейскія формы и внѣш­
ность принимать за европеизмъ. Скажемъ болѣе, пора намъ пере­
стать восхищаться "европейскимъ потому только, что оно не азіат­
ское, но любить и уважать его... потому только, что оно человѣ­
ческое и, на этомъ основаніи, все европейское, въ чемъ нѣтъ
человѣческаго, отвергать съ такою же энергію, какъ и все азіат­
ское... Повторяемъ, славянофилы правы во многихъ отношеніяхъ;
но, тѣмъ не менѣе, ихъ роль чисто отрицательная, хотя и полезная
на время“.
Переходя къ славянофильскому опредѣленію „народности“ вообще
и русской народности въ особенности, Бѣлинскій говоритъ, что одни
смѣшиваютъ съ народностью рѣдьку, квасъ и сивуху и не позво­
ляютъ говорить съ неуваженіемъ о курной и грязной избѣ; другіе,
сознавая потребность высшаго національнвго начала, видятъ его
спеціально для русскаго народа въ смиреніи. Бѣлинскій оспари­
ваетъ это мнѣніе, ссылаясь на исторію. Московскіе князья, вродѣ
Ивана Калиты и Симеона Гордаго, далеко не отличались смире­
ніемъ; никакъ не смиреніе создало Московское царство. „Любовь“,
о которой также много говорятъ славянофилы, не можетъ быть при­
надлежностью однихъ славянъ, какъ и дыханіе, голодъ, умъ, слово.
Въ удѣльно-вѣчевомъ быту мы уже встрѣчаемъ не одну любовь, а
зывается отъ мнѣнія, что у Насъ „нѣтъ литературы“. Н. Чернышевскій
сопоставляетъ это съ „рѣшительнымъ торжествомъ вліяніи Гоголя“, т. е.
съ появленіемъ „натуральной школы“ беллетристовъ, но мы уже замѣ­
тили, что такой взглядъ слишкомъ узокъ.


— В2У

■

распри и вражду, а уголовные законы московскаго періода во Все
нё обнаруживаютъ господства любви и кротости.
Что касается еще болѣе общаго вопроса о народности й объ
общечеловѣческомъ началѣ, Бѣлинскій усматриваетъ въ противо­
положеніи этихѣ двухъ началъ „самый абстрактный, самый книжный
дуализмъ“. Народность въ отношеніи къ идеѣ человѣчества—то-же,
что въ отношеніи къ идѣе человѣка. Личность ничтожна передъ
вѣчными идеями, но безъ нея, беЭъ этого преходящаго и случайнаго
явленія, не было бы ни чувства, ни ума, ни воли, ни добродѣтели,
ни красоты, нй Глупости, ни порока, ни безобразія. Безъ національ­
ностей человѣчество было мертвою логическою абстракціей. „Въ
отношеніи Къ этому вопросу, говоритъ Бѣлинскій, я скорѣе готовъ
перейти на сторону славянофиловъ, нежели оставаться на сторонѣ
ГуМаническихъ космополитовъ, потому что если первые и ошибаются,
то какъ люди, какъ живыя существа, а вторые и истину-то говорятъ,
какъ такое-то изданіе такой-То Логики... Но, къ счастью, я надѣюсь
остаться на своемъ мѣстѣ, не переходя ни къ кому“ “).
Народъ безъ національности то-же, что безличный человѣкъ.
Всѣ передовыя націи всегда отличались наиболѣе рѣзкою національ­
ностью: таковы въ древности евреи, греки, римляне, а теперь фран­
цузы, англичане, нѣмцы. Но рѣзко выраженная національность вовсе
не требуетъ непремѣнно національной вражды. Наоборотъ, націо­
нальной вражды. Наоборотъ, національныя антипатіи постоянно
погасаютъ и изглаживаются. Мало того, наиболѣе сильно развитыя
національности „нещадно заимствуютъ другъ у друга“, не теряя
своего національнаго типа. „Все отрицательное движеніе французской
литературы XVIII вѣка вышло изъ Англіи; но французы до того
умѣли усвоить его себѣ, наложивъ на него печать своей національ­
ности, что никто и не думалъ оспаривать у ихъ литературы чести
самобытнаго развитія. Нѣмецкая философія пошла отъ француза
Декарса, ни сколько не сдѣлавшись отъ того французскою“.
Въ другой, уже упомянутой статьѣ, направленной противъ Ю.
Самарина, Бѣлинскій рѣшительно возстаетъ противъ самой слабой
стороны славянофильства, той слащавой маниловщины, которая
постоянно сквозитъ въ разсужденіяхъ о добродѣтеляхъ русскаго
народа. Славянофилы были особенно возмущены повѣстью Григоро­
вича „Деревня“, въ которой усмотрѣли клевету на русскій народъ.
1) Сочиненія, т. XI, стр 37—38.


Самаринъ писалъ, напр., что въ Этой 'повѣсти „собрано и 'ярко
'выставлено все, что можно было найти -Въ нравахъ крестьянъ гру­
баго, оскорбительнаго и жестокаго“. Бѣлинскій возражаетъ на это:
„Содержаніе повѣсти „Дёрёвнй“ состбйтъ въ томъ, что бѣдную за­
гнанную сиротку, по проискамъ плута-старосТѣі, господа выдали
замужъ за негодяя, въ другою 'сёмьй. Что же, критикъ „Москвитя­
нина“ думаетъ, что Въ деревняхъ нѣтъ негодяевъ, нѣтъ дурныхъ
'Семействъ? Или онъ думаетъ, что изобразить нетоДяя'значитъ-^
доказать, что въ русскихъ деревняхъ Всѣ негодяи?.. Въ нравахъ
этой „Деревни“ дѣйствительно только грубое и жестокое... Но вотъ
тотъ же самый г. Григоровичъ... предлагаетъ читателямъ новую свою
повѣсть (Антонъ-Горемыка), въ которой русскій крестьянинъ уже
’Вовсе не вродѣ мужа Акулины“. А затѣмъ, съ цѣлью доказать, чФ®
нравы, изображенные Григоровичемъ въ „Деревнѣ“ не выдуманы,
Бѣлинскій ссылается на оффиціальный документъ о смертности въ
россіи, въ которомъ замѣтное мѣсто было удѣлено смертнымъ слу­
чаямъ, происшедшимъ отъ дракъ и побоевъ. Здѣсь, между прочимъ,
были приведены случаи „неосторожнаго“ убійства крестьянами груд­
ныхъ дѣтей: мужъ, желая наказйть жену, убйВВетъ ударомъ кулака
'бывшаго у ней на груди ребенка. „Слѣдуетъ-ли, спрашиваетъ Бѣ­
линскій , скрывать такіе факты 'Изъ боязни какого-то ’Нареканія нй,
народъ“?
Съ этой Же точки зрѣнія Бѣлинскій энергично оспаривалъ сла­
вянофиловъ, когда они прославляли Гоголя не за изображеніе-отри­
цательныхъ сторонъ русской жизни, а за то, что Гоголь, изобразивъ
пошлость дѣйствительности, совершилъ подвигъ внутренняго само­
очищенія.
Появленіе „Переписки съ Друзьями“, изданной Гогѳлемъ вмѣсто
■ожидавшагося всѣми окончанія „Мертвыхъ Душъ“, было крупнымъ
литературнымъ событіемъ, позволившимъ Бѣлинскому, Въ его зна­
менитомъ письмѣ, выразить въ окончательномъ видѣ свои взгляды
на русскую дѣйствительность.
Славянофиловъ эта книга захватила врасплохъ. Лучшіе изъ
®ихъ, какъ, напр., вся семья Аксаковыхъ, были возмущены, оскорб­
лены тономъ писемъ Гоголя. Нѣкоторые отзыВы’слйвянофильской
печати (не говоря уже о томъ, что писалось въ частныхъ письмахъ(
‘были почти такъ же неблагопріятны, какъ и отзывъ „Современника“.
Но Бѣлинскій съ полнымъ основаніемъ утверждалъ, что въ этомь
■случаѣ славянофилы дѣйствовали крайне непослѣдовательна: они


331 —

Просто йСПуТалйсь того, что было, въ сущности, неизбѣжнымъ ло­
гическимъ выводомъ изъ Ихъ собственнаго ученія о смиреніи іі
■любви.
Если судить о произведеніяхъ Гоголя съ чисто литературной и
біографической точки зрѣнія, то паѳосъ Бѣлинскаго въ его знаме­
нитомъ отвѣтѣ можетъ показаться крайностью. Внимательное изу­
ченіе „Мертвыхъ Душъ“, т. е. произВеДейія, съ котораго Бѣлинскій
начиналъ новую эру русской литературы, могло бы . доказать, что
въ нихъ уже мѣстами выражено міросозерцаніе, немногимъ отли­
чающееся отъ того, которое такъ возмутило Бѣлинскаго въ „Пере­
пискѣ“; нельзя даже сказать, чтобы отъ самого Бѣлинскаго вполнѣ
укрЫлосЬ это обстоятельство; при первомъ же появленіи „Мертвыхъ
Душъ“, Бѣлинскій, не смотрй на необычайно сильное впечатлѣніе,
Произведенное на него этой „поэмой“, усмотрѣлъ въ ней и фаль­
шивыя ноты. Но, чтобы судить о впечатлѣніи »Переписки съ
друзьями“, надо мысленно перенестись въ эпоху, когда появленіе
этой переписки было общественнымъ событтіемъ, когда мыслями
Гоголя воспользовались тѣ самые элементы русскаго общества,
противъ которыхъ Бѣлинскій боролся со всей Присущей ему страст­
ностью. Когда реакціонеры нашихъ дней требуютъ, чтобы Гоголя
судили „по человѣчеству“, ТО Мы Въ правѣ Потребовать .такого же
ьеловѣчнаго отношенія и къ Бѣййнскому; если же „Переписка“
возводится на степейь гражданскаго подвига и превозносится, какъ
Величайшая мудрость, то мы въ правѣ сказать, что Бѣлинскій былъ
тысячу разъ правъ въ своемъ негодованіи. Если и теперь находятся
поклонники „Переписки“, то какое оружіе дайЯлЯ она въ Тѣ Вре­
мена крѣпостникамъ и изувѣрамъ ^).
Безпристрастная оцѣнка литературной дѣятельности Гоголя была
дана позднѣе Черныыевскямъ, при сопостановленіи имъ отрывковъ
изъ второго тома „Мертвыхъ Душъ“ съ „Перепиской“. По словамъ
Чернышевскаго, ПиТИроВаИПое шмъ Мѣсто изъ второго тоМа „при­
надлежитъ эпохѣ Переписки съ друзьями; и однако же, программою
художника остается, какъ видимъ, прежняя программа Ревизора и
перваго тома Мертвыхъ Душъ. Да, Гоголь — художникъ оставался
*) Замѣчу что одинъ ихъ просвѣщеннѣйшихъ представителей тогдашняго
духовенства, архіепископъ Иннокентій, былъ глубоко возмущенъ «Пере­
пиской» Гоголя и написалъ ему письмо, въ которомъ высказалъ, что счи­
таетъ его смиреніе худшимъ видомъ гордости.


— ‘3'32 —
’всегда вѣренъ Своему призванію, какѣ бы ни должны мы были 'Су*
.Дить о перемѣнахъ, происшедшихъ съ нимъ въ другихъ отноше­
ніяхъ“.
Но Бѣлинскій не могъ судить о Гоголѣ съ Этой точки зрѣнія;
для него 'онъ былъ не только великій художникъ, но и живой че­
ловѣкъ, нанесшій Величайшее оскорбленіе своему собственному нрав*
'ственному достоинству. Бѣлинскій, конечно, продолжаетъ отличать
Гоголя—-автора „Мертвыхъ Душъ“, отъ Гоголя — автора „Пере*
писки“. Стоитъ сопоставить его отзывы объ обѣихъ этихъ книгахъ
въ ,/Современникѣ“ 1847 'года 2); и если бы не письмо самого Го*
толя къ Бѣлинскому, по поводу разбора „Переписки“, негодованіе
Бѣлинскаго. не могло бы прорваться наружу съ такою силою, какъ
;это случилось. Говоря о „Мертвыхъ Душахъ“, какъ „національномъ
и высокохудожественномъ произведеніи“. Бѣлинскій замѣчаетъ, что
уже здѣсь есть слабыя мѣста, гдѣ изъ поэта „авторъ мнитъ стать
прорицателемъ“. Лирическія отступленія Гоголя прежде увлекали
самого -Бѣлинскаго, но теперь ойъ замѣчаетъ, что эти мистико­
лирическіе выходки были не простыми случайными ошибками, а
зерномъ, быть можетъ, совершенной утраты таланта Гоголй для
(русской литературы. Предисловіе ко второму изданію „Мертвыхъ
Душъ“ Бѣлинскій основательно «сопоставляетъ съ „Перепиской“.
Въ тонѣ неумѣреннаго „смиренія“ Бѣлинскій усматриваетъ совер*
шенно противоположныя чувства. Здѣсь Гоголь, какъ извѣстно, гово­
ритъ о своей незрѣлости, оплошности и поспѣшности и проситъ
читателя, „въ какомъ бы званіи онъ не находился“, поправить его
и поучить. И это -писалъ тотъ же Гоголь, который восклицалъ въ
«одномъ изъ своихъ лирическихъ изліяній: „Русь! Чего ты хочешь
отъ меня?.. Что глядишь ты такъ и зачѣмъ все, что ни есть въ тебѣ,
«обратило не меня полныя ожиданія очи?“
Въ печатномъ отзывѣ о „Выбранныхъ мѣстахъ изъ переписки
-съ друзьями“ тонъ Бѣлинскаго можно назвать скорѣе грустнымъ,
чѣмъ негодующимъ. Хотя онъ и говоритъ, что „ни жестокая грусть,
пи злая радость“ не должна явиться при чтеніи этой книги, но вся
<его статья проникнута горькимъ чувствомъ о потерѣ Гоголя для
искусства. Бѣлинскій не принялъ во вниманіе хронологіи: можно
■было бы доказать, что многія мысли, поразившія Бѣлинскаго въ
-„Перепискѣ“, принадлежали Гоголю задолго до окончанія перваго
2) Сочиненія, т. XI, стр. 69 -и 80.


— 333* —
тома „Мертвыхъ Душъ, не помѣшавъ акту творчества. Но въ конце­
концовъ, Бѣлинскій все-таки правъ. Иока Гоголь хранилъ свош
мыслит, для себя или для друзей, онѣ еще не позволяли судить отомъ, что онъ. погибъ для литературы; • но сожженіе второго тома„Мертвыхъ Душъ“- и опубликованіе писемъ доказало; что отъ Го-голя невозможно ждать ничего болѣе, хотя- самъ Гоголь, наоборотъ,
заявилъ: „все, что ни выйдетъ изъ-подъ пера моего, будетъ значи­
тельнѣе прежняго. „Въ то же время, однако,- Гоголь, характеризуя:
свою собственную дѣятельность, заговорилъ -о себѣ почти тономъ
Булгарина и Сенковскаго, согласившись съ тѣмъ, что эти „критики“
справедливо - его бранили. „Рожденъ я, писалъ Гоголь, вовсе незатѣмъ, чтобы производить« эпоху въ области литературной“. Онъ
даже восхищался мыслью о возможности получить „публичную, дан­
ную въ виду всѣхъ, оплеуху“.
Бѣлинскій былъ возмущенъ не только какъ человѣкъ и почита­
тель Гоголя, но и какъ критикъ, столько-сдѣлавшій для выясненія
значенія Гоголя. Ойъ. конечно; сознавалъ, что побѣда останется за
нимъ, хотя бы самъ Гоголь присоединился къ хору пошлыхъ хули­
телей „Ревизора“ и „Мертвыхъ Душъ“; но все же такое присоеди­
неніе Гоголя къ Булгарину немогло не произвести на Бѣлинскагоудручающаго впечатлѣнія. Прочитавъ отзывъ „Современника“, Го­
голь написалъ Бѣлинскому въ Зальцбруннъ письмо, въ которомъ
©сыпалъ его упреками, утверждая, что въ статьѣ Бѣлинскаго „слы­
шенъ голосъ человѣка разсердившагося“, Гоголь выражалъ недо­
умѣніе, чѣмъ онъ могъ огорчить всѣхъ вообще и Бѣлинскаго въ осо­
бенности. „Правда, замѣчаетъ онъ, я имѣлъ въ виду небольшой
щелчокъ каждому... всѣмъ вамъ нужно побольше смиренія“.
Такое письмо, не могло остаться безъ отвѣта; отвѣтъ Бѣлинскаго,
обошедшій въ спискахъ всю. Россію* и лишь недавно напечатанный
почти, въ полномъ видѣ ")—этотъ отвѣтъ можно назвать литератур­
нымъ завѣщаніемъ. „Вы не замѣтили, писалъ Бѣлинскій, что Россія ■
видитъ свое спасеніе не въ .мистицизмѣ, не въ піэтизмѣ, а въ успѣ­
хахъ цивилизаціи, просвѣщенія, гуманности, въ пробужденіи вънародѣ чувства человѣческаго достоинства, столько* вѣковъ потерян­
наго въ грязи и въ навозѣ. Ей нужны права и законы, сообразные
съ здравымъ смысломъ и справедливостью... А. вмѣсто того, онапредставляетъ собою ужасное зрѣлище, гдѣ люди торгуютъ людьми.
Это страна,, гдѣ нѣтъ не только никакихъ гарантій для личности?
1) Въ книгѣ Барсукова: „Жизнь и Труды Погодина“,


— 534 —
’тести и собственности, но нѣтъ даже и полицейскаго порядка, а
есть только огромная корпорація различныхъ служебныхъ воровъ н
грабителей. Самые живые современные національные вопросы Россіи
теперь—уничтоженіе крѣпостного права и отмѣна тѣлеснаго нака­
занія. И въ это-то время великій писатель... явился съ книгою,
которою учитъ варвара' помѣщика наживать отъ крестьянъ поболѣе'
денегъ, ругая ихъ неумытыми рылами. А ваше понятіе О! національ­
номъ русскомъ судѣ, идеалъ котораго вы нашли въ словахъ глупой
бабы, въ повѣсти Пушкина, и по разуму котораго должно пороть
и праваго, и виноватаго!.. Проповѣдникъ кнута, апостолъ невѣ­
жества, поборникъ обскурантизма и мраколюбія, панегиристъ татар­
скихъ нравовъ, что вы дѣлаете? Взгляните себѣ подъ ноги, вѣдь
вы стоите надъ бездною!“ „Ваше’ обращеніе, пожалуй, можетъ бытъ
искренно, но мысль довести о> немъ до свѣдѣнія публики —- самая
печальная. Смиреніе, проповѣдываемое вами, во первыхъ- не ново,
во вторыхъ, отзывается, съ одной стороны, страшной гордостью*, а
съ другой —• самымъ позорнымъ униженіемъ своего человѣческаго’
достоинства. Мысль сдѣлаться какимъ-то абстрактнымъ совершен­
ствомъ, стать выше всѣхъ смиреніемъ, можетъ бытъ плодомъ только
или гордости, или слабоуміями ведетъ въ обоихъ случаяхъ къ ли­
цемѣрію, ханжеству, эгоизму“.
Послѣдніе годы жизни Бѣлинскаго были полны напряженныхъ
ожиданій. Возвратившись изъ-за границы, онъ услышалъ вѣсти, что»
правительство твердо намѣрено рѣшить крестьянскій вопросъ. Ма­
лѣйшіе намеки казались Бѣлинскому подтвержденіемъ этихъ слу­
ховъ. Такъ, въ одномъ изъ писемъ онъ пишетъ: „Движеніе это
отразилось, хотя и робко, въ литературѣ. Проскальзываютъ тамъ и
сямъ то статьи, то статейки, очень осторожныя и умѣренныя по­
тону, но понятныя по содержанію“. Онъ указываетъ на статью
Заблоцкаго объ обязательной рентѣ—другими словами, о крѣпост­
номъ правѣ,—и на то, что „Журналъ Министерства Народи. Проев.“'
разобралъ эту статью съ похвалой. „Очень интересна, пишетъ Бѣ­
линскій, „Землед. Газета“—органъ- мнѣній помѣщиковъ. Толкуютъо съѣздахъ помѣщиковъ“.
Событія 1848 года положили конецъ этимъ надеждамъ и, между
прочимъ, вызвали необычайныя строгости цензуры.
Въ послѣднемъ письмѣ Бѣлинскаго къ Анненкову отъ 15 февр.1848 г., писанномъ подъ его- диктовку его женой, находятся слѣ­
дующія строки:


— 335 —

„Мой вѣрующій другъ и наши славянофилы сильно помогли мнѣсбросить съ себя мистическое вѣрованіе въ народъ. Гдѣ и когда
народъ освободилъ себя? Всегда и все- дѣлалось черезъ личности...
Когда я при моемъ вѣрующемъ другѣ сказалъ, что для Россіи те­
перь нуженъ новый Петръ Великій,, онъ напал® на мою мысль, какъна ересь, говоря, что самъ народъ' долженъ все для себя сдѣлать.
Что за наивная аркадская мысль!.. Мой вѣрующій другъ доказы­
валъ мнѣ еще, что избави-де Богъ Россію отъ буржуазіи. А теперь
ясно видно, что внутренній процессъ гражданскаго развитія въ Россіи,
начнется! не прежде, какъ съ той минуты, когда русское дворянство
обратится въ буржуазію. Вѣрующій другъ и славянофилы; наши
оказали мнѣ большую услугу. Не удивляйтесь сближенію: лучшіе
изъ славянофиловъ смотрятъ на народъ совершенно такъ, какъ мой
вѣрующій другъ: они высосали эти понятія1- изъ соціалистовъ... Не­
довольно объ этомъ. Дѣло объ освобожденіи, крестьянъ идетъ, а
впередъ не подвигается. На-дняхъ прошелъ въ государственномъ
совѣтѣ законъ, позволяющій крѣпостному крестьянину имѣть соб­
ственность съ позволенія своего помѣщика!“
26 мая 1848 года Бѣлинскало не стало.
Оглядываясь еще разъ на дѣятельность Бѣлинскаго и подводяі
итогъ его философскимъ убѣжденіямъ, можно смѣло сказать, что въ
Россіи было немного людей, сдѣлавшихъ такъ много для развитія
общественнаго самосознанія. Труденъ былъ путь борьбы и сомнѣній,
пройденный Бѣлинскимъ; прямолинейные люди, составившіе свои;
убѣжденія еще на школьной скамьѣ и никогда ихъ не мѣнявшіе,
иногда съ гордостью сравнивали себя съ Бѣлинскимъ. Они никогда
не сомнѣвались, никогда не испытывали мукъ, перенесенныхъ Бѣ­
линскимъ: благо имъ, но зато они не испытали и чувства нравствен­
наго возвышенія и просвѣтленія...
Бѣлинскій не былъ „ученымъ“, съ грѣхомъ-пополамъ читалъ по ■
французски и вовсе не читалъ по нѣмецки; это не мало вредило ■
ему, составляло- большую помѣху его дѣятельности, и позволяло- дажетакимъ пустымъ людямъ, каковъ Панаевъ, приписывать себѣ нѣ­
которыя заслуги въ дѣлѣ расширенія кругозора Бѣлинскаго. Но1
глубокій умъ, способность схватывать мысль автора по сколько нибудь вѣрнымъ намекамъ — все это позволило Бѣлинскому достичьтого философскаго уровня, на которомъ стояли лучшіе тогдашніе русскіе
мыслители, вродѣ Герцена, Грановскаго и Хомякова,—несмотря на»
превосходство начитанности названныхъ трехъ писателей..


— 336

Въ послѣднюю эпоху своей жизни, Бѣлинскій близко йодоше.іъ
Къ соціалистическимъ идеямъ, но все же не далъ имъ увлечь себя;
утопичная сторона соціализма была имъ вѣрно разгадана и отверг­
нута, и онъ стоялъ на Почвѣ, близкой къ научному эволюціонизму.
Всгляды его становились все болѣе и болѣе реалистическими: въ
нихъ слышались порою не только Добролюбовскія, но даже писаревскія ноты, конечно, безъ юношескаго задора Писарева.
Предсмертной надеждой БѣлиНсКаго была надежда на реформу
сверху; позднѣйшія событія показали, что онъ былъ правъ. Но
все же это характерная черта для русскаго просвѣтителя, для ко■тораго, по его собственный! словамъ, Петръ Великій составлялъ
„всю Философію“ Здѣсь сказалась черта, дѣлающая Бѣлинскаго
невольнымъ Выразителемъ идеаловъ, завѣщанныхъ исторіей русскаго
народа и государства; съ одной стороны сѣрая масса, съ другой—■
не многія личности или даже одна личность, призванная вершить
с/дьбы милліоновъ людей. Такъ мало способенъ порою даже глу­
бокій умъ Выйти изъ границъ, намѣченныхъ тысячелѣтней исторіей
развитія.

Научный

зал