СССР во Второй мировой войне: Оккупация. Холокост. Сталинизм - Новикова Л., Будницкий О.

Олег Будницкий, Людмила Новикова, Пол Шапиро. Предисловие

Стивен Мэддокс. Преступления и наказание

Аркадий Зельцер. Холокост глазами красноармейцев

Цви Гительман. Еврейские партизаны в Белоруссии

Татьяна Пастушенко. Киевское окружение и уничтожение военнопленных евреев

Станислав Аристов. Нацистские концентрационные лагеря на оккупированной территории Украины

Олена Петренко. Субъективная ответственность

Маттиас Кальтенбруннер. «Операция Кугель» и «охота на зайцев» в округе Мюльфиртель (Перевод с англ. Ю. Герасимовой и А. Старкова)

Часть вторая. СТАЛИНИЗМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Майкл Дэвид-Фокс. Размышления о сталинизме, войне и насилии (Перевод с англ. И. Махаловой)

Дональд Фильцер. Смертность от голода в промышленных районах тыла в годы Второй мировой войны (Перевод с англ. А. Старкова)

Владислав Шабалин. Номенклатурные сообщества советского тыла

Олег Лейбович. Антисемитские настроения в советском тылу

Анна Кимерлинг. Неизвестные солдаты трудового фронта

Часть третья. ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЕ И ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Геннадий Эстрайх. Советская казацко-еврейская доблесть в жизни и литературе

Илья Кукулин. Советская поэзия о Второй мировой войне

Валери Познер. «В шесть часов вечера после войны»

Мария Майофис. Журавли как символ памяти о войне в СССР середины 1950 – 1960-х гг.

Сергей Плохий. Как Сталин потерял голову

Author: Новикова Л. Будницкий О.

Tags: всеобщая история биологические науки в целом вторая мировая война военная история сталинизм холокост немецкая оккупация

ISBN: 978-5-8243-1857-9

Year: 2014

Similar

За рамками тоталитаризма. Сравнительные исследования сталинизма и нацизма

Возвращение «Смоленского архива»: Сборник статей

Зондеркоманда в Дубоссарах. Очерк истории и документация о геноциде и патриотической борьбе в годы фашистской оккупации

ОУН и УПА. Исследования о создании «исторических» мифов

Text

СССР
ВО ВТОРОЙ
МИРОВОЙ
ВОЙНЕ
оккупация
Холокост
сталинизм

National Research University
Higher School of Economics
Faculty of History
International Center for the History and Sociology
of World War II and Its Consequences

THE SOVIET
UNION
IN WORLD
WAR II
OCCUPATION
HOLOCAUST
STALINISM

Edited by Oleg Budnitskii
and Liudmila Novikova

ROSSPEN

Moscow
2014

национальный исследовательский университет
«Высшая школа экономики»
Факультет истории
международный центр истории и социологии
Второй мировой войны и ее последствий

СССР
ВО ВТОРОЙ
МИРОВОЙ
ВОЙНЕ
оккупация
Холокост
сталинизм

под редакцией олега Будницкого
(ответственный редактор и составитель)
и людмилы новиковой

РОССПЭН

Москва
2014

УДК 94(47+57)"1939/1945"
ББК 63.3(2)62
С 76
Публикация подготовлена в рамках программы Центра фундаментальных исследований Национального исследовательского
университета «Высшая школа экономики»
Книга подготовлена при поддержке Германского исторического
института в Москве и Фонда Джеффа и Тоби Херр
Центра высших исследований Холокоста при Мемориальном музее
Холокоста США (Jeff and Toby Herr Fund, Center for Advanced
Holocaust Studies, United States Holocaust Memorial Museum)

С 76

СССР во Второй мировой войне: Оккупация. Холокост.
Сталинизм / под ред. Олега Будницкого (отв. ред. и сост.) и
Людмилы Новиковой. – М. : Политическая энциклопедия,
2014. – 449 с. : ил.
ISBN 978-5-8243-1857-9
Статьи, включенные в настоящий сборник, посвящены двум аспектам истории Второй мировой войны на территории СССР: во-первых,
истории Холокоста и немецкой оккупационной политики, во-вторых,
истории советского общества и сталинизма военного времени. В чем
особенности Холокоста на оккупированных территориях СССР? Как
относились к массовому убийству евреев военнослужащие Красной армии? Насколько распространены были антисемитские настроения среди
населения оккупированных территорий, в советском тылу и в партизанских отрядах? Каковы были особенности сталинизма военного времени и
как эти особенности проявились в политике, культуре и в повседневной
жизни? Как трансформировалась память о войне в послевоенном советском обществе и какую роль она играет в современной политике? На эти
и другие вопросы пытаются ответить авторы данной книги: австрийские,
американские, британские, германские, израильские, российские, украинские, французские исследователи.

УДК 94(47+57)"1939/1945"
ББК 63.3(2)62

ISBN 978-5-8243-1857-9

СОДЕРЖАНИЕ
Олег Будницкий, Людмила Новикова, Пол Шапиро.
Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9
Часть первая. ГРАНИ ОККУПАЦИИ: ХОЛОКОСТ,
СОПРОТИВЛЕНИЕ, КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ
Стивен Мэддокс. Преступления и наказание: карательные
отряды в Ленинградской области, 1941–1944 гг.
(Перевод с англ. Л. Новиковой) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 26
Аркадий Зельцер. Холокост глазами красноармейцев . . . . . . 49
Цви Гительман. Еврейские партизаны в Белоруссии:
контекст, конфликт и сравнение
(Перевод с англ. М. К. Дада) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 71
Татьяна Пастушенко. Киевское окружение и уничтожение
военнопленных евреев: топография Холокоста . . . . . . . . . . . 98
Станислав Аристов. Нацистские концентрационные лагеря
на оккупированной территории Украины . . . . . . . . . . . . . . . 112
Олена Петренко. Субъективная ответственность:
участие женщин в Организации украинских националистов
и Украинской повстанческой армии
(1930–1950-е гг.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Маттиас Кальтенбруннер. «Операция Кугель»
и «охота на зайцев» в округе Мюльфиртель
(Перевод с англ. Ю. Герасимовой и А. Старкова) . . . . . . . . . . 149
Часть вторая. СТАЛИНИЗМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ:
ПОЛИТИКА И ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
Майкл Дэвид-Фокс. Размышления о сталинизме, войне
и насилии (Перевод с англ. И. Махаловой) . . . . . . . . . . . . . . . 176
5

Дональд Фильцер. Смертность от голода в промышленных
районах тыла в годы Второй мировой войны
(Перевод с англ. А. Старкова) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 196
Венди Голдман. Не хлебом единым: продовольствие, рабочие
и государство (Перевод с англ. Н. Полковниковой) . . . . . . . . . 221
Сергей Яров. «Поваренная книга» блокады . . . . . . . . . . . . . . 250
Владислав Шабалин. Номенклатурные сообщества
советского тыла . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 267
Олег Лейбович. Антисемитские настроения
в советском тылу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 280
Анна Кимерлинг. Неизвестные солдаты трудового фронта:
долгое возвращение домой . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 297
Часть третья. ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В СОВЕТСКОЙ
КУЛЬТУРЕ И ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
Геннадий Эстрайх. Советская казацко-еврейская доблесть
в жизни и литературе . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 314
Илья Кукулин. Советская поэзия о Второй мировой войне:
риторика скрытой амальгамы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 328
Валери Познер. «В шесть часов вечера после войны»:
память и ожидания мира в советском кинематографе
военного времени . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 352
Мария Майофис. Журавли как символ памяти о войне
в СССР середины 1950–1960-х гг.: первые попытки
проработки травмы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 367
Сергей Плохий. Как Сталин потерял голову: Вторая мировая
война и войны памяти в современной Украине
(Перевод с англ. Ю. Герасимовой) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 392
Указатель имен. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 411
Сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 422
Abstracts . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 426

CONTENTS
Oleg Budnitskii, Liudmila Novikova, Paul Shapiro. Preface . . . . . . 9
Part one. FACETS OF THE OCCUPATION: HOLOCAUST,
RESISTANCE, AND COLLABORATION
Steven Maddox. Crimes and Punishment: Punitive Detachments
in Leningrad Oblast’, 1941–1944 (Translated from the English
by Liudmila Novikova) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 26
Arkadii Zeltser. The Holocaust as Viewed by Red Army
Servicemen . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 49
Zvi Gitelman. Jewish Partisans in Belorussia: Context, Conflict
and Comparison (Translated from the English
by Maivand Kasem Dad) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 71
Tetiana Pastushenko. The Kiev Encirclement and the Murder
of Jewish Soviet POWs: The Topography of the Holocaust . . . . . 98
Stanislav Aristov. Nazi Concentration Camps
in Occupied Ukraine . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 112
Olena Petrenko. Subjective Responsibility: Women’s Participation
in the Organization of Ukrainian Nationalists and the Ukrainian
Insurgent Army (1930–1950s) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 134
Matthias Kaltenbrunner. “Kugel-Prisoners” and the “Rabbit Chase
in Mühlviertel Region” (Translated from the English by Iuliya
Gerasimova and Arseniy Starkov) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 149
Part two. WARTIME STALINISM: POLITICS
AND EVERYDAY LIFE
Michael David-Fox. Reflections on Stalinism, War, and Violence
(Translated from the English by Irina Makhalova) . . . . . . . . . . . . 176
7

Donald Filtzer. Starvation Mortality in Soviet Home-Front
Industrial Regions during World War II
(Translated from the English by Arseniy Starkov) . . . . . . . . . . . . . 196
Wendy Goldman. Not By Bread Alone: Food, Workers, and the
State (Translated from the English by Natalia Polkovnikova) . . . 221
Sergei Iarov. “Cookbook” of the Blockade . . . . . . . . . . . . . . . . . 250
Vladislav Shabalin. Bureaucratic Cohorts in Home-Front
Regions of the Soviet Union . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 267
Oleg Leibovich. Antisemitic Sentiments in Home-Front Regions
of the Soviet Union . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 280
Anna Kimerling. Unknown Soldiers of the Home Front:
A Long Way Home . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 297
Part three. WORLD WAR II IN SOVIET CULTURE AND
HISTORICAL MEMORY
Gennady Estraikh. Soviet Jews’ Cossack Valor in Literature
and Real Life . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 314
Ilya Kukulin. Soviet Poetry of World War II: Rhetoric
of Concealed Amalgam . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 328
Valérie Pozner. “At Six O’Clock in the Evening after the War”:
Memory and Expectation of Peace in the Soviet War-Time
Cinematography. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 352
Maria Mayofis. Cranes as a Symbol of Memory of the War in the
Soviet Union in the mid-1950–1960s: First Attempts to Cope
with the Trauma of War . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 367
Serhii Plokhy. When Stalin Lost His Head: World War II
and Memory Wars in Contemporary Ukraine
(Translated from the English by Iuliya Gerasimova) . . . . . . . . . . . 392
Index . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 411
Contributors to this volume . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 422
Abstracts . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 426

Олег Будницкий, Людмила Новикова, Пол Шапиро

ПРЕДИСлОВИЕ

стории Второй мировой войны на территории СССР посвящено, вероятно, больше исследований, чем любому другому
событию российской и советской истории. Но такие темы, как
Холокост и тесно связанные с ней проблемы коллаборационизма, антисемитизма в советском обществе, только в последнюю
четверть века стали предметом серьезных исследований. В равной
степени это относится к исследованию политических и культурных практик сталинизма военного времени. Изучение подобных
сюжетов долгое время было затруднено по целому ряду причин:
советские исследователи не могли обращаться к ним в силу существовавших идеологических ограничений; зарубежным же
историкам мешало отсутствие доступа в советские архивы, да и
не слишком большая востребованность на Западе истории войны
на Востоке. Положение в историографии существенно изменилось после краха коммунистического режима и последовавшей,
среди прочих перемен, «архивной революции». Однако на изучение истории Второй мировой войны происшедшие изменения
повлияли в гораздо меньшей степени, чем, к примеру, на работы
по истории российской революции или сталинизма 1930-х гг.
Статьи, включенные в настоящий сборник, посвящены
двум аспектам истории Второй мировой войны на территории
СССР. Первый, это исследования по истории Холокоста, географический фокус которых в последние годы все более очевидно смещается с запада на восток, на оккупированные районы
Советского Союза. Второй аспект – история советского общества и сталинизма военного времени, которая рассматривается
как самостоятельный этап в развитии сталинской системы, а не
промежуток между предвоенным сталинизмом и сталинизмом
послевоенного времени. Самостоятельный раздел сборника посвящен отражению истории войны в советской культуре и в исто9

рической памяти – и в советский, и в постсоветский период.
Эти темы находились в центре обсуждения на международной
научной конференции «Вторая мировая война, нацистские преступления и Холокост на территории СССР», организованной
Международным центром истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) и
Центром высших исследований Холокоста при Мемориальном
музее Холокоста США 7–9 декабря 2012 г. Некоторые из представленных на конференции докладов легли в основу статей, которые вошли в настоящий сборник1.
Более трети (по некоторым оценкам, около половины) из шести миллионов евреев – жертв Холокоста, в июне 1941 г. были советскими гражданами, проживавшими в недавно расширившихся
границах СССР, а именно на территории Украины, Белоруссии,
России, Латвии, Литвы, Эстонии и Молдавии. Холокост унес
жизни полутора миллионов евреев Украины, 95 % всех евреев,
проживавших в Латвии и Литве, от 74 до 82 % евреев Белоруссии2.
Однако долгие годы история Холокоста для западных исследователей заканчивалась на советско-польской границе, в значительной мере в силу закрытости советских архивов и, следовательно,
бесперспективности исследований этой темы. И лишь с конца
1990-х гг. ситуация начала существенно меняться3. Кроме того,
большую трудность для исследователей представляла и представ1 Конференция была организована в тесном сотрудничестве с Германским
историческим институтом в Москве, Университетом Торонто, Джорджтаунским университетом, Франко-российским центром гуманитарных и общественных наук в Москве, Центром российских, кавказских и центральноевропейских
исследований Высшей школы социальных наук в Париже, журналом «Kritika:
Explorations in Russian and Eurasian History» и при поддержке Фонда семьи Блаватник. Полный перечень докладов и список участников конференции см. на сайте
Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ (URL: http://hist.hse.ru/war/conference). Некоторые статьи,
написанные на основе докладов этой конференции, будут опубликованы на английском языке в специальном выпуске журнала “Kritika: Explorations in Russian
and Eurasian History”.
2 Примером того, насколько сложными и комплексными являются попытки
установить численность жертв Холокоста в СССР, служат работы А. И. Круглова о жертвах Холокоста в Украине, см., например: Круглов А. И. Потери евреев
Украины в 1941–1944 гг. Харьков, 2005; Kruglov A. Jewish Losses in Ukraine, 1941–
1944 // The Shoa in Ukraine: History, Testimony, Memorialization / eds. R. Brandon,
W. Lower. Bloomington, 2008. P. 272–290.
3 Одной из первых влиятельных работ по этой теме в новейший период стала
монография Дитера Поля: Pohl D. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien
1941–1944: Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens.
München, 1997. См. также сборник статей, оценивающий современное состоя-

ляет необходимость владения языками источников, в список которых входит немецкий, русский, украинский, идиш и иврит, а
также языки стран – союзниц Германии, чьи войска участвовали
в боевых действиях на Восточном фронте. Союзники Германии
контролировали – полностью или частично – некоторые оккупированные территории.
В свою очередь, в Советском Союзе тема Холокоста (без упоминания этого термина) также занимала в лучшем случае периферийное место. Надписи на советских памятниках, воздвигнутых
на местах массовых убийств, и школьные учебники, говорившие
об уничтожении нацистами «мирных советских граждан», практически не упоминали о том, что люди, чьи тела были зарыты в
многочисленных братских могилах, люди – расстрелянные или
задохнувшиеся в «душегубках» и газовых камерах – в значительной своей массе были евреями. Замалчивание темы Холокоста
ярко проявилось в судьбе «Черной книги», документировавшей
уничтожение евреев на территории СССР и Польши. Хотя инициатору ее издания Илье Эренбургу удалось организовать сбор
материалов и даже заручиться разрешением на ее публикацию,
после войны уже почти подготовленное к печати издание было
запрещено. И лишь после крушения советского режима полный
текст книги был издан вначале на территории бывшего СССР, а
затем в США4.
В современной России тема Холокоста по-прежнему не занимает центрального места в дискуссиях о Второй мировой войне.
В российских университетах не существует ни одной кафедры
по истории Холокоста, и его история преподается, как правило,
в рамках немногочисленных программ по иудаике, спонсируемых преимущественно частными фондами и лицами. Отчасти
это является следствием сохраняющегося с советских времен
отношения к Холокосту как к «неудобной» теме исторических
ние изучения Холокоста в Украине: The Shoa in Ukraine: History, Testimony,
Memorialization.
4 О «Черной книге» см.: Stalin’s Secret Pogrom: The Postwar Inquisition of the
Jewish Anti-Fascist Committee / eds. J. Rubinstein, V. Naumov. New Haven and London,
2001. P. 17–18. См. также: Черная книга о злодейском повсеместном убийстве евреев немецко-фашистскими захватчиками во временно оккупированных районах
Советского Союза и в лагерях Польши во время войны 1941–1945 гг. Киев, 1991;
То же: в 2 т. Запорожье, 1991; То же. Вильнюс, 1993; Неизвестная черная книга.
Свидетельства очевидцев о катастрофе советских евреев (1941–1944). М.; Иерусалим, 1993; The Unknown Black Book: The Holocaust in the German-Occupied Soviet
Territories / eds. J. Rubinstein, I. Altman. Bloomington, 2008.

исследований, что было в значительной мере связано с антисемитизмом, явно или скрыто присутствовавшим в советской политике5. В постсоветский период происходит настоящий прорыв
в изучении истории Холокоста на территории бывшего СССР6.
Тем не менее разрыв между степенью изученности Холокоста в
оккупированных областях Советского Союза и на территории европейских стран пока еще очень велик.
Изучение Холокоста, как и других акций уничтожения гражданского населения, организованных оккупационными властями, было сопряжено с проблемой коллаборационизма и сложных
межэтнических отношений в СССР. В акциях по уничтожению
евреев и других групп населения участвовали полиция и карательные отряды, сформированные из местного населения7. Детальные
исследования нацистской оккупационной политики могли развенчать образ единого советского народа, дружно поднявшегося
для отпора врагу, который пестовала советская пропаганда8. Не
слишком вписывается история Холокоста, в особенности, история соучастия советских граждан в нацистских преступлениях, в
героический нарратив Великой Отечественной войны, господствующий в постсоветских государствах9.
Проблема Холокоста и массового уничтожения гражданского
населения на оккупированных территориях, а также связанные с
ней вопросы коллаборационизма и межэтнических отношений в
советском обществе занимают центральное место в первом разделе сборника.

5 Альтман И. Мемориализация Холокоста в России: история, современность,
перспективы // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2005.
№ 2–3. С. 252–263.
6 Не имея возможности в рамках настоящей статьи дать сколько-нибудь подробный историографический обзор, отметим, что до некоторой степени современный
уровень знаний о Холокосте на территории СССР отражен в монументальной энциклопедии «Холокост на территории СССР: Энциклопедия», гл. ред. И. А. Альтман
(М.: РОССПЭН; Научно-просветительский центр «Холокост», 2009. 1144 с.).
7 Dean M. Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in Belorussia
and Ukraine, 1941–44. New York, 2000 (рус. пер.: Пособники Холокоста: преступления местной полиции Белоруссии и Украины, 1941–1944 гг. СПб., 2008).
8 О советской пропаганде периода Второй мировой войны см.: Berkhoff K.
Motherland in Danger: Soviet Propaganda During World War II. Cambridge, Mass,
2012.
9 Himka J.-P. Obstacles to the Integration of the Holocaust into Post-Communist
East European Historical Narrative // Canadian Slavonic Papers. 2008. Vol. 50. No. 3–4.
P. 359–337.

Открывает его статья Стивена Мэддокса о карательных отрядах, действовавших в Ленинградской области. Автор показывает, насколько сложным был состав карательных формирований:
сюда входили отряды, состоявшие из коллаборационистов, включая бывших советских военнопленных, подразделения полиции,
националистические формирования, в частности, состоявшие
из украинцев и эстонцев, а также охранные дивизии вермахта и
другие вооруженные отряды. Хотя советская пропаганда клеймила сотрудников нацистов из числа местного населения как
предателей, автор показывает, что мотивы людей, принимавших
участие в карательных экспедициях, могли разниться – от антикоммунизма и национализма до поисков материальной выгоды
и простого стремления выжить. Мэддокс подчеркивает, что участие советских граждан в карательных отрядах не было секретом
для современников. Однако, как он демонстрирует на материалах послевоенных трибуналов, сталинское руководство закрыло
для общественного обсуждения вопрос о действиях коллаборационистов: карательные отряды представлялись как нацистские
формирования, состоявшие исключительно из немцев и действовавшие против единого миролюбивого советского народа.
Статья Цви Гительмана о еврейских партизанах в Белоруссии
показывает, что единства не было и в рядах тех, кто боролся с нацистами. Партизанские отряды также отличались сложными внутренними взаимоотношениями, а в мировоззрении партизан заметное место занимал антисемитизм. В Белоруссии, являвшейся
очагом партизанской борьбы на территории СССР в годы Второй
мировой войны, из примерно 300 тыс. действовавших там партизан от 11 до 15 тыс. были евреями. Опираясь преимущественно на интервью и опубликованные в последние годы мемуары
партизан-евреев, Гительман показывает, что бежавшие из гетто
евреи, особенно в Западной Белоруссии, не могли рассчитывать
на поддержку со стороны местного населения. А те, кому удавалось найти убежище в партизанских отрядах, нередко становились жертвами своих же товарищей по оружию, разделявших
антисемитские настроения. Как демонстрирует Гительман, антисемитизм был широко распространен в партизанских отрядах, по
крайней мере, в первый период войны, до тех пор, пока контроль
над партизанским движением не начали брать в свои руки командиры, присланные из Москвы.
В отличие от партизанских отрядов, антисемитские настроения не были распространены в таких широких масштабах в рядах
Красной армии, где вспышкам антисемитизма противодейство13

вала воинская дисциплина. Тем не менее красноармейцы едва ли
всецело сочувствовали жертвам Холокоста и уж тем более осознавали масштабы и глубинные причины этого явления. Как показывает Аркадий Зельцер в статье об отношении к Холокосту в
Красной армии, солдаты и офицеры сопереживали судьбе евреев, особенно когда они становились свидетелями вскрытия массовых захоронений жертв Холокоста. Военные корреспонденты
и простые солдаты передавали в своих письмах и сообщениях
шокирующие образы убитых детей, включая укутанного в одеяльце шестимесячного ребенка с соской во рту в селении Ляды.
Красноармейцы также получали сведения о массовых убийствах
евреев из армейской прессы, из бесед, организованных политуправлениями фронтов, и из рассказов свидетелей Холокоста и
евреев, чудом переживших оккупацию. Тем не менее, как подчеркивает Зельцер, красноармейцы в большинстве своем не воспринимали Холокост как особую, целенаправленную нацистскую
политику, основанную на антисемитизме. На такое представление влияла официальная советская пропаганда, утверждавшая,
что нацистская политика уничтожения была направлена против всех советских граждан без различия их национальности.
Содействовали этому и условия военного быта: живя под постоянной угрозой смерти и теряя в боях близких товарищей, красноармейцы более спокойно относились к смерти чужих им людей,
и в частности евреев. В итоге, в условиях жестокой и кровопролитной войны, с огромным количеством жертв, в том числе среди
гражданского населения, для многих фронтовиков-неевреев тема
Холокоста оказалась не настолько существенной, чтобы обращать на нее особое внимание.
Представленные в данном сборнике исследования не только
заново ставят проблему коллаборационизма, антисемитских настроений в советском обществе и отношения к Холокосту, но и
пытаются восстановить прежде неизвестную фактическую канву
событий. Несмотря на растущее число исследований по истории
Второй мировой войны и оккупации, знание историков о происходившем на территории СССР в эти годы все еще достаточно ограничено. По-прежнему нет даже полной ясности в вопросе о том,
сколько именно людей погибло. При каких обстоятельствах? Кто
и почему участвовал в их убийстве? Сложность в поиске ответов на
эти вопросы, как и раньше, представляет недоступность ряда архивных материалов. Хотя в последние годы архивохранилища открыли доступ к целому ряду важных документальных коллекций
по истории Второй мировой войны, многие материалы, в частно14

сти, касающиеся коллаборационизма и участия советских граждан
в Холокосте, по-прежнему остаются недоступными. Так, например, очень важные и информативные материалы Чрезвычайной
государственной комиссии по установлению и расследованию
злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и
причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным
организациям, государственным предприятиям и учреждениям
СССР (ЧГК), хранящиеся в Государственном архиве Российской
Федерации (ГАРФ) теперь доступны исследователям. Но, в то же
время, не менее важные документы из Центрального архива ФСБ
России, включая материалы судебных расследований в отношении преступлений, совершенных оккупационными властями и
коллаборационистами, по-прежнему недоступны для историков.
В частности, закрытой для исследователей остается хранящаяся
в Центральном архиве ФСБ коллекция документов печально известного учебного лагеря СС Травники, в котором нацисты обучали служащих полицейских формирований СС, надсмотрщиков
для лагерей смерти и т. д. Однако нельзя не отметить, что часть
документации советских органов госбезопасности, находящаяся
в архивохранилищах вне границ России – на территории других
постсоветских республик – уже стала доступна для изучения.
Так, например, документы из Государственного архива Службы
безопасности Украины (ГДА СБУ) были использованы в статьях
Олены Петренко, Татьяны Пастушенко и Станислава Аристова,
публикуемых в данном сборнике.
Статьи Татьяны Пастушенко и Станислава Аристова приводят
новые данные о Холокосте в Украине, рассматривая это событие
в рамках более широкой историографии нацистской политики.
Пастушенко исследует гибель красноармейцев-евреев, попавших в плен в Киевском «котле» в 1941 г. На основании военных
сводок германских частей, но в первую очередь – материалов
допросов бывших военнопленных советскими органами госбезопасности и опубликованных в постсоветский период воспоминаний, автор пытается реконструировать обстоятельства и места
гибели военнопленных-евреев в момент их взятия в плен, в период конвоирования и пребывания их в дивизионных и армейских
сборно-пересыльных лагерях. Автор убедительно показывает, что
в боевой обстановке решения о расстрелах могли приниматься на
низовом уровне и что массовые расстрелы военнопленных-евреев
проводились в прифронтовой зоне силами вермахта еще до прибытия «айнзацкомманд». Эта статья расширяет дискуссию о при15

частности регулярных частей вермахта к уничтожению гражданского населения и, в частности, к массовым расстрелам евреев10.
Статья Станислава Аристова посвящена нацистским концентрационным лагерям на территории оккупированной Украины,
которые рассматриваются как часть общей лагерной системы
Третьего рейха. Автор пытается ответить на вопрос о том, каковы
были механизмы функционирования этих лагерей. Отличались
ли они существенными чертами от лагерей, расположенных на
территории Германии или оккупированной Польши? Или, являясь частью унифицированной системы, они везде следовали
единому образцу? Автор демонстрирует, что в своей внутренней
структуре нацистские концентрационные лагеря на территории
Украины являлись более неоднородными, чем лагеря Третьего
рейха. По организации внутреннего пространства, по хаотичности управления и большему личному произволу руководства они
были близки к лагерями в Германии 1933 – начала 1934 г., то есть
периода зарождения и становления лагерной системы Третьего
рейха. В то же время по своим функциям они вполне соответствовали современным им концентрационным лагерям, которые уже
с конца 1941–1942 г. превратились в центры массовой эксплуатации и уничтожения заключенных. Таким образом, особенностью
концентрационных лагерей на территории Украины было то, что
они вобрали в себя черты различных этапов развития нацистской
лагерной системы.
Архивные материалы советских органов безопасности послужили основой и для статьи Олены Петренко об участии женщин
в Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии – под нацистской оккупацией и после освобождения Украины советскими войсками. На примере судебного
дела Ольги Чемерис автор показывает, что роли женщин в ОУН
и УПА были очень многоплановыми и что их нельзя свести лишь

10 Основные позиции участников этой дискуссии отражены в следующих работах: Heer H. Killing Fields: The Wehrmacht and the Holocaust in Belorussia, 1941–
42 // Holocaust and Genocide Studies. 1997. Vol. 11. No. 1. P. 79–101; Gerlach Ch.
Verbrechen deutscher Fronttruppen in Weißrußland, 1941–1944: Eine Annäherung //
Wehrmacht und Vernichtungspolitik: Militär im nationalsozialistischen System / Hrsg.
K.-H. Pohl. Göttingen, 1999. S. 89–114; Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht:
Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–
1944. München, 2008; Бордюгов Г. А. Вермахт и Красная армия: к вопросу о природе
преступлений против гражданского населения // Россия и Германия в XX веке /
пер. с нем.; ред. К. Аймермахер и др. М., 2010. Т. 1. Обольщение властью. Русские
и немцы в Первой и Второй мировых войнах. С. 951–990.

к положению преступницы или жертвы. Представленный в статье материал также свидетельствует о том, что при решении судеб
участников антисоветского подполья советские спецслужбы руководствовались преимущественно не едиными судебными нормами, а конкретными обстоятельствами и, главное, стремлением
заполучить в свои руки участников националистического подполья, все еще остававшихся на свободе. Отказ Чемерис от сотрудничества со спецслужбами и стал главной причиной вынесения
ей смертного приговора в 1950 г.
О непростой судьбе – теперь уже бывших советских военнопленных – в послевоенном СССР повествует статья Маттиаса
Кальтенбруннера. В ней говорится о драматической истории побега пятисот советских военнопленных из австрийского концентрационного лагеря Маутхаузен, о гибели почти всех их от рук
СС и местных жителей и о судьбе восьми выживших пленников
в послевоенном Советском Союзе. Автор показывает, как будучи обвинены – как и многие другие военнопленные – в измене
Родине, в период хрущевской оттепели они пытались представить
себя бойцами сопротивления. В послевоенном обществе, когда
военные заслуги больше, чем классовое происхождение или партийный билет, стали определять положение человека11, бывшие
узники попытались утвердить свою роль и роль своих погибших
товарищей как героев в глазах советской общественности. Статья
Кальтенбруннера, завершающая первый раздел сборника, тесно
связывает события, происходившие за линией немецкого фронта, с советскими политическими практиками и общественными
настроениями.
Проблемам советского общества в период войны целиком посвящен второй раздел этого сборника.
Статьи второго раздела исследуют «обыкновенный сталинизм», а точнее политические практики и жизнь советских людей в период войны. Примечательно, что проблема сталинизма
военного времени – в отличие от «классического» сталинизма
1930-х гг. и отчасти сталинизма послевоенного – долгое время
оставалась «на задворках» исторических исследований. Как подметил Стивен Ловелл, историки «обычно рассматривают войну
как травматическое и важное событие, но в конечном счете, ее
значение сводится к роли катастрофического промежутка между

11 Об этом см.: Weiner A. Making Sense of War: The Second World War and the
Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2001.

двумя фазами сталинизма: бурной и кровавой эрой 1930-х гг. и
глубокими заморозками конца 1940-х <…>. Невоенные историки
не знают, как подступиться к периоду войны»12. Показательными
в этом отношении являются работы крупнейшего российского
специалиста по истории сталинизма Олега Хлевнюка. Хлевнюк
выпустил сравнительно недавно две фундаментальные работы по
истории сталинизма: «Хозяин: Сталин и утверждение сталинской
диктатуры» (М.: РОССПЭН, 2010) и, в соавторстве с британским
историком Йорамом Горлицким «Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры» (М.: РОССПЭН, 2011)13. Первая из
этих книг охватывает предвоенный период, вторая – посвящена
периоду послевоенному. Сталинизм военного времени при этом
остается для Хлевнюка эпохой, к которой существует больше вопросов, чем ответов. Например, он задается вопросом: «Была ли
война высшей точкой радикализации системы, что и обеспечило
победу? Или, наоборот, победа была достигнута за счет частично осознанного, частично стихийного отказа от предвоенного
радикализма?»14
Как показывает Майкл Дэвид-Фокс, на эти вопросы нельзя
дать простой и однозначный ответ, так как сталинизм военного времени не являлся монолитным феноменом. Он сочетал в
себе – как, впрочем, и сталинизм 1930-х гг. и послевоенного времени – ряд часто диаметрально противоположных черт. С одной
стороны, как утверждает Дэвид-Фокс, оказавшись перед лицом
смертельной угрозы, нависшей над самим существованием советского государства, сталинский режим пошел на очевидные
политические и идеологические компромиссы, в частности на
заметные уступки в отношении интеллигенции, крестьянства, заключенных ГУЛАГа и православной церкви. Также и в идеологии
наблюдалось усиление патриотических элементов и отход от интернационалистической риторики. С другой стороны, эти уступки сочетались с ужесточением репрессий, направленных против
потенциальной «пятой колонны» и «изменников» Родине, и усилением некоторых черт довоенной системы, например иерархии
потребления, границы между ступенями которой стали еще бо-

12 Lovell S. The Shadow of War: Russia and the USSR, 1941 to the Present.
Chichester, 2010. P. 4.
13 Первый вариант книги вышел ранее на английском языке: Gorlizki Y.,
Khlevniuk O. Cold Peace. Stalin and the Soviet Ruling Circle, 1945–1953. Oxford, 2004.
14 Хлевнюк О. Сталин на войне // Cahiers du Monde Russe. 2011. Т. 52. № 4.
P. 216.

лее жесткими в связи с крайним дефицитом продуктов и других
товаров.
Продолжая эту мысль, можно подчеркнуть и противоречивую роль государства в сталинской системе военного времени.
С одной стороны, в период тотальной войны, подразумевающей
мобилизацию всей экономики и общества для военных нужд,
происходит чрезвычайное усиление роли государства. Именно
государство проводит мобилизацию армии и промышленности,
руководит эвакуацией предприятий и людей на восток страны.
Перемещение населения в годы войны было беспрецедентным по
своим масштабам и включало эвакуацию 16,5 миллиона советских
граждан, выехавших с июня 1941 по осень 1942 г. в тыловые районы страны15. При этом государство определяло, кто будет эвакуирован, где расселен, что именно будет производиться на тех или
иных предприятиях, и даже кто, чем и в каком количестве будет
питаться. С другой стороны, именно с периодом войны многие
современники связывали чувство внутреннего освобождения от
давления и от страхов, характерных для 1930-х гг. Получив в руки
оружие, миллионы людей уже не видели себя винтиками бесчеловечной государственной машины, но ощущали себя вершителями своей судьбы и судьбы страны16.
Но все же перед историками по-прежнему стоит вопрос о том,
какую именно роль государство играло в жизни людей военного
времени, в частности в жизни повседневной. Насколько велика
была его роль в организации быта населения? Этот вопрос поднимает Венди Голдман в статье о продовольственном снабжении
населения и, в первую очередь, промышленных рабочих. Должно
ли было гражданское население полагаться в поисках пропитания
в первую очередь на собственные силы? Или своим выживанием промышленные рабочие тыла были обязаны именно усилиям
государственных органов и структур? Голдман показывает, что в
экономике военного времени сочетались распределительные и
рыночные элементы: дополнением к централизованным поставкам продовольствия служили децентрализованные закупки, колхозные рынки, личные огороды и фабричные подсобные хозяйства, росшие буквально как грибы в условиях военного дефицита.
15 О масштабах, географии и численности эвакуации см.: Manley R. To the
Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, 2009.
16 Об этом, а также о проблеме ветеранов в военном и послевоенном советском обществе см.: Edele М. Soviet Veterans of World War II: A Popular Movement
in an Authoritarian Society, 1941–1991. Oxford, 2009.

Тем не менее – и Голдман подчеркивает это в своей статье – на
всех этапах развития военной экономики и во всех ее сферах государство продолжало играть ключевую роль, налаживая каналы
для децентрализованных закупок и поощряя инициативу снизу –
со стороны профсоюзов, руководства фабрик, советов и партийных органов. Таким образом, Голдман показывает, что именно
централизованные черты системы, будучи дополнены элементами свободного рынка, в годы войны обеспечили снабжение тыла
продовольствием и, в конечном счете, проложили путь к победе.
Если государственное снабжение и сыграло ключевую роль в
обеспечении городского населения продовольствием в годы войны, то статья Дональда Фильцера, посвященная смертности от
голода в промышленных областях тыла, указывает на достаточно ограниченные возможности этой системы. Фильцер изучает
голод не на ставшем уже почти эталонном примере блокадного
Ленинграда, но пытается систематически реконструировать картину смертности от голода в целом в промышленных районах советского тыла. Главный тезис Фильцера заключается в том, что
продовольственных запасов в СССР в годы войны не хватало для
того, чтобы удовлетворить одновременно потребности армии и
тыла. Приоритет был сознательно отдан снабжению армии и наиболее важных отраслей промышленности. В результате ресурсы,
остававшиеся для снабжения остального населения – Фильцер
убедительно демонстрирует это на основе объема и калорийности
нормированного пайка – были слишком малы, чтобы позволить
людям выжить. Жители тыла, за исключением наиболее хорошо
снабжавшихся категорий рабочих, были обречены на голодание,
а нередко и голодную смерть, если они не имели доступа к дополнительным источникам питания. Труднее всего приходилось в этом отношении неработающему городскому населению,
работникам неприоритетных отраслей промышленности и людям, эвакуированным на восток из западных районов страны,
чье питание полностью зависело от нормированного снабжения.
Особенно высокая смертность от голода наблюдалась в тех районах, где суровый климат и большое число эвакуированных не позволяли обеспечить население дополнительными источниками
питания и где людям, как и в блокадном Ленинграде, часто приходилось выживать на одном пайке. Если в 1941–1942 гг. умирали
в основном старики, дети и новорожденные, не вынесшие тяготы войны и эвакуации, то в 1943 г. основными жертвами голода
и связанных с ним болезней, в первую очередь туберкулеза, стали мужчины наиболее трудоспособного возраста. Недостаточное
20

питание и непомерные физические нагрузки привели к тому, что
голод стал выкашивать наиболее работоспособные группы населения. И только увеличение государственных резервов продовольствия в 1944 г. позволило сократить масштабы смертности и
заболеваемости.
Трагические стороны тылового быта в блокадном Ленинграде –
хотя жизнь жителей осажденного неприятелем города можно
назвать жизнью в тылу лишь условно – описывает в своей статье Сергей Яров, который проанализировал пищевые практики населения города, питавшегося всевозможными суррогатами. Оборотной стороне «медали» посвящена статья Владислава
Шабалина. На примере партийной и советской номенклатуры
Урала он показывает, что номенклатурные сообщества тыла даже
в суровых условиях войны находили легальные и нелегальные
возможности увеличивать свой уровень потребления, нередко –
за счет остального населения. Это служило основой для сплочения советской номенклатуры, что стало отличительной чертой ее
развития в послевоенный период.
Трудности тылового быта содействовали возникновению
конфликтов между разными группами населения. Как показал в
своей статье Олег Лейбович, они – наряду с общим ростом ксенофобских настроений в годы войны – повлияли на усиление
антисемитизма в тыловых районах СССР. «Еврей» стал символом чужака, эвакуированного с западных территорий, с которым
местному населению надо было делиться и без того скудными
продовольственными и иными ресурсами. При этом советское и
партийное руководство тыловыми районами не предпринимало
никаких специальных мер, чтобы обуздать антисемитизм, отчасти разделяя эти настроения, отчасти же опасаясь еще более усилить недовольство и так обездоленного, голодающего населения.
Статья Анны Кимерлинг, завершающая этот раздел, посвящена связи практик военного и послевоенного времени и говорит
о тяжелом положении рабочих в первые годы после окончания
войны, когда в промышленности сохранялись мобилизационные
порядки. В условиях войны фактически стерлась грань между
принудительным и добровольным трудом. Как показывает автор,
эта особенность была характерна также и для первого послевоенного десятилетия. В то время как солдаты регулярной армии
возвращались домой, мобилизованные рабочие в течение целого
ряда лет после войны оставались прикрепленными к своим заводам и, более того, проводились новые трудовые мобилизации на
ключевые промышленные предприятия. Попытки стихийно «де21

мобилизоваться» пресекались суровыми наказаниями за «трудовое дезертирство». Рабочие оставались фактически прикрепленными к заводам до тех пор, пока в 1956 г. не была окончательно
отменена судебная ответственность за прогулы и самовольный
уход с предприятий.
Третий раздел сборника, посвященный отражению войны
в советской культуре, а также памяти о Второй мировой войне,
перекликается с уже озвученными выше проблемами сталинизма
военного времени.
Открывают этот раздел статьи Геннадия Эстрайха и Валери
Познер, которые анализируют ряд аспектов культуры военного
времени, отразившиеся в литературе и кино. Эстрайх пишет о
национальном балансе «героев» в литературе, где изображение
еврейской доблести, в данном случае выступающей в обличии
евреев – бойцов казачьих частей, должно было уравновешиваться изображением героев других национальностей. Выписанная
на страницах литературных произведений казацко-еврейская
дружба выглядит антитезой к вспышкам антисемитизма в годы
войны, которые обсуждались в других статьях этого сборника.
Художественные кадры и кинохроника военного времени, которым посвящена статья Валери Познер, также сочетали изображение реальных картин войны и вызванных ею разрушений,
с идеальным образом миролюбивых советских людей, противостоявших немецким агрессорам. Как подчеркивает Познер, в кинематографе военного времени воинственная риторика мировой
революции окончательно уступила место образам миролюбия и
мирной жизни, с которыми теперь ассоциировался советский
режим.
Если статьи Эстрайха и Познер говорят об обложечном образе советского режима и его отражении в художественной культуре, то Илья Кукулин в статье о советской поэзии в годы Второй
мировой войны пытается выявить намеки на невыговоренные
травмы прошлого. Тем самым его статья еще раз наводит читателя на вопрос о границах свободы и несвободы в военное время.
Кукулин показывает, что для некоторых авторов – как, например,
для Ильи Сельвинского и Александра Твардовского – военная
поэзия стала возможностью, хоть и неявно, выразить прежние
болезненные переживания об исторических травмах. А именно –
о предреволюционных еврейских погромах или о крестьянской
ссылке, жертвой которой стала семья Твардовского. К поэтическим строкам, относящимся ко Второй мировой, оказались «под22

шиты» неявные, но вполне угадываемые отсылки к предшествующим травматическим событиям. Именно это явление Кукулин
называет скрытой амальгамой. Такие скрытые отсылки позволяли авторам озвучить, осознать и сделать узнаваемыми свои мысли о трагедиях предшествовавшей эпохи, о которых по-прежнему
нельзя было говорить вслух.
Если статья Кукулина говорит о попытках выговорить невыговоренное прошлое, то работа Марии Майофис о журавлях как
символе памяти о войне в СССР периода оттепели повествует о
попытках людей военного поколения обрести надежду на будущее. Автор останавливается на символической репрезентации
травмы Второй мировой войны в русской советской поэзии, кино
и массовой песне и показывает, какое место в этом символическом ряду занял образ журавлей. Появившись в советском искусстве уже в конце 1940-х гг., этот образ символизировал смерть
и невосполнимую утрату, но также надежду на новую жизнь, на
обновление мира и души. Майофис пишет, что, например, слушая песню Расула Гамзатова и Яна Френкеля «Журавли», исполненную Марком Бернесом в его обычной речитативной манере,
многие представители фронтового поколения переходили от чувства тяжелой и неоправданной потери к более светлому взгляду
на будущее. Этот образ придавал смысл и завершенность их собственным биографиям. Не случайно, что многие фронтовики,
включая Яна Френкеля, завещали хоронить себя под исполнение
«Журавлей».
Память о войне не только занимала важное место в сознании советского общества, но, как показал в своей статье Сергей
Плохий, продолжает играть вполне заметную роль и в перипетиях
постсоветской политики, в частности в Украине. Главный «герой» статьи Плохия – это памятник генералиссимусу Сталину в
Запорожье, который был установлен в 2010 г., потом распилен на
части, затем – восстановлен, после – взорван и, наконец, установлен вновь. Объясняя современный политический контекст
неоднократного возведения и низложения монумента, Плохий
демонстрирует, что в отношении памятника Сталину в Запорожье
столкнулись две диаметрально противоположные политические
силы и два видения истории – коммунистическое и националистическое. Коммунисты пытались легитимировать установку
памятника Сталину, изображенному в маршальском мундире и
при погонах, посредством нарратива о победе советского народа в Великой Отечественной войне. В целом же, как показывает
23

Плохий, борьба вокруг памятника отражает рост коммунистических и националистических сил в украинском обществе.
Материалы статьи Сергея Плохия являются наглядным свидетельством того, что, несмотря на почти уже 70 лет, прошедших
после окончания Второй мировой войны, эта война все еще не
стала в полной мере историей. На постсоветском пространстве
память о войне по-прежнему в значительной степени политизирована, идеологизирована и мифологизирована. И пока между
настоящим и прошлым не будет проведен окончательный рубеж,
многие аспекты истории войны будут оставаться «неудобными»
для исследований.
Составители и редакторы этого сборника, главный фокус которого обращен на проблемы Холокоста, коллаборационизма,
природы сталинизма военного времени, видят задачу этого издания, в первую очередь, в историзации знания о войне. Последнее
предполагает дистанцирование от прежних мифов, но также и
новый архивный поиск, и постановку новых вопросов. Именно
таким образом можно оценить и понять реальное значение и последствия Второй мировой войны на территории СССР. В этом
отношении мы пока находимся только в начале пути.

Часть первая
ГРАНИ ОККУПАЦИИ:
ХОлОКОСТ, СОПРОТИВлЕНИЕ,
КОллАБОРАЦИОНИЗМ

Стивен Мэддокс

ПРЕСТУПлЕНИя И НАКАЗАНИЕ:
КАРАТЕльНыЕ ОТРяДы
В лЕНИНГРАДСКОй ОБлАСТИ,
1941–1944 гг.

января 1946 г. на виселице, установленной на площади перед
кинотеатром «Гигант» в Ленинграде, на глазах у собравшегося населения были казнены восемь немецких солдат и офицеров. Они, как и трое других военных преступников, приговоренных к 15–20 годам принудительных работ, были осуждены
военным трибуналом за злодеяния, совершенные на территории
Ленинградской области с конца 1943 по июль 1944 г. Судебные
заседания, продолжавшиеся несколько дней, широко освещались в прессе, и вынесенный 4 января смертный приговор не
вызвал удивления. Это был лишь один из серии судебных процессов, состоявшихся в конце 1945 и в 1946 г. и раскрывавших
участие немецких военнослужащих и карательных органов в военных преступлениях и в массовых убийствах советских граждан1.
Показания обвиняемых и свидетелей, прозвучавшие в ходе процесса, потрясли присутствовавших. Описывалось, как карательные отряды устраивали массовые казни, сжигали целые деревни
вместе с жителями и насильственно депортировали население в
Германию2. Внимание трибунала было приковано именно к дей-

1 См. п. 132 протокола № 47 (особая папка) заседания политбюро ЦК ВКП(б)
«О проведении судебных процессов над бывшими военнослужащими германской армии и немецких карательных органов» от 21 ноября 1945 г. в: СССР и
Нюрнбергский процесс. Неизвестные и малоизвестные страницы истории / ред.
Н. С. Лебедева. М., 2012. С. 309.
2 Описание процесса, включая краткое изложение показаний свидетелей см.:
Лукницкий П. Ленинград действует. Книга третья. М., 1968. С. 652–745. Лукницкий присутствовал на суде в качестве корреспондента газеты «Правда».

ствиям немецких солдат. Многонациональный состав карательных отрядов, действовавших в Ленинградской области, остался за
рамками складывавшегося официального нарратива3.
Карательные отряды – сложная тема для изучения, так как
даже сам термин c трудом поддается точному определению. Его
невозможно привязать к определенному военному формированию или подразделению полиции. В советской практике прилагательное «карательный» использовалось в очень широком смысле и охватывало целый спектр различных вооруженных отрядов4.
Если например, термином «шуцманшафт» – или кратко «шума»
(от нем. Schutzmannschaft) – обозначались сотрудничавшие с
немцами вооруженные формирования из местного населения, то
«карательные» отряды вовсе не обязательно состояли из коллаборационистов5. В числе карателей могли быть и представители
местного населения, и немцы, и их союзники. Карательные отряды включали отряды коллаборационистов, подразделения полиции, националистические формирования, а также охранные
дивизии вермахта и другие вооруженные отряды6.
Эта статья посвящена карательным отрядам, действовавшим
на территории Ленинградской области в годы войны. Здесь исследуется их состав, роль в управлении оккупированными территориями, а также мотивы действий тех, кто принимал участие
в карательных экспедициях. Статья, привлекая новый региональный материал, расширяет изучение темы, которая ранее
рассматривалась на материале Украины и Белоруссии, и вносит
новую перспективу в дискуссии о массовом насилии в период
1941–1944 гг. На материалах партийных отчетов и партизанских
донесений о действиях карательных отрядов, а также личных
воспоминаний местных жителей я хочу показать, что участие
советских граждан в карательных отрядах не было секретом для
3 Численность советских граждан, открыто сотрудничавших с немцами, трудно определить, но согласно данным ФСБ, c 1943 по 1953 г. около 320 тыс. советских граждан были арестованы по обвинению в коллаборационизме. См.: Penter T.
Local Collaborators on Trial: Soviet War Crimes Trials under Stalin (1945–1953) //
Cahiers du monde russe. 2008. Т. 49. № 2. Р. 342.
4 Согласно словарю Ожегова, словосочетание «карательные отряды» обозначает группы, созданные с целью «жестоко наказать» или «произвести расправу»
над определенной группой людей за реальное или предполагаемое «зло».
5 См.: Dean M. Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in
Belorussia and Ukraine, 1941–1944. N. Y., 2000.
6 См., например, роман Алеся Адамовича «Каратели», в котором отражен
сложный состав карательных батальонов в Белоруссии во время войны см.: Адамович А. Каратели. СПб., 2010 (впервые опубликован в 1980 г.).

современников. Свидетельства очевидцев усложняли советский
нарратив, гласивший, что немцы вели войну на уничтожение
против мирных советских граждан. Позже, в послевоенные годы,
пытаясь представить более однозначную картину преступлений,
совершенных на советской территории, сталинское руководство
закрыло для общественного обсуждения вопрос о действиях коллаборационистов и всячески поддерживало официальный нарратив о советском народе, единодушно выступившем против власти
нацистов7.

Причины появления карательных отрядов
Осенью 1941 г. М. Н. Никитин, возглавлявший Ленинградский
областной комитет партии (Обком) и партизанский штаб, направил членам Ленинградского военного совета М. С. Хозину,
А. А. Жданову и А. А. Кузнецову отчет с описанием деятельности немецких карательных отрядов. Записка Никитина начиналась следующими словами: «Установлено, что в своих тылах на
захваченной территории Ленинградской области за недостатком
боевых резервов немцы не держат больших воинских гарнизонов. Этот пробел они стремятся восполнить созданием специальных карательных отрядов, основная задача которых, судя по
их действиям, состоит в организации борьбы с партизанским
движением и постоянном поддержании страха у населения перед
оккупантами»8. Далее он отмечал, что каратели обирают сельское
население, «занимаются грабежом теплых вещей для своей армии
и ценных предметов для личного обогащения»9.
Данные из отчета Никитина вполне соответствовали действительности. После вторжения в СССР немцы быстро взяли под
свой контроль обширную территорию от Балтики до Черного
моря. Однако управление даже одной Ленинградской областью

7 Карел Беркхофф отмечает, что Сталин и советское руководство знали о преступлениях, совершенных гражданскими лицами под немецкой оккупацией. Однако официальный нарратив о войне затушевывал коллаборационизм, особенно
после окончания войны. См.: Berkhoff K. Motherland in Danger: Soviet Propaganda
During World War II. Cambridge, Mass, 2012. Ch. 9.
8 Центральный государственный архив историко-политических документов
Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. О-116. Оп. 2. Д. 5. Л. 1.
9 Там же.

из-за нехватки войсковых резервов оказалось непосильной задачей10. Осознав, что планы быстрой победоносной войны не
воплощаются в жизнь, германское командование стало искать
дополнительные ресурсы, чтобы удерживать контроль над захваченной территорией11. Немецких войск не хватало для решения административных задач. И уже осенью 1941 г. начальник
штаба Верховного командования Германских вооруженных сил
Вильгельм Кейтель заявил, что «так как мы не можем следить за
каждым, мы должны управлять при помощи страха»12. Именно
карательные отряды стали для германских военных властей ключевым инструментом, при помощи которого они посредством
террора удерживали контроль над обширной территорией.
Действия карателей, описанные в отчете Никитина, помогали германской армии утвердить свою власть над населением и
обеспечить себе выживание на оккупированных территориях.
Так как немецкие военные стратеги не предполагали, что война
растянется до зимы, у частей вермахта не было запасов теплой
одежды, рассчитанной на российские морозы13. Также исходя
из планов сравнительно короткой военной кампании, командование предусматривало самоснабжение армии за счет местного
населения, чтобы не оттягивать ресурсы из Германии и не провоцировать там дефицит товаров. Обеспечение нужд армии посредством грабежа населения и наказание тех жителей, кто скрывал
продовольствие от немцев, стало задачей карателей14.
Еще более важной функцией карательных отрядов была борьба с партизанами и сторонниками сопротивления. У сталинского руководства не имелось разработанных планов партизанской
войны. Даже после начала военных действий Сталин боялся

10 Под административным контролем группы армий «Север» оказалась территория примерно в 81 тыс. квадратных километров. Эти данные относятся к началу
1942 г., когда советские войска уже освободили часть оккупированной Ленинградской области. См.: Hill А. The War Behind the Eastern Front: The Soviet Partisan
Movement in North-West Russia, 1941–44. N. Y., 2005. Р. 26.
11 Окороков А. В. Антисоветские воинские формирования в годы Второй мировой войны. М., 2000. С. 33–36.
12 Цит. по: Rudling P. The Khatyn Massacre in Belorussia: A Historical Controversy
Revisited // Holocaust and Genocide Studies. 2012. Vol. 26. No. 1. P. 32.
13 О военных планах нацистов см.: Kay A. J. Exploitation, Resettlement, Mass
Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet
Union, 1940–1941. N. Y., 2006.
14 Лукницкий П. Ленинград действует. С. 417.

доверить оружие населению, которое в значительной мере пострадало от коллективизации и раскулачивания и было нередко
враждебно настроено по отношению к cоветской власти15. Хотя
после немецкого вторжения Сталин призвал к организации партизанской войны в тылу врага, членами партизанских отрядов
должны были стать исключительно коммунисты, комсомольцы
и другие «лояльные» советские граждане, оказавшиеся за линией фронта16. Только в 1942 г. партия призвала все население
подняться на борьбу с оккупантами17. Гитлер, в свою очередь,
воспринял первые признаки партизанской войны на оккупированной территории как предлог, чтобы расстреливать «каждого,
кто даже косо посмотрит на нас»18. В соответствии с этим 16 сентября 1941 г. Кейтель издал следующий приказ, нацеленный
против партизанского движения в Советском Союзе:
Чтобы пресечь эти интриги в корне, необходимо принимать самые
решительные меры сразу при первых признаках [их появления], что позволит сохранить власть оккупационных сил и предотвратить дальнейшее распространение [этих явлений]. В этой связи необходимо иметь в
виду, что в рассматриваемых странах человеческая жизнь часто не имеет
никакой ценности и сдерживающего эффекта можно достичь только при
помощи исключительной жестокости. Смертная казнь от 50 до 100 коммунистов должна в целом рассматриваться в этих случаях как вполне
соответствующая расплата за жизнь одного немецкого солдата. Способ
приведения приговора в исполнение должен быть таким, чтобы еще более
усиливать сдерживающий эффект19.

Таким образом, по мере усиления партизанского движения в
Ленинградской области активизировалась и деятельность карательных отрядов.

15 См.: Slepyan К. Stalin’s Guerillas: Soviet Partisans in World War II. Lawrence,
2006. Р. 15–60.
16 См. постановление ЦК ВКП(б) об организации борьбы в тылу германских
войск от 18 июля 1942 г. в: The Great Patriotic War of the Soviet Union: A Documentary
Reader / ed. A. Hill. London, 2009. P. 194–195.
17 Slepyan K. Stalin’s Guerillas. P. 35; Hill A. The Great Patriotic War. P. 199.
18 Shepherd B. War in the Wild East: The German Army and Soviet Partisans.
Cambridge, MA, 2004. P. 73.
19 Этот приказ Германского верховного командования использовался как
свидетельство на Международном военном трибунале в Нюрнберге. См. протокол заседания 27 июля 1946 г.: URL: http://avalon.law.yale.edu/imt/07-27-46.asp
(Accessed 20 August 2013).

Карательные отряды: формирование и состав
Уже в первый период оккупации карательные отряды различной численности действовали по всей Ленинградской области.
Так, по данным отчета Никитина, они имелись во всех больших
деревнях на означенной территории20. Партизанские разведывательные сообщения также говорили о присутствии карательных отрядов в деревнях и городах области21. Несколько таких
отрядов были сформированы из представителей национальных
меньшинств, проживавших в области, и из граждан прибалтийских государств, присоединенных к Советскому Союзу в 1939 г.
Нацистам не составило большого труда найти добровольцев для
этих отрядов. Ради свержения коммунизма и в надежде обрести
собственную национальную государственность многие были
готовы взаимодействовать с немцами22. Например, Я. Майде,
заместитель главы Омакайтсе (эст. Omakaitse) – организации
эстонских отрядов самообороны, в отчете о деятельности организации в 1941 г. едва мог сдержать свой восторг от германского
вторжения:
Узнав 22 июня об объявлении войны и зачатии боевых действий Великой Германии против России, отпала от сердца каждого эстонца давившая его напряженность. Началась, наконец, война, которую ожидали, как
мессию. Вместе с тем было известно, что трудности далеко еще не прошли
и что войне сопутствуют новые непредвиденные трудности. Но это больше не пугало. Жили только ожиданием, когда немецкая армия прибудет
на освобождение Эстонии от коммунизма23.

Во многом эта реакция была следствием предшествовавшей
политики советского руководства, которое после оккупации
20 Например, железнодорожную станцию Тосно охранял карательный отряд
СС из «500 карателей и 2000 солдат», см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 0-116. Оп. 2. Д. 5.
Л. 3.
21 ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2. Д. 49. Л. 15–15 об.
22 О коллаборационизме см. работы последнего времени: Dean M. Collaboration
in the Holocaust; Ермолов И. Три года без Сталина. Оккупация: Советские граждане между нацистами и большевикам. М., 2010; Ковалев Б. Нацистская оккупация и
коллаборационизм в России, 1941–1944. М., 2004; Rudling P. The Khatyn Massacre
in Belorussia; Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.
23 Справка заместителя начальника Главного управления «Омакайтсе»
Я. Ю. Майде о деятельности организации в 1941 г. // Прибалтийский национализм в документах НКВД, МВД и МГБ СССР / ред. Н. И. Владимирцев и др. М.,
2011. С. 53.

Прибалтики в 1940 г. установило там репрессивный режим, депортировало во внутренние районы Советского Союза тысячи
людей как «контрреволюционный элемент» и казнило еще много
тысяч жителей24. В связи с этим отношение прибалтийского населения к русским резко изменилось. Д. Каров, русский эмигрант,
сотрудничавший с вермахтом, подметил очевидное презрение
к русским со стороны эстонцев, которых он встречал за время
службы. Прибыв в Нарву осенью 1941 г., он заключил, что здесь
«русских ненавидели и притесняли где и как могли». Однажды
обратившись к эстонскому полицейскому по-русски, он услышал
в ответ, что «только свиньи говорят на этом языке»25.
В подобных обстоятельствах немцам было нетрудно найти
добровольцев для карательных отрядов. Вермахт, понесший непомерные потери уже в первый период войны, достаточно скоро приступил к формированию отрядов из жителей Украины,
Белоруссии и Прибалтики для борьбы против партизан на оккупированной советской территории26. 25 августа 1941 г. командующий группы армий «Север» генерал-фельдмаршал фон Лееб издал
официальное распоряжение о создании специальных батальонов
из литовцев, латышей и эстонцев для борьбы с партизанами на
оккупированной территории Северо-Запада27. Несколько карательных отрядов были сформированы из эстонцев, специально
прибывших в область с целью помочь немцам в борьбе против
Советского Союза28. Отряды пополнили и тысячи эстонцев, дезертировавших из Красной армии после начала войны и предложивших свои услуги вермахту. Хотя в Прибалтике имелось немало
отрядов советской милиции, сражавшихся с эстонскими националистами, было очевидно, что красноармейцы из числа прибалтийских народов «массово переходили на сторону немцев»29.
В августе 1941 г. примерно половина из 7 000 эстонских военно-

См. разделы о Прибалтике в книге: Mueller R.-D. The Unknown Eastern Front:
The Wehrmacht and Hitler’s Foreign Soldiers / trans. D. Burnett. N. Y., 2012. Также
см.: Statiev A. The Soviet Counterinsurgency in the Western Borderlands. N. Y., 2010.
Р. 39–42.
25 Каров Д. П. Немецкая оккупация и советские люди в записках русского
офицера Абвера, 1941–1943 годы // Под немцами. Воспоминания, свидетельства,
документы: Историко-документальный сборник. СПб., 2011. С. 385, 397.
26 Ковалев Б. Повседневная жизнь населения России в период нацистской оккупации. М., 2011. С. 78.
27 Окороков А. В. Антисоветские воинские формирования. С. 36.
28 ЦГАИПД. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 7. Л. 69.
29 Statiev А. The Soviet Counterinsurgency. Р. 54.

служащих советской армии в Ленинградской области перешли
на сторону немцев. В октябре в районе Старой Руссы на сторону
оккупационных войск перешли еще 2 000 эстонцев. Дезертиры
вскоре оказались в составе немецких карательных отрядов, боровшихся с партизанами в районе Пскова30. Нередко такие отряды были довольно многочисленными и хорошо вооруженными.
Так, в сентябре 1941 г. НКВД докладывал, что в Кингисеппском
районе действовал карательный отряд в составе до 2 000 эстонцев
из Нарвы31.
Проживавшие в Ленинградской области представители эстонского, латышского и финского меньшинств также играли заметную роль в карательных формированиях32. НКВД докладывал в
ноябре 1941 г., что несколько попыток сформировать карательные отряды из русского населения области оказались неудачными. В результате, отмечалось в докладе, немцы обратились к
эстонцам и финнам, «которые оказывают активное содействие»
при формировании карательных отрядов и в поисках партизан.
В ряде селений Кингисеппского района из местного эстонского
населения были созданы карательные отряды численностью от
60 до 80 человек33. Не только эстонцы, но и представители других
прибалтийских народов и финны, поступавшие в карательные
отряды, были известны своей крайней жестокостью в отношении
партизан и русского гражданского населения. Они утверждали:
«Мы мстим за 1939 год»34.
В некоторой мере участие эстонцев и представителей других
национальных меньшинств в карательных отрядах могло объясняться тем сравнительно привилегированным положением, какое они занимали под немецкой властью. В нацистской расовой
иерархии эстонцы и финны располагались значительно выше
славян, и русского населения, в частности. В результате, обращение нацистов с ними не было настолько жестоким, и они не

Прибалтийский национализм в документах НКВД, МВД и МГБ СССР.

С. 39.

31 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной
войне: Сборник документов. Т. 2. Кн. 2. Начало. 1 сентября – 31 октября 1941. М.,
2000. С. 281.
32 Ковалев Б. Повседневная жизнь населения России. С. 81.
33 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной
войне: Сборник документов. Т. 2. Кн. 2. С. 281–282.
34 Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной
войне: Сборник документов. Т. 3. Кн. 1. Крушение «Блицкрига». 1 января –
30 июля 1942. М., 2003. С. 35; ЦГАИПД. Ф. О–116. Оп. 2. Д. 7. Л. 3.

испытали всех тех лишений, которые выпали на долю русского
населения. Как сообщали партизаны, эстонцев и финнов германские войска не грабили (или, по меньшей мере, грабили не
до такой степени, как русских). При роспуске колхозов местная
администрация выделяла им лучшие участки земли. При желании им предоставлялась возможность выехать в Эстонию или
Финляндию35. Сравнительно благоприятное отношение к ним
сохранялось до конца оккупации. Когда перед своим уходом немецкие войска стали готовиться к крупномасштабным зачисткам
территории от «бандитов и большевиков», деревенские старшины должны были предупреждать об этом эстонцев, латышей и
финнов, предлагая им переехать со всем имуществом в немецкий
тыл36. Привилегированное положение под немецкой властью,
возможно, служило эстонцам и финнам стимулом для участия в
карательных отрядах и органах немецкой администрации.
Несмотря на активную роль эстонцев, финнов и представителей других национальностей в карательных отрядах, большинство
бойцов этих формирований были бывшими советскими военнопленными37. Первоначально Гитлер был против привлечения
советских граждан – особенно русских – во вспомогательные
войска. Однако провал немецкого наступления и потребность в
дополнительных силах для контроля над оккупированной территорией заставили его изменить свое мнение38. Советским солдатам, попавшим в немецкий плен, в особенности на начальных
этапах войны, грозила неминуемая гибель. За первые восемь месяцев войны в плен попали 3,3 млн советских солдат. Из них к
февралю 1942 г. 2 млн уже не было в живых. За годы войны общее
число солдат Красной армии, попавших в плен к немцам, выросло до примерно 5,7 млн. Из них 3,3 млн или 57,5 % от общей
численности погибли в плену39. Нельзя исключить, что среди военнопленных было много людей, желавших вступить в карательные отряды по идейным соображениям, а именно для борьбы с
большевизмом. Но, видимо, большинство руководствовалось,
в первую очередь, инстинктом самосохранения. Как отмечал

ЦГАИПД СПб. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 34. Л. 20; Ф. 24. Оп. 2. Д. 49. Л. 9, 16.
Там же. Д. 89. Л. 38.
37 Там же. Д. 34. Л. 30.
38 Ковалев Б. Повседневная жизнь населения России. С. 78.
39 Streit C. Soviet Prisoners of War in the Hands of the Wehrmacht // War of
Extermination: The German Military in World War II, 1941–1944 / eds. H. Heer and
K. Naumann. N. Y., 2000. P. 80–81.
36

Леонид Рейн, для многих «поступление во вспомогательные отряды вермахта просто означало возможность вырваться из адских
условий, царивших в лагерях для военнопленных»40.
Лояльность карательных формирований и других коллаборационистских отрядов, набранных из бывших военнопленных,
внушала немцам обоснованные опасения. Вспомогательные полицейские отряды, как отмечал Эдвард Вестерманн, должны
были давать присягу и клясться, что они будут сражаться против
«геноцидарного Большевизма»41. Но клятва не могла остановить
их бегства к партизанам. Как отмечалось в одном из партизанских
донесений, немцы начали шантажировать военнопленных, поступавших в карательные отряды. Их завлекали тем, что с ними
будут хорошо обращаться, дадут им еду и одежду. Согласившиеся
работать на немцев должны были письменно подтвердить свое
решение и подписать соответствующие бумаги. «А затем, некоторое время спустя, – говорилось в донесении, – таким образом
завербованным военнопленным немцы сообщают, что копии их
подписей переданы в особые отделы частей, где военнопленные
были, и теперь их считают предателями. “У вас, – говорят немцы, – теперь один выход – работать с нами”»42.
Многонациональный состав карательных отрядов отчетливо проявляется в воспоминаниях о том периоде. Многие люди,
пережившие оккупацию Ленинградской области, более явственно вспоминают жестокость эстонских, финских, русских и
украинских карателей, нежели преступления самих немцев. По
свидетельству женщины из деревни Мерево, располагавшиеся
там германские солдаты в отношении крестьян не зверствовали: «А свирепствовали, если честно, только наши, украинцы.
Добровольцы в немецкой армии. Вот это были звери!»43 Другой
свидетель так вспоминал о немцах: «Они очень добрые были мужики. Вот эти арийцы были очень хорошие. А вот латыши и эстонцы, которые на немцев служили, – эти издевались! Карательные
отряды из них были»44. В свидетельствах о том времени отчетливо
40 Rein L. The Kings and the Pawns: Collaboration in Byelorussia during World
War II. N. Y., 2011. P. 328.
41 Westermann E. Hitler’s Police Battalions: Enforcing Racial War in the East.
Lawrence, 2005. P. 197.
42 ЦГАИПД СПб. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 34. Л. 30.
43 Битва за Ленинград в судьбах жителей города и области: воспоминания
защитников и жителей блокадного города и оккупированных территорий / ред.
А. В. Виноградов и А. Плейсиер. СПб., 2005. С. 297.
44 Битва за Ленинград. С. 364.

выступает враждебность к «предателям», жестоко обращавшимся с населением. Особенно ненавидели бывших русских военнопленных, работавших на вермахт. Сообщалось, что иногда они
под видом партизан ходили по деревням и просили о помощи.
Тех, кто соглашался помочь, – казнили45.
Для контроля над действиями карательных отрядов – не важно,
состояли они из коллаборационистов-националистов, советских
военнопленных или тех и других, – обычно назначались немецкие офицеры. Как отметил Пер Рудлинг, коллаборационистские
формирования имели параллельную командную структуру, в
которой при каждом командире из числа коллаборационистов
имелся немецкий офицер46. Согласно партизанским донесениям,
в карательных отрядах в среднем на каждых 15–20 карателей приходилось по немецкому офицеру. Во многих случаях карательные отряды действовали при органах немецкой администрации47.
В городе Новоржеве, например, существовало несколько карательных отрядов, подконтрольных разным административным
органам. Местная полевая полиция и силы безопасности имели
в своем подчинении два отряда численностью 40 и 90 человек;
полевая жандармерия располагала карательным формированием
численностью 90 человек; жандармерия в близлежащей деревне
Выбор имела при себе отряд в 70 человек. В каждом из этих отрядов, наряду с русскими командирами, имелся немецкий офицер
для контроля над действиями карателей48.

Действия карателей
Хотя карательные части создавались при администрации городов и сел, в сущности, это были мобильные отряды. Они направлялись в районы, где были замечены действия партизан, или
в деревни, жителей которых подозревали в связях с партизанами.
Важной функцией карательных отрядов было подавлять сопротивление и держать население в страхе. Как и с какой жестокостью
действовали каратели, напрямую зависело от масштабов пар-

ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Д. 49. Л. 12, 16, 24.
Rudling P. The Khatyn Massacre in Belorussia. P. 34. См. также: Ковалев Б. Повседневная жизнь населения России. С. 82.
47 ЦГАИПД СПб. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 34. Л. 28.
48 Archive of the United States Holocaust Memorial Museum (USHMM), RG
22.002M. Reel 16. ЧГК Псковская область. 2 апреля 1945 г. Акт 88. Новоржев.
46

тизанского сопротивления – реального или предполагаемого –
в том или ином районе.
В годы войны наблюдалась очевидная эскалация насилия, направленного против партизан и, особенно, против гражданского населения, подозревавшегося в укрывательстве партизан или
содействии советскому сопротивлению. В 1941 г. жертвами карательных экспедиций, несмотря на всю жестокость карателей,
обычно становились люди, обвиненные в связях с силами сопротивления, насколько бы незначительными эти силы ни были бы
в то время. Экспедиции должны были запугать остальное население, чтобы пресечь любые попытки выступлений против немецкой власти49. Как правило, карательный отряд прибывал в
деревню, получив сообщение от местных информантов – членов
местной полиции, деревенского старосты или других немецких
агентов. Затем каратели окружали деревню и прочесывали ее в
поисках партизан и их сотрудников. Например, как сообщал партизанский отряд в Волосовском районе в конце августа 1941 г.,
пятеро членов отряда, включая некого Кошкина, дезертировали
и затем привели к партизанскому лагерю немецкий карательный
отряд. К счастью, партизаны уже перебазировались в другое место
и смогли избежать столкновения с карателями. Однако Кошкин
также выдал карательному отряду трех крестьян деревни Верест,
тайно помогавших партизанам. Каратели арестовали этих крестьян, в том числе человека по фамилии Азолин, и, избивая их
палками, заставили рыть себе могилу. Они пытками хотели выбить из арестованных сведения о том, где скрывались партизаны:
«У Азолина вырезали со спины две полосы кожи, выкололи глаза,
отрезали язык и не добившись от советских патриотов ответа на
вопрос, где скрываются партизаны – пристрелили всех троих»50.
Кошкин и его сотоварищи позже были схвачены партизанами и
казнены как предатели.
Другая расправа произошла в конце 1941 или начале 1942 г.
в деревне Подкино. Карательный отряд направился туда вследствие доноса старосты деревни, которой выдал немцам Николая
Кудрявцева и двоих его детей, носивших в лес еду для партизан.
Кудрявцева вытащили из дома, привязали к дереву и расстреляли
49 В исследовании о германской войне против партизан в Белоруссии Бен
Шеферд отмечает преимущественное значение селективного террора в 1941 г.,
который имел целью удерживать в подчинении население оккупированных территорий. См.: Shepherd B. War in the Wild East. C. 128.
50 ЦГАИПД СПб. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 7. Л. 14.

на глазах у всей деревни. Затем каратели забросали его дом гранатами; находившиеся внутри люди едва смогли выскочить из горящего дома. Тело убитого было выставлено напоказ в течение трех
дней. Десятилетний сын Кудрявцева был арестован и долгое время подвергался пыткам с целью выяснить, где именно находятся
партизаны. Не в состоянии вынести истязаний, мальчик выдал их
расположение51.
В обоих описанных случаях решающее значение имела связь
жертв с партизанами. При всей жестокости насилия со стороны
карателей, оно направлено было против тех, кто предположительно был связан с сопротивлением. Расправившись с помощниками
партизан или получив желаемую информацию, каратели покидали деревню, не причинив жителям больше вреда. Избирательное
насилие должно был служить предостережением для крестьян и
предотвратить дальнейшее сотрудничество с партизанами52.
По мере усиления партизанского движения карательные отряды стали расправляться с целыми деревнями, наказывая всех
жителей за действия односельчан. Например, в Украине, начиная
с 1942 г., для борьбы с партизанским движением немцы использовали тактику «убивать и поджигать»53. В Ленинградской области события развивались похожим образом. В первый раз каратели дотла сожгли деревню уже в августе 1941 г. Деревня Страшево
(рядом с поселком Струги Красные) была сожжена в ответ на
нападение партизан, унесшее жизни нескольких немецких солдат. Затем военные власти объявили по всей области, что такая
же судьба ждет всякую деревню, имевшую связь с партизанами54.
В ноябре 1942 г. сельским представителям германской власти из
числа местного населения было направлено напоминание, что
они обязаны помогать в борьбе с партизанами, иначе последуют суровые наказания: «Он должен понять, что всякая деревня,
в которой или вблизи которой находятся партизаны, будет уни-

51 Исакова Н. Д. Помню не только плохое // За блокадным кольцом. Сборник
воспоминаний жителей Ленинградской области времен германской оккупации,
1941–1944 / ред. И. А. Иванова. СПб., 2010. С. 28.
52 Несколько донесений из Новгородского региона Ленинградской области
также подтверждают избирательный характер репрессий карательных отрядов в
первые полгода оккупации. См., например: «…И ничто не забыто». Документы и
материалы о злодеяниях немецко-фашистских оккупантов на Новгородской земле (1941–1944) / ред. Т. А. Данько и др. Новгород, 1996. С. 34, 64, 94.
53 Berkhoff K. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule.
Cambridge, MA., 2004. P. 280.
54 USHMM. RG 06.025. Reel 38. Дело N-20830. Том 11. Л. 32.

чтожена, если население немедленно не сообщит об этом полевой комендатуре»55.
По свидетельствам некоторых крестьян, каратели не вторгались в мирную жизнь их деревень вплоть до последнего периода оккупации, когда в окрестностях стали появляться партизаны. Так житель деревни Жеребудь отметил, что в 1942 и 1943 гг.
крестьяне жили сравнительно «нормально». Однако после того
как осенью 1943 г. появились партизаны и попытались наладить связь с крестьянами, кто-то донес на старосту, обвинив его
в связи с партизанами. В итоге, деревня была подожжена эстонским карательным отрядом56. В другом свидетельстве крестьянка
Идрицкого района отмечала, что появление партизан приводило
к массовым расправам над жителями деревень. «Все чаще, – писала она, – стало слышаться сжимающее душу слово “каратели”.
По ночам горизонт багровел от зарева. Жгли деревни, с каждой
ночью все ближе и ближе»57. К этому моменту, каратели обычно
уже не только разрушали дома, но все чаще убивали всех жителей
деревни, обычно заживо сжигая их в сараях и других строениях.

Карательные экспедиции в период поражений вермахта
В конце 1943 и в первые месяцы 1944 г. в Ленинградской области карательные экспедиции, направленные против населения
целых деревень, стали проводиться все чаще. Рост насилия со
стороны карателей был обусловлен рядом факторов, включавших
высокие потери немцев на фронте, продвижение с востока частей
Красной армии, и – соответственно – откат сил вермахта на запад по территории области. Перелом наступил 27 января 1944 г.,
когда советские войска прорвали блокаду Ленинграда и вытеснили немецкие части с занимаемых позиций. В первые месяцы
нового года советские войска, район за районом, освобождали
территорию Ленинградской области, и, наконец, 23 июля захватили Псков. С успехами Красной армии резко усилился приток
добровольцев в ряды партизанского движения. По утверждению
Александра Хилла, ранее большинство крестьян области предпочитали держаться нейтральной позиции, не сотрудничая с немцами, но и не поддерживая советское сопротивление. Однако с
55
56
57

ЦГАИПД СПб. Ф. О-116. Оп. 2. Д. 34. Л. 41.
Битва за Ленинград. С. 305, 316.
За блокадным кольцом. С. 40.

осени 1943 г. стало ясно, что Германия терпит поражения. И крестьяне начали массово уходить в партизаны58. В свою очередь,
немцы при отступлении следовали тактике выжженной земли,
чтобы лишить Красную армию и партизан материальных и людских ресурсов59.
Показательными являются действия карателей в Псковском
районе Ленинградской области, куда в последние месяцы оккупации было направлено несколько карательных отрядов. Эти
формирования, известные как батальоны «особого назначения»,
состояли из солдат, приговоренных к тюремному заключению за
незначительные проступки60. Действия этих отрядов хорошо отразились в материалах позднейших допросов участников этих
формирований в НКВД. Согласно показаниям Эрнста Бэма,
командира взвода в 1-м Батальоне особого назначения, на разных этапах войны батальоны исполняли различные задачи. Бэм
утверждал, что в 1942 г. и большую половину 1943 г. они выполняли задачи регулярных подразделений пехоты. Например,
его батальон участвовал в «оборонительных и наступательных
операциях на более сложных участках фронта». Единственным
отличием этих батальонов было то, что в их рядах сражались заключенные, которыми пополнялись части вместо выбывших и
убитых на фронте солдат. Однако с началом отступления немецких
войск с территории области они стали выполнять иные функции.
Батальон Бэма действовал на территории, оставленной регулярными немецкими войсками, сжигая и разрушая населенные пункты и насильственно эвакуируя жителей в тыловые районы61.
Согласно Бэму, его отряд начал участвовать в карательных
операциях только в феврале 1944 г. Однако другие немецкие отряды особого назначения уже с осени 1943 г. опустошали целые
районы Ленинградской области62. Протоколы допросов и свидетельские показания раскрывают длинный перечень престу-

Hill А. The War Behind the Eastern Front. P. 150.
Там же. P. 151. О немецких расправах и политике выжженной земли в Украине в 1943 г. см.: Berkhoff K. Harvest of Despair. Р. 300–304.
60 Немецкое название батальонов – Battalions zur besonderen Verwendung.
61 USHMM. RG 06.025. Reel 36. Дело N-20830. Т. 3. Л. 25 (допрос от 9 декабря
1945 г.).
62 Рост насилия объяснялся рядом причин, включая возросшее чувство опасности из-за неудач на фронте, усилившееся присутствие партизан, а также давление со стороны командиров частей с целью добиться успехов в войне с партизанами. См.: Dean M. Collaboration in the Holocaust. P. 146; Shepherd B. War in the Wild
East. P. 74–75.
59

плений, совершенных участниками этих батальонов, включая
массовые расстрелы и поджоги целых деревень. Большая часть
карательных операций пришлась на период с декабря 1943 по
март 1944 г. Каратели обычно действовали в районах, располагавшихся вдоль главных железнодорожных линий и дорог области.
Батальоны продвигались вдоль линий коммуникаций, устраивая временные базы в небольших городах и населенных пунктах.
Оттуда они совершали рейды, разрушая населенные пункты по
обе стороны дороги. Спустя несколько дней отряды передвигались дальше.
Герхард Янике был одним из солдат, принимавших активное
участие в серии массовых расправ над советскими гражданами в
период службы в немецких карательных отрядах. В своих показаниях НКВД Янике признался, что лично убил несколько сотен
невооруженных женщин, детей и стариков. Его предшествовавшая биография, впрочем, едва ли говорила о нем, как о возможном активном участнике массовых убийств. Янике родился в
марте 1921 г. в крестьянской семье в деревне Каппе в немецком
Бранденбурге. Воспитывавшийся без отца, Янике до 8-го класса ходил в школу, а с мая 1935 г. начал работать на ферме своего
деда и одновременно учился на машиниста63. С июня по октябрь
1939 г. он проходил военное обучение в Кауфбойрене, а позже
несколько месяцев работал машинистом в Берлине, пока не был
призван в армию в сентябре 1941 г. Янике служил в Берлине в полку военной пропаганды. Однако уже в феврале 1942 г., обвиненный в краже сигарет, был приговорен к 4,5 месяца заключения.
Он отбыл срок в тюрьме в Торгау, затем вернулся для прохождения службы в Берлин, но уже в октябре 1942 г. был отправлен на
фронт. Прибыв в Старую Руссу в Ленинградской области, Янике
был зачислен в батальон специального назначения, и с октября
1942 по март 1943 г. участвовал в сражениях на фронте. Но в марте
он был обнаружен спящим на посту и приговорен к четырехлетнему заключению. Отсидев всего шесть недель в военной тюрьме
в Риге, Янике был направлен в штрафной батальон, действовавший в районе Чудово в Ленинградской области, где он работал
на строительстве немецких укреплений до июня 1943 г. Однажды
ночью Янике, выполнявший работы около села Грузино, был
взят в плен Красной армией и оказался в лагере для военноплен-

63 USHMM. RG 06.025. Reel 37. Дело N-20830. Т. 7. Л. 16–18 (допрос от 4 декабря 1945 г.).

ных в Ленинграде. Но удивительным образом в августе 1943 г. ему
удалось бежать и перейти на финскую территорию, где он был задержан финскими войсками и затем передан немецкой стороне.
Янике был отправлен в Германию через территорию Норвегии, и
позже восемь дней провел в фильтрационном лагере, подвергаясь
допросам. После этого он был выпущен, получил три недели отдыха, которые провел у своей бабки, и затем вновь отправился на
Восточный фронт64.
Прибыв в конце октября 1943 г. на оккупированную советскую территорию, Янике начал карьеру карателя. Военное преимущество Красной армии к тому моменту уже было очевидным.
Немецкие войска с трудом удерживали захваченные территории,
возрастала угроза со стороны партизан. Вначале Янике был зачислен в свое прежнее подразделение. Однако в тот момент служащим штрафных батальонов объявили, что они могут добиться
смягчения приговоров и искупить свою вину, приняв участие в
особо опасных экспедициях против партизан. И 1 ноября 1943 г.
Янике вместе с еще 119 солдатами-добровольцами отправился
в Лугу в батальон особого назначения для прохождения двухнедельных учений по тактике антипартизанской войны. 15 ноября
он был отправлен в Плюсский район. Его рота расположилась на
линии железной дороги, соединявшей Лугу и Псков, и была прикреплена к 8-й пехотной дивизии 322-го пехотного полка. Рота
получила задачу охранять железнодорожную линию и мосты от
партизанских атак, а также «вылавливать партизан и уничтожать
все деревни и села вместе с их жителями в районах действий советских партизан»65. 10 декабря его отряду был дан приказ немедленно сжигать деревни, где укрывались партизаны, принудительно эвакуировать все трудоспособное население, а оставшихся
«при малейшем происшествии на железной дороге» – убивать66.
По свидетельству Янике, первая карательная экспедиция с его
участием произошла 24 декабря. Его взвод и еще два подразделения отправились из Плюссы в деревню, расположенную примерно в 35 км к востоку от села Николаево (в направлении поселка Уторгош), где, как им сообщили, располагались партизаны.
Прибыв на место, 25 декабря каратели окружили деревню (ее название Янике вспомнить не смог) и начали поджигать деревенские
64
65
66

Ibid. Т. 7. Л. 26–30 (допрос от 7 декабря 1945 г.).
Там же. Л. 29 (допрос от 7 декабря 1945 г.).
Там же. Л. 40–41 (собственноручные показания, 8 декабря 1945 г.).

постройки. При этом они расстреляли примерно 240 человек,
среди которых было около 60 детей и стариков. Еще 30 человек
были увезены в Плюссу и затем переправлены в Псков, очевидно,
для дальнейшей отправки в Германию в качестве рабской рабочей
силы. 31 декабря те же три отряда отправились в новую карательную экспедицию в район села Малые Ляды на северо-востоке от
Плюссы. По прибытии на место взвод Янике остался в селе, тогда
как два других отряда направились в соседние деревни Утиново
и Парузино. Все три деревни были сожжены дотла, их жители
были согнаны в Малые Ляды и расстреляны на окраине села. По
показаниям Янике, в ходе этой операции было убито от 200 до
250 человек. На обратном пути в Плюссу каратели наткнулись на
лесные землянки, где прятались еще более 200 крестьян. Немцы
забросали землянки гранатами. Большинство скрывавшихся там
людей были убиты, по тем, кто пытался бежать, каратели открывали огонь67.
Янике сообщил и о карательных экспедициях вдоль железной
дороги к югу от Пскова, в которых он участвовал в январе и феврале и в ходе которых были убиты еще несколько сот человек. Он
рассказал, как каратели убивали в деревнях и лесах каждого человека, встреченного ими по дороге. В конце февраля в районе
деревни Углы он и трое его товарищей отстали от своего отряда.
Позже, добравшись до Пскова, Янике заболел, был госпитализирован, но к 15 июня вернулся на службу в отряд особого назначения. В июле 1944 г. Янике был взят в плен Красной армией68.
Рассказ Янике вместе с показаниями еще десяти человек, находившихся под следствием в НКВД, позволяет проследить общую эскалацию насилия против гражданского населения при
участии карательных отрядов, состоявших из немцев и коллаборационистов. Показательно, что орудием террора в тыловых

67 Достоверность показаний Янике иногда вызывает сомнения. При сравнении протоколов его допросов с допросами других солдат его отряда местами
выявляются расхождения в численности убитых. Кроме того, нет свидетелей,
которые могли бы подтвердить его участие или участие его отряда в упомянутых
карательных экспедициях. Еще более важно то, что на допросах, по всей вероятности, применялось физическое насилие с целью принудить обвиняемого назвать
цифры и детали экспедиций. О сложности работы с подобными показаниями
см.: Prusin A. ‘Fascist Criminals to the Gallows!’: The Holocaust and Soviet War Crimes
Trials, December 1945 – February 1946 // Holocaust and Genocide Studies. 2003.
Vol. 17. No. 1. P. 15–18.
68 USHMM. RG 06.025. Reel 37. Дело N-20830. Т. 7. Л. 16–18 (допрос от 7 декабря 1945 г.).

районах являлись нерегулярные воинские части, которые могли
бы осуществлять насилие по пути своего следования. Это были
отряды, сформированные специально для борьбы с партизанами
и для устрашения мирного населения, связанного с сопротивлением. Также как и на первых этапах войны, карательные отряды отыскивали и убивали жителей, связанных с партизанами.
Однако в 1944 г. тактика карателей изменилась: им было приказано убивать всех, кто отказывался от эвакуации в Германию69. Так
как приказы об эвакуации объявлялись до прибытия отрядов особого назначения, каратели рассматривали как партизан всех жителей, оказавшихся в районе их действий и особенно пытавшихся
скрыться от немцев, вне зависимости от пола и возраста.
Карательные экспедиции с участием отрядов особого назначения отражают общую эскалацию насилия, происходившую на
всех фронтах в течение 1944 г. Однако случай Янике выделяется тем, что ему, как и другим солдатам штрафных батальонов,
была предоставлена возможность искупить собственную вину и
смягчить наказание посредством участия в массовых расправах.
Поэтому хотя и нельзя отрицать значение идеологии, армейской
дисциплины, групповой солидарности и других факторов, подталкивавших немецких солдат к участию в массовых убийствах на
Восточном фронте, для солдат батальонов специального назначения возможность искупить свою вину и уменьшить наказание,
безусловно, играла важную роль70. Таким образом, эти солдаты,
так же как и члены других карательных отрядов, будь то военнопленные или эстонские националисты, совершали насилия, потому что ожидали вознаграждения за свои действия.

Каратели перед советским судом
После окончания войны члены немецких карательных отрядов предстали перед советским судом. Ленинградский военный
трибунал, заседания которого были приурочены по времени к
Международному военному трибуналу в Нюрнберге, должен был

69 USHMM. RG 06.025. Reel 36. Дело N-20830. Т. 3. Л. 32 (допрос от 11 декабря
1945 г.).
70 О различных факторах и причинах, по которым немцы могли оказаться в
составе батальонов, участвовавших в массовых убийствах евреев во Второй мировой войне, см.: Browning Ch. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final
Solution in Poland. N. Y., 1993. Р. 159–189.

покарать виновных в массовых расправах над мирным населением в период оккупации и подвести черту под опустошительной
войной. На заседаниях суда и в официальной прессе подчеркивалось, что организаторы нацистских преступлений предстали
перед судом в Нюрнберге, а исполнители преступной гитлеровской политики должны ответить за свои действия в Ленинграде и
других советских городах71. В ленинградской прессе суд действительно именовался «часом расплаты»72.
Каждый из одиннадцати немецких солдат и офицеров, оказавшихся на скамье подсудимых, повторил свои показания, данные
на допросах в НКВД. Несмотря на то, что некоторые подсудимые
пытались оспорить пункты обвинения, возражали прокурору и
другим обвиняемым, большинство в итоге признали себя виновными в разграблении собственности, насильственной депортации
советских граждан, массовых расстрелах и ликвидации деревень,
подозревавшихся в связях с партизанами. Лишь двое подсудимых
в течение всего суда продолжали настаивать на своей невиновности. Они заявляли, что не участвовали в расстрелах мирных советских граждан, не отдавали приказов о расправах и поэтому не
могут нести ответственность за действия других.
В ходе процесса прокурор и председатель трибунала, обращаясь к присутствовавшим и к более широким кругам советской
общественности, подчеркивали, что обвиняемые участники карательных экспедиций убили тысячи безоружных женщин, детей
и стариков и что эти убийцы были немцами. Хотя из допросов
явствовало, что участниками карательных отрядов являлись и
представители других народов, в частности эстонцы, на суде об
этом не упоминалось. Сторона обвинения в вопросах к свидетелям пыталась добиться подтверждения того, что именно немцы
были виновниками преступлений. Так, один из свидетелей обвинения, житель деревни Ростоково, рассказал суду, как 23 декабря 1943 г. была уничтожена его деревня, и 64 жителя, включая
33 детей, были заживо сожжены в сарае. На вопрос, узнает ли он
в ком-нибудь из подсудимых участников той расправы, свидетель
ответил: «Граждане судьи, я не скажу, кто сжигал, налетели они –
немецкие каратели, а в лицо признать трудно». Прокурор пере71 Утевский Б. С. Судебные процессы о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории СССР. М., 1946. С. 7; USHMM. RG 06.025. Reel 39. Дело
N-20830. Т. 17. Л. 149–150.
72 Час расплаты // Ленинградская правда. 1945. 28 декабря; USHMM. RG
06.025. Reel 39. Дело N-20830. Т. 17. Л. 154.

спросил: «Но сжигали немецкие солдаты?». «Да, – ответил свидетель, – они хуже зверей, граждане судьи»73.
Точно таким же образом редактировались послевоенные публикации, в которых немцы выставлялись как виновники всех
преступлений. Например, в январе 1943 г. карательный отряд, состоявший из советских военнопленных, расстрелял 253 человека
на льду реки Полисть в ответ на рейд партизан, произошедший
двумя неделями ранее74. Однако в брошюре, опубликованной в
1946 г. и рассказывавшей о преступлениях нацистов на территории Ленинградской области, вина за произошедшее возлагалась
на немецкий карательный отряд75. В приведенном в книге описании случившегося, так же как и в протоколах суда, не было упоминаний о многонациональном составе карательных батальонов
или о том, что большинство карателей являлись бывшими советскими военнопленными. Напротив, всячески подчеркивалось
то, что в расправах участвовали немцы, и только немцы. Таким
образом, суд пытался преуменьшить роль коллаборационистов в
убийствах советских граждан в период войны или даже вовсе вычеркнуть их из официальной памяти.
Решение устроить суд над членами батальонов особого назначения, с большой долей вероятности, было принято из прагматических соображений. Чудовищные преступления, совершенные
немцами – участниками этих отрядов, повышали пропагандистское значение суда. Мотивация подсудимых, которые участвовали в массовых расправах с целью скостить собственный тюремный срок, должна была подчеркнуть «зверскую», «чудовищную»
природу немецких оккупантов, готовых дойти до крайних пределов в уничтожении так называемых русских недочеловеков даже
в последние дни оккупации.

***
В период оккупации Ленинградской области карательные отряды действовали по всей ее территории, поддерживая порядок в

USHMM. RG 06.025. Reel 39. Дело N-20830. Т. 17. Л. 93 об.
Расстрел на Полисти. Как это было // Экран. 1996. 8 февраля. Перепечатано в: «…И ничто не забыто»: Документы и материалы о злодеяниях немецкофашистских оккупантов на Новгородской земле (1941–1944) / Т. А. Данилко и др.
Новгород, 1996. С. 160–162.
75 Nikitin M. N., Vagin P. I. The Crimes of the German Fascists in the Leningrad
Region. Materials and Documents. N. Y., 1946. Р. 28–29.
74

тылу посредством террора, а также выявляя и уничтожая партизан
и их сторонников. Результатом их действий стали непомерные
разрушения: сотни деревень были сожжены дотла, были убиты
десятки тысяч мирных жителей. Значительная часть происходивших расправ была делом рук коллаборационистов – эстонцев,
финнов, русских и представителей других национальностей. Они
служили в карательных отрядах по целому ряду причин, среди которых были антикоммунизм, национализм, оппортунизм, поиски
материальной выгоды и стремление выжить. Для современников
их жестокость и их роль в осуществлении нацистской политики в
Ленинградской области были очевидны. Крестьяне, в некоторых
случаях, даже были готовы считать немцев более добрыми, рациональными и менее склонными к варварским поступкам, чем
коллаборационистов. Как показывает пример с батальонами особого назначения, это представление, очевидно, не всегда соответствовало действительности. Солдаты этих батальонов также демонстрировали вопиющую жестокость в отношении безоружных
советских граждан. В последние месяцы оккупации, буквально
перед самым отступлением, эти батальоны прочесывали территории вдоль железнодорожных линий, сжигая деревни и убивая без
разбора мужчин, женщин и детей, обвиняя их в укрывательстве
партизан или связях с сопротивлением. По крайней мере, некоторые из этих солдат хотя бы отчасти руководствовались желанием искупить собственные проступки и смягчить вынесенные им
ранее приговоры.
После окончания войны советское руководство попыталось
спрямить нарратив о Великой Отечественной войне, изображая
происходившее в черно-белых тонах. Следуя официальной версии, немецкие фашисты вершили расправы над сплоченным и
мирным советским народом. Известные случаи коллаборационизма были оттеснены на обочину общественной дискуссии.
В официальном дискурсе о войне сотрудники немцев были заклеймены как антисоветские элементы. И военный трибунал
над одиннадцатью членами батальона специального назначения
следует рассматривать именно в этом ключе. Масштабные показательные процессы над коллаборационистами в послевоенном
Советском Союзе могли представлять политическую опасность76.
Хотя с 1945 по 1954 г. состоялись сотни судов над коллаборацио-

76 Bourtman I. “Blood for Blood, Death for Death”: The Soviet Military Tribunal in
Krasnodar, 1943 // Holocaust and Genocide Studies. 2008. Vol. 22. № 2. P. 260.

нистами, подавляющее большинство этих судов были закрыты
для публики. Открытые процессы чаще всего проводились там,
где именно были совершены эти преступления, то есть там, где от
населения не надо было скрывать правду о коллаборационизме77.
Советская власть пытались исключить «предателей» из политической нации и покарать их, но она делала это таким образом,
чтобы поддержать миф о единстве и непобедимости советского
народа78. В обстановке назревавшей холодной войны советское
руководство пыталось укрепить миф о войне и сплотить братство
народов Советского Союза. Открытый суд над эстонцами, участвовавшими в карательных формированиях в Ленинградской
области, мог помешать этой цели, так же как и детальное разоблачение деяний русских коллаборационистов.
Перевод с англ. Л. Новиковой

Penter T. Local Collaborators on Trial. P. 357–358.
Подробнее об этом см.: Weiner A. Making Sense of War: The Second World
War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2002.
78

Аркадий Зельцер

ХОлОКОСТ ГлАЗАМИ КРАСНОАРМЕйЦЕВ

первых месяцев войны с Германией население тыловых
районов СССР и военнослужащие Красной армии стали
получать сведения о жестокой политике нацистов в отношении
гражданского населения. Эта информация распространялась через прессу, пропагандистскую литературу, радио и другие официальные каналы, а также посредством слухов. Слухи могли в целом
соответствовать официальным советским сообщениям, обрастая
новыми подробностями, в том числе со слов тех, кому довелось
побывать на оккупированных нацистами территориях. Однако
они могли и полностью противоречить сообщениям, поступавшим по официальным каналам. Слухи были особенно характерны для первых месяцев войны, когда информация о реальном
положении на фронтах во многом замалчивалась, и содержание
этих слухов отражало степень недоверия населения к советским
информационным сводкам. В частности, было распространено
мнение о том, что советская пропаганда существенно преувеличивала сведения о жестокости немцев1. Позже, когда началось
продвижение Красной армии на запад, солдаты и офицеры стали сами встречать свидетелей, а иногда и жертв нацистских преследований. Представшая перед ними картина на деле оказалась
даже страшнее той, которую рисовали советские газеты2.
Отношение солдат и офицеров к пропаганде было двойственным, что, впрочем, было характерно для большинства советских граждан. С одной стороны, они не могли не находиться
в рамках официального пропагандистского дискурса. С другой
стороны, некоторое послабление режима, ощущавшееся в годы
1

См., например: Пришвин М. М. Дневники. 1940–1941. М., 2012. С. 549, 559.
Merridale C. Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945. N. Y., 2006.
P. 127–128.
2

войны, привело к тому, что они могли скептически реагировать
на предлагаемую им официальную информацию. Иронический
взгляд на пропаганду выразил один из героев дневника Николая
Иноземцева, оборвавший длинный монолог сослуживца об особом вкладе русских в культуру следующей фразой: «Коля, хватит,
а то это становится похожим на политинформацию»3.
Вероятно, немало людей на фронте – как евреев, так и неевреев – задавались вопросом о том, в чем, собственно, кроется причина ненависти нацистов к евреям. Юрий Осипов, подчеркивая,
что сам он еврей, спрашивал в письме Илью Эренбурга: «Почему
Гитлер не любит евреев?»4 Сведения об особой враждебности нацистов к евреям доходили и до людей, находившихся в советском
тылу. В первые месяцы 1942 г. во время занятий в Тюменском пехотном училище один из курсантов, родом из донских казаков,
задал вопрос политруку: «Почему фашисты ненавидят евреев и
всех их убивают?» На вопрос политрука «Откуда у вас такие сведения?» курсант ответил уклончиво: «Все так говорят»5.
Отношение солдат и офицеров Красной армии к Холокосту
определялось во многом теми общими настроениями, которые
преобладали в советском тылу и на фронте и которые были связаны с нежеланием партийной бюрократии рассматривать массовые убийства евреев как уникальное явление. В историографии
среди причин такого отношения к Холокосту назывался антисемитизм, заметно усилившийся в годы войны в разных слоях
общества. Советское руководство, очевидно, также в какой-то
мере опасалось и того, что подчеркнутое внимание к жестокой
политике немцев в отношении евреев могло быть воспринято как
подтверждение нацистских обвинений большевистского режима
в «иудео-большевизме» и, соответственно, могло ослабить поддержку советской власти со стороны населения6. Тем не менее, как
3

Иноземцев Н. Фронтовой дневник. М., 2005. С. 170.
Яд Вашем (Иерусалим). Коллекция И. Эренбурга. Р. 21.2/5. Л. 83.
5 Горбачевский Б. С. Ржевская мясорубка. Время отваги. Задача – выжить! М.,
2007. С. 48. Показательно, что этот диалог приведен в воспоминаниях ветеранаеврея.
6 Альтман И. Жертвы ненависти. М., 2002. С. 373–385; Altman I. The History
and Fate of The Black and The Unknown Black Book // The Unknown Black Book:
The Holocaust in the German-Occupied Soviet Territories / ed. J. Rubinstein, I. Altman.
Bloomington, 2008. P. XIX–XXXIX; Еврейский антифашистский комитет в СССР
1941–1948: Документированная история / сост. Ш. Редлих и Г. Костырченко. М.,
1996. С. 164–183, 237–269; Weiner A. Making Sense of War: The Second World War
and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2001. P. 191–297; Altshuler M. Were
a Majority of the Ukrainian Creative Intelligentsia Antisemitic? (A Letter of the Head of
4

продемонстрировали Карел Беркхофф и Мордехай Альтшулер, на
протяжении войны советская пропаганда не отрицала массового
убийства евреев и еврейская тема не была табуирована в советской центральной прессе7. Илья Альтман предположил, что еще
больше внимания теме Холокоста уделяла фронтовая и армейская
пресса (хотя этот тезис и требует дополнительной проработки)8.
В течение войны поток информации о массовых убийствах евреев, поступавший к советским функционерам всех уровней, возрастал. Однако одновременно усиливались и тенденции к замалчиванию еврейской темы9.
Сведения о Холокосте влияли на самовосприятие советских
евреев, в том числе и находившихся в рядах армии10. Мордехай
Альтшулер указал, что они укрепили этническую самоидентификацию евреев на фронте11. Как показывают исследования последних лет, Холокост повлиял на самовосприятие евреев – фронтовых фотожурналистов, писателей и поэтов12. В то же время, как
утверждал Цви Гительман в статье, написанной на основе интервью начала 2000-х гг. с евреями – участниками Второй мировой
the NKVD to Nikita Khrushchev in 1943) // Jews in Eastern Europe. 2000. Vol. 42. No. 2.
P. 76–85; Levin Z. Antisemitism and the Jewish Refugees in Soviet Kirgizia, 1942 // Jews
in Russia and Eastern Europe. 2003. No. 1 (50). P. 191–203.
7 Berkhoff K. C. Total Annihilation of the Jewish population: The Holocaust in the
Soviet Media // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2009. Vol. 10.
No. 1. P. 61–105; Altshuler M. The Holocaust in the Soviet Mass Media during the War
and in the First Postwar Years Re-examined // Yad Vashem Studies. 2011. Vol. 39.
P. 121–168; Berkhoff K. C. Motherland in Danger: Soviet Propaganda during World
War II. Cambridge, MA, 2012. P. 134–166. Об освещении Холокоста в советской
прессе, выходившей на идише, см.: Kerler D. B. The Soviet Yiddish Press: Eynikayt
During the War, 1942–1945 // Why Didn’t the Press Shout? American and International
Journalism during the Holocaust / ed. R. M. Shapiro. Jersey City, 2003. P. 221–249.
8 Альтман И. Жертвы ненависти. С. 405. Множество вырезок из фронтовых
газет с материалами об уничтожении населения еврейских местечек находится в
собрании И. Эренбурга в архиве Яд Вашем.
9 Berkhoff K. C. Motherland in Danger. P. 160–164.
10 Weiner A. Making Sense of War. P. 191–297; Советские евреи пишут Илье
Эренбургу / сост. М. Альтшулер, И. Арад, Ш. Краковский. Иерусалим, 1993.
С. 50–66, 123–254.
11 Altshuler М. Hamifgash lohamim yehudim batsava haadom leshoah // Dapim
leheker hashoah. 2009. Vol. 23. P. 9–27.
12 Shneer D. Through Soviet Jewish Eyes: Photography, War, and the Holocaust. New
Brunswick, 2012. P. 184–204; Murav H. Music from a Speeding Train: Jewish Literature
in Post-Revolution Russia. Stanford, 2011. P. 111–195; Shrayer M. D. Jewish-Russian
Poets Bearing Witness to the Shoah, 1941–1946: Textual Evidence and Preliminary
Conclusions // Studies in Slavic Languages and Literatures (ICCEES Congress,
Stockholm 2010, papers and contributions) / ed. S. Garzonio. Stockholm, 2011.
P. 59–102.

войны, для евреев, воспитанных в Советском Союзе, идея борьбы за советскую родину всегда имела более важное значение, чем
идея борьбы против нацистов в защиту евреев13.
Несмотря на расширение историографической дискуссии о
влиянии Холокоста на взгляды военнослужащих-евреев, вопрос
об отношении к Холокосту военных-неевреев по-прежнему остается малоизученным. Данная тема была лишь поверхностно затронута в документальном сборнике «Документы обвиняют»,
изданном в Москве в 1996 г. В него вошли материалы, подготовленные советскими военными властями в рамках сбора сведений
об уничтожении гражданского населения. Хотя во введении к
сборнику отмечалось, что в книге представлен «Холокост глазами
рядовых борцов с фашизмом», в целом эта публикация, в первую
очередь, вводила в научный оборот фактические сведения о массовых убийствах евреев14. В другой публикации по данной теме –
статье Ильи Альтмана «Красная армия и Холокост: к постановке
проблемы» – автор также фактически не затронул вопрос о реакции на Холокост военнослужащих-неевреев, сосредоточившись
на делопроизводственных документах о роли Красной армии в
спасении евреев СССР и Европы15.
Данная статья, посвященная отношению красноармейцевнеевреев к Холокосту, призвана отчасти восполнить этот историографический пробел. Основой исследования послужили материалы военного времени – официальные донесения, дневники и
письма, а также послевоенные воспоминания. В статье я попытаюсь дать ответ на два вопроса: во-первых, как повлияли на восприятие Холокоста представления солдат и офицеров об «иных»
этнических группах, а также сами условия военного времени? Вовторых, видели ли красноармейцы-неевреи в Холокосте особую
нацистскую политику, вызванную антисемитизмом, или они не
отделяли судьбу евреев от судьбы других советских людей и полагали, что нацистская расовая политика касается всех их в равной
мере? Чтобы выявить особенности отношения военнослужащих-

13 Gitelman Z. Y. Internationalism, Patriotism and Disillusion // The Holocaust in
the Soviet Union, Symposium presentations. Washington, 2005. P. 95–125.
14 Документы обвиняют. Холокост: свидетельства Красной армии / сост.
Ф. Д. Свердлов. М., 1996. С. X.
15 Альтман И. Красная армия и Холокост: к постановке проблемы // Холокост
на территории СССР. Материалы XIX Международной ежегодной конференции
по иудаике. Т. 1. М., 2012. С. 86–93.

неевреев к Холокосту, необходимо сопоставить их взгляды с взглядами их сослуживцев-евреев, которые, с одной стороны, боролись
с оккупантами, как и другие советские люди, но с другой стороны,
будучи евреями имели к нацистам и свой собственный счет.

1
Евреи-ветераны в позднейших интервью часто говорили, что
вопросы межэтнических отношений, включая антисемитизм, не
были определяющим фактором в их фронтовой жизни16. Отчасти
их позиция могла быть связана с особой формой памяти о войне,
которая сложилась в СССР в послевоенные годы. В стремлении
сохранить героический, позитивный образ войны, евреи, как
многие другие советские ветераны17, возможно, не считали должным акцентировать внимание на ненормативном поведении солдат и офицеров, в том числе в сфере межэтнических отношений.
Другие проблемы, игравшие важнейшую роль в жизни солдат и
офицеров на фронте, также могли оттеснить этнический вопрос
на второй план. К их числу относились нехватка продовольствия,
антисанитария, гибель друзей, угроза ранения и смерти, беспокойство за судьбу родных и близких. Эти и многие другие повседневные проблемы были общими и для евреев, и для неевреев в
Красной армии.
Однако если национальный фактор играл на фронте периферийную роль, полностью вычеркнуть его из фронтовой жизни
также было нельзя. На повседневном уровне солдатам и офицерам приходилось соприкасаться с представителями других этнических групп, отношение к которым во многом определялось
предубеждениями и стереотипами, бытовавшими на протяжении
многих десятилетий. В частности, это касалось представлений о
пригодности к войне представителей тех или иных национальностей. В предвоенные годы расхожим суждением – среди русских
и представителей других славянских групп – было то, что евреи
непригодны к военной службе, так же как и «кавказцы», «средне-

Gitelman Z. Op. cit. P. 112–113.
Merridale C. The Collective Mind: Trauma and Shell-Shock in Twentieth-century
Russia // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35. No. 1. P. 47–53; Merridale C.
Night of Stone: Death and Memory in Russia. London, 2000. P. 269–306; Гудков Л.
«Память» о войне и массовая идентичность россиян // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М., 2005. С. 88.
17

азиаты» и другие народы, очевидно, подпадавшие под определение «другие»18. Так, один офицер, отправляя в бой неподготовленных, только что прибывших солдат из среднеазиатских и
закавказских республик, выставил позади них заградительный
отряд из казаков, которые должны были стрелять в бойцов в случае их бегства или отступления. Офицер полагал, что казаков следует беречь для будущих боев19.
На фронте обвинения в недостаточной боеспособности
представителей некоторых этнических групп, очевидно, были
распространенным явлением и вызывали ответную реакцию.
Характерный эпизод приведен в дневнике Николая Иноземцева,
в котором солдаты из Средней Азии выдвинули собственную этническую версию распределения ролей: «Таджики, сбежавшие
с передовой, в штабе рассказывают: – Русс и украинец – все в
плену, моя одна воюет»20. Многие евреи также считали необходимым всячески опровергать выдвигаемые против них обвинения в
отсутствии воинских навыков и героизма. Один из политруковевреев в письме Илье Эренбургу в ноябре 1942 г. следующим
образом описывал наставления, которые он давал еврейскому
солдату: «Вы еврей, так знайте, что ваше поведение должно быть
таким, чтобы никто вас не мог обвинить в трусости»21. Другой
офицер-еврей поделился с Василием Гроссманом мыслью о том,
что «евреи недостаточно хорошо воюют». По его мнению, «они
воюют как обычные люди, но в войне, как эта, евреи должны воевать как фанатики»22.
Не менее чувствительной темой были и обвинения евреев в
трусости, вследствие которой те якобы не сопротивлялись массовым расстрелам и безропотно шли на смерть. Один из руководителей минского подполья указывал в начале 1942 г. в донесении,
18 О мнении среди населения о неприспособленности евреев к военной службе см., например, Зельцер А. Евреи советской провинции. Витебск и местечки,
1917–1941. М., 2006. С. 210–211. О представлениях о плохой боеспособности нерусских народов, см.: Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture
and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956. Cambridge, MA,
2002. P. 178–180 (русский перевод см.: Бранденбергер Д. Национал-большевизм.
Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009); ЦК ВКП(б) и национальный вопрос / сост.
Л. Гатагова и др. Кн. 2. 1933–1945. М., 2009. С. 665.
19 ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 665.
20 Иноземцев Н. Указ. соч. С. 112.
21 Яд Вашем. Коллекция И. Эренбурга. Р. 21.2/5. Л. 44.
22 A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army 1941–1945 / comp.
A. Beevor, L. Vinogradova. N. Y., 2005. P. 96.

отправленном в Минский областной комитет партии: «С возмущением отбрасываем прочь повторяемые кое-кем из наших товарищей контрреволюционные сказки о “еврейской трусости”,
нашедшей как будто бы свое выражение в отсутствии всякого
отпора во время погромов»23. Роль евреев в минском подполье
была весьма значительна. Если такое мнение бытовало в рядах
советского подполья, то можно предположить, что среди населения оккупированных нацистами территорий подобные взгляды
имели не меньшее распространение. А ведь именно жители оккупированных районов, убежденные в том, что евреи пассивно
относились к грозившей им опасности и не оказывали нацистам
никакого сопротивления, стали пополнять ряды Красной армии
в ходе массовых мобилизаций 1943–1945 гг. Вполне возможно, в
результате этих мобилизаций усилилось пренебрежительное отношение к жертвам Холокоста в армии и, возможно даже, появились настроения, оправдывающие геноцид евреев24.
Таким образом, этническая тема не занимала центрального
места в сознании солдат и офицеров на фронте. Однако она определяла их представления о роли собственной этнической группы
в этой войне, а также их оценки роли других этнических групп.
С подобными представлениями была тесно связана способность
и готовность солдат видеть в «своих» или «других» объект нацистской политики уничтожения.

2
В документах личного происхождения, авторами которых являлись красноармейцы-неевреи, Холокост упоминается сравнительно редко. Солдаты почти не касались темы массового
убийства евреев не только в письмах с фронта, подлежавших тщательной цензурной проверке, но и в нежелательных с точки зрения властей фронтовых дневниках, не проходивших через официальную цензуру. Даже во многих текстах, авторами которых
являлись евреи, Холокост освещался сравнительно слабо25 (хотя,

Яд Вашем. M. 41/2805.
Altshuler M. Hamifgash lohamim yehudim batsava haadom leshoah. P. 24–27;
Merridale C. Ivan’s War. P. 296.
25 См. например, письма евреев-красноармейцев: Сохрани мои письма: Сборник писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны / сост.
И. Альтман, Л. Терушкин. М., 2007; Сохрани мои письма: Сборник писем евреев
24

конечно, молчание могло быть вызвано и глубокой личной травмой, которая была связана с потерей близких людей и которую
многие евреи, вероятно, не считали возможным доверить бумаге). Невнимание к Холокосту в письмах и дневниках – как со стороны евреев, так и неевреев – нельзя свести лишь к страху перед
цензурой или к самоцензуре, так как авторы нередко касались и
куда более «крамольных» (с точки зрения властей) тем, позволяя
себе негативные высказывания в адрес коммунистической партии или военного командования, приводя сведения о девиантном
поведении солдат и офицеров и т. д.26
Отчасти «замалчивание» нацистских преступлений – в том
числе в отношении евреев – в текстах военного времени было
связано с глубокими интеллектуальными и психологическими
изменениями, происходившими в сознании солдат и офицеров
в условиях фронта. Нередко даже у образованных военнослужащих не возникало потребности зафиксировать на бумаге факты
и оценки, выходившие за рамки повседневных забот. Даниил
Гранин, которому в 1941 г. исполнилось всего 22 года, позже так
оценивал свои фронтовые письма: «Читать их совершенно невозможно. Жуткий примитив, даже стыдно признаваться, насколько
ужасно, скупо и неинтересно написано. Коротенькие послания,
почти не содержавшие информации. Жив-здоров да и только. Нет,
чтобы подпустить умную мысль, поделиться размышлениями о
жизни и смерти<...>. Ничего подобного»27. Схожее ощущение
общей деградации сознания передает в своем фронтовом дневнике 1944 г. 22-летний военный переводчик Борис Сурис: «Как я
глупею с каждым днем. Три с половиной года<…>. Это все равно,
что работа на конвейере. Я уже не способен написать интересное

периода Великой Отечественной войны. Вып. 2 / сост. И. Альтман, Л. Терушкин,
И. Бродская. М., 2010; Розенфельд М. Письма с фронта. Б. г., б. м.
26 Например, военный журналист Даниил Фибих записал в своем дневнике 28 мая 1943 г.: «ВКП(б) давно уже превратилась в своеобразный националсоциализм, – конечно, типично русский». См.: Фибих Д. В. Фронтовые дневники
1942–1943 гг. // Новый мир. 2010. № 5. С. 77. О девиантном поведении советских
военнослужащих в странах Европы (по материалам дневников военного времени) см.: Budnitski O. The Intelligentsia Meets the Enemy: Educated Soviet Officers in
Defeated Germany, 1945 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2009.
Vol. 10. No. 3. P. 629–682; Будницкий О. В. Мужчины и женщины в Красной армии
(1941–1945) // Cahiers du Monde Russe. 2011. Т. 52. № 2–3. С. 405–422.
27 Интервью с Д. Граниным опубликовано 3 мая 2010 г.: URL: http://www.itogi.
ru/spetzproekt2/2010/18/151661.html (дата обращения: 30 марта 2013 г.).

письмо, найти свежую мысль для письма или для разговора, даже
найти свежие слова для выражения – пусть черствой – мысли».
Он подытоживает: «Погибшее поколение»28.
Невнимание к теме Холокоста было вызвано и тем, что представления о ценности человеческой жизни становились все более
размытыми. Смерть и страдания непомерного числа людей превратились в рутину. Многие военнослужащие жили с уверенностью, что их самих ждет неминуемая гибель29. Тот же Иноземцев
отмечал в военном дневнике: «Люди настолько привыкают к
картинам смерти, что шоферы и санитарки, едва вытерев руки от
крови, в 5–7 метрах от стонущих, икающих, захлебывающихся в
собственной крови или уже отошедших в “лучший мир”, аппетитно едят хлеб и яблоки, проявляя интерес к тому, какие консервы сегодня выдали: мясные или рыбные»30. Николай Никулин в
своих воспоминаниях следующим образом подытожил происходившую деформацию повседневных норм: «На войне <...> случаи
чудовищные становились обыденностью»31. Постоянно теряя в
боях товарищей, солдаты и офицеры неизбежно обращали в своих текстах сравнительно мало внимания гибели от рук нацистов
незнакомых им людей – гражданского населения, в целом, и евреев, в частности.

3
То значение, которое в сознании солдат и офицеров отводилось Холокосту, зависело от степени присутствия этой темы в
целом в армейском дискурсе. Как уже говорилось выше, пресса
на русском языке – центральная и армейская – довольно много
писала о массовой гибели еврейского населения от рук нацистов.
Убийство евреев упоминалось и в сборниках документов под названием «Зверства немецко-фашистских захватчиков», специально подготовленных Главным политуправлением Красной армии
и посвященных жестокой политике нацистов на оккупированных

28 Сурис Б. Фронтовой дневник: дневник (1942–1945). Рассказы. М., 2010.
С. 206–207.
29 Никулин Н. Н. Воспоминания о войне. СПб., 2010. С. 54; A Writer at War:
Vasily Grossman with the Red Army 1941–1945. P. 96.
30 Иноземцев Н. Указ. соч. С. 121.
31 Никулин Н. Н. Указ. соч. С. 48.

советских территориях. Всего с 1942 по 1945 г. было выпущено
15 таких сборников32.
Однако не вполне ясно, насколько широко офицеры и особенно солдаты, находившиеся на передовой, читали газеты, журналы и другую пропагандистскую литературу33. Возможно, более
важными каналами получения информации в условиях фронта
служили устные формы пропаганды, которые могли охватить
всех военнослужащих, вне зависимости от уровня грамотности
и навыков чтения. С первых же месяцев войны политуправления фронтов отслеживали информацию об антисемитизме нацистов и антиеврейской политике, считая должным не только
доводить ее до сведения руководства, но и инструктировать соответствующим образом находившиеся в их подчинении армейские политуправления. В результате уже с начала войны немало
офицеров-политработников – судя по их фамилиям, русских
и украинцев – полагали необходимым фиксировать в своих донесениях сведения об уничтожении евреев, происходившем
«только потому, что они евреи». В период освобождения оккупированных нацистами территорий в 1943–1944 гг. они писали
о «поголовном уничтожении местного еврейского населения» и
евреев-военнопленных34. Значительную часть таких сообщений
составляли сухие донесения, предназначенные «для служебного пользования» и не содержавшие каких-либо комментариев.
Сведения о Холокосте встречаются и в актах военных комиссий,
включавших представителей армии и местного населения, где
жертвы немцев названы открыто – именно как евреи.
Известия об уничтожении евреев политуправления фронтов
порой доводили и до сведения солдат и офицеров. В особенности
это касалось первых месяцев войны, когда информации о нацистской политике по уничтожению гражданского населения имелось
еще сравнительно мало. Так, 8 октября 1941 г. начальник полит32 См., например, сведения об убийстве евреев Велижа и Торопца в сборнике:
Зверства немецко-фашистских захватчиков. Документы. Вып. 5. М., 1942. С. 61–
62, 79–80.
33 Например, по утверждению Александра Щербакова, секретаря ЦК ВКП(б)
и с 1942 г. главы Политуправления Красной армии, 60–70 % крестьян Западной
Украины и Бессарабии, которыми пополнялась Красная армия в 1944–1945 гг.,
были вовсе неграмотны. Об этом см.: Артемьев А. П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. М., 1975. С. 89. Можно предположить,
что навыки чтения газет у солдат, набранных из числа крестьян с советских территорий в границах 1939 г., были также слабо развиты.
34 Документы обвиняют. С. 24, 81, 16, 19–20, 54. См. также копии донесений
армейских политуправлений: Яд Вашем. M. 40. MAP.

управления Северо-Западного фронта Карп Рябчий распорядился прочитать личному составу отрывки из дневника военнопленного Генриха Мелла, в котором рассказывалось о преследовании
и убийстве евреев в Вильнюсе в августе 1941 г. и о «хладнокровном расстреле» немецкими солдатами евреев, включая женщин
и детей, в одной из деревень в начале сентября 1941 г.35 Важно
отметить, что чтение дневника происходило еще до известного
высказывания Сталина о «средневековых еврейских погромах»
на заседании горсовета Москвы 6 ноября, положившего начало
более свободному обсуждению нацистского антисемитизма.
Показательно, что и в 1944 г., когда заметно усилились руссоцентричные мотивы в советской пропаганде36, политотделы
в армии продолжали освещать тему Холокоста. Например, начальник политотдела 5-й армии Хватов предложил руководству
главного политического управления Красной армии использовать в пропаганде среди прочего сведения о массовом убийстве
евреев в северо-восточной Белоруссии37. Как он сообщил начальнику политуправления 3-го Белорусского фронта в августе
или сентябре 1944 г., в подразделениях армии были проведены
беседы об уничтожении нацистами гражданского населения, в
том числе евреев. Основой бесед послужила публикация в прессе
материалов Польско-советской следственной комиссии о концлагере Майданек. Хватов писал, что «на беседах часто выступали воины-евреи, которые рассказывали о том, что они узнали,
проходя родные места Белоруссии, где жили до мобилизации
в армию. Ни в одном населенном пункте не осталось ни одного
жителя-еврея – все были расстреляны в июле–августе 1941 года –
женщины, старики, дети. И могилы их, как правило, найти
было трудно...»38 Далее Хватов отмечал, что «подавляющее число
бойцов-участников бесед выражали свое возмущение зверствам
гитлеровцев по отношению к еврейскому населению»39. Беседы об
уничтожении евреев проводились в войсках открыто – очевидно,
при поддержке командования. Например, по сообщению политуправления 28-й армии, в июне 1944 г. на митинге у боевого знамени солдат-еврей Ефим Машков сказал: «Немцы летом 1941 года
уничтожили в родном местечке в Белоруссии под Борисовым не
35

Яд Вашем. M. 40. MAP/96.
Brandenberger D. Op. cit. P. 160–180.
37 Яд Вашем. M. 40. MAP/105.
38 В действительности первая волна массовых расстрелов советских евреев
пришлась не на июль–август, а на осень–зиму 1941 г.
39 Яд Вашем. M. 40. MAP/105.
36

только всю мою семью, но и все еврейское население, которого
было без малого тысяча человек. Клянусь, что я буду беспощадно
уничтожать фашистских извергов, жестоко мстить за свой народ,
за все злодеяния, которые они совершили на советской земле»40.
К теме Холокоста на фронте, видимо, стали обращаться чаще
в конце 1942 г., после того, как в центральной прессе 18 декабря
была опубликована совместная декларация правительств странсоюзниц об уничтожении нацистами европейского еврейства.
В письме Эренбургу боец 16-й литовской стрелковой дивизии
Дразнин писал:
Вчера вечером мы, еврейские бойцы одного полка литовской национальной дивизии, собрались выразить наши чувства в связи с сообщениями об окончательном истреблении еврейского населения в Европе, в
гитлеровской Европе. В то же время наши товарищи, литовцы и русские,
отдельно высказали свой протест против злодеяний фашистских мерзавцев41.

Вероятно, такие собрания были проведены и в других воинских подразделениях, хотя едва ли везде военнослужащие выражали свою позицию, организовавшись по этническому признаку.
В этом отношении 16-я литовская дивизия, которая была сформирована на территории, аннексированной СССР в 1939–1940 гг., и
в которой евреи составляли 23 % всего личного состава, видимо,
была исключением42.
Военнослужащие могли получать сведения об антиеврейской
политике нацистов и из художественных и документальных фильмов. Например, в июле 1944 г. на фронтах показывали довоенный
пропагандистский фильм «Профессор Мамлок», выпущенный в
1938 г. и посвященный нацистскому антисемитизму. При всей
аполитичности главного героя – профессора Ганса Мамлока в
новом контексте войны и Холокоста евреи из фильма могли восприниматься как мужественные участники антинацистского сопротивления43. Тема убийства евреев временами также звучала по
40

Яд Вашем. M. 40. MAP/106.
Яд Вашем. Коллекция Ильи Эренбурга. Р. 21.2/5. Л. 42.
42 Артемьев А. П. Указ. соч. С. 54.
43 Иноземцев Н. Указ. соч. С. 186. О фильме «Профессор Мамлок» см.: Hicks J.
First Films of the Holocaust: Soviet Cinema and the Genocide of the Jews, 1938–1946.
Pittsburg, 2012. P. 18–43.
41

радио, как, например, на радио-митингах еврейской общественности, в частности на митинге, состоявшемся в апреле 1944 г.44
Таким образом, у солдат и офицеров Красной армии имелось
немало официальных каналов, из которых они могли почерпнуть информацию об уничтожении евреев. Как отмечает Карел
Беркхофф, «несмотря на склонность средств массовой информации затушевывать сведения о планах тотального уничтожения евреев, те советские читатели и слушатели, которые хотели
об этом знать, вполне могли найти сведения об этой нацистской
кампании»45.

4
Советские материалы военных лет нигде прямо не указывали на
то, что убийство евреев являлось результатом нацистского антисемитизма, неотъемлемой частью их расовой политики. Напротив,
пропаганда усматривала в этом проявление универсальной политики, направленной против всех граждан социалистического
государства46. Но и в этих идеологических рамках трактовка еврейской темы во многом зависела от авторов и редакторов газет
или армейских политических функционеров среднего и низшего
звена. Например, комиссар Тюменского училища, отвечая на вопрос курсантов о причинах особой ненависти нацистов к евреям,
предложил наиболее жесткий «интернационалистский» подход, подчеркнув преобладание антикоммунистической составляющей нацистской политики над этнической-антиеврейской:
«Гитлеровцы убивают не одних евреев. Русских, белорусов, украинцев они тоже убивают. А в первую очередь убивают коммунистов, комсомольцев, комиссаров и военнопленных»47.
Но выделяли ли сами фронтовые солдаты и офицеры евреев
среди прочих жертв нацизма? С одной стороны, в годы войны
для военнослужащих и партийных чиновников, а также и для

44 Еврейский народ в борьбе против фашизма. Материалы III антифашистского митинга представителей еврейского народа и III пленума еврейского антифашистского комитета в СССР. М., 1945.
45 Berkhoff K. C. Motherland in Danger. P. 166.
46 Ibid. P. 149–153.
47 Горбачевский Б. С. Указ. соч. С. 48.

населения в целом действительно был характерен взгляд на евреев как на особую группу среди населения. Например, в дневниковой записи 1941 г. об эвакуации из Умани молодой русский
сержант выделяет евреев, описывая их вне социального или политического контекста: «Из города уходят отставшие рабочие,
евреи, партийные и комсомольские работники; местные органы власти и большая часть тех, кто должен быть эвакуирован,
уехали раньше»48. Точно такое же отделение евреев от других
групп населения встречается и при перечислении жертв нацистов, например, у известного партизанского командира Николая
Попудренко, действовавшего в Украине. Попудренко 22 сентября 1942 г. занес в свой дневник запись о том, что партизаны уничтожили одну из полицейских украинских групп, которая убила
«много партийного и советского актива, евреев и просто мирного населения»49.
С другой стороны, упоминание евреев среди жертв нацистов
отнюдь не свидетельствовало о том, что многие солдаты-неевреи
имели представление об особой нацистской политике геноцида,
осуществлявшейся в отношении евреев. В. И. Беляев вспоминал, как в одном из освобожденных сел он увидел повешенную
на деревьях еврейскую семью из 8 человек. Ему сказали, что эти
евреи пытались перейти линию приближавшегося фронта и обратились к местному жителю с просьбой помочь перейти на советскую территорию. Тот, взяв у них золотой портсигар, привел
их к немецкой комендатуре. С точки зрения Беляева, евреев убили как нелояльных режиму людей, желавших покинуть немецкую территорию: «Когда фрицы узнали, куда эти евреи направлялись, то их участь была решена»50. Свидетельством такого же
непонимания тотального уничтожения евреев, которое осуществляли нацисты, звучит дневниковая запись, оставленная 30 сентября 1944 г. Иноземцевым, только что переброшенным со своей частью в Западную Белоруссию из-под Выборга: «Молодина
(скорее всего, Молодечно. – А. З.). Деревни целы. Местечко и
станция разрушены частично. Народ сохранился полностью. На

Иноземцев Н. Указ. соч. С. 57.
Партизанская война на Украине: Дневники командиров партизанских отрядов и соединений. 1941–1944. М., 2010. С. 241.
50 Беляев В. И. Огонь, вода и медные трубы. М., 2008. Сложно определить, отражает ли эта оценка взгляды Беляева периода войны, или на нее наложились воззрения послевоенных лет.
49

лугах масса скота»51. Очевидно, автор дневника не заметил исчезновения еврейского населения, этого неотъемлемого, бросающегося в глаза элемента любого местечка в Восточной Европе
накануне Второй мировой войны. Его запись тем более поразительна, что в 1941 г. этот московский житель, отступая вместе с
Красной армией, прошел с запада на восток всю Украину и был
знаком с национальным составом населения. Следует отметить,
что заподозрить умеренного русского националиста Иноземцева
в явно выраженном антисемитизме, по причине которого он мог
бы замалчивать убийство евреев, нет оснований: в его дневниках
вполне дружески упоминаются евреи (судя по их фамилиям), с
которыми он служил и общался в годы войны52.
Солдаты и офицеры могли не осознавать того, что существовала особая расистская программа нацистов, направленная на поголовное уничтожение евреев, так как убийство их мало чем отличалось от убийства нееврейского гражданского населения, жертвы
среди которого особенно возросли в 1943–1944 гг. Число жертв
Холокоста в СССР в границах на 22 сентября 1941 г. (за исключением района Белостока, отошедшего после войны к Польше),
составило по разным оценкам 2,5–2,6 млн человек53. В то же время, потери населения СССР (помимо потерь регулярной армии),
куда были включены погибшие или умершие на оккупированных
нацистами территориях, в том числе партизаны и подпольщики,
коллаборационисты, люди, умершие вследствие тяжелых условий жизни в советском тылу и погибшие в рядах ополчения, составили порядка 13 млн человек. Из них 6 млн человек гражданского населения погибли под нацистской оккупацией и во время
бомбежек и артобстрелов54. В Белоруссии в ходе антипартизанских операций немцами и коллаборационистами были сожжены
вместе с жителями 628 деревень55. И солдаты и офицеры Красной
51

Иноземцев Н. Указ. соч. С. 192.
Там же. С. 90, 183.
53 Арад И. Катастрофа евреев на оккупированных территориях Советского Союза (1941–1945). Днепропетровск; М., 2007. С. 798; Альтман И. А. Жертвы
ненависти. С. 303; Куповецкий М. Людские потери еврейского населения в довоенных (на сентябрь 1939 года) и послевоенных границах СССР в годы Великой
Отечественной войн // Отрицание отрицания, или Битва под Аушвицем. М., 2008.
С. 185–186.
54 Исупов В. А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века. Новосибирск, 2000. С. 195.
55 Литвин А. Нацистская политика геноцида на территории Белоруссии (июнь
1941 – июнь 1944): общие черты и особенности практического осуществления //
52

армии при продвижении войск на запад становились свидетелями полыхавших пожарищ и слышали рассказы случайно уцелевших жителей тех мест. Не удивительно, что многие воспринимали
нацистскую политику уничтожения как направленную против всего
белорусского населения, не выделяя различные причины, лежавшие
в ее основе. Также и значительная часть гражданского населения, серьезно пострадавшего под нацистской оккупацией, мало интересовалась мотивами убийства евреев56.
Отношение к евреям – жертвам нацизма объяснялось отчасти и
изменившимися настроениями в Красной армии. Разочарование
русских солдат и офицеров в связи с позорным отступлением
1941 г. по мере успехов советских войск сменилось подчеркнутой
гордостью57. Этническую мобилизацию активно поддерживала
советская руссоцентричная пропаганда58. Подчеркнутое внимание к роли русских в войне и к тем огромным жертвам, которые
они понесли ради победы над врагом, вело к преуменьшению – в
глазах многих солдат и офицеров – значения потерь нерусских.
Все это только усиливало линию советского руководства, игнорировавшего особые идеологические причины уничтожения
евреев.

5
В 1943 и 1944 гг. наиболее важным источником информации
о Холокосте стали сведения «из первых рук». Это были рассказы местных жителей, сообщавших солдатам-освободителям о
немецких зверствах, а также вскрытые военными комиссиями
и ЧГК59 ямы и рвы, в которых находились тела расстрелянных и
Война на уничтожение. Нацистская политика геноцида на территории Восточной
Европы. Материалы международной научной конференции (Москва, 26–28 апреля 2010 года). М., 2010. С. 86.
56 Например, белорусский писатель Василь Быков писал: «То, что рядом уничтожали евреев, крестьян не очень-то беспокоило, лишь бы их не трогали!» См.:
Быков В. Долгая дорога домой. М.; Минск, 2005. С. 349.
57 Иноземцев Н. Указ. соч. С. 64, 170, 175,181, 188, 227; Brandenberger D. Op. cit.
P. 160–161.
58 Berkhoff K. C. Motherland in Danger. P. 202–209.
59 Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР, образована указом Президиума
Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г.

закопанных живьем евреев. В отдельных случаях солдаты и офицеры Красной армии становились посредниками в передаче сведений о Холокосте другим людям, в том числе и евреям. Так, в
октябре 1944 г. старший лейтенант Карваль в письме к своему
знакомому Бродскому рассказал, что вся семья последнего погибла. Характерно, что офицер отразил общественный контекст
частной семейной трагедии, указав, что близкие Бродского погибли вместе со всем еврейским населением Полтавы60.
Очевидно, солдаты и офицеры знали о массовом уничтожении
евреев хотя бы потому, что многим было трудно не заметить почти полное отсутствие евреев на освобожденных территориях. Это
ощущение отразил Борис Слуцкий в стихотворении, написанном
в конце войны или в первые послевоенные годы:
Я освобождал Украину,
шел через еврейские деревни.
Идиш, их язык, – давно руина.
Вымер он и года три как древний.

И далее, как бы подтверждая, что речь идет не только о метафоре, не о добровольном отходе евреев от национальных традиций, имевшем место и без войны, но о гибели самих носителей
этих традиций, он добавляет:
Нет, не вымер – вырезан и выжжен.
Слишком были, видно, языкаты.
Все погибли, и никто не выжил.
Только их восходы и закаты61.

Это же чувство опустошения передал Василий Гроссман в
очерке военного времени «Украина без евреев», опубликованном
в «Эйникайт» на идише: «Нет евреев на Украине. Всюду в Полтаве,
Харькове, Кременчуге, Борисполе, Яготине – во всех городах и
в сотнях местечек, в тысячах сел ты не встретишь черных заплаканных девичьих глаз, не услышишь грустного голоса старушки, не увидишь смуглого личика голодного ребенка. Безмолвие.
60

Яд Вашем. O. 41/52.
Слуцкий Б. За годом год. № 5. М., 1989. С. 85. Об этом стихотворении см.:
Grinberg M. «I am to be read not from left to right, but in Jewish: from right to left»: The
poetics of Boris Slutsky. Brighton, 2011. P. 160–168; Murav H. Op. cit. P. 203–206.
61

Тишина. Народ злодейски убит»62. Для обоих авторов-евреев
Холокост означал физическое разрушение целого еврейского
мира.
Не заметить отсутствия евреев не могли и представители других этнических групп в рядах Красной армии. Хотя они обычно ограничивались констатацией отдельных фактов, не выводя
свои заключения – в отличие от евреев – на уровень обобщений.
Изредка встречая на освобожденных территориях уцелевших
евреев, солдаты-неевреи удивлялись их внезапному появлению
там, где еврейское население казалось бы полностью отсутствовало. Лебединцев, кубанский казак, так передал свои впечатления от неожиданной встречи с евреями в Бричанах, в Бессарабии:
«Пройдя с боями шесть областей Украины, мы впервые увидели
на площади много евреев, а в базарных палатках, в качестве торговцев, только их. Между собой они разговаривали на идиш»63.
Но все же наиболее яркими и эмоциональными свидетельствами об отношении к Холокосту со стороны военнослужащих
Красной армии – евреев и неевреев – стали довольно редкие записи, сделанные ими под влиянием увиденного в местах массового уничтожения еврейского населения. Можно предположить, что
строки Ильи Сельвинского, которому в январе 1942 г. довелось
увидеть тела убитых в Керчи, в Багеровском рву, где 1–3 декабря
1941 г. Зондеркоманда 10б расстреляла около 2500 ашкеназских
евреев города, отражали более широкое восприятие случившегося. В хорошо известном уже в годы войны стихотворении «Я это
видел» Сельвинский писал:
Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам.
Но я это видел! Своими глазами!
Понимаете? Видел! Сам!64

62 Гроссман В. На еврейские темы. Избранное в двух томах. Т. 2. Иерусалим,
1990. С. 334–335. Статья была опубликована 25 ноября и 2 декабря 1943 г.
63 Лебединцев А. З., Мухин Ю. И. Отцы-командиры. М., 2004. С. 193. Это были
около 1000 евреев, вернувшиеся в Бричаны из мест депортации в Бессарабии и
Транснистрии. См.: «Brichan» // Pinkas kehilot Romania / eds. Zh. Anshel, T. Lavi.
Vol. 2. Yad Vashem, 1980. Р. 346–347.
64 Зверства немецких фашистов в Керчи: Сборник рассказов пострадавших и
очевидцев. Б. м., 1943. С. 33. О еврейских мотивах поэзии Сельвинского в годы
войны см.: Shrayer M. D. I Saw It: Ilya Selvinsky and the Legacy of Bearing Witness to
the Shoah. Boston, 2013; Murav H. Op. cit. P. 155–159.

Похожей была реакция солдат и офицеров на ужасающий вид
ямы с убитыми, вскрытой военной комиссией в Лядах, маленьком местечке на границе России и Белоруссии. Это было одно из
первых мест бывшей «черты оседлости», освобожденных 8 октября 1943 г. Красной армией, где 2 апреля 1942 г. немцы расстреляли около 1800 евреев.
Оказавшийся в Лядах В. Извеков – русский, если судить по фамилии и по тому, что он не отождествлял себя с евреями – писал
Илье Эренбургу 20 октября 1943 г., то есть через двенадцать дней
после освобождения местечка: «Решил написать Вам об одном
факте такого зверства гитлеровской сволочи, от которого кровь
стынет даже у людей, видавших разные вещи за время войны»65.
От местных жителей Извеков узнал детали убийства евреев – стариков, женщин и детей. Он так передавал свое впечатление от
увиденного в открытой могиле в Лядах: «Сколько же в них детских трупов с искаженными от боли лицами, и среди убитых, даже
шестимесячный ребенок с соской во рту, зарытый, видимо, живым, т. к. никаких следов убийства нет». И далее он указывал, что
«мимо могилы этих мучеников, вперед на Запад проходят войска.
Если бы Вы видели, сколько ненависти в глазах у каждого нашего
воина, прошедших мимо этих дорогих могил. Многие плачут, но
это слезы гнева, такого гнева, который еще не ощущал человек»66.
Очевидно, что не только Извеков был свидетелем этой эксгумации. Во фронтовой газете Западного фронта «Красноармейская
правда» в статье Б. Енусалиева «Трагедия местечка Ляды», предназначенной для людей, немало повидавших на фронте, эта сцена
передана схожими словами: «Ее <эту картину> довелось видеть
сотням бойцов и офицеров, проходящих по дороге. Воины подходили к краю ямы, и когда они смотрели вниз, перед собой, у
них замирали сердца. Укутанный в одеяльце ребенок с соской во
рту, лежащий в объятиях растерзанной матери, обезображенные
трупы седых стариков, молодых женщин, юноши с размозженными головами. И бойцы с побледневшими от боли и гнева лицами,
оглядывались назад, как бы для того, чтобы навсегда сохранить в

65
66

Яд Вашем. Коллекция Ильи Эренбурга. Р. 21.1/85. Л. 1.
Там же. Л. 2–3.

памяти увиденное, еще крепче сжимали винтовки»67. В отличие
от письма Извекова, однако, в статье Енусалиева никак не упоминался тот факт, что убитые были евреями.
О той же вскрытой могиле в Лядах писал и еврей В. Померанцев,
передавший свои впечатления практически такими же словами,
что и два автора-нееврея: «Представившееся моим глазам превосходит все виденное мной доселе в этой войне». Он также приводит описание ребенка с соской68. Более того, оказавшийся там же
фотограф сфотографировал эту картину, столь поразившую всех
трех военнослужащих69.
Как Извеков, так и Померанцев подчеркивали, что речь
идет об убийстве нацистами евреев, то есть группы, отличной от остального населения. Однако жертв Холокоста они
воспринимали по-разному. Для Извекова это были, в первую
очередь, «наши», «советские» люди, зверски расстрелянные
врагом, а не убитые именно потому, что они евреи. Извеков
задается вопросом: «Чем расплатится гитлеровская сволочь за
кровь невинных?» И далее он дает волю эмоциям, выраженным в духе публицистики военных лет: «Их, этих гитлеровских
палачей, мало просто убивать. Это слишком мягкая расплата.
Пусть будут прокляты все поколения этих варваров <...> Бить
всех гитлеровцев без жалости и сострадания <...> Бить не так,
как убивают людей, а как убивают бешеных собак <...> Не
могу спокойно писать»70. В отличие от Извекова, Померанцев
бывал в Лядах ранее, еще до войны, в качестве газетного корреспондента. Он понимал особую роль, которую играло это
местечко в еврейском сознании и еврейской истории: в начале XIX в. в нем находился двор основателя Хабада, одного из
иудейских религиозных движений, Шнеур-Залмана из Ляд,
известного в еврейской традиции под именем Алтер Ребе.
Померанцев вспоминал уже превратившийся в символ еврейского прошлого «сладкий и жирный цимес», которым его кормили когда-то евреи в местном «Доме колхозника». Для него
гибель евреев этого местечка в каком-то смысле означала конец
еврейской истории.
67 Капитан Б. Енусалиев. Трагедия местечка Ляды // Красноармейская правда. 1943. 31 октября.
68 Яд Вашем. JM/26146.
69 Интернет-проект Мемориала Яд Вашем “The Untold Stories: Lyady”. URL:
http://www1.yadvashem.org/untoldstories/database/commemorationWT.asp?cid=489
70 Яд Вашем. Коллекция Ильи Эренбурга. Р. 21.1/85. Л. 4.

Описание трупика грудного ребенка вносило во все три текста «персональную» составляющую. Для Померанцева это служило указанием на то, что погибшие – вполне конкретные люди,
каждый со своей историей. Это ощущение усиливали приведенные им слова белорусской женщины: «Для Вас – это трупы, для
меня – это соседи, из которых я знала каждого». В то же время, такая реплика вводила в статью корреспондента-еврея тему дружбы
советских народов и их единства в противостоянии врагу, столь
необходимую в публикациях военных лет.
Как Извеков, так и Померанцев считали, что сведения о страшном расстреле в Лядах должны стать достоянием общественности.
Именно с этой целью Извеков написал Эренбургу, с которым и
ранее состоял в переписке: «Пусть об этой трагедии знает каждый
боец нашей армии, каждый гражданин нашей страны». Со своей
стороны, Померанцев сожалел, что возле этого «страшного, бесконечно длинного» рва не присутствовали «корреспонденты всей
мировой прессы, кинооператоры из всех стран мира». По прошествии полугода отредактированная статья Померанцева была
разослана Еврейским антифашистским комитетом в еврейские
СМИ за рубежом. Всех трех корреспондентов объединяло то, что
они требовали отмщения за убитых. Такое, видимо, достаточно
распространенное, но далеко не всегда письменно зафиксированное чувство дискомфорта живых при мысли о мертвых Эренбург
передал приблизительно в то же время – в октябре 1943 г. – следующими словами: «Совесть требует возмездия, искупления, торжества поруганной, окровавленной, опаленной справедливости»71.

***
Таким образом, солдаты и офицеры на фронте получали много сведений о том, что существовала особая нацистская политика
уничтожения евреев. Однако в условиях жестокой и кровопролитной войны, с ее огромным количеством жертв, в том числе среди
гражданского населения, для многих фронтовиков-неевреев тема
Холокоста оказывалась достаточно периферийной. Убитые нацистами евреи были для них, в первую очередь, убитыми советскими гражданами.
Видимо, такое восприятие было отчасти обусловлено официальной советской пропагандой, утверждавшей, что нацистская
71

Эренбург И. Г. Война. 1941–1945. М., 2004. С. 506.

политика уничтожения была направлена против всех советских
граждан без различия их национальности. На взгляды военнослужащих влияли и руссоцентричные мотивы советской пропаганды, усиливавшиеся в ходе войны. Следствием было то, что
даже те солдаты и офицеры, которые сочувственно относились к
еврейским жертвам, не воспринимали Холокост как некое особое явление. В этом заключалось их коренное отличие от многих
евреев, видевших в Холокосте катастрофу.
В письмах и воспоминаниях военнослужащих-неевреев тема
Холокоста была далеко не центральной. Она появлялась лишь в
отдельных редких случаях, когда они считали необходимым письменно откликнуться на события Холокоста. В отличие от евреев,
у этих солдат и офицеров не возникало ощущения гибели пусть
не близкого им, но особого «ушедшего мира». Такое представление об исчезнувшем еврейском мире, правда, связанное более с
нереализованным настоящим, чем с малознакомым прошлым,
высказала в Лядах в 2010 г. молодая белорусская учительница в
беседе с автором этой статьи: «Если бы евреев во время войны не
убили, может, сегодня Ляды были бы городом, а не деревней».

Цви Гительман

ЕВРЕйСКИЕ ПАРТИЗАНы В БЕлОРУССИИ:
КОНТЕКСТ, КОНфлИКТ И СРАВНЕНИЕ

артизанское движение времен Второй мировой войны на
территории Белоруссии, являвшейся главным очагом советской партизанской войны, в разные периоды времени служило
предметом различных интерпретаций со стороны разных групп
исследователей. Советские историки изображали партизан как
участников советских военных операций. Еврейские исследователи видели в белорусских евреях-партизанах героев, сопротивлявшихся Холокосту1. Постсоветские же белорусские авторы
изображают партизан как борцов за освобождение Белоруссии
и – как бы попутно – еще и Советского Союза2. В работах советских исследователей о партизанском движении подчеркивалась
организующая роль коммунистической партии. Тем временем
постсоветские авторы, как и некоторые евреи – участники партизанских отрядов, видят в нем, скорее, стихийное движение,
возникшее снизу3. Современные исследователи изучают темы,

1 См., например: Cholavski Sh. Jewish Partisans–Objective and Subjective
Difficulties // Jewish Resistance During the Holocaust: Proceedings of the Conference
on Manifestations of Jewish Resistance, Jerusalem, April 7–11, 1968. Jerusalem, 1971.
P. 334.
2 См.: Беларусь 1941–1945: Подвиг. Трагедия. Память / отв. ред. А. А. Каваленя. Т. 2. Минск, 2010.
3 С. Захаревич, в частности, утверждает, что в период оккупации население
не поддерживало коммунистическую партию и помогало партизанам только
из страха наказания со стороны советской власти. См.: Захаревич С. Партизаны
СССР: от мифов к реальности. Вильна, 2012. С. 58. Залман Ури Гуревич, сражавшийся в партизанских отрядах «Мститель», «За советскую Беларусь» и «Александр
Боген», утверждает, что подпольная еврейская группа, в которой он участвовал,
была «первым антинацистским подпольем во время оккупации, еще до организации советского партизанского движения», и что подобные группы создавались отнюдь не комсомольцами. См.: Gurevich Z. Sach-hakln fun vidershtand un kampf // Mit
shtoltsn gang, 1939–1945 / ed. M. Kalcheim. Tel Aviv, 1992. P. 182, 192. Сокращенное

которые советские историки обходили стороной, а именно темы
о межэтнических отношениях среди партизан, об участии евреев в партизанском движении, вопросы коллаборационизма4.
В то же время политика продолжает оказывать значительное
влияние на память о войне. Так, многие белорусские историки
и политики рассматривают страдания жителей оккупированной
Белоруссии в годы войны и их сопротивление нацизму как государственный легитимирующий миф, в то время как их попытки
опереться на более старые мифологии оказались безуспешными5.
Свидетельством этому является состоявшийся в 1995 г. перенос
Дня Независимости Республики Беларусь. Вместо 27 июля –
дня, когда в 1990 г. Беларусь провозгласила независимость от
Советского Союза, он теперь празднуется 3 июля – в день, когда в 1944 г. состоялось освобождение Минска частями Красной
армии.
Эта статья представляет собой попытку разобраться в противоречиях партизанского движения на территории Белоруссии
(преимущественно в западных ее районах), исследовав участие
в нем евреев. Я попытаюсь изучить, какими мотивами руководствовались евреи, вступая в ряды партизан, какова была их роль
в партизанских отрядах и какие уроки они вынесли из партизанской борьбы. При этом я хочу выявить различия в опыте уроженцев польской или Западной Белоруссии, недавно присоединенной к СССР, и евреев-партизан из советской, или Восточной
Белоруссии. Я полагаю, что, во-первых, «новоиспеченные» советские граждане из западной части расширившейся советской
республики, уходя в партизаны, в первую очередь руководствовались мыслью о самосохранении (большинство из них бежали
из гетто). Тем временем, выходцы из советской Белоруссии в

издание его воспоминаний на иврите см.: Gurevich Z. Kach zeh hitkhil // Partizanim
mesaprim / eds. A. Boren, A. Biber, K. Kolpanitzkii. (n. p.) 2006. P. 131–151.
4 Обзор постсоветской литературы о Холокосте, опубликованной в Белоруссии, см.: Ботвинник М. Б. Холокост в книгах «Память» Республики Беларусь.
Минск, 2008.
5 В частности, у жителей Беларуси, очевидно, не вызвали подъема национальных чувств попытки популяризировать Франциска Скорину, ученого и книгоиздателя, жившего в XV–XVI вв., который предположительно являлся основоположником белорусского литературного языка. См.: Pershai A. Questioning
the Hegemony of the Nation State in Belarus: Production of Intellectual Discourses as
Production of Resources // Nationalities Papers. 2006. Vol. 34. No. 5. P. 623–635.

значительной степени действовали под влиянием советского патриотизма. Во-вторых, в Западной Белоруссии еврейские партизаны в большей степени испытывали на себе антисемитизм и получали меньшую поддержку со стороны местного населения, чем
восточно-белорусские евреи. И наконец, под влиянием военного
опыта большое число евреев-партизан из Западной Белоруссии
(не исключая тех, кто позже служил в рядах Красной армии)
попытались вновь обрести польское гражданство и выехать в
Польшу или же дезертировать из советских вооруженных сил и
эмигрировать в Палестину. В свою очередь, среди еврейских партизан из Восточной Белоруссии война, видимо, только укрепила
советский патриотизм. Таким образом, опыт войны стал поворотным моментом в жизни этих двух групп евреев, переживших
войну. Как и для миллионов других людей, война решающим образом повлияла на всю их дальнейшую жизнь.

Белорусские партизаны: влияние географии и политики
Главным центром партизанского движения Белоруссия во
многом стала из-за своих топографических особенностей. Густые
леса и обширные болота Полесья лучше подходили для партизанских действий, чем холмы и луга Украины или русские степи.
Росту движения сопротивления здесь способствовала и политика нацистов: по имеющимся оценкам, каждый четвертый житель
Белоруссии погиб во время войны; 209 городов и 9200 деревень
были уничтожены. Кроме того, в отличие от соседней Западной
Украины, где нацистов вначале встречали как освободителей,
несущих стране независимость, и где в годы войны и после нее
против Советов сражалась Украинская повстанческая армия, в
Западной Белоруссии отсутствовало организованное движение
сопротивления, которое не было бы связано с советской властью.
Поэтому советская партизанская война получила там особый
размах6.
Партизанские отряды не были однородны по своему социальному, профессиональному и этническому составу. Белорусские
«партизаны» периода 1941 и 1942 гг. существенно отличались от
6 О масштабах партизанских операций на территории Белоруссии см., например: Schupljak P. Weißrussland als Opfer: Besatzungszeit auf dem Gebiet der heutigen
Republik Belarus // Täter, Opfer, Helden: Der Zweite Weltkrieg in der weißrussischen
und deutschen Erinnerung / Hrsg. O. Kurilo, G.-U. Herrmann. Berlin, 2008. S. 35.

участников партизанских формирований в 1943 и 1944 гг. Первые
партизаны в большинстве своем были военнослужащими Красной армии, попавшими в окружение или сумевшими бежать из
лагерей для военнопленных, а также сотрудниками НКВД, получившими приказ остаться на оккупированной территории.
Задачей последних было информировать советское руководство
о действиях немцев и организовывать сопротивление врагу7.
Наряду с ними в Западной Белоруссии имелись и другие «партизаны» – поляки, боровшиеся и против немцев, и против Советов;
крестьяне, вынужденные уйти из своих деревень, и разбойничьи
банды, занимавшиеся грабежами в общем хаосе войны8. Первые
партизанские отряды обычно действовали независимо друг от
друга и не имели единого командования. И лишь формирования
польской Армии Крайовой (AK), возможно, докладывали о своих действиях польскому руководству и Правительству Польши в
изгнании, обосновавшемуся в Лондоне.
Обстоятельства появления первых партизанских отрядов получили следующую оценку в исследовательской литературе:
В 1941 году и в первые девять месяцев 1942 года <…> советское руководство не принимало в расчет инициативу снизу и участие масс, и даже
пыталось им противодействовать. Первые директивы, призвавшие страну
к партизанской войне 29 июня и 18 июля 1941 года, предусматривали намного более ограниченную борьбу, опиравшуюся на партийный аппарат
и органы государственной безопасности. Лишь им руководство могло доверить защиту советского режима в отсутствии какого-либо формального
контроля со стороны государственной власти9.

В результате, по имеющимся данным, в 1941 г. около 80 %
партизан составляли коммунисты. Позже доля членов партии существенно упала и редко превышала отметку в 10 %. Доля комсомольцев в рядах партизан колебалась между 15 и 30 %10.

7 Slepyan K. Stalin’s Guerillas: Soviet Partisans in World War II. Lawrence, KS,
2006. Р. 5.
8 См., например, интервью Григория Исерса [URL: http://iremember.ru/
partizani/isers-grigoriy-izrailevich.html (дата обращения: 03.02.2009)], взятое
Г. Койфман в 2009 г. Исерс сообщает об уголовниках, выпущенных немцами из
тюрьмы в Бресте, которые присоединись к отряду во главе с сержантом (позже –
подполковником) Герасимовым.
9 Slepyan К. Op. cit. P. 24–25.
10 Герасимова И. П. Встали мы плечом к плечу...: Евреи в партизанском
движении Белоруссии, 1941–1944 гг. Минск, 2005. С. 299–301.

Первоначально не предпринималось никаких попыток скоординировать деятельность партизанских отрядов на республиканском или общегосударственном уровне. Не имелось и единого, исходящего от Москвы руководства партизанской войной.
Вследствие этого первые партизанские отряды были неорганизованны, страдали от отсутствия оружия и обмундирования, не
имели опытных командиров и скорее походили на шайки бродяг. Общая численность партизан, доходившая в сентябре 1941 г.,
по некоторым оценкам, до 87 000 человек, к январю 1942 упала до
30 00011.
Но уже в мае 1942 г. советское руководство попыталось поставить партизанское движение, имевшее тогда довольно спонтанный характер, под свой контроль. Был создан Центральный
штаб партизанского движения во главе с первым секретарем Коммунистической партии Белоруссии Пантелеймоном
Пономаренко. Партизанам была поставлена задача организовывать нападения на немецкие вооруженные части, разрушать систему коммуникаций противника, уничтожать немецких офицеров, чиновников и местных коллаборационистов, поставлять
в Красную армию разведывательную информацию и вести пропаганду12. Таким образом, со второй половины 1942 г. советские
партизанские отряды были включены в общие планы советских
военных операций. Они должны были исполнять директивы центра и подчиняться (хотя и в ограниченных масштабах) требованиям политической и военной дисциплины.
Впрочем, вследствие особых местных условий и привычки партизан действовать по собственному усмотрению, хорошо усвоенной за первые годы войны, на деле многие решения по-прежнему
принимались на местах. Нередки были и серьезные нарушения
субординации и дисциплины, а также острые социальные и межэтнические конфликты, не проявлявшиеся в такой мере в регулярных частях Красной армии. Эти обстоятельства, как будет показано ниже, решающим образом повлияли на положение евреев
в партизанских формированиях.
Еще одна резкая перемена в облике партизанских отрядов,
также непосредственно сказавшаяся на положении еврейских
партизан, произошла ближе к концу войны. Понимая, что победа
склоняется на сторону СССР, часть коллаборационистов, вклю-

11
12

Slepyan К. Op. cit. P. 24–25.
Ibid. P. 48.

чая местных полицаев и осведомителей, стала уходить в партизаны, чтобы спасти свою жизнь. По имеющимся подсчетам, к концу
войны каждый пятый партизан ранее сотрудничал с нацистами13.
В партизаны уходили также и бывшие бойцы Армии Крайовой, и
украинские националисты из Украинской повстанческой армии
(УПА). Они принесли с собой в ряды партизан мощный заряд
антисемитизма.
Росту антисемитских настроений в годы войны, впрочем, отчасти способствовали и действия самих еврейских партизан.
Хотя еврейские авторы об этом пишут довольно редко, евреи –
наряду с другими партизанами – насильственно реквизировали
у крестьян продовольствие и хозяйственные предметы, не заботясь о том, какое впечатление их действия производят на население. Подобно воинствующим евреям-атеистам, экспроприировавшим в 1920-е гг. церковное имущество и занимавшимся
антирелигиозной пропагандой, они как будто не понимали, что
жертвы их нападений и реквизиций будут видеть в них не только
атеистов или партизан, но и враждебных евреев. Один партизан
следующим образом описал настроения белорусских крестьян:
«Сначала они сочувствовали, отдавали добровольно, даже те,
кому евреи не нравились, давали, боясь отмщения. Но по мере
усиления “еврейской чумы” [Yidn-makeh] – а есть нам надо было
каждый день – отношение стало меняться. От неприязни к насмешкам, от ссор к стычкам <...> к поножовщине <...>. Только
страх перед партизанами удерживал их от убийства “проклятых
евреев”»14. Конечно, евреи не могли побороть антисемитизм, широко распространенный на бывших польских, прибалтийских и
румынских землях. Но их действия только усиливали ненависть
к ним местного населения, как бы ни утверждали еврейские партизаны, что они реквизировали продукты в основном у местных
коллаборационистов.
Поведение евреев-партизан в этом отношении разительно отличалось от поведения многих еврейских солдат в Красной армии,
обращавших особое внимание на то впечатление, которое они
производили на окружающих. Подобно американским и британским евреям, некоторые советские евреи полагали, что они должны доказать, что они настоящие борцы, а не трусы. Советский

13 Бартушка М. Партызанская вайна ў Беларусі ў 1941–1944 гг. Беласток, 2011.
С. 71. См. также: Захаревич С. С. 205–206.
14 Gurevich Z. Sach-hakln fun vidershtand un kampf. P. 238.

ветеран Иосиф Кваша отмечал: «Быть евреем, в моем понимании, означало делать все как можно лучше – служить, сражаться,
работать так, чтобы никто не сказал, что я сделал что-то плохо,
чтобы я не бросил тень на мой народ, вот что в моем понимании
означало быть евреем»15. Другой ветеран – Абрам Линденбойм
подчеркивал в своем интервью: «Я потому всегда пытался делать
все лучше, чтобы никто не мог ткнуть мне в лицо, что я еврей.
Дивизионный командир всегда посылал меня на самые опасные
участки»16. Анатолий Водопьянов, эвакуированный из Гомеля,
пошел в армию в 1944 г. в возрасте 17 лет: «Настрой был такой,
что ты еврей и должен быть там, где тяжело <...> чтобы доказать,
что ты не хуже остальных, и чтобы отдать все, что ты можешь,
своей стране. Поэтому я решил бросить <Автомобильный> институт <...> И у меня все хорошо сложилось <...> Я стал лучшим
водителем в армии, асом в своем деле. Во всей армии таких было
всего 15 человек»17.
Положение евреев-солдат Красной армии отличалось от
положения евреев в партизанских отрядах еще и тем обстоятельством, что антисемитизм не был широко распространен
в воинских частях, по крайней мере, до середины или конца
1943 г. Красноармеец Израиль Яковлевич Коган указывал, что во
время войны он «не замечал какого-либо антисемитизма. Даже
если кто-то что-то думал, он побоялся бы, потому что остальные
ребята его бы осудили»18. Борис Ревич вспоминал: «Начиная с
академии и до конца войны, я не замечал неприязни между евреями, украинцами, русскими, белорусами. У нас, действительно, была “дружба народов”<…> это была фронтовая дружба. Она
возникла не благодаря советской власти, но благодаря нашему
братству, спаянному трудностями войны»19.
На вопрос об антисемитизме в армии М. Фейнберг, пулеметчик
Краснознаменной Рогачевской 269-й дивизии 3-го Белорусского
фронта, отвечал:
Ничего такого не было в низах <...> Чтобы выжить в армии, все зависело от дружбы между людьми. Если у тебя не было друга, кто знает, что

15
16
17

Интервью 1997 г.
Интервью, взятое 10 октября 1997 г. в Чикаго.
Интервью, взятое Марией Мочульской 8 декабря 1996 г. в Ок Парк, Ми-

чиган.
18

Интервью, взятое Оленой Багно в декабре 2005 г. в Ганновере, Германия.
Интервью, взятое Евгением Цейтлиным 8 сентября 1997 г. в Чикаго.

могло бы случиться. И не важно, какой он был национальности, он был
мой друг. Мы делились даже последним куском хлеба. И тебя не интересовало, кто он и откуда. Важно было только то, что он твой настоящий
друг <...> И опять же, тогда я не задумывался о таких глубинных вещах.
Я был просто мальчишкой, 18-ти лет <…> После войны это была уже другая история <...>20

Положение евреев в партизанских отрядах, где антисемитизм
был широко распространенным явлением, разительно отличалось от ситуации в армии. Евреи-партизаны не могли в такой же
мере доверять своим товарищам. Не могли они и рассчитывать на
то, что воинская и политическая дисциплина будет сдерживать
вспышки антисемитизма. Евреи-партизаны были отчаявшимися
людьми, в большинстве своем бежавшими из гетто. Еще до прихода к партизанам они стали свидетелями таких ужасов и предательств, какие не выпадали на долю солдат регулярных частей.

Сколько было партизан и евреев в партизанских отрядах?
Ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем. Численность
партизан постоянно менялась, так как одни приходили в партизанские отряды, других – убивали, третьи – дезертировали.
Существующие подсчеты сильно разнятся. По утверждениям белорусских исследователей, всего на территории Белоруссии действовало более 374 000 партизан. Из них, согласно одному автору, более 70 % были этническими белорусами, 20 % – русскими,
4 % – украинцами, 3 % или около 11 000 человек – евреями. Во
главе партизанских отрядов стояли командиры и комиссары, в
основном молодые люди в возрасте от 20 до 30 лет. Около 55 %
командиров были белорусами, немногим более трети – русскими; командиры-евреи составляли 1,8 % (всего 30 человек)21.
В 1944 г. в сообщении Центрального штаба партизанского движения указывалось, что в рядах партизан сражались 280 000 человек. Среди них 26 000 (или 9 %) были женщины, «выполняющие
оперативные задачи». Последнее, вероятно, означало участие в

Интервью, взятое Теммой Клебанер 15 августа 1997 г. в Филадельфии.
Павлова Е. Я. Личный состав и кадры партизанских формирований // Беларусь: 1941–1945: Подвиг. Трагедия. Память / отв. ред. А. А. Каваленя. Т. 1. Минск,
2010. С. 296, 309.
21

боевых действиях22. Отметим, что советское руководство предприняло попытку провести подсчет партизан только в 1944 г.
В результате численность участников партизанского движения
была подсчитана в момент его наибольшего размаха. Однако,
очевидно, сюда не вошли партизаны, к тому времени уже погибшие, взятые в плен или вышедшие из партизанских отрядов.
Еще меньшая определенность существует в отношении численности еврейских партизан. Имеющиеся подсчеты колеблются
около отметки в 20 000 человек, из которых примерно 12 000 находились на территории Белоруссии23. Согласно Е. С. Розенблату,
исследовавшему участие евреев в партизанском движении, всего
в Белоруссии насчитывалось 10 350 евреев-партизан, хотя, как
он отмечает, другие исследователи доводят их число до 15 300
человек. Из них в 14 еврейских отрядах, действовавших на территории республики, сражались 1650 человек, или в среднем по
117 евреев в каждом отряде (в реальности численность отрядов
могла сильно разниться). Таким образом, остается еще примерно 13 650 евреев, которые сражались в смешанных партизанских
отрядах, не считая еще от 3700 до 5200 евреев, находившихся в
«семейных лагерях»24.
Другие авторы приводят иные цифры. Ицхак Арад – бывший
партизан, директор института Яд Вашем в Иерусалиме – в своей
книге о Холокосте, изданной на иврите в 2004 г., впоследствии
оценил численность еврейских партизан в пределах от 19 050 до
22 400 человек25. Однако в английском издании его книги, вышедшем в 2008 г., каждая из этих цифр снижена на тысячу и численность партизан указана как 18 050–21 400 человек26. Численность
евреев, пребывавших в «семейных лагерях», в обоих изданиях

22 Erickson J. Soviet Women at War // The Stalin Years: A Reader / ed. Ch. Read.
Houndsmills, 2003. P. 150.
23 См.: Иоффе Е. Г., Панов С. В., Цыганок Н. Л. Спасенная жизнь: жизнь и выживание в Минском гетто. Минск, 2010. С. 17; Иоффе Е. Г. Участие евреев в партизанском движении Белоруссии (1941–1945) // Еврейское сопротивление нацизму
на территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны 1941–1944 гг. / отв.
ред. К. И. Козак. Минск, 2011. С. 74.
24 Розенблат Е. С. Холокост и антифашисткое еврейское сопротивление на
белорусской земле // Беларусь: 1941–1945: Подвиг. Трагедия. Память. С. 253.
25 Arad Y. Toldot ha-shoah: Brit ha-moetstot ve-hashtakhim ha-mesupakhim.
Jerusalem, 2004. Vol. 2. P. 961.
26 Arad Y. The Holocaust in the Soviet Union. Lincoln, 2009. P. 515.

оценивается одинаково – от 10 650 до 13 500 человек27. Другое обширное исследование о евреях-партизанах в Белоруссии, основанное на архивном материале, на одной странице приводит
цифры, которые в сумме доводят численность еврейских партизан в Белоруссии (чья национальная принадлежность была установлена) соответственно до 7343, 7444 или 8299 человек28.
Если одни евреи сражались в еврейских партизанских отрядах,
то другие входили в смешанные партизанские отряды. Впрочем,
как только усилился контроль советского центра над партизанским движением, еврейские отряды в большинстве своем были
распущены. Партизанские формирования организовывались по
национально-территориальному принципу, отражавшему деление СССР на союзные республики. А у евреев своей союзной
республики не было. Как объяснял еврею-партизану Залману
Гуревичу секретарь партийной организации отряда Климов, евреи – согласно Сталину – не имеют национальности и не могут
создавать свои национальные партизанские отряды. Более того,
добавлял Климов, еврейские отряды могли бы вызвать подъем антисемитизма среди белорусских крестьян и помешать их
переходу к партизанам, что ослабило бы борьбу с нацистами29.
Очевидно, в решении распустить еврейские партизанские отряды антисемитизм также играл не последнюю роль.
Число евреев, сражавшихся в смешанных партизанских отрядах, точно определить невозможно. Евреи часто скрывали свою
национальную принадлежность и пользовались псевдонимами,
чтобы оградить себя от проявлений антисемитизма со стороны
партизан и окрестного населения. Тем не менее, если в одних отрядах евреев не числилось вовсе, в других они могли составлять
до трети от общего числа партизан. Так из 4852 партизан, действовавших в районе города Лида, почти треть были евреями.
В 1943–1944 гг. в партизанской бригаде имени Чкалова евреи составляли 20,1 % (или 239 бойцов). В 15 отрядах Барановичской
области доля евреев доходила до 12,4 % (или 1016 человек)30. Если
принимать в расчет, что не все евреи были учтены, их реальная
численность могла быть заметно выше. В географическом отно27 Показательно, что в другой своей книге, опубликованной на иврите в
2008 г., Арад привел уже иные цифры. Он оценил общую численность партизан
в 250 000–300 000 человек, из которых от 6,7 % до 8 % (то есть от 16 750 до 24 000)
составляли евреи. См.: Arad Y. Be-tsel ha-degel ha-adom. Tel Aviv, 2008. Р. 431.
28 Герасимова И. П. Встали мы плечом к плечу... С. 9.
29 Gurevich Z. Sach-hakln fun vidershtand un kampf. P. 250.
30 Розенблат Е. С. Указ. соч. С. 253.

шении, по имеющимся данным, больше всего евреев-партизан
(3365 человек) действовало в Барановичской области; в Минской
области их было 1138 человек, в Вилейской области – 64831.
Среди евреев-партизан преобладали молодые люди в возрасте
от 16 до 37 лет. Но были и те, кому еще не исполнилось 16, и люди
старшего возраста, кому уже перевалило за 50. В 1944 г. 6361 еврейский партизан в возрасте от 16 до 51 лет (или 85,4 % от общего
списочного состава партизан-евреев на тот момент) был призван
в Красную армию. И только женщинам – участницам партизанских отрядов было разрешено вернуться домой, если они того
желали32.

Социальные проблемы в партизанском движении
На положение евреев в партизанских рядах влияли общие проблемы партизанского движения, главной из которых были грабежи. Постоянно сталкиваясь с необходимостью отбирать продукты питания у окрестных крестьян, партизаны порой прибегали к
грабежам, никак не отвечавшим по масштабам их реальным потребностям в пропитании. Партизанские «контрибуции», нередко осуществлявшиеся при помощи силы, вызывали возмущение
у крестьян, которые, в свою очередь, могли в отместку сообщить
немцам о местонахождении партизанских отрядов. Другие крестьяне, напротив, охотно помогали партизанам из сочувствия к
советской власти или из желания отомстить немцам за их зверства и мародерство.
Другой повсеместной проблемой партизанского движения
было пьянство, оправданием которому служили партизанские
зимовки в холодных заснеженных лесах. Впрочем, как свидетельствовали современники, пьянство не было вызвано лишь физиологической потребностью согреться: «Партизанская жизнь была
в значительной степени хаотична, и выпивка сопровождала ее
<...> Пить и напиваться было в партизанской среде признаком
хорошего тона. Нередко боевые качества того или иного партизана оценивались по тому, сколько стаканов самогона <...> он мог
опрокинуть»33. Другой партизан вспоминал, что пили и до, и по31 Герасимова И. П. Указ. соч. С. 9. В этом исследовании использованы около
2000 документов из Национального архива республики Беларусь и более 80 интервью с бывшими партизанами и их семьями, проживающими в Белоруссии и
Израиле.
32 Там же.
33 Kaganovitch M. Der yiddisher ontayl in der partizaner-bavegung fun SovetRusland. Rome, 1948. Р. 64.

сле походов на боевые задания. Зимой пили, «чтобы согреться, а
летом, чтобы не чувствовать жары. Пили все, даже женщины»34.
Некоторые командиры, особо пристрастившиеся к выпивке,
устраивали специальные боевые операции с целью раздобыть
зерно и товары, чтобы потом обменять их на самогон. Раздача
алкоголя также являлась способом поощрить отличившихся
партизан35.
Сексуальные отношения, существовавшие в партизанских отрядах, отражали внутренние иерархии. У большинства партизанских командиров имелись любовницы. Командиры обзаводились «женами», несмотря на то что дома у них оставались семьи с
детьми. Для женщин – участниц партизанских отрядов положение «временной» или «походно-полевой жены» приносило некоторые привилегии. Командирских «жен» на переходах везли на
телегах, тогда как остальные партизаны передвигались пешком.
«Мужья» кормили их и доставали им одежду. Их не посылали на
боевые задания.
В отличие от командования, у рядовых партизан не было любовниц и «временных жен», что порождало с их стороны зависть
и провоцировало конфликты. Некоторые партизаны насиловали
женщин из окрестных селений, в особенности подозревавшихся в коллаборационизме36. Случалось, что евреек, попадавших в
партизанские отряды часто без каких-либо документов, понуждали спать с офицерами в обмен на право остаться в отряде37. По
словам бывшего еврея-партизана, «участь женщин, не имевших
при себе мужчины, была вдвойне тяжела. Невозможно выразить
страдания этих женщин. Ни один писатель не сумеет точно описать их положение. Оказавшиеся в неволе, одинокие, измученные и не имевшие и проблеска надежды, <они были> легкими
жертвами для каждого мужчины»38. Распространенным явлением в партизанских отрядах были венерические заболевания.
Средства контрацепции практически отсутствовали, результатом

34 Воспоминания Шмуеля Гелера, цит. по: Tec N. Resilience and Courage:
Women, Men, and the Holocaust. New Haven, 2003. Р. 287.
35 Гогун А. С. Сталинские коммандос: украинские партизанские формирования. 1941–1944. М., 2008. С. 353–354.
36 Там же. С. 336–383.
37 Бартушка М. Указ. соч. С. 83.
38 Gurevich Z. Sach-hakln fun vidershtand un kampf. Р. 231. См. также: Tec N.
Women among the Forest Partisans // Women in the Holocaust / eds. D. Ofer and
L. J. Weitzman. New Haven, 1998. P. 223–233.

чего были многочисленные беременности. Но судьба детей, родившихся вследствие таких связей, обычно «неизвестна».
В целом, насилие в партизанской среде было обыденным явлением. Командиры нередко расстреливали бойцов без суда и
следствия за нарушение приказов, по подозрению в шпионаже
или просто потому, что они их недолюбливали. Страх перед шпионами имел, порой, реальные основания. И в обстановке разраставшейся паранойи людей казнили иногда по малейшему подозрению в измене.

Проблемы еврейских партизан
Первоначально евреи не стремились уходить в партизаны.
Будучи городскими жителями, они не доверяли крестьянам, не
имели представления о том, как выжить в лесах, и поначалу не
осознавали, какая судьба им уготована под нацистской оккупацией39. Кроме того, уходу евреев в партизаны препятствовали некоторые юденраты – органы еврейского самоуправления в гетто, которые «пытались усмирить еврейскую молодежь, говоря о
бессмысленности сопротивления» и об опасности наказания,
которой подвергали бежавшие к партизанам всех обитателей гетто40. Впрочем, позицию юденратов разные свидетели порой оценивали по-разному. Судя по одному свидетельству из архива Яд
Вашем, некий Шатц, председатель юденрата в селении Куренец,
угрожал родителям, чьи дети уйдут в партизаны, передавать их в
руки гестапо41. Но другой свидетель утверждал, что Шатц, напротив, пытался действовать во благо евреев: «Благодаря только его
связям в Куренце не было организовано гетто до резни сентября
1942 года. Это спасло жизни более трех сотен евреев, которые сумели бежать от расправы и спрятаться в лесах, некоторые из них
пережили войну»42.
Притоку евреев в партизанские ряды не содействовала и позиция командиров партизанских отрядов, которые часто не прини39

Slepyan K. Op. cit. P. 56–57.
Trunk I. The Attitude of the Judenrats to the Problems of Armed Resistance
Against the Nazis // Jewish Resistance During the Holocaust. P. 207.
41 Testimony 255/3–2, Yad Vashem Archives. Приведено по: Trunk I. Op. cit.
P. 206.
42 Gurevich Z. Sach-hakln fun vidershtand un kampf. Р. 191. Поскольку Трунк не
установил автора приведенного им свидетельства «255/3–2», не исключено, что
им был тот же Гуревич, повествующий о разных аспектах правления Шатца.
40

мали к себе людей без оружия. А бежавшие из гетто евреи, в особенности женщины, как правило, не были вооружены. Партизаны
видели в безоружных стариках, детях, а иногда и женщинах просто лишние рты. Именно поэтому некоторые евреи-партизаны,
самыми известными из которых были братья Бельские, начали
создавать «семейные лагеря». В них от немцев и коллаборационистов могло укрыться невооруженное население, помогавшее
участникам боевых отрядов. В лагерях эти люди изготовляли
обувь, подшивали одежду, чинили оружие. В Калининском отряде в Барановичской области, во главе которого стоял Тувья
Бельский, состояло 1233 человека, из которых лишь 296 находились под ружьем43. В расположенном по соседству «семейном лагере» под руководством коммуниста Шалома Зорина44, по имеющимся подсчетам, было 600–700 человек45. В некоторых отрядах
«семейный лагерь» и «боевая» часть отряда по численности были
примерно равны.
Партизаны могли не приветствовать появление евреев в своих
рядах из тактических и ряда других соображений. В исследовательской литературе высказывалось мнение, что советское командование не желало играть на руку нацистской пропаганде, заявлявшей, что большинство партизан были евреями. По утверждениям
некоторых партизан, они даже не могли открыто говорить об уничтожении евреев в пропагандистских материалах, боясь настроить против себя местное население. Также – как бы это странно

43 Герасимова И. П. Указ. соч. С. 4. Согласно Нехаме Тек, «большую часть времени примерно три четверти членов отряда составляли пожилые люди, женщины и дети. <...> Доля вооруженных молодых мужчин и вообще всех способных
пользоваться оружием в отряде колебалась от двадцати до тридцати процентов».
См.: Tec N. Defiance: The Bielski Partisans. N. Y., 1993. P. 135. См. также воспоминания о Бельских партизанах: Yoffe Y. Partizanim. Tel Aviv, 1952; Levin B. B’ya’arot
ha-nakam. Tel Aviv, 1968; Kagan J., Cohen D. Surviving the Holocaust with the Russian
Jewish Partisans. London, 1998.
44 В «семейном лагере» Семена (также Шалома или Шимона) Натановича Зорина, известном также как «Отряд 106», в январе 1944 г. числилось 556 человек, в
основном беженцев из Минска. В лагере проживали около 150 детей, большинство из которых были сиротами. Семьдесят детей посещали школу – единственную в Налибокских лесах. Отряд Зорина отличался тем, что оказывал медицинскую помощь местному населению. Медицинской службой руководила Розалия
Лившиц, ранее преподававшая в Белорусском медицинском институте. В отряде
также были две боевые группы общей численностью 137 человек. О Зорине и его
отряде см.: Ingber A. Leksikon irgun khayalim u-partizanim nechei milkhama banatsim.
Tel Aviv, 1999. Р. 450; Kagan J., Cohen D. Op. cit. P. 183; Холокост на территории
СССР: Энциклопедия / отв. ред. И. А. Альтман. М., 2011. С. 337.
45 Tec N. Defiance. P. 195.

ни звучало – были распространены страхи, что среди евреев могут
оказаться немецкие шпионы. Истории чудом выживших евреев
подчас казались настолько невероятными, что многие подозревали их авторов во лжи. Кроме того, участию евреев в партизанском движении препятствовал антисемитизм, распространенный
среди советского командования и бойцов партизанских отрядов46.
Наконец, ключевое значение имел временной фактор. По словам
Шолома Холявского, когда «мощная волна истребления накрыла
западные районы Белоруссии и Украины», советские партизаны
еще не успели эффективно сорганизоваться. А «когда партизанское движение стало значимым фактором, в этих районах уже не
осталось евреев»47.
Если партизанские командиры все же принимали евреев в
свои отряды, они нередко направляли их на самые опасные задания. Один еврейский партизан вспоминал48:
Ночью мы добрались до партизанского лагеря <...> и встретили нескольких знакомых нам крестьянских парней <...> Командир отряда
<...> согласился принять нас в отряд при условии, что мы <...> пустим
под откос поезд. Если мы возьмемся за это дело, мы станем полноправными членами его отряда, если нет – «он пошлет нас той же дорогой, куда
отправились наши еврейские собратья <…>». Этот крестьянин даже не
предполагал и не чувствовал того, что мы только и ждали и надеялись
на такое задание. Мы ответили ему: мы сделаем это <...> Командир рассказал нам в двух словах всю теорию обращения со взрывчаткой, все
время нахваливая нас: «Еврейские мозги – умные мозги, и вы быстро все
усвоите!» Мы отправились к месту задания в сопровождении нескольких
бойцов отряда. Бойцам было поручено показать нам дорогу и убедиться,
что мы выполним порученное нам задание. Командир умел беречь жизни
своих солдат и был рад представившейся ему возможности – в лице двух
евреев, слабых и измученных, страдавших от голода и жажды, после многих дней и ночей, проведенных в зловонных болотах. Ему проще было пожертвовать их жизнями, чем жизнями своих надежных бойцов <...> Мы
пробирались болотами Полесья, пересекали озера и подошли к полотну
железной дороги. Нам удалось подорвать большой товарный поезд – в
нем было сорок три вагона. Оттуда мы бросились назад к базе. Командир
поблагодарил нас и сообщил, что отныне мы члены его отряда.

Розенблат Е. С. Указ. соч. С. 250–251.
Cholavski Sh. Op. cit. P. 324.
48 Zaytshik М. Kehilat Lenin: Sefer zikaron / ed. M. Tamari. Tel Aviv, 1957.
Р. 94–95.
47

Нежелание командиров принимать евреев в партизанские отряды, особенно в Западной Белоруссии, было связано и с настроениями местного населения. Евреи-партизаны, реквизировавшие у населения продукты и скот, вызывали у крестьян большее
негодование, чем остальные партизаны. Антисемитизм был шире
распространен среди польских и белорусских крестьян, находившихся до войны под властью Польши, чем среди русских и белорусских крестьян, которые за два десятилетия успели привыкнуть
к идее о «дружбе и братстве народов»49. Об этом свидетельствовал, в частности, отчет, посланный в ноябре 1942 г. «Комиссару
Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии
и представителю Генерального Штаба Рабоче-крестьянской
Красной армии, товарищу Платону»50:
В партизанских бригадах имеется большое число евреев. Многие из
них – прекрасные бойцы, которые стремятся отомстить фашистам за жестокое уничтожение евреев. Пожелания командиров некоторых подразделений о создании отдельных еврейских отрядов неправильны. Евреев
недолюбливает население и называет их «жидами». Если евреи придут в
хаты и попросят еды, крестьяне скажут, что евреи их ограбили. Но если
евреи приходят вместе с русскими, все проходит гладко <...>. Был случай,
когда еврейский отряд пересек <реку> Неман в поисках продовольствия;
их разоружили, отобранное оружие отдали крестьянам, которые хором
кричали «Бей жидов, спасай Россию!», избивая при этом евреев. Много еврейских семей скрывается в лесах, и лишь очень немногие из них
вооружены. Эти евреи врываются в деревни и берут все, что попадается
им под руку51.

Нет причин сомневаться в том, что евреи действительно были
не в меньшей мере склонны прибегать к насилию и грабежам, чем

49 Похожим образом, например, в годы Второй мировой войны антисемитизм
был шире распространен в той части Транснистрии, которая до 1940 г. входила
в состав Румынии, чем среди населения той части, которая была выделена из
бывшей территории Советской Украины. См.: Dumitru D., Johnson C. Constructing
Interethnic Conflict and Cooperation: Why Some People Harmed Jews and Others
Helped Them during the Holocaust in Romania // World Politics. 2011. Vol. 63. No. 1.
P. 1–42.
50 Настоящее имя Платона – Василий Ефимович Чернышев. Некоторые бывшие партизаны утверждали, что он был женат на еврейке. См., например: Abram
Izikson, Visual History of the Shoah, ID: 37207. Интервью, взятое 25 декабря 1997
года в Нью-Бритен, штат Коннектикут, США.
51 Приведено по: Герасимова И. П. Указ. соч. С. 153.

остальные партизаны52. У них, бежавших из гетто или ставших
свидетелями насилия со стороны местного населения, было сильно желание мести, желание унизить тех, кто раньше унижал их самих. И общая атмосфера в партизанских отрядах способствовала
проявлениям этой мести и вспышкам спонтанного насилия.

Антисемитизм
Антисемитизм был распространенным явлением, как среди
гражданского населения, так и в рядах партизан, в особенности
в Западной Белоруссии. Первые бежавшие из гетто евреи, приходившие к партизанам, нередко становились жертвами нападений со стороны бойцов партизанских отрядов, когда те еще
не были подконтрольны советскому центру. Многие партизаны,
действовавшие в районах Западной Белоруссии, родились и выросли в тех государствах, где антисемитизм не только был широко распространен, но даже поддерживался правительством. Тем
временем в оккупированных районах, входивших в состав СССР
до 1939 г., ситуация заметно отличалась. Как утверждает Барбара
Эпштейн, там наблюдалась «солидарность между белорусами и
евреями». Она являлась следствием «советской идеологии интернационализма, укрепившейся в особенности в среде молодежи».
Автор убедительно демонстрирует, опираясь в основном на интервью постсоветского времени, что именно это позволило примерно 10 000 евреев бежать из Минского гетто и укрыться в лесах53. Впрочем, важно отметить, что такую идеологию разделяли,
в основном, коммунисты, и среди остального населения она, возможно, имела меньшее влияние. Иначе трудно было бы объяснить антисемитизм, широко распространенный в партизанских
рядах далеко за пределами Западной Белоруссии. Вероятно, выводы Эпштейн связаны с тем, что интервью она могла взять лишь
у тех, кому удалось спастись, а не у тех, кто был выдан нацистам
или убит и которые бы, очевидно, поведали иную историю54.

Бартушка М. Указ. соч. С. 159.
Epstein B. The Minsk Ghetto 1941–1943. Berkeley, 2008. Р. 19, 42, 290.
54 Также Эпштейн, видимо, слишком доверяет достоверности рассказов ее
респондентов. Живя в авторитарной Белоруссии, они могут переоценивать как
помощь, оказанную белорусами евреям, так и дружбу между ними.
53

Бывали случаи, даже в Западной Белоруссии, когда местное
население содействовало евреям. Но часто советские донесения
рисовали прямо противоположную картину:
Запуганное еврейское население прячется в лесах <...> Партизаны
им не помогают и не хотят принимать еврейскую молодежь в свои ряды.
В партизанском отряде Н. Н. Богатырева у пришедших добровольцев
отобрали оружие и отправили их назад. Антисемитизм среди партизан
достаточно силен. Необходимо что-то предпринять в отношении еврейского населения Вилейского района, не только чтобы облегчить его страдания, но и чтобы освободить местное крестьянство от необходимости
содержать непроизводительное население55.

Некоторые еврейские партизаны писали о различном отношении к евреям в западных и восточных районах Белоруссии.
Так, отец и сын, служившие в одном партизанском отряде, свидетельствовали, что жители соседней деревни в Центральной
Белоруссии были дружелюбны и предупреждали партизан всякий
раз, когда появлялись немцы или полицейские. Но когда отряд
перешел в Западную Белоруссию, там население поступило прямо противоположным образом и сообщило немцам о появлении
партизан. В этом партизанском отряде было несколько евреев,
а командир отряда женился на еврейской девушке. Хотя среди
партизан были антисемиты, они не проявляли себя, поскольку
командир был женат на еврейке, а ее отец был лучшим врачом в
отряде56.
Нередко, находясь в партизанских отрядах, евреи предпочитали скрывать свою этническую принадлежность, опасаясь
травли или даже боясь быть убитыми. Один партизан вспоминал:
«Евреям-партизанам приходилось быть особенно осторожными
не только в присутствии немцев, но и своих собратьев по оружию.
Десятки и сотни евреев погибли от рук их товарищей по партизанскому отряду. Атмосфера была пропитана ядом антисемитизма. Германская пропаганда, клеймившая евреев как зачинщиков
войны, положение не облегчала»57. Одна женщина, сбежавшая из
55 Сообщение секретаря Вилейского комитета партии от 27 ноября 1942 г.
Цит. по: Герасимова И. П. Указ. соч. С. 154.
56 См. свидетельства Юрия и Марка Трайтса в: Слобин Л. Н. Осталось за кадром и между строк... Минск, 2009. С. 216–217.
57 Воспоминания Ф. Соломянского. Цит. по: Герасимова И. П. Указ. соч.
С. 175.

Глубокского гетто в Витебской области и вступившая в партизанский отряд, где были «бывшие военнопленные, все украинцы»,
вспоминала, что над евреями в отряде глумились. Когда в отряд
пришли шестеро молодых евреев, партизаны убили их всех: «Они
уходили на задание, и каждый раз кто-то из еврейских парней не
возвращался. Было очевидно, что они их убивали. Никто из них
не выжил»58.
Даже руководители партизанских отрядов не скрывали свой
антисемитизм. В марте 1944 г. трое партизан, один из которых,
скорее всего, был евреем, пожаловались «особой комиссии»:
Командование бригады имени Чапаева настроено невероятно антисемитски. Заместитель комиссара шиловской бригады заявляет, что евреи – трусы, которые вступают в партизаны только для спасения своей
жизни. Он также словесно травит евреев-партизан. Такие представления
разделяют почти все <...> командиры бригад. Тех же, кто не участвует <в
травле>, обвиняют в том, что они продались евреям <...> Антисемитские
разговоры велись в присутствии секретаря местного комитета комсомола
Цезаря Павлюца. Он ничего не сделал, чтобы остановить подобные высказывания, и, более того, сам их поддерживал. Когда товарищ Лейбович
сделал замечание Цезарю, Цезарь ответил: «Это не твое дело».
Не стесняясь присутствия евреев, <партизаны> регулярно сожалеют
о том, что немцы не убили всех евреев, поскольку евреи свиньи и предатели. Если еврей-партизан совершает малейшую оплошность, обвинение
ложится сразу на всех евреев. Такое отношение только играет на руку
врагу. Оно является явным следствием фашистской пропаганды. Мы
должны принять меры, чтобы противиться этому явлению, и просвещать
партизан в отношении правильной национальной политики нашей партии59.

Среди партизанских командиров Павел Васильевич Пронягин
был известен как наиболее дружелюбно настроенный по отношению к евреям. Группа евреев, переживших войну, позже в
Израиле безуспешно пыталась добиться присуждения ему звания
«Праведника Мира» институтом Яд Вашем. Лилия Блюменфельд
Ликер, бежавшая из Слонимского гетто, вспоминала, что
Пронягин организовал специальную еврейскую группу № 51
(бывшую частью отряда, в который входили группы № 51–56)
и принимал в нее даже евреев, приходивших без собственно58 Интервью с Итке Браун (ныне известной как Лидия Абрамсон), взятое Нехамой Тек в 1955 г. в Тель-Авиве. Цит. по: Tec N. Resilience and Courage. P. 293.
59 Цит. по.: Герасимова И. П. Указ. соч. С. 155.

го оружия60. Яков Шепетинский, партизан-еврей, позже вспоминал, что командир 51-й группы «Мишка-повар» и остальные
члены его подразделения отказались воевать вместе с евреями, и
их пришлось перевести в другую группу. В разговорах между собой партизаны нередко говорили: «Какие вы бойцы? Вас убивали
тысячами, а вы не сопротивлялись». Старый белорусский коммунист Делятинский в ответ спросил этих партизан: «А в каком
лагере для военнопленных вы подняли восстание?» По словам
Шепетинского, ему никто не ответил61.
Шепетинский и другой партизан, Захар Зимак, вероятно,
знавший Шепетинского, свидетельствовали, что перед началом
крупной операции партизаны обычно избавлялись от местных
жителей-евреев, пытавшихся найти у них убежище. Они называли это «шалманом». Беззащитных людей оставляли безо всякой
охраны, обрекая их, тем самым, на верную гибель. По словам
Шепетинского, в «шалман» отправляли только евреев – женщин, детей и стариков. Командование объясняло это необходимостью сохранять мобильность партизанских отрядов. Однако
Шепетинский был уверен, истинная причина была иной, так как
он никогда не слышал о белорусских беженцах, оставленных без
вооруженной охраны.
Пронягин выделялся тем, что он пытался спасти жизни еврейского населения. В свидетельствах Лилии Ликер читается восхищение Пронягиным, так как он, в отличие от других партизан, не
употреблял алкоголь и, по ее словам, был хорошо образованным
человеком. Она сообщала, что когда партизанский отряд имени
Щорса собрался напасть на немцев в окрестностях еврейской деревушки Косово в Брестской области – не с целью спасения евреев, но чтобы нанести урон немцам, – Пронягин атаковал днем
ранее и вывел в лес 300 евреев62. Согласно другому свидетельству,
автором которого был еврей – пленник Косовского гетто, – в деревню первыми вошли партизаны упомянутой выше 51-й группы, состоявшей из бывших узников Слонимского гетто. Во главе
со старшим лейтенантом Ефимом Федоровичем (позже, вероят60 Интервью с Лилией Ликер (Visual History of Shoah, ID: 13684), взятое
17 апреля 1996 г. в Тель-Авиве, в сокращенной расшифровке Ю. Бернштейн.
61 Интервью с Я. И. Шепетинским (URL: http://www.iremember.ru/partizani/
shepetinskiy-yakov-isaakovich.html (дата обращения: 02.12.2008)).
62 Интервью с Л. Ликер // Visual History of Shoah, ID: 13684. Сообщение Ликер
подтверждается данными Эллы Максимовой, см.: Максимова Э. Жил ли праведник по правде // Известия. 1995. 1 марта. Я благодарен Рите Марголиной из института Яд Вашем за указание на эту статью.

но, погибшим от руки другого партизана) эта группа атаковала
здание полицейского управления. С противоположного конца к
центру селения выступил партизанский отряд в составе попавших в окружение советских солдат. На них была советская униформа. Немцы приняли их за десантников и запаниковали. В ходе
этой операции партизаны убили более сотни полицаев и немцев.
Партизаны из 51-й группы шли по улицам и кричали на идише:
«Евреи, выходите, мы – еврейские партизаны». Около 200 человек вышли из укрытия и ушли вместе с партизанами в их лагерь63.
Евреев из Косово Пронягин разместил в специально созданном для них семейном лагере. Согласно Захару Зимаку, к лагерным мастерам – портным, сапожникам, часовщикам – нередко
обращались крестьяне из окрестных деревень и расплачивались
за работу картофелем. Однако с приближением зимы несколько
еврейских семей вернулись в Косово, надеясь укрыться в деревне. Все они погибли. Впрочем, судьба оставшихся в лагере оказалась не менее трагичной. Получив приказ выдвинуться на восток,
Пронягин выставил к семейному лагерю охрану во главе с командиром 53-й партизанской группы Бобковым. Но тот, в свою очередь, ушел от беженцев, оставив их без охраны. Когда немцы обнаружили лагерь, около 200 находившихся там евреев были убиты.
Только Зимаку и еще четырем обитателям лагеря удалось бежать.
По словам Зимака, когда Пронягин вернулся, Бобков отрапортовал ему: «Товарищ командир! Разрешите доложить, что одним
ударом я избавился от всего еврейского сброда! Весь еврейский
сброд ликвидирован!»64 Узнав об уничтожении евреев, Пронягин
не стал докладывать о поступке Бобкова бригадному командиру
«Комарову»65, так как – по словам Зимака – он знал, что Комаров
симпатизирует Бобкову66.
Дальнейшие воспоминания Зимака, подтверждающиеся с несколько меньшей детальностью словами Лилии Ликер, повествуют о судьбе евреев – участников партизанского отряда. Зимак
вспоминал, как по приказу партизанского командира Карпа
Мерзлякова была казнена партизанка 51-й группы Ривка Куница
63

Интервью с З. О. Зимаком (URL: http://www.iremember.ru/partizani/zimakzakhar-osherovich.html) в кратком изложении Ю. Бернштейн.
64 Я. И. Шепетинский утверждает, что Бобков застрелил его отца и дядю, Исаака и Самуила Шепетинских.
65 Настоящее имя – Василий Захарович Корж, произведенный в 1943 г. в
генерал-майоры, а в 1944 г. получивший звание Героя Советского Союза.
66 Интервью с З. О. Зимаком (URL: http://www.iremember.ru/partizani/zimakzakhar-osherovich.html).

(Ликер называет ее Раей). Ее вина состояла в том, что, несмотря на
приказ командира сдать все драгоценности в штаб, она прятала у
себя золотое кольцо, являвшееся, по словам Ликер, памятью о ее
убитой матери67. Хотя кольцо оказалось всего лишь позолоченным
или вовсе латунным, Мерзляков приказал Федьке-мяснику – палачу отряда – убить Куницу.
В другом случае Мерзляков отдал приказ казнить за потерю
винтовки Залмана Шустеровича, по словам Ликер, крайне болезненного молодого человека, бежавшего из Слонимского гетто. Зимак вспоминал, что винтовку из рук Шустеровича вырвали «бандиты-партизаны». В первый раз ему удалось получить ее
обратно. В следующий же раз Шустеровича вытолкнули из саней
и оставили в лесу. Его ружье передали Мерзлякову со словами:
«Посмотри, товарищ начштаба, что жиды делают, воевать не хотят». Тем временем Шустеровича привели в штаб. Мерзляков кивнул Федьке-мяснику, и партизан-еврей был убит68. Зимак поведал
и о судьбе еще одного еврейского партизана – Кандельштейна,
который был застрелен Мерзляковым по ложному обвинению.
Мерзляков приказал Пшеничникову, командиру группы, расстрелять Кандельштейна, но тот отказался это сделать, веря в его
невиновность. Тогда Мерзляков вытащил револьвер и застрелил
Кандельштейна сам69.
В отряде Пронягина, куда входили представители разных национальностей, взаимоотношения между бойцами также были
довольно напряженными. Как поведал Зимаку армянин-политрук
Артем Аветисян, Мерзлякова, являвшегося начальником штаба у
Пронягина, поддерживали бывшие военнопленные, набравшиеся «антисемитизма от немецкой пропаганды в лагерях для военнопленных». По его словам, группа партизан даже планировала
убить Пронягина и передать командование в руки Мерзлякова
и комиссара Егорова. Однако группа партизан, включавшая
Аветисяна и карачаевца Годжаева, охраняла Пронягина денно и
нощно, чтобы не допустить его убийства70.
67

См.: Интервью с Л. Ликер // Visual History of Shoah, ID: 13684.
Интервью с З. О. Зимаком.
69 Там же.
70 Там же. Шепетинский также сообщал, что Пронягин, несколько раз встречавшийся с ним после войны, рассказывал, что многие командиры не простили
ему дружбы с «жидами». Пронягин сообщил Шепетинскому, что пережил две попытки покушения, когда ему пытались выстрелить в спину. Покушались на него
его же товарищи-партизаны по приказу начальника штаба. Пронягину помогли
выжить пять–семь его друзей, вместе с которыми он начинал партизанскую войну
68

Но и Пронягин не мог предотвратить вспышек антисемитизма.
Как свидетельствовал тот же Зимак, весной 1943 г. Егоров в отсутствие Пронягина назначил партийное собрание. Он объявил, что
Штаб партизанского движения приказал выгнать евреев из партизанских отрядов, потому что евреи возглавили оппозицию против Сталина, потому что они трусы и убегали из Москвы перед
наступающими немцами, сея панику среди москвичей, и потому
что своей алчностью они оттолкнули от себя крестьян. После выступления Егорова группе евреев в количестве 28 человек было
приказано покинуть партизанский отряд. Остальные члены отряда молчали, потупив взоры. Группа партизан, преданных Егорову,
отвела евреев на 4 км от лагеря и загнала в овраг. Партизаны приказали пленникам сложить оружие и лечь на землю. Евреи даже
не могли представить себе, что их бывшие товарищи собираются
их убить. Тогда партизан-белорус В. И. Пилецкий, шедший вместе с евреями, выступил вперед и сказал, что если они хотят убить
евреев, то пусть начинают с него: «Я старый коммунист. С меня
начинайте! Но знайте, что через три дня прилетят десантники
<из Москвы >, и вас будут судить по законам военного времени».
Почти три дня пролежали евреи в овраге, окруженном их бывшими товарищами по отряду. Затем с группой партизан прискакал
Дудко, бывший командир отряда, недавно оправившийся от ранения, и приказал людям Егорова немедленной уйти. Он предложил всем вернуться в отряд, который он опять должен был возглавить. Но мало кто из евреев решился идти с ним. Большинство
из них отправились с Пилецким на восток и через несколько дней
пришли в бригаду имени Ленина под командованием капитана
В. Васильева, где их разбросали по разным отрядам71.
летом 1941 г. Когда Пронягин стал начальником штаба партизанского формирования, комиссарам из Москвы не понравилось то обстоятельство, что еще в начале его партизанской карьеры он «женился» на польской еврейке. Несмотря на
то, что у него с ней был совместный сын, комиссары приказали ему ее «убрать».
Его жена выжила и перебралась в Польшу в 1944 г. Позже, в 1990 г., она приезжала уже из США, чтобы встретиться с Пронягиным. Их ребенок умер при невыясненных обстоятельствах. См.: Интервью с Я. И. Шепетинским. URL: http://
www.iremember.ru/partizani/shepetinskiy-yakov-isaakovich.html; Максимова Э. Жил
ли праведник по правде // Известия. 1995. 1 марта.
71 Интервью с З. О. Зимаком. Герш Смоляр также сообщал, что в отряде Пархоменко, «созданном евреями из Минского гетто», командир заявил, что из соображений повышения боеспособности и маневренности отряда он должен выгнать 30 евреев, находившихся в отряде вместе со своими семьями. Этот командир
в свое время лично застрелил Рубенчика, одного из первых евреев, бежавших в
отряд из Минского гетто. Теперь он даже не позволил евреям остаться в лагере на
ночь, хотя среди них были те, кто отличился в боях с нацистами. См.: Смоляр Г.

Когда руководство партизанским движением стали брать на
себя командиры, прибывавшие из Москвы, ситуация в партизанских отрядах, действовавших в районе Пинска и Бреста, по свидетельству Зимака, существенно изменилась. Начали очищать
лес от бандитских шаек, а виновных в насилиях и грабежах стали
казнить. Партизанское движение было реорганизовано, и антисемитизм приутих. Зимак писал: «Очевидно, еще можно было
встретить антисемитов, но, как общая тенденция, антисемитизм
исчез»72.
Партизанское командование стало выступать с осуждениями
антисемитизма и стычек, происходивших на этой почве. Так, в
июне 1943 г. охрана отряда «За Советскую Беларусь», где воевало
много евреев, случайно обстреляла партизан из «Бригады имени
Жукова» в Барановичской области. Описывая этот инцидент, генерал Платон отмечал следующее:
Специалист по взрывчатке товарищ Курилов был убит. Не прояснив
ситуации, отряд начал дикое преследование группы евреев при попустительстве командира товарища шаркевича. Кудрясов убил всех семерых
человек, еврейский лагерь был сожжен. Командир одной из групп, товарищ Боженко, который выступал как «представитель Центрального
Комитета и лагеря Платона» принял участие в варварской расправе и
разоружении евреев-партизан. Такой случай крупной провокации, проявившейся в уничтожении группы еврейских партизан, стал возможным
из-за широкого распространения антисемитизма в отряде шаркевича и
Боженко. Руководители отрядов, так же как и партийные и комсомольские организации, не борются с антисемитизмом73.

В другом случае партизанское командование вмешалось в дело
о расстреле еврея-партизана Григория Ривина. Ривин был убит
собственным командиром «за систематическое распространение
еврейского шовинизма, проявлявшегося в чрезмерном подчеркивании того, что евреев в отряде не любят, их преследуют, травят и
т. д.». Ривин также был повинен в том, что не выполнил приказа
За проволокой гетто // Уничтожение евреев в СССР в годы немецкой оккупации
(1941–1944). Иерусалим, 1991. С. 380.
72 Интервью с З. О. Зимаком.
73 «Рапорт № 023 уполномоченного представителя Центрального штаба
партизанского движения и ЦК ВКП(б) в Барановичской области Белоруссии от
12 июня 1943 г. о случаях вооруженного конфликта между подрывной командой
бригады им. Жукова и еврейскими партизанами из отряда “За Советскую Беларусь”». Цит. по: Musial B. Sowjetische Partisanen in Weißrußland: Innenansichten aus
dem Gebiet Baranoviči 1941–1944: Eine Dokumentation. München, 2004. S. 192.

сдать в отряд запасное оружие, оскорблял достоинство командиров отряда, обзывая их выскочками, и грозил им расквитаться с
ними, когда придут «наши люди», подразумевая Красную армию.
Районное командование осудило расстрел, признав наказание
чрезмерно жестоким: «Руководству Дзержинского отряда <надлежит > сообщить, что в отношении расстрела Ривина они поступили поспешно. Шовинизм Ривина не был настолько преступен
и остальные партизаны его не осуждали; помимо этого они проигнорировали мою директиву о запрете расстрелов без соответствующего разрешения от командования отряда». И в заключение
следовало: «Партизанам (как мужчинам, так и женщинам) еврейской национальности нужно сообщить, что их представления о
якобы имеющей место травле евреев основаны на фантазиях. Они
должны знать, что 10 партизан (мужчин и женщин) еврейской национальности были представлены к правительственным наградам за доблесть, отвагу и героизм»74. Очевидно, Платон и другие
партизанские руководители, осуждая одновременно и антисемитизм, и еврейский национализм, пытались сохранить хрупкий
мир между евреями и остальными участниками партизанского
движения.

***
Антисемитизм в партизанских отрядах был существенно сильнее, чем в регулярных частях Красной армии. Присущая партизанам подозрительность, всевластие командиров и отсутствие
единого руководства давали простор для межэтнических столкновений. Под влиянием нацистской пропаганды и сознательных
фабрикаций в евреях, бежавших к партизанам, могли видеть провокаторов, засланных немцами в партизанские отряды. Ходили
слухи о специальных немецких школах, где обучались еврейские
шпионы. Все это только усиливало антисемитизм в рядах партизан. Межэтническим стычкам способствовали и постоянные
ссоры и драки, возникавшие в партизанской среде в отсутствии
всякой воинской дисциплины75.
Местное крестьянское население, в свою очередь, относилось
к евреям по-разному. Если крестьяне, являвшиеся советскими

74 Объединенный районный центр Ивенец, приказ по Сталинской партизанской бригаде № 0048 от 3 июня 1943 г. Цит. по: Musial B. Op. cit. S. 191.
75 См.: Уроки Холокоста: история и современность: Сборник научных работ /
отв. ред. Я. Бассин. Минск, 2009.

гражданами уже с 1920-х гг., нередко оказывали им поддержку,
то жители бывших польских территорий часто были настроены враждебно. Почву для враждебности нередко давало поведение самих партизан-евреев: они были повинны в грабежах и насильственных реквизициях продуктов у местного населения в не
меньшей мере, чем остальные партизаны. Иногда к партизанам
пытались примкнуть евреи, которые ранее, как считалось, сотрудничали с немцами в гетто. Абрам Изиксон рассказывал о супружеской паре, которая, по его словам, пришла в партизанский
отряд, прихватив с собой золото, украденное у их же сотоварищей
по гетто. По его словам, он лично повесил их в партизанском лагере на лошадиных вожжах76.
Были ли партизанское движение, в целом, и деятельность
еврейских партизан, в частности, в какой-то мере успешными?
Ответы исследователей на этот вопрос разнятся. Как отмечает
Тимоти Снайдер, «партизанские операции, насколько бы успешными они ни были, неизбежно заканчивались гибелью гражданского населения Белоруссии, причем как еврейского, так и нееврейского <…>»77. Кроме того, для борьбы с партизанами в тыл
оттягивались отряды полиции и воинские части, которые вместо
того, чтобы искать партизан и участвовать в опасных стычках с
ними, почти всегда предпочитали убивать евреев78. Эти факты,
казалось бы, свидетельствуют о том, что если бы не партизаны,
то нацисты могли бы оставить в покое как евреев, так и остальное гражданское население. Действительно, вполне вероятно,
что не будь партизанских атак, жертв среди нееврейского населения могло бы быть меньше, так как у немцев отсутствовали
бы причины их убивать. Но это замечание не относится к евреям. Уничтожение евреев было одной из главных целей нацистов.
Ни на одном другом фронте Второй мировой войны они не преследовали эту цель более открыто и последовательно, чем воюя с
«иудео-большевистским» государством. Как показало, например,
уничтожение еврейских гетто, в итоге не имело значения, оказывали ли евреи сопротивление или нет. Их всех ожидала гибель –
раньше или позже.
В то же время нельзя игнорировать тот факт, что партизанские действия в тылу ослабляли немецкий фронт и содействовали
76 Abram Izikson, Visual History of the Shoah, ID: 37207. Интервью, взятое 25 декабря 1997 г. в Нью-Бритен, штат Коннектикут, США.
77 Snyder T. Bloodlands: Europe between Hitler and Stalin. N. Y., 2010. Р. 239.
78 Ibid. Р. 238–240.

успехам советской армии. Снайдер признает, что в ходе наступления Красной армии на территории Белоруссии партизаны заложили тысячи взрывных устройств на железных дорогах, и это
не позволило немцам ни своевременно получить пополнения,
ни даже быстро и организованно отступить79. Евреи-партизаны на
территории Белоруссии не только атаковали оккупационные
силы, но и спасали жизни – свои и чужие. По подсчетам Ицхака
Арада, две трети партизан и половина жителей семейных лагерей
смогли пережить войну80. Кроме того, они также сохранили честь
и самоуважение своего народа. Многие из них потом использовали свой военный опыт и навыки в борьбе за создание независимого еврейского государства в 1948–1949 гг.
Перевод с англ. Майванда Касем Дада

79
80

Ibid. Р. 277.
Arad Y. Introduction // Partizanim mesaprim. P. 19.

Татьяна Пастушенко

КИЕВСКОЕ ОКРУЖЕНИЕ И УНИЧТОЖЕНИЕ
ВОЕННОПлЕННыХ ЕВРЕЕВ: ТОПОГРАфИя
ХОлОКОСТА

бращение с советскими военнопленными-евреями в районах,
подконтрольных командованию сухопутных войск вермахта,
остается наименее изученной темой в современной историографии Холокоста. Селекцию советских военнопленных и уничтожение военнослужащих-евреев, как правило, изучают на материалах деятельности специальных команд (Einsatzkommandos)
в лагерях на территории рейха, а также в шталагах и дулагах, то
есть в стационарных и пересыльных лагерях для военнопленных
в зоне ответственности вермахта1. При этом почти нет работ об
уничтожении евреев и политкомиссаров в момент пленения или
во время пребывания их в дивизионных и армейских сборно-

1 Streit C. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen
1941–1945. Bonn, 1997 (рус. пер.: Штрайт К. «Они нам не товарищи...»: Вермахт
и советские военнопленные в 1941–1945 гг. / пер. с нем. И. Дьяконова, предисл. и
ред. И. Настенко. М., 2009); Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener
im „Fall Barbarossa“. Eine Dokumentation. Heidelberg, Karlsruhe, 1981; Документы обвиняют. Холокост: свидетельства Красной армии / сост. Ф. Д. Свердлов.
М., 1996; Otto R. Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen
Reichsgebiet 1941/42. München, 1998; Hilberg R. Die Vernichtungskrieg der europäischen
Juden. Bd. 1–3. Frankfurt am Mein, 1999; Полян П. Жертвы двух диктатур: Жизнь,
труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине / 2-е изд. М., 2002; Он же. Военно-полевой Холокост: советские
военнопленные-евреи как первые жертвы геноцида // Котляр Л. И. Воспоминания еврея-красноармейца. М., 2011. С. 188–327; Альтман И. Жертвы ненависти.
Холокост в СССР, 1941–1945 гг. М., 2002; Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941–1945. М., 2005; Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht.
Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944.
München, 2008; Keller R. Sowjetische Kriegsgefangene im Deutschen Reich 1941/42.
Behandlung und Arbeitseinsatz zwischen Vernichtungspolitik und kriegswirtschaftlichen
Erfordernissen. Göttingen, 2011.

пересыльных лагерях. В то же время, не подлежит сомнению,
что решение о расстреле в боевой обстановке непосредственно в
момент пленения могло приниматься на самом низовом уровне –
унтер-офицерами и даже солдатами. По мнению Павла Поляна,
«их (евреев – Т. П.) селекции и расстрелы начались буквально на
следующий день после нападения на СССР»2.
Отсутствие специальных исследований о расстрелах евреев –
военнослужащих Красной армии подразделениями вермахта, с
одной стороны, объясняется неудовлетворительным состоянием источников. Не сохранилось ни одного приказа вермахта или
другого распоряжения, которые бы касались собственно вопроса
о военнопленных-евреях3, и в армейских отчетах также встречается лишь очень отрывочная информация. С другой стороны, эта
тема традиционно не рассматривается среди комплекса проблем,
связанных с участием вермахта в Шоа. Показательным является
исследование «На пути к Сталинграду»4 о преступлениях 6-й армии вермахта. Рассматривая участие военных в геноциде евреев,
авторы анализируют лишь степень сотрудничества армейского
командования с зондеркомандами СД, осуществлявшими расстрел гражданского еврейского населения. Также и в статье о 62-й
сухопутной дивизии, опубликованной в сборнике «Война на уничтожение. Преступления вермахта 1941–1944», подробно описано уничтожение украинского села Барановка в ноябре 1941 г.,
являвшееся реакцией на диверсии партизан5. Однако авторы не
упоминают, что всего лишь месяцем ранее эта же дивизия занималась выводом советских военнопленных из Киевского «котла»,
в ходе чего, как будет показано далее, проводились расстрелы
красноармейцев, в том числе и евреев. Численность военнослужащих, погибших во время пленения и конвоирования, никто не
учитывал.
Эта статья исследует судьбу евреев-красноармейцев в первый
период их пребывания в нацистском плену на материалах истории Киевского «котла» 1941 г. Я рассмотрю имеющиеся свидетельства об обстоятельствах пленения, условиях конвоирования

Полян П. Военно-полевой Холокост. С. 243.
Streit C. Keine Kameraden. S. 109.
4 Boll B., Safrian H. Auf dem Weg nach Stalingrad // Vernichtungskrieg. Verbrechen
der Wehrmacht 1941–1944 / Hrsg. H. Heer, K. Naumann. Hamburg, 1995. S. 260–296.
5 Anderson T. Die 62. Infanterie-Division. Repressalien im Heeresgebiet Süd,
Oktober bis Dezember 1941 // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941–
1944. S. 297–322.
3

и последовавших расстрелах военнопленных. Также я попытаюсь определить формы и степень участия военнослужащих вермахта в расстрелах и обозначить места уничтожения пленных,
чтобы понять общие масштабы гибели военнопленных-евреев
в прифронтовой зоне, находившейся под контролем вермахта. Исследование отчасти основано на имеющихся отрывочных
сведениях из военных сводок германских частей. Но наиболее
важным источником для изучения обстоятельств и методов уничтожения пленных евреев являются воспоминания непосредственных участников событий. В этой статье будут использованы,
во-первых, официальные материалы допросов, которым органы
госбезопасности СССР подвергали коммунистов, пребывавших
какое-то время на оккупированной территории6. Во-вторых, исследование опирается на личные воспоминания бывших советских военнопленных, написанные в послевоенные годы и опубликованные после 1990 г.
Документы проверки переживших оккупацию киевских коммунистов, включая рядовых партийцев, но также и работников
обкомов, райкомов, аппарата ЦК КП(б)У и наркоматов, хранятся в Центральном государственном архиве общественных организаций Украины7. Протоколы допросов сотрудников НКВД
УССР, вышедших из окружения или бежавших из плена, находятся в Отраслевом государственном архиве Службы безопасности Украины8. Всего было проанализировано более сотни свидетельств о пленении и о первых месяцах пребывания в немецком
плену. Исследователи уже обращались к этим документам как источникам по истории партизанского движения и советского подполья, в рядах которых впоследствии сражались многие респон-

6 Как следует из докладной записки на имя заместителя начальника Наркома
госбезопасности УССР П. Г. Дроздецкого «О проведении проверки коммунистов
и комсомольцев, проживающих на оккупированной территории Киевской области» от 19 марта 1945 г., только в Киеве во время оккупации проживали 1495 членов и 337 кандидатов КП(б)У. А в районах Киевской области – 2563 члена партии
и 1292 кандидата. Около 1500 коммунистов были расстреляны, 472 члена партии
были отправлены на принудительные работы в Германию. См.: Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины (ГДА СБУ). Ф. 3. Оп. 51
(1949). Д. 2. Т. 2. Л. 1–18.
7 Центральный государственный архив общественных организаций Украины
(ЦДАГО Украины). Ф. 1. Оп. 22. Д. 347–377 («Стенограммы отчетов, информаций,
бесед работников ЦК КП(б)У с участниками подпольно-партизанского движения
в г. Киеве и Киевской области»; всего в делах содержатся 133 стенограммы).
8 ГДА СБУ. Ф. 13. Д. 69, 210.

100

денты. Однако для изучения опыта плена такого рода материалы
привлекаются впервые.
Свидетельства, зафиксированные в протоколах, ярко отражают обстановку, в которой проводились допросы. Сотрудники
НКГБ, а также представители городских, областных или районных комитетов Коммунистической партии опрашивали бывших
военнопленных в рамках розыскных мероприятий по выявлению
изменников родины, немецких шпионов и диверсантов. Поэтому
красной линией сквозь рассказы свидетелей проходит стремление оправдать себя и свои действия. Тем не менее за оправданиями и фигурами умолчания проступает яркая картина катастрофы,
постигшей Красную армию под Киевом, и – как ее следствие –
трагедия сотен тысяч попавших в плен красноармейцев, и в особенности – пленных евреев. Стенограммы бесед зафиксировали
не только воспоминания украинцев или русских, но и евреев, чудом переживших немецкий плен. Таким образом, архивные документы свидетельствуют не только об уничтожении евреев, но
и о тех способах, при помощи которых некоторым из них удалось
выжить.
В отличие от материалов допросов, авторы мемуаров имели
больше свободы в выборе сюжетов для своего рассказа. Поэтому
в мемуарах встречается больше информации, не связанной непосредственно с судьбой автора. Даются более детальные описания
и оценки событий, представлены черты внешности и характеров
действующих лиц9. Авторы большинства использованных здесь
свидетельств находились в плену только непродолжительное время: одни были позже отпущены как местные украинцы, другим
удалось бежать. Таким образом, эти свидетельства описывают
именно временные дивизионные и армейские сборные пункты,
а также действия военнослужащих вермахта в ходе эвакуации
пленных из зоны боевых действий. В воспоминаниях же красноармейцев, которые длительное время находились в плену, основное внимание, как правило, уделялось уже лагерям, находившимся на территории рейха.

9 Будник Д., Капер Я. Ничто не забыто: Еврейские судьбы в Киеве, 1941–1943.
Konstanz, 1993; Трубаков З. Тайна Бабьего Яра. Тель-Авив, 1997; Худяков Ф. Ф. Прожитое и пережитое. Киев, 2005; “Ich werde es nie vergessen”. Briefe sowjetischer
Kriegsgefangener 2004–2006 / Hrsg. Kontakte-Kontakty e.V. Berlin, 2007; Малаков Д.
Оті два роки... у Києві при німцях. Киев, 2002; Феттіх Нандор. Київський щоденник (3.ХІІ.1941–19.І.1942). Киев, 2004.

101

Обстоятельства пленения и конвоирования
В сентябре 1941 г. оборона Киева закончилась окружением четырех армий Юго-Западного фронта. Всего по данным советской
стороны в окружение попали 452 720 человек, из них 58 895 представителей командного состава10. Немецкие сообщения приводят
еще более высокую цифру – около 665 тыс. человек11. Из окружения удалось выйти в расположение частей Красной армии примерно 21 тыс. красноармейцев, в том числе 10 генералам12. Сотни
тысяч бойцов и командиров оказались отрезанными от основной
группы войск и остались на левобережных территориях современных Киевской, Полтавской, Черкасской и Черниговской областей. В эти области были направлены специальные подразделения вермахта с целью «очистить» территорию от разрозненных
советских частей, собрать военные трофеи, а также эвакуировать
военнопленных из зоны боевых действий. Сводка германского
тылового командования сообщала о деталях этой операции:
9 октября 24, 62 и 113 пехотные дивизии приняли области к востоку от
Днепра по линии устье реки Псел – устье реки Хорол – восточная часть
Хорольского района – Лубны – Пырятин – Прилуки – Борзна.
<…> 24 пехотная дивизия очищает от партизан леса в районе своего
расположения, а также конвоирует приблизительно 200 000 военнопленных.
62 дивизия и 183 усиленный пехотный полк находятся в пути к 17-й
армии. Сейчас подразделения дивизии передают 60 000 военнопленных
113 пехотной дивизии и 454 охранной дивизии. Проводится дальнейшая
борьба с партизанами в области расположения.
113 пехотная дивизия. Подразделения дивизии находятся в пути к
месту погрузки, они будут служить для конвоирования приблизительно
200 000 военнопленных13.

10 Кривошеев Г. Ф., Андроников В. М., Буриков П. Д., Гуркин В. В. Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь: Новейшее справочное издание.
М., 2010.
11 Overmans R. Die Kriegsgefangenepolitik des Deutsches Reiches 1939 bis 1945 //
Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bänd 9: Die deutsche Kriegsgesellschaft
1939 bis 1945. München, 2005.
12 Українська РСР у Великій Вітчизняній війні Радянського Союзу 1941–
1945 рр. Київ, 1969. Т. 1. С. 206.
13 ЦГАВО Украины. Ф. КМФ-8. Оп. 2. Д. 195. Л. 291–295 (Сводка за 10 дней
начальника оперативного тылового района группы армий «Юг», 11 октября
1941 г.).

102

«Очищение» территории сопровождалось расстрелами «евреев, коммунистов и партизан». Оперативная сводка 454-й охранной дивизии за 14 октября 1941 г. приводит ряд сообщений,
свидетельствующих о происходивших арестах и расправах. Так,
гарнизонной комендатурой ІІ/308 при патрулировании был арестован 21 еврей, 11 гражданских лиц и 4 военнопленных. 2-й батальон 375-го пехотного полка, действовавший с 8 по 12 октября в
треугольнике Припять – Днепр, уничтожил группы партизан численностью 10–12 и 22 человека. При этом докладывалось, что «во
главе групп находились бывшие комиссары и евреи». 4 октября
кавалерийский взвод Фрика сообщал, что «на дороге Хабное –
База из семи спасавшихся бегством русских было схвачено 5 человек, среди них 1 комиссар и 3 еврея. Они были расстреляны после непродолжительного допроса»14.
Главной задачей 24-й, 62-й и 113-й пехотных дивизий и 454-й
охранной дивизии было эвакуировать военнопленных из района
между реками Днепр и Десна. После концентрации в дивизионных сборных пунктах при фронтовых армейских подразделениях
пленные обычно переправлялись в тыл в армейские сборные пункты. После краткого пребывания в этих временных концентрационных пунктах пленные направлялись дальше в пересыльные
лагеря – дулаги, находившиеся в зоне ответственности тыла сухопутных войск. Дальнейший их путь пролегал через перевалочные пункты в шталагах Генерал-губернаторства15 и Восточной
Пруссии – в лагеря на территории Третьего рейха. Организация
вывода военнопленных из зоны боевых действий была подробно
распланирована еще до начала войны:
Главной задачей АОК (Главного командования армии. – Т. П.) является переброска мобильных команд (полевая жандармерия, охранные
батальоны на велосипедах и др.) и с их помощью, по возможности, в кратчайшие сроки организовать охрану военнопленных. Желательно организовать дивизионные сборные пункты раньше, чем армейские сборные
пункты для военнопленных. В армейских сборных пунктах пленные привлекаются к работе в составе больших рабочих групп. Остаток невостребованных пленных направляется в пересыльные лагеря через находящиеся поблизости пункты питания, организованные охранными дивизиями.

14 Центральный государственный архив высших органов власти и управления
Украины (ЦДАВО Украины). Ф. КМФ-8. Оп. 2. Д. 152. Л. 51–52.
15 Генерал-губернаторство (нем. Generalgouvernement) (1939–1945) – административно-территориальное образование на территории Польши, оккупированной в 1939 г. нацистской Германией.

103

Этих пленных также следует в составе рабочих команд привлекать к работе <…>16.

Судя по воспоминаниям и дневниковым записям немецких
солдат и офицеров, к конвоированию пленных поначалу привлекались любые подразделения вермахта, не задействованные
на фронте. Немецкий артиллерист Ойген Забальт, прибывший
23 сентября 1941 г. в Борисполь, записал в своем дневнике:
Ночь с 23 на 24 сентября проводим на аэродроме и охраняем пленных,
которых было 18 000. <…> Эту толпу (10 наших на 3500 русских) мы сопровождаем в Бровары, недалеко от Киева. Ужасный марш. Идем через
бесконечные равнины и небольшие деревушки. Все бросаются пить воду
из вонючих луж. Такова участь пленных. Надеемся, что нам не придется
испытать подобные вещи17.

До конца октября 1941 г. советские военнопленные в основном были выведены в лагеря, расположенные на правом берегу
Днепра. Отчет квартирмейстерского отдела оперативного тылового района группы армий «Юг» в приподнятых тонах описывал
проведенную операцию, сообщая, что «все сопровождающие военнопленных подразделения хорошо контактировали с находившимся при штабе командующего вермахта в Украине начальником по делам военнопленных»18. Однако документ не упоминал о
том, что за время марша в октябре 1941 г. охрана расстреляла тысячи пленных, которых им доверили сопровождать19. Расстрелы,
очевидно, являлись настолько массовым явлением, что стали
угрожать дисциплине в подразделениях вермахта. Командующий
24-й пехотной дивизией, выполнявшей основную работу по выводу 200 000 пленных красноармейцев, 18 октября 1941 г. даже
был вынужден издать специальный приказ, запрещавший расстреливать пленных. В нем говорилось: «Честь солдата и боязнь
за жизнь не позволят нам применять оружие против беззащитных
и действительно измученных военнопленных». Стрелять разре-

BA-MA (Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg), RH 22/12, Bl. 4–12, hier Bl. 9.
(Besondere Anordnungen für die Versorgung. Teil C des OKH/Gen St d H/Gen Qu vom
3.4.1941). Документ предоставлен Карстеном Линном.
17 «Русский показывает нам пример, как нужно организовывать длительное
сопротивление». Дневник немецкого артиллериста. 1941–1942 гг. // Отечественные архивы. 2008. № 3. C. 88–89.
18 ЦДАВО Украины. Ф. КМФ-8. Оп. 2. Д. 195. Л. 282.
19 Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. S. 208.

104

шалось «только при внезапных попытках к бегству и явно выраженном сопротивлении»20. По подсчетам немецких историков,
60–80 % сообщений о расстрелах военнопленных, поступавших
из фронтовых частей, описывали произошедшее как «ликвидацию комиссаров»21. Но можно предположить, что далеко не все
факты расстрелов комиссаров и евреев отразились в армейских
сводках. Более точную картину происходивших расправ помогают восстановить личные свидетельства современников.

Обстоятельства расстрелов военнопленных
Расстрелы евреев, как сообщают очевидцы, происходили уже во время конвоирования пленных к сборным пунктам.
Причем многие свидетели отмечают будничность этих расправ.
Константин Квятковский попал в плен после нескольких дней
скитаний по болотам под Баришевкой в попытках вырваться из
окружения. В написанных после войны воспоминаниях, он так
описал первые часы плена: «Фрицовский ефрейтор снял у меня
часы, забрал деньги и взял карманный ножик, больше у меня ничего не было. Привели нас в штаб, который был расположен в
Березани. Возле штаба один штабной офицер снял с меня сапоги,
оставив меня босого. Всех, кто на ихний взгляд из военнопленных
был похож на еврея, тут же возле штаба расстреляли»22. О подобной практике свидетельствует и Михаил Хмель, второй секретарь
Октябрьского райкома КП(б)У города Киева. Перечисляя своих
товарищей по плену, он мимоходом сообщает о судьбе своего
знакомого еврея:
27-го сентября нас немцы повытягивали из болота, причем почти все
мы были ранены. Меня бросили в хлев. В этом селе я увидел своих товарищей – Чинчевого (первый секретарь Железнодорожного райкома), Даценко (третий секретарь Октябрьского райкома), Киндяка (председателя
исполкома), шидловского (райпрокурора Октябрьского района), Москалевского (зам. председателя исполкома), но последнего, кажется, очень
скоро расстреляли, так как он еврей23.
20

ЦДАВО Украины. Ф. КМФ-8. Оп. 2. Д. 148. Л. 115–116.
Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht. S. 204.
22 Фонды Национального музея истории Великой Отечественной войны
1941–1945 гг. (далее – НМИВОВ). КВ. 49601. Д. 11012. Л. 10 (Дневниковые записи
Квятковского Константина Анатолиевича, 1945 г.).
23 ЦДАГО Украины. Ф. 1. Оп. 22. Д. 373. Л. 65–69.
21

105

Когда пленные попадали во временные дивизионные пункты,
там проводилась их открытая селекция перед всем строем. Немцы
выявляли евреев и политкомиссаров, которых содержали потом
отдельно, в одном белье, демонстративно не кормили и всячески
над ними издевались. Продолжались и расстрелы. О расправах,
происходивших, например, в Яготинском лагере, было известно
далеко за его пределами. Так, бывший сотрудник НКВД, находившийся в Бориспольском лазарете для военнопленных, свидетельствовал: «От некоторых врачей мне приходилось слышать
о том, что немцы расстреляли очень много евреев в Яготине»24.
Возможно, одну из этих расправ описал находившийся в лагере
Федор Худяков. По его свидетельству, охрана в Яготинском лагере придумала предлог для расстрела, инсценировав кражу полевой сумки у немецкого офицера:
Прошло полчаса. Сумка, конечно, не нашлась. Офицер дал команду,
и с улицы через открытые ворота вбежало в лагерь человек тридцать немецких солдат с автоматами. Половина из них, направив автоматы на толпу пленных, выстроилась цепочкой, отрезав один из углов территории.
В этом углу, сбившись в кучу, находились пленные в одном белье, то есть
евреи или красноармейцы среднеазиатских национальностей. Другая половина немецких автоматчиков с криками “Аб! Аб!”, ударяя автоматами
по стоящим и сидящим людям, стала выгонять их на улицу. Было ли там
100 человек или 120, а может быть только 90 – не знаю. Я понял: их поведут на расстрел25.

Более типичный способ селекции и расстрела военнопленных,
применявшийся в том же лагере, описала Мария Бойко: «Когда
открыли дверь сарая, то увидели, что стоят немцы, и переводчик
говорит: “Члены партии есть – выходи, евреи – выходи”. И вот
я увидела, что выходят члены партии. Наш инструктор, рыжий
такой. Я говорю – куда ты идешь, расстреляют. Вот такой факт.
Всем тем, кто вышел, – евреям, членам партии, грузинам, армянам, русским – немцы дали лопаты, повели за сарай, они начали
себе яму копать. Потом мы услышали выстрелы»26.
В воспоминаниях Худякова, как и в некоторых других рассказах, судьба пленных евреев выступает как мерило страданий пленных красноармейцев. Но свидетели могли также использовать

24
25
26

ГДА СБУ. Ф. 13. Д. 210. Л. 123.
Худяков Ф. Прожитое и пережитое. С. 192.
ЦДАГО Украины. Ф. 1. Оп. 22. Д. 375. Л. 5.

106

сведения о еврейских военнопленных и особенно об их чудесном
спасении, как подтверждение правдивости своей собственной
истории на допросах в НКВД. Пытаясь отмести подозрения в предательстве и сотрудничестве с немцами, некоторые коммунисты
и бывшие партийные чиновники приводили в пример евреев, которые также смогли выжить. Например, Бронислава Петрушко,
объясняя, как ей удалось освободиться из пересыльного лагеря на
улице Керосинной в Киеве, в доказательство истинности своего
рассказа сообщала: «С нами было несколько евреек, которые сказали, что они украинки, и их тоже выпустили»27. Действительно,
некоторые из выживших евреев свидетельствовали, что им удалось вырваться из плена, выдав себя за украинцев. Например,
Соломон Каневский вспоминал:
Придя в сознание, я заявил, что я украинец, по фамилии Пысаренко
Владимир Михайлович, считал, что пока это будет моим единственным
спасением, я был уверен, что я буду признан как украинец, ибо украинским языком я владею в совершенстве, как в разговоре, так и в письме,
знаю неплохо украинскую литературу, сельский быт, акцент совершенно
твердый, внешностью также не похож на еврея. <…> Из слухов от киевлян
я узнал, что жителей г. Киева, украинцев, даже без наличия какого-либо
документа распускают по домам, лишь бы назвать улицу, № дома и квартиру. Я решился и на этот, весьма ответственный для меня рискованный
шаг, и присоединился к тысячной колонне раненых украинцев28.

Особое внимание к судьбе евреев-военнопленных отмечалось в
сообщениях очевидцев, среди близких знакомых, друзей и сослуживцев которых были евреи. Например, Борис Цюпа сообщал:
Вместе со мной был еще один врач, окончивший Ленинградскую академию. Затем был еще один товарищ, который также вместе с нами работал. И тот и другой товарищи мои были евреями. Врач, его фамилия
была Небелицкий, он сейчас жив, находится в Красной армии, другой –
работает где-то около Днепропетровска. <…> Они шли все время со мной
вместе, но к ним придирались, спрашивали о национальности. Я ручался
за них, меня расспрашивали, знаю ли я этих людей. До этого мы договорились о том, что у одного из них мать украинка, а отец грузин, а у другого
наоборот – мать грузинка, а отец украинец, а по внешнему их виду немцы
не могли разобраться, кто они. И после того, когда я ручался за них, их
тоже отпускали29.

27
28
29

ЦДАГО Украины. Ф. 1. Оп. 22. Д. 367. Л. 91.
Там же. Д. 320. Л. 70.
Там же. Д. 373. Л. 93–94.

107

Стенограмма беседы с Борисом Цюпой интересна еще и тем,
что допрашивал его оперативник по фамилии Ваксман, очевидно, также еврей. Можно предположить, что Цюпа вполне сознательно мог подчеркивать помощь и поддержку, которую он оказал
своим товарищам-евреям, чтобы обеспечить себе расположение
следователя.

Топография расстрелов евреев-военнопленных
Протоколы допросов и стенограммы бесед с бывшими военнопленными не только раскрывают положение евреевкрасноармейцев, попавших в окружение, но и позволяют реконструировать общую картину эвакуации из зоны боевых действий
почти 600 тыс. военнопленных Киевского «котла». Многие из
свидетелей были жителями Киева или области, хорошо знавшими местность. Они детально описали свои передвижения, называли даты и села, где находились сборные пункты и пересыльные
лагеря. Это позволяет составить детальную карту мест дислокации немецких лагерей военнопленных в районе Киева, а также
картину происходивших там расстрелов.
Известно, что уже 3 октября 1941 г. в Киеве разместился 71-й
сборный пункт 17-й армии30. В середине октября вместе с 454-й
охранной дивизией в район Киева перебазировались также две
команды пересыльных лагерей – 205-я и 201-я31. С 19 октября их
заменила команда шталага № 339 вместе с двумя ротами охраны
788-го ландшутцбатальона. Стационарный лагерь располагался
в предместье Киева Дарнице на левом берегу Днепра32. Также в
нескольких документах сообщается – правда, без указания типа
лагеря, – что военнопленных размещали в населенных пунктах
Гоголев, Борисполь и Яготин33.
Как следует из свидетельских показаний, зафиксированных
в стенограммах бесед и протоколах допросов, помимо Киева и
его окрестностей, временные лагеря размещались также в целом ряде сел и местечек левобережной части Киевской области,
а именно в селениях Барышевка, Березань, Большая Круполь,
Бровары, Ерковцы, Иваньков, Кучаково, Переяслав и Сулимовка
30
31
32
33

ЦГАВО Украины. Ф. КМФ-8. Оп. 2. Д. 148. Л. 158.
Там же. Д. 152. Л. 101.
Там же. Д. 195. Л. 283.
Там же. Д. 152. Л. 42.

108

(см. карту). В некоторых населенных пунктах лагеря продолжали существовать и в 1942–1943 гг. Например, в районных центрах
Бровары, Переяслав (современный Переяслав-Хмельницкий), в
селе Ерковцы продолжали содержаться рабочие команды из военнопленных, а позднее и узников из числа гражданского населения. Все упомянутые населенные пункты были местами расстрелов военнопленных-евреев в конце сентября – начале октября
1941 г.
Если сопоставить эту географию лагерей и мест расстрелов с
известными сведениями о деятельности зондеркоманд, можно
выявить те центры, где расстрелы проводились исключительно силами вермахта. Передвижения и действия зондеркоманд
4а и 4б, уничтожавших евреев в Украине осенью 1941 г., довольно хорошо изучены. 19 сентября зондеркоманда 4а вступила в Киев «непосредственно со сражающимися войсками», а с
26 сентября приступила к работе «в лагере для военнопленных,
еврейском лагере и самом городе»34. Согласно отчетам оперативной группы «Ц»35, в начале октября зондеркоманды в ходе специальных акций уничтожали еврейское гражданское население
в районных городах Киевской области (Переяславе, Яготине,
Иванкове). Одновременно ими проводилось «изъятие военнопленных со сборных пунктов для пленных и транзитных лагерей
для военнопленных»36. Наиболее часто упоминаемый в научных
исследованиях случай уничтожения евреев-военнопленных – это
акция, проведенная зондеркомандой 4а в Бориспольском лагере: «По просьбе коменданта лагеря военнопленных в Борисполе
взвод зондеркоманды 4а расстрелял 14.10.41 752 и 18.10.41 357
евреев-военнопленных, среди них несколько комиссаров и 78 раненых евреев, переданных лагерным врачом»37. Таким образом,
согласно донесениям оперативной группы «Ц», зондеркоман34 Круглов А. Без жалости и сомнения. Документы о преступлениях оперативных групп и команд полиции безопасности и СД на временно оккупированной
территории СССР в 1941–1944 гг. Ч. 3. Днепропетровск, 2009. С. 88.
35 Оперативная группа «Ц» (нем. Einsatzgruppe С) – одна из оперативных (карательных) групп специального назначения полиции безопасности и СД, созданная в целях массовых казней гражданских лиц на захваченных Третьим рейхом
территориях. Действовала в Украине и юго-западных областях России в зоне тыла
группы армий «Юг». Состояла из зондеркоманды 4а и 4б и оперативных команд
5 и 6. К концу 1941 г. на счету оперативной команды «Ц» было 95 тыс. убитых евреев.
36 Круглов А. Без жалости и сомнения. С. 89.
37 Донесение о событиях в СССР № 132 от 12 ноября 1941 г. // Круглов А. Без
жалости и сомнения. С. 91.

109

да организовала расстрелы евреев-военнопленных Киевского
«котла» в лагерях, находившихся в Киеве, Дарнице, Борисполе,
Яготине и Переяславе. Сопоставив материалы донесений зондеркоманд с показаниями выживших узников-коммунистов, можно
заключить, что расстрелы евреев-военнопленных, происходившие по крайней мере еще в восьми лагерях и пунктах селекции,
проводились силами подразделений вермахта, а не СС (см. карту – ил. 3).
Имеющиеся свидетельские показания, к сожалению, не позволяют с большей или меньшей точностью определить, сколько
именно было расстреляно евреев-военнопленных и сколько погибло красноармейцев других национальностей в момент пленения, во время пеших переходов и в целом в первый период их
пребывания в плену. Однако можно с достоверностью указать
места, где происходила концентрация военнопленных, и где производились первые массовые расстрелы. Эти сведения могут содействовать сохранению памяти о трагической судьбе советских
военнопленных и о жертвах Холокоста38.
В целом, представленные в данной статье сведения о расстрелах пленных евреев и комиссаров Киевского «котла», указывают на массовый и при этом довольно обыденный характер этого
явления. Выявление среди военнопленных комиссаров, евреев,
партийных функционеров начиналось уже на временных сборных пунктах дивизий, и проводили его военнослужащие вермахта
без привлечения специальных подразделений СС. Уничтожение
этих категорий пленных происходило одновременно с эвакуацией военнопленных из зоны боевых действий, и о подобных «сопутствующих потерях», как правило, в докладах подразделений
вермахта не сообщалось. Имеющиеся данные оперативных сводок о расстрелах партизан и евреев, как, например, цитированная
выше сводка 454-й охранной дивизии, как правило, касаются уже
повторного «прочесывания» и патрулирования захваченных территорий, то есть периода, последовавшего за выводом основной
массы военнопленных.
Как было показано в этом исследовании, свидетельства очевидцев-военнопленных, включая евреев, чудом переживших
плен, позволяют отчасти восстановить неизвестные страницы
38 Из всех упомянутых выше населенных пунктов Киевской области только в
Броварах установлен памятный крест на месте бывшего лагеря для советских военнопленных; не существует ни одного памятного знака, посвященного убитым
евреям-красноармейцам.

110

уничтожения евреев-красноармейцев в первые часы и дни пленения, которые не отразились в официальных документах вермахта. Но эти источники могут также помочь будущим исследователям прояснить и обстоятельства самого пленения, условия
содержания бывших красноармейцев, национальный состав и
межнациональные отношения в Красной армии, а также отношение гражданского населения к пленным красноармейцам и в
частности к евреям.

Станислав Аристов

НАЦИСТСКИЕ КОНЦЕНТРАЦИОННыЕ лАГЕРя
НА ОККУПИРОВАННОй ТЕРРИТОРИИ УКРАИНы

онцентрационные лагеря в оккупированной Европе являлись одним из основных инструментов нацистской политики террора. Их разветвленная сеть обеспечивала возможность
жестокой эксплуатации порабощенного населения, уничтожения
политических оппонентов и этнических групп, не отвечавших расовым концепциям национал-социализма. Исследователи, занимающиеся проблемой нацистской лагерной системы, отмечают
тот факт, что концентрационные лагеря отличались целым рядом
характеристик от других нацистских лагерей (трудовых, лагерей
для военнопленных, полицейских лагерей). Они были подчинены Инспекции концентрационных лагерей (в 1934–1942 гг.)
или Главному административно-хозяйственному управлению
СС (в 1942–1945 гг.) и сочетали функции унижения, «перевоспитания», изнурения трудом и уничтожения1. В соответствии с
этими критериями, к концентрационным принято относить лагеря, размещавшиеся в Германии, Польше, Австрии, Франции,
Голландии, на территории оккупированной Прибалтики.
В Украине, оккупированной летом 1941 г., как в других занятых вермахтом районах Советского Союза, в течение сравнительно небольшого промежутка времени возникли сотни различных
лагерей. Однако имелись ли в этом «конвейере смерти» концентрационные лагеря? Каковы были механизмы их функционирования? Отличалась ли организация концентрационных лагерей в
Украине от подобных лагерей, функционировавших на террито1 См., например: Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen
Konzentrationslager / Hrsg. W. Benz, B. Distel. Band 1. München, 2005. S. 11–12; Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение.
Сто лет злодеяний. М., 2003. С. 17.

112

рии Германии? Или, являясь частью унифицированной системы,
они везде действовали в целом по единому образцу?
Начиная с 1990-х гг., наблюдается значительный рост фундаментальных исследований о нацистской лагерной системе.
В трудах, созданных преимущественно немецкими учеными,
рассматривались особенности функционирования концентрационных лагерей в оккупированной Европе на различных этапах
их существования; организация принудительного труда узников
и их массовое уничтожение; проблемы выживания, сопротивления и «самоуправления» заключенных; механизмы действия руководящих структур и биографии эсэсовцев, управлявших лагерями2. Однако лагерная система на оккупированной территории
Советского Союза, в частности Украины, до сих пор остается
слабо изученной. Европейские и американские исследователи,
придерживаясь традиционной трактовки понятия «концентрационный лагерь», не относят украинские лагеря к данной категории. В существующих публикациях история данных лагерей,
либо представлена схематично, либо просто упоминается в контексте исследования иных проблем3. В то же время, появивши-

2 Подробнее о германской историографии нацистских концентрационных лагерей см.: Orth K. Die Historiografie der Konzentrationslager und die neuere
KZ-Forschung // Archiv für Sozialgeschichte. № 47. 2007. S. 579–598. Наряду с
обширной немецкой историографией, появились также французские, польские, американские и российские работы по этой теме, см., например: Billig J.
L’Hitlèrisme et le système concentrationnaire. Paris, 1967; Wormser-Migot O. Le Système
concentrationnaire nazi (1933–1945) Paris, 1968; Fabréguet M. Mauthausen: camp
de concentration national-socialiste en Autriche rattachée, 1938–1945. Paris, 1999;
Cybulski B. Obozy podporządkowane KL Gross-Rosen. Rogoźnica, 1987; Auschwitz
1940–1945 węzłowe zagadnienia z dziejów obozu. 5 Bd. / red. W. Dlugoborski, F. Piper.
Oświęcim, 1995; Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories / eds.
J. Caplan, N. Wachsmann. London; N. Y., 2010; Encyclopedia of Camps and Ghettos
1933–1945. Vol. 1 / ed. G. Megargee. Bloomington, 2009; Мельников Д. Е., Черная М. И.
Конвейер смерти. М., 2005; Аристов С. В. Жизнь вопреки: стратегии выживания
нацистского женского концентрационного лагеря Равенсбрюк (1939–1945 гг.).
Калуга, 2012.
3 См., например: Prusin A. A Community of Violence: The SiPo / SD and Its
Role in the Nazi Terror System in Generalbezirk Kiew // Holocaust and Genocide
Studies. 2007. № 1. P. 1–30; Pagenstecher C. “Arbeitserziehungslager” // Der Ort des
Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager / Hrsg. W. Benz,
B. Distel. Band 9. München, 2009. S. 75–100; Weigelt A. Kiew // Der Ort des Terrors.
Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band 3. München, 2006.
S. 207; Sandkühler Т. Endlösung in Galizien. Der Judenmord in Ostpolen und die
Rettungsinitiativen von Berthold Beitz 1941–1944. Bonn, 1996. S. 592; Lemberg
(Janowska) // Encyclopedia of Camps and Ghettos 1933–1945. Vol. 1. P. 884–885;
Friedman P. The Destruction of the Jews of Lwow // Roads to Extinction: Essays on

113

еся публикации российских и украинских ученых по этой теме
содержат описание функционирования отдельных лагерей, но
не вписывают их в контекст нацистской оккупационной политики на Востоке и не проводят сравнений с концлагерями, действовавшими на Западе4. Однако детальное исследование опыта
Украины может изменить представление о функционировании
всей системы нацистских концентрационных лагерей. Как справедливо отмечал Михаэль Вильдт, лагеря на Востоке отличались
от располагавшихся на Западе новым, «убийственным качеством
террора», и поэтому их необходимо рассматривать как особый
феномен5.
В данной статье исследуется система нацистских концентрационных лагерей на оккупированной территории Украины. Эта
система представлена здесь как составная часть лагерной империи Третьего рейха, имевшая, тем не менее, свои особенности.
В этой связи предполагается уточнить понятие «нацистский концентрационный лагерь», а также определить те места заключения
в Украине, которые можно отнести к категории концентрационных лагерей. Следует отметить, что структура управления лагерной системой на оккупированных территориях Советского Союза
не была унифицированной. Поэтому ведомственное подчинение
Главному административно-хозяйственному управлению СС не
должно рассматриваться в качестве основного формального критерия при отнесении лагерей на территории Украины к категории
концентрационных. Прежде всего, здесь необходимо учитывать
состав заключенных и те функции, которые выполнял тот или
иной лагерь. То есть, необходимо выявить те лагеря, в которых
совместно находились узники, преследовавшиеся по различным
мотивам (гражданское население, военнопленные, евреи, цыгане и т. д.), и где реализовывались две основные функции – принудительной эксплуатации и уничтожения. В этих лагерях за-

the Holocaust / ed. A. Friedman. N. Y., 1980. P. 244–321; Marszałek J. Obozy pracy w
Generalnym Gubernatorstwie 1939–1945. Lublin, 1998. P. 107–109.
4 См., например: Евстафьева Т. Сырецкий концентрационный лагерь // Бабий Яр: человек, власть, история. Документы и материалы. Книга 1 / сост. Т. Евстафьева, В. Нахманович. Киев, 2004. С. 171–186; Хонигсман Я. С. Яновский лагерь: краткий исторический очерк. Львiв, 1996; Аристов С. В. Нацистские лагеря
как инструмент террора и эксплуатации гражданского населения на оккупированной территории Крыма // Демидовские чтения: материалы ежегодной научнопрактической конференции с международным участием. Тула, 2012. С. 16–22.
5 Die nationalsozialistischen Konzentrationslager: Entwicklung und Struktur / Hrsg.
U. Herbert, K. Orth, C. Dieckmann. Göttingen, 1998. S. 520.

114

ключенные находились без какого-либо установленного срока
пребывания, в полной изоляции от внешнего мира, с жестким
нормированным графиком повседневной жизни, в условиях постоянного унижения.
Подобный дифференцированный подход позволит избежать крайностей, когда исследователи, с одной стороны, ограничиваются лишь лагерями, подчинявшимися Главному административно-хозяйственному управлению, и тем самым
воспроизводят формальную классификацию нацистов, или, с
другой стороны, чрезмерно расширяют аналитические рамки и
относят к «концентрационным» все лагеря, находившиеся в оккупированных областях Советского Союза. Уточнение категории
концентрационных лагерях в Украине и последующее детальное
их описание позволят более ясно определить значение этих мест
заключения в нацистской репрессивной системе.
Несмотря на то, что в некоторых украинских исследованиях говорится о существовавших на территории Украины шести
нацистских концентрационных лагерях6, на данный момент с
точностью к таковым можно отнести только три: Яновский во
Львове, Сырецкий в Киеве и лагерь на территории бывшего совхоза «Красный» вблизи Симферополя. Именно они в более полной мере соответствовали приведенным выше характеристикам концентрационных лагерей. Хотя нельзя исключить, что в
Украине существовали и другие концентрационные лагеря, имеющиеся источники не позволяют проанализировать механизм их
функционирования. Поэтому в дальнейшем будут рассмотрены
три указанных лагеря. Главное внимание предполагается обратить на их организацию, структуру управления, контингент узников, условия заключения, методы эксплуатации и уничтожения
заключенных.

Внутренняя организация и структура управления
Главной должностью в структуре внутреннего управления лагерей на оккупированной территории Украины, как и в концентрационных лагерях на территории Третьего рейха, являлся пост

6 Довiдник про табори, тюрьми та гетто на окупованиiй територiї України
(1944–1945). Київ, 2000. С. 268.

115

коменданта. Руководители всех трех мест заключения не относились к числу отстраненных администраторов, перекладывавших
притеснение и уничтожение узников на плечи своих подчиненных. Это были садисты, сами не гнушавшиеся участием в массовых убийствах. Комендантами Яновского лагеря последовательно являлись: Фриц Гебауэр (ноябрь 1941 – июль 1942 г.), Густав
Вилльхауз (июль 1942 – июнь 1943 г.), Фридрих Варцок (июль
1943 – июль 1944 г.)7. Фриц Гебауэр, по свидетельству выживших
заключенных, собственноручно забивал людей до смерти8. Густав
Вилльхауз расстреливал узников, находившихся на территории
лагеря, из окна своей канцелярии. Особенно часто жертвами становились заключенные, стоявшие в очереди на получение пайка
у лагерной столовой. Трупы убитых, число которых иногда достигало двухсот человек, не убирали по нескольку дней, и они скапливались в помойной яме рядом с кухней9. В 1942 г. к 54-летию
Гитлера Вилльхауз собственноручно расстрелял 54 узника10. По
свидетельствам бывших заключенных, нередко в стрельбе участвовала и его жена – Оттилиа11, зачастую на глазах их маленькой дочери, которая, не понимая, что происходит, радостно приветствовала происходившее12. Сменивший Вилльхауза Фридрих
Варцок, как сообщали свидетели, подвешивал заключенных вниз
головой, а затем расстреливал их13.
Комендантом Сырецкого концентрационного лагеря был
штурмбанфюрер СС Пауль Радомский. Член НСДАП с 1928 г., он
даже в нацистских кругах имел репутацию алкоголика и садиста,
за которым среди эсэсовцев закрепилось прозвище «бешеный
пес»14. Один из бывших узников охарактеризовал его как челове7 Sandkühler Т. Endlösung in Galizien. S. 434–435; Протокол допроса свидетеля
Венингера Л. А. представителями ЧГК // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 7021. Оп. 67. Д. 77. Л. 53–54 об.
8 Там же. Л. 53 об.
9 Протокол допроса свидетеля Корна М. С. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75.
Л. 53 об.
10 Протокол допроса свидетеля Винтера М. А. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75.
Л. 142 об.
11 «The forced Labor Camp in Lwow», документальная справка, представленная
ЧГК союзному руководству // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 149. Д. 130. Л. 573.
12 Акт Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецкофашистских захватчиков во Львове // ГА РФ. Оп. 116. Д. 83. Л. 39.
13 Протокол допроса свидетеля Пайцур А. К. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75.
Л. 23 об.
14 Prusin A. A Community of Violence. P. 10.

116

ка, имевшего «вид всегда пьяного кокаиниста»15. Радомский лично участвовал в убийствах и избиении заключенных16. О Карле
Шпекмане и его помощнике Пауле Краузе – руководителях
концлагеря близ Симферополя17 – подробная информация отсутствует. Однако режим, который был организован ими в лагере
на территории совхоза «Красный» и жертвами которого стали тысячи человек, не позволяет предположить, что их образ действий
разительно отличался от поведения комендантов других украинских лагерей.
Концентрационные лагеря в Украине возникли в результате
переструктурирования нацистами оккупированного пространства. Объекты, имевшие до войны мирное функциональное назначение, были превращены в лагеря. Так, на территории бывшего
завода и в прилегавшей к нему местности во Львове были выстроены бараки Яновского лагеря. В районе, где проходили летние
учения Киевского гарнизона, появились землянки Сырецкого
лагеря. Наконец, в Симферополе лагерь разместился в строениях
совхоза «Красный». Концентрационные лагеря были обнесены
колючей проволокой и вышками с охраной. Вследствие увеличения числа заключенных площадь двух лагерей – Яновского и
Сырецкого – со временем расширялась. Первый из них на момент освобождения в 1944 г. представлял собой территорию размером 850 на 950 метров; число содержавшихся там заключенных, по имеющимся данным на 1943 г., могло доходить до 15 000
человек18. Второй – был площадью в три квадратных километра
и – по данным на осень 1942 г. – вмещал 32 землянки с двумя тысячами заключенных19. Реконструировать план территории концлагеря в совхозе «Красный» невозможно из-за фрагментарности
сохранившихся данных. Имеющиеся свидетельства доводят мак-

15 Протокол допроса Берлянта С. Б. // Галузевий державний архив Служби
безпеки України (ГДА СБУ). Ф. 7. Оп. 8. Д. 1. Л. 88.
16 См., например: Протокол допроса обвиняемого Быстрова В. В. // ГДА СБУ.
Ф. 5. Д. 46839. Л. 29.
17 Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. Крымский выпуск.
Т. 2 / сост. А. В. Валякин. Симферополь, 2010. С. 332.
18 Протокол осмотра трудового лагеря на Яновской улице (14 сентября
1944 г.) // ГА РФ. Оп. 67. Д. 75. Л. 59; Sandkühler Т. Endlösung in Galizien. S. 190;
Протокол допроса свидетеля Лятершевского П. С. // ГА РФ. Оп. 67. Д. 75. Л. 31.
19 Записка бывших заключенных Сырецкого лагеря Д. Будника, В. Давыдова, З. Трубакова, И. Долинера, В. Кукли // Державний архив Киёвскої областi
(ДАКО). Ф. П–4. Оп. 2. Д. 85. Л. 176; Протокол допроса свидетеля Островского Л. К. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1. Л. 34.

117

симальное число узников, находившихся в лагере одновременно,
до 2 000 человек20.
Лагерное пространство, как правило, разделялось на четыре
основные зоны. В первой зоне заключенные размещались в жилых бараках, разделенных на мужское и женское отделения. Во
второй и третьей – осуществлялась их эксплуатация и уничтожение. Четвертая – представляла собой зону администрации лагеря.
Последние три зоны могли иметь свое продолжение и вне лагеря – на близлежащих предприятиях и территориях, в домах, где
жили эсэсовцы, а также в местах массовых расстрелов узников –
Бабьем Яру, Песках, Лисиничском лесу, урочище Дубки.
Выделение четырех основных зон было характерно для всей
системы нацистских концентрационных лагерей. Однако в
украинских лагерях организация лагерного пространства была
значительно более спонтанной и хаотичной, чем в концлагерях
Германии или Польши, о которых многие узники отзывались как
о «машине террора»21. Так, жилая зона концентрационных лагерей в Украине не была унифицированной и состояла из бараков
различного типа или землянок. Это делало их схожими с первыми лагерями на территории Германии в 1933 г., которые также в
подавляющем большинстве случаев размещались на территории
бывших казарм, зáмков, фабрик и других невоенных объектов22.
Первые лагеря в Германии имели целью запугивание и временную изоляцию политических оппонентов. Однако в 1934–1935 гг.
по инициативе Генриха Гиммлера и Теодора Эйке они были реорганизованы и начали расширять свои функции, став не только
инструментом борьбы с политической оппозицией, но и местами
эксплуатации принудительного труда и центрами уничтожения
заключенных. Одновременно с расширением функций лагерей
стали создаваться лагеря «нового типа» – многофункциональные
комплексы, единообразные по своей организации и оформлению
внутреннего пространства, первым из которых стал Заксенхаузен.
В дальнейшем строительство унифицированных концентра-

20 Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в Симферополе //
ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 24.
21 Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей. С. 233.
22 Данные лагеря, возникшие в Германии в 1933–1934 гг., по мнению некоторых исследователей, не являлись концентрационными, а относились к особому
феномену – «ранним лагерям». См.: Orth K. Das System der nationalsozialistischen
Konzentrationslager: eine politische Organisationsgeschichte. Hamburg, 1999. S. 26.

118

ционных лагерей находилось в ведении строительного бюро
Инспекции концентрационных лагерей, а позднее специального отдела Главного административно-хозяйственного управления23. В Украине переход к созданию единого архитектурного
типа концентрационных лагерей так и не состоялся. Это объяснялось как тем, что украинские лагеря не подчинялись Главному
управлению, так и последовавшими поражениями вермахта, что
помешало планированию и строительству масштабных лагерных
комплексов.

Контингент узников и условия заключения
Контингент узников концентрационных лагерей на оккупированной территории Украины включал широкий спектр групп,
преследовавшихся нацистами, а именно заключенных по расовым мотивам (в первую очередь, евреев), партизан, военнопленных и др.
Условия заключения во всех трех концлагерях были крайне
жестокими. Бараки или землянки, в которых находились узники,
абсолютно не подходили для длительного размещения людей –
они не отапливались зимой и не проветривались летом. В совхозе
«Красный» помещения нередко были переполнены. Как отмечалось в акте советской Чрезвычайной государственной комиссии, расследовавшей нацистские преступления в данном лагере:
«Заключенные спали на нарах в большой тесноте. Ночью, если
переворачивался на другой бок один, то должны были переворачиваться соседи из-за тесноты»24.
Узникам, в отличие от заключенных в лагерях Третьего рейха,
по прибытии не выдавали специальную униформу. Между ними
распределялась лишь старая одежда убитых или умерших заключенных25. Отсутствие в украинских лагерях стандартной униформы с маркировками-винкелями26 и номерами могло помогать лю-

См. подробнее: Endlich S. Die äussere Gestalt des Terrors. Zu Städtebau
und Architektur der Konzentrationslager // Der Ort des Terrors. Geschichte der
nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band 1. S. 210–229.
24 Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в г. Симферополь
Крымской АССР // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 25.
25 Протокол допроса свидетеля Пратнера М. О. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67.
Д. 75. Л. 19.
26 От нем. der Winkel – угол.

119

дям сохранить собственную идентичность27. В «классических» же
нацистских концлагерях униформа перестала выдаваться узникам
лишь на последнем этапе существования лагерной системы – в
конце 1944 – начале 1945 г. Также как и переполнение лагерей, это
было следствием массовой эвакуации в рейх заключенных из восточных лагерей, а также появления в них арестантов из Венгрии и
Словакии, оккупированных нацистами в конце войны28.
Как и в других нацистских концентрационных лагерях в
Европе, питание узников в концлагерях на территории Украины
было недостаточным и некачественным. Характерным примером
являлось положение заключенных в лагере на территории совхоза
«Красный», где на шесть-восемь человек в сутки выдавалась одна
буханка хлеба (1200–1800 г) и один литр «баланды», состоявшей
из воды и небольшого количества отрубей. Хлеб был недоброкачественный, выпеченный из смеси проса и кукурузы с отрубями
и травой29. Чтобы не умереть от голода, узники были вынуждены
поедать крыс, собак или кошек30.
Антисанитарные условия содержания, скудное питание и тяжелейший труд, которым должны были заниматься заключенные, приводили к росту заболеваний. Медицинская помощь при
этом отсутствовала, а заболевшие подлежали немедленному уничтожению. В одном из свидетельских показаний бывшего узника
Яновского лагеря отмечалось: «Во время выхода на работу через
главные ворота начинался “бег смерти” – все узники должны
были пробежать мимо шарфюрера31 Колонке, который, замечая
людей с больными ногами, заставлял их входить в промежуток
между двумя рядами колючей проволоки, а потом расстреливал

27 О роли униформы как инструмента давления на личность заключенных
концентрационных лагерей см. например: Schmidt B. Geschichte und Symbolik der
gestreiften KZ–Häftlingskleidung. Dissertation. Oldenburg, 2000; Макарова Л. М. Идеология нацизма. Сыктывкар, 2005. С. 136.
28 См., например: Аристов С. В. Жизнь вопреки. С. 43; Pflock A. “Lebens”bedingungen im Konzentrationslager // Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen,
Ravensbrück / Hrsg. С. Füllberg-Stolberg. Bremen, 1994. S. 44.
29 Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в г. Симферополь
Крымской АССР // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 25.
30 Протокол допроса обвиняемого И. Морозова // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46 772.
Л. 11–11 об.
31 Звание в СС, соответствовавшее сержанту или унтер-фельдфебелю в вермахте.

120

всех загнанных туда»32. Зная подобное отношение руководства
лагеря к заболевшим, узники скрывали недомогание33. Лагерные
условия провоцировали высокую смертность и были в целом аналогичны той ситуации, в которой оказалась подавляющая часть
заключенных (кроме так называемой «лагерной элиты») в концентрационных лагерях на территории Третьего рейха.
У узников украинских лагерей было намного меньше возможностей сопротивляться нацистскому террору и вырабатывать
стратегии выживания, чем у заключенных в лагерях Польши и
Германии. Как показывают исследователи, в лагерях Третьего
рейха узники могли оказывать друг другу повседневную материальную помощь и моральную поддержку. Такая ситуация стала
возможной, в частности, в связи с появлением института «лагерного самоуправления», состоявшего из заключенных и использовавшегося нацистами для контроля и организации деятельности
основной массы узников. Лагерные «функционеры» получали
властные полномочия и бóльшие возможности для выживания.
При назначении на должности в «самоуправлении» нацисты, в
первую очередь, стремились руководствоваться расовыми критериями и представлениями о лояльности узников. Вначале среди «функционеров» в лагерях Третьего рейха превалировали так
называемые «криминальные» и «асоциальные» заключенные
немцы и австрийцы. Начиная с 1942 г., в связи с расширением
лагерной системы и ростом роли труда заключенных в военной
экономике лагерные посты стали занимать более образованные
и дисциплинированные «политические» узники. С увеличением числа заключенных из оккупированных вермахтом стран
на постах «функционеров» начали появляться также славяне, в
первую очередь – поляки. В историографии деятельность «лагерного самоуправления» получила противоречивую оценку34.

32 Протокол допроса свидетеля Пратнера М. О. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67.
Д. 75. Л. 19 об.
33 Протокол допроса свидетеля Бич З. Г. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75.
Л. 32.
34 См.: Abgeleitete Macht: Funktionshäftlinge zwischen Widerstand und Kollaboration. Beiträge zur Geschichte der nationalsozialistischen Verfolgung in Norddeutschland. Heft 4. Bremen, 1998; Pätzold K. Häftlingsgesellschaft // Der Ort des Terrors
Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band 1. S. 110–125; Аристов С. В. Лагерное «самоуправление» в нацистских концентрационных лагерях:
между Сопротивлением и коллаборационизмом // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 5(1). С. 201–205.

121

Администраторы из числа узников часто заботились лишь о собственном спасении. Но многие из них также помогали другим заключенным продуктами питания, лекарствами, медикаментами,
полученными ими нелегально. Еще одним источником поддержки заключенных в концентрационных лагерях Третьего рейха являлись посылки, которые им разрешалось получать от родных и
представителей Красного Креста, хотя подобные привилегии не
распространялись на евреев и цыган35.
В отличие от концентрационных лагерей на территории
Третьего рейха в лагерях оккупированной Украины организованной взаимопомощи и солидарности среди узников не возникло.
По крайней мере, архивные материалы и мемуары не содержат
свидетельств о ее существовании36. Этому могло быть несколько
объяснений. Прежде всего, в украинских лагерях в подавляющем
большинстве находились представители наиболее притесняемых
нацистами групп, располагавшихся в самом низу расовой иерархии, а именно – славяне, евреи, цыгане37. Их крайне бедственное положение в лагерях, скорая гибель или перевод в другие
лагеря препятствовали возникновению неформальных структур
взаимопомощи.
Организованные формы взаимопомощи не получили распространения в лагерях оккупированной Украины и из-за особого
состава лагерного «самоуправления». Так, в концентрационных
лагерях Третьего рейха в организации поддержки заключенных
существенную роль играли коммунисты и социал-демократы
Германии, Австрии, Франции, Чехословакии, члены скаутского движения и представители польской интеллигенции. «Политических» заключенных отличал схожий долагерный опыт,
который включал способность создавать или встраиваться в организованную группу, подчиняться более опытным лидерам. Они

35 См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М., 1985.
С. 45–48.
36 В то же время узники лагерей в Украине иногда получали помощь (еду, медикаменты, одежду) от местного населения, среди которого оставались знакомые
и родственники заключенных. См., например: Записка бывших заключенных Сырецкого концлагеря Д. Будника, В. Давыдова, З. Трубакова, И. Долинера, В. Кукли // ДАКО. Ф. П–4. Оп. 2. Д. 85. Л. 177; Заключение по архивному уголовному
делу № 19 339 в отношении Куртиева Хайбуллы // The United States Holocaust
Memorial Museum (USHMM). RG-31.018M. Folder 56. P. 81.
37 Имеются свидетельства, что в Яновском лагере в заключении находились
также поляки, чехи и французы, однако их численность была незначительной.
См.: Протокол допроса свидетеля Бич З. Г. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75. Л. 32.

122

разделяли общее мировоззрение, непримиримое к идеологии нацизма, а также часто обладали опытом действий в рамках нелегальной организации38. Этим они разительно отличались от большинства других узников, не имевших четких идейных установок,
опыта подпольной деятельности и ориентировавшихся в экстремальных условиях в первую очередь на собственное выживание,
зачастую за счет других. Именно заключенные последней категории абсолютно преобладали в украинских концлагерях. Именно
из них набирались лагерные «функционеры», не способные или
не желавшие организовывать какую-либо помощь солагерникам.
Не в последнюю очередь такое положение было связано и с отсутствием среди заключенных лидеров, которыми могли бы стать
политработники или комиссары: они, как правило, уничтожались
нацистами еще до попадания в концлагеря39.
Для деятельности «самоуправления» в украинских концентрационных лагерях характерен пример Сырецкого лагеря40.
«Старостой» мужского отделения этого киевского концлагеря являлся чех, бывший служащий железной дороги – Антон
Прокупек. Вполне вероятно, что при его назначении нацисты
руководствовались расовыми соображениями: чехи в их расовой
иерархии занимали более высокое положение по сравнению с русскими, украинцами, евреями, которых в Сырецком лагере было
подавляющее большинство41. Начальницей в женском отделении
сначала была его любовница – «политическая» узница Елизавета
Васильевна Логинова, арестованная немцами – как она позже
сообщила на допросах советским органам госбезопасности – за
членство в подпольной комсомольской организации и позднее
завербованная гестапо42. В мае 1943 г. нацисты сняли Логинову
с должности «старосты» и заменили Ольгой Ивановой – по сло-

Аристов С. В. Жизнь вопреки. С. 71.
См., например: Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют.
С. 121.
40 См.: Заключение по уголовному делу № 18 720 в отношении Земляникина
С. С. // The United States Holocaust Memorial Museum (USHMM). RG-31.018M.
Folder 56. P. 56–57.
41 О влиянии расовых представлений нацистов на положение узников концентрационных лагерей см. например: Sofsky W. The Order of Terror: The Concentration
Camp. Princeton, 1997. P. 128.
42 Постановление на арест Логиновой Е. В. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 39051. Л. 138;
Протокол допроса обвиняемой Логиновой Е. В. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 39051.
Л. 162.
39

123

вам Логиновой, также агентом гестапо43. В обязанности лагерных
«старост» входил общий контроль за выполнением распорядка и
предупреждение нарушений. Обо всем, что происходило в лагере,
они должны были ежедневно докладывать коменданту или его заместителю44. В нацистских концлагерях в Украине, в отличие от
лагерей рейха, отсутствовала должность старшей надзирательницы женских отделений – «ауфзеерки», функции которой исполняли «старосты».
Ниже в иерархии «самоуправления» располагались «сотники» – узники, руководившие несколькими рабочими бригадами,
и «десятники» – бригадиры, возглавлявшие бригаду из нескольких десятков человек. И те, и другие назначались лагерным руководством из числа заключенных, наиболее отличившихся своей
исполнительностью. Иногда эти посты занимали коллаборационисты, например, украинские полицейские, попавшие в лагерь
за должностные проступки45. Члены «самоуправления» должны
были контролировать работу заключенных и предотвращать побеги. Им разрешалось применять в отношении заключенных физическое насилие. В свидетельствах бывших узников описаны
случаи, когда члены «самоуправления» избивали и даже убивали
заключенных за то, что те отказывались работать46. Такое поведение, по крайней мере, часть «сотников» и бригадиров не считала чем-то предосудительным. Например, «сотник» Морозов
на судебном процессе, где он выступал в качестве обвиняемого,
заявлял, что «мордобой я преступлением не считал. Я его применял для блага самих заключенных»47. Лагерные функционеры
отнимали у узников пищу, одежду, обувь48. Случалось, что полученные таким образом вещи оказывались потом у находившихся
на свободе родственников членов администрации, которые продавали их на местном базаре49. Для продажи представители «са43 Протокол допроса обвиняемой Логиновой Е. В. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 39051.
Л. 150 об.
44 Там же. Л. 192–193.
45 Евстафьева Т. Сырецкий концентрационный лагерь // Бабий Яр: человек,
власть, история. Книга 1. С. 180.
46 Протокол допроса обвиняемого Быстрова В. В. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8.
Д. 1. Л. 119.
47 Протокол судебного заседания // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46772. Л. 71 об.
48 Протокол допроса свидетеля Бойчука В. С. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46772.
Л. 25 об.
49 Протокол допроса свидетеля Долинера И. Я. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46772.
Л. 26 об.

124

моуправления» передавали и те вещи, которые они воровали из
лагерного склада50. Подобный теневой оборот товаров, безусловно, был возможен лишь при высоком уровне коррупции среди
лагерной охраны, состоявшей, в том числе, и из украинских коллаборационистов. Воровство, также как и пьянство, нарушавшие
требования лагерного распорядка, карались нацистами: узники
теряли свои должности в иерархии «самоуправления» и становились рядовыми заключенными51. Для большинства членов «самоуправления» потеря их привилегированного статуса означала гибель – месть солагерников за притеснения и издевательства была
жестокой. Однако у членов «лагерного самоуправления» была и
возможность за свои «заслуги» быть освобожденными из заключения и даже получить рекомендацию коменданта для работы в
местной полиции52.
В охране лагерей, как и в осуществлении террора против узников, зачастую принимали участие отряды полиции из числа коллаборационистов. Так, в лагере на территории бывшего совхоза
«Красный» в распоряжении руководства находился 152-й татарский батальон добровольцев так называемой «вспомогательной
полиции порядка»53. Многие его члены являлись бывшими
солдатами Красной армии, оказавшимися в плену и в дальнейшем согласившимися сотрудничать с оккупационной властью54.
Татарский батальон проходил подготовку в Джанкое, а в январе
1943 г. был передислоцирован в Симферополь для охраны лагеря55. Члены батальона, будучи задействованными в кампаниях
против партизанского движения, осуществляли и карательные
акции против гражданского населения в Симферопольском,
Бахчисарайском и Зуйском районах Крыма56. Арестованных в
50

Протокол судебного заседания // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 46772. Л. 72.
Там же. Л. 73 об.
52 Протокол допроса обвиняемого Быстрова В. В. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8.
Д. 1. Л. 120.
53 Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. С. 332.
54 См., например: Обвинительное заключение по делу Умярова Х.
(29.04.1944 г.) // The United States Holocaust Memorial Museum (USHMM). RG31.018M. Folder 56. P. 32; Заключение по уголовному делу № 18 720 в отношении
Земляникина С. С. // The United States Holocaust Memorial Museum (USHMM).
RG-31.018M. Folder 56. P. 56–57.
55 Романько О. В. Немецкая оккупационная политика на территории Крыма и
национальный вопрос (1941–1944 г.) Симферополь, 2009. С. 142.
56 См., например: Протокол допроса свидетеля Ярыгина П. С. // The United
States Holocaust Memorial Museum (USHMM). RG–31.018M. Folder 56. P. 12–
12 oб.
51

125

ходе этих акций местных жителей солдаты переправляли в концентрационный лагерь. Кроме того, батальон принимал непосредственное участие в ликвидации концентрационного лагеря
в совхозе «Красный», когда в ходе массовых расстрелов в ноябре
1943 и в апреле 1944 г. все находившиеся там заключенные были
убиты57.
Представители «лагерного самоуправления» и отряды коллаборационистов помогали эсэсовскому руководству наладить
работу концлагерей не только как мест эксплуатации и уничтожения узников, но и как транзитных пунктов. В частности это
касалось Яновского лагеря. Сначала он являлся пересыльным лагерем, где перераспределялась и отбиралась рабочая сила для пятнадцати трудовых лагерей, обслуживавших строительство трассы
Dg. 458. Предполагаемая магистраль должна была связать Берлин
с Кавказом, пройдя, в том числе, через Львов. В дальнейшем, с
июня 1942 г., Яновский концентрационный лагерь начал функционировать как транзитный лагерь для евреев, в первую очередь
из Львовского гетто, депортировавшихся в центр уничтожения
Бельжец59.

Эксплуатация и уничтожение заключенных
Концентрационные лагеря выполняли разные функции, но
главными из них оставались эксплуатация и уничтожение заключенных. Так заключенные Яновского лагеря с момента его возникновения привлекались к принудительным работам. Лагерь
изначально был создан для обслуживания предприятия ДАВ (от
нем. DAW)60, для работы на котором отбирались профессионалы,
например, специалисты по металлообработке, плотники, слесари, каменщики. Остальные заключенные занимались тяжелым
неквалифицированным трудом61. Порой узников лагерей за-

Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. С. 337, 341, 343,

349.

58
59

Durchgangsstrasse 4 – от нем. «транзитная дорога, шоссе».
Протокол допроса свидетеля Пратнера М. О. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 75.

Л. 18.

60 Аббревиатура названия Deutsche Ausrüstungswerke GmbH – эсэсовское
предприятие по производству вооружения, имевшее филиалы в ряде концентрационных лагерей.
61 См., например: Протокол допроса свидетеля Пратнера М. О. // ГА РФ.
Ф. 7021. Оп. 9. Д. 75. Л. 19; Протокол допроса свидетеля Островского Л. К. // ГДА

126

ставляли делать работу, которая не имела никакого смысла (например, переносить землю с одного места в другое), что должно было оказывать угнетающее психологическое воздействие62.
Подобные бессмысленные работы являлись обычно результатом
личного произвола администрации и практиковались в лагерях
на территории Третьего рейха только в начальный период их существования. Позже, когда в нацистской Германии была создана
регламентированная «машина террора», труд заключенных использовался уже только в производительных целях63.
Как и в других лагерях, в Яновском лагере одновременно с
эксплуатацией труда осуществлялось уничтожение узников.
Систематическое уничтожение заключенных началось здесь с
1943 г. Прибывавшие узники расстреливались неподалеку от лагеря, в районе места Пески, а также в Лисиничском лесу, находившемся по дороге на Тернополь в нескольких километрах от
Львова. Осенью 1943 г. были ликвидированы все рабочие бригады лагеря. Остававшиеся заключенные-евреи были либо уничтожены, либо депортированы в другие лагеря в рамках нацисткой
операции «Праздник урожая»64. Зачастую узники шли на расстрел
под аккомпанемент лагерного оркестра, состоявшего из профессиональных музыкантов Львовской консерватории и созданного по инициативе бывшего музыканта, одного из руководителей
Яновского лагеря, эсэсовца Рихарда Рокиты65. В итоге к концу
ноября 1943 г. Яновский лагерь как место использования принудительного труда евреев перестал существовать. С января 1944 г.
в него были депортированы преимущественно поляки и украинцы. Евреев же в лагере в этом году было зарегистрировано менее
100 человек66.

СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1. Л. 34; Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в
г. Симферополь // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 25.
62 Протокол допроса свидетеля Долинера И. Я. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1.
Л. 53.
63 Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей. С. 233.
64 Sandkühler T. Endlösung in Galizien. S. 270. Акция «Праздник урожая» (нем.
Aktion Erntefest) имела своей целью уничтожение всех евреев, остававшихся в
генерал-губернаторстве.
65 Протокол допроса свидетельницы Пайцур А. К. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67.
Д. 75. Л. 24; Протокол допроса свидетеля Шаль К. И. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67.
Д. 75. Л. 145 об.
66 Sandkühler T. Endlösung in Galizien. S. 271.

127

В Сырецком лагере расстрелы происходили на протяжении
всего его существования. Местом убийства заключенных служила как территория самого лагеря, так и находившийся неподалеку Бабий Яр67. В совхозе «Красный» массовые расстрелы
в прилегавшем к лагерю саду и в урочище Дубки пришлись на
октябрь–ноябрь 1943 и апрель 1944 г. и были вызваны приближением советских войск. В ходе обеих «акций» были убиты все
узники лагеря, общей численностью свыше 4500 человек68.
В отличие от концентрационных лагерей во Львове и Киеве, в
лагере на территории бывшего совхоза «Красный» для убийства
заключенных использовались так называемые «душегубки» –
специально переоборудованные с этой целью автомашины. Они
приезжали в лагерь летом и осенью 1943 г. и после уничтожения
заключенных вывозили их трупы в район Дубки69. Впрочем, на
территории Советского Союза и Украины подобные «газвагены» не получили широкого распространения. Предпочтение отдавалось расстрелам. Учитывая эту особенность, происходившее
на территории оккупированного СССР иногда обозначают как
«Холокост под пулями»70. Если в Германии и Польше практиковавшиеся первоначально массовые расстрелы были признаны
«неэффективными», в частности для решения «еврейского вопроса», и в конце 1941 г. произошел переход к преимущественному использованию газовых камер71, то в концентрационных лагерях в Украине «душегубки» так никогда и не вытеснили массовые
расстрелы.
С практикой массовых расстрелов, жертвы которых были наспех погребены, была связана и последующая попытка нацистов перед отступлением ликвидировать трупы убитых. В ходе
«акции 1005», проводившейся «айнзатцгруппами», а также в
ходе «операции Рейнхард» тела убитых были эксгумированы и

Протокол допроса обвиняемого Пацьора Н. А. // ГДА СБУ. Ф. 5. Д. 50998.

Л. 16.

68 Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. С. 317, 337, 349;
Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в г. Симферополь // ГА РФ.
Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 25.
69 Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. С. 335.
70 Desbois P. The Holocaust by Bullets: A Priest’s Journey to Uncover the Truth
behind the Murder of 1.5 million Jews. Basingstoke, 2009.
71 Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей. С. 339–340; Piper F. Massenvernichtung von
Juden in den Gaskammern der KL Auschwitz // Auschwitz – nationalsozialistisches
Vernichtungslager. Oświęcim, 2008. S. 243–245.

128

сожжены. Для организации этой операции весной 1943 г. Пауль
Блобель, руководитель «акции 1005», посетил Львов и обсудил
детали плана с командующим СС и полиции Галиции Фрицем
Катцманом. Яновский концентрационный лагерь стал первым местом на территории СССР, где начала осуществляться
эта секретная операция72. 15 июня 1943 г. нацисты отобрали
75 заключенных-евреев, разместив их за территорией лагеря в
специальном бункере. Через несколько дней к ним добавились
еще несколько десятков человек, в результате чего численность
«зондекоммандо» составила 129 заключенных. Они должны были
работать под охраной нескольких представителей СД Львова и
80 человек из 23-го резервного батальона полиции правопорядка. Командовали операцией унтерштурмфюрер СС Шэллок и
хауптштурмфюрер СС Раух.
Узники вскрывали могилы, извлекали из них трупы, укладывали тела на заготовленные дрова, обливали бензином и поджигали.
Останки перемалывались в специальной машине, которая была
обнаружена на территории лагеря после его освобождения. Пепел
просеивали, чтобы выявить золотые коронки, обручальные кольца и иные ценные вещи73. За один день уничтожалось до 2000 трупов74. Понимая, что они будут убиты, члены «зондеркоманды»
предприняли попытку массового побега 20 ноября 1943 г., однако
бежать удалось лишь нескольким узникам. Остальные были пойманы и убиты.
Опыт организации «акции 1005» в Яновском лагере в дальнейшем использовался в других оккупированных районах. В самом
же концентрационном лагере были организованы курсы для эсэсовцев по подготовке и проведению кремаций. Руководил ими
унтерштурмфюрер СС Шэллок75, координировавший ранее уничтожение трупов в Яновском лагере.
В августе 1943 г. нацисты приступили к уничтожению следов
массовых расстрелов в Бабьем Яру. Членами «зондеркоманды

72 Spector S. Aktion 1005 – Effacing the Murder of Millions // Holocaust and
Genocide Studies. 1990. № 2. P. 161.
73 Протокол допроса свидетеля Корна М. С. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 75.
Л. 55; Wells L. The Janowska Road. N. Y., 1963. P. 131–225.
74 Spector S. Aktion 1005. P. 162.
75 Протокол допроса свидетеля Манусевича Д. Ш. // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67.
Д. 76. Л. 5.

129

1005 А» стали около ста узников Сырецкого лагеря76. Хотя свидетельства узников разнятся в отношении числа созданных «печей»
и уничтоженных в них трупов77, бывшие члены «зондеркоманды»
сходились в том, что практически все останки жертв были уничтожены. Наиболее достоверными представляются свидетельства
бывших узников – В. Кукли, утверждавшего, что было создано
70–80 «печей», в которых сожгли около 95 000–100 000 трупов78, и
В. Давыдова, упоминавшего 50–60 «печей» и свыше 125 000 уничтоженных трупов79. Эти цифры приближаются к имеющимися
сведениям об общем количестве жертв в Бабьем Яру, которые, по
оценкам исследователей, составили свыше 100 000 человек80. Как
и в Яновском лагере, узники «зондеркоманды» понимали, что после окончания работ они будут убиты. Однако организованный
ими побег в ночь с 28 на 29 сентября 1943 г. оказался успешным
лишь для 18 узников. Остальные были схвачены и расстреляны81.
Хотя точные сведения об уничтожении трупов узников в районе бывшего совхоза «Красный» отсутствуют, имеющиеся свидетельства говорят, что осенью 1943 г. там также могла работать
одна из «зондеркоманд», созданных нацистами в Украине. Это
расширяет известную ранее исследователям географию «акции 1005»82. О том, что технология, отработанная в Яновском и
Сырецком концлагерях, применялась в районе Симферополя,
свидетельствуют, например, обнаруженные представителями
Чрезвычайной государственной комиссии несколько рельс и груда закопченных камней83. Кроме того, бывший шофер лагеря и
несколько коллаборационистов, оказавшихся в советском плену после освобождения лагеря, отмечали, что они доставляли в

76 В дальнейшем численность «зондеркоманды» возросла до 321 человек.
См.: Протокол допроса свидетеля Островского Л. К. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1.
Л. 36.
77 См.: Там же. Л. 36.
78 Протокол допроса свидетеля Кукли В. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1. Л. 46.
79 Протокол допроса свидетеля Давыдова В. Ю. // ГДА СБУ. Ф. 7. Оп. 8. Д. 1.
Л. 103.
80 Spector S. Aktion 1005. P. 162.
81 Yakov Kaper Account of Life in Kiev. URL: http://www.holocaustresearchproject.
org/survivor/kaperbabiyar.html (дата обращения: 5.08.2012).
82 По данным исследователей, на территории СССР «зондеркоманды» действовали как минимум в 40 пунктах. См.: Кудряшов С. Немецкие айнзатцгруппы в
годы войны // Война на уничтожение: нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы. М., 2010. С. 169.
83 Акт о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в г. Симферополь //
ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 9. Д. 47. Л. 26.

130

лагерь металлические рельсы, камни, листовое железо, бензин
и смолу. Последние были использованы при сожжении трупов
узников осенью 1943 г.84
Число погибших в нацистских концентрационных лагерях на
территории Украины можно определить лишь гипотетически.
По разным оценкам, число жертв Яновского лагеря было не менее 50 000 человек85, но могло достигать и 200 000 погибших86. По
данным Чрезвычайной государственной комиссии, в противотанковом рву вблизи Сырецкого лагеря, а также на территории
самого лагеря были обнаружены останки свыше 25 000 заключенных, включая трупы военнопленных87. Численность погибших
в концентрационном лагере в совхозе «Красный» составила, по
имеющимся оценкам, не менее 11 000 человек88.

***
Нацистские концентрационные лагеря на территории оккупированной Украины – Яновский, Сырецкий и лагерь в совхозе «Красный», как и концентрационные лагеря на территории
Третьего рейха, были центрами реализации и координации политики перманентного унижения и террора, рабской эксплуатации
и геноцида. Вместе с близлежащими местами уничтожения узников – Бабьим Яром, Песками, Лисиничским лесом, Дубками –
они превращались в «зоны смерти» – территории все более расширявшейся «абсолютной власти», в терминологии В. Софски, в
демонстрацию своей силы в оккупированных областях.

84 См., например: Нацистские лагеря смерти. Очевидцы свидетельствуют. С. 333. Заключение по уголовному делу № 18 720 в отношении Земляникина С. С. // The United States Holocaust Memorial Museum (USHMM). RG-31.018M.
Folder 56. P. 56.
85 Sandkühler T. Endlösung in Galizien. S. 191.
86 Акт судебно-медицинской экспертизы // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 67. Д. 76.
Л. 33.
87 Сообщение ЧГК о разрушениях немецко-фашистских захватчиков в Киеве // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 116. Д. 36. Л. 40. По мнению немецкого исследователя Корда Пагенштехера, в Сырецком лагере погибло как минимум 5000 человек.
См.: Pagenstecher С. Arbeitserziehungslager // Der Ort des Terrors. Geschichte der
nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band 9. S. 92.
88 8000 тел было обнаружено в ходе расследований ЧГК в 1944 г., в 1970–
1971 гг. в ходе раскопок в районе массовых расстрелов было эксгумировано еще
3 088 трупов. Если учитывать, что часть трупов могла быть сожжена, численность
погибших, возможно, была существенно выше.

131

Нацистские концентрационные лагеря на территории
Украины являлись более неоднородными, чем лагеря Третьего
рейха. Они вобрали в себя черты различных этапов развития лагерной системы и, вместе с тем, имели свои особенности. Так,
организация внутреннего пространства украинских концлагерей, структура управления, формы террора отличались большей упрощенностью, хаотичностью, но вместе с тем и большим
личным произволом руководства. Это сближало их с лагерями
в Германии 1933 – начала 1934 г., то есть периода зарождения
и становления лагерной системы Третьего рейха. При этом по
своим функциям они вполне соответствовали современным им
концентрационным лагерям, которые уже с конца 1941–1942 г.
превратились в центры массовой эксплуатации и уничтожения
заключенных.
Особенным был и лагерный мир заключенных. В целом гомогенный по своей языковой структуре – подавляющее большинство заключенных говорило на русском или украинском
языках, – казалось бы, он должен был предоставлять больше возможностей для установления контактов между заключенными, а
значит и для самоорганизации узников. Однако организованная
взаимопомощь различных групп заключенных здесь так и не стала
распространенным явлением. Этому препятствовало перемещение заключенных в другие лагеря и их массовое уничтожение, как
в период побед вермахта, так и особенно с началом поражений
немецкой армии. Попытки отступавших нацистов скрыть следы
преступлений выражались в расстрелах свидетелей происходившего и уничтожении трупов жертв.
Отсутствие взаимной поддержки узников могло быть обусловлено и структурой социума концентрационных лагерей в
Украине. В отличие от лагерей Третьего рейха, здесь не имелось
групп заключенных, обладавших долагерным опытом сплоченной самоорганизации, разделявших единую систему ценностей и, что не менее важно, имевших способных организаторов.
Многие потенциальные лидеры уничтожались нацистами как
коммунисты, политруки или евреи еще до попадания в лагеря,
или сразу же после прибытия. В таких условиях заключенные в
большей мере ориентировались на себя, на свою физическую
силу и здоровье, и в еще большей мере, чем в концентрационных
лагерях на Западе, зависели от произвола администрации и случая. Примером того, что даже в подобных условиях оставались
люди, способные сопротивляться нацистской «машине терро132

ра», является попытка побега членов «зондеркоманд» Яновского
и Сырецкого лагерей. Однако последующая гибель большинства
из них показывает, что, несмотря на поданный моральный пример, система уничтожения действовала в Украине настолько же
тотально, как и в более организованных концентрационных лагерях Третьего рейха.

Олена Петренко

СУБъЕКТИВНАя ОТВЕТСТВЕННОСТь:
УЧАСТИЕ ЖЕНщИН В ОРГАНИЗАЦИИ
УКРАИНСКИХ НАЦИОНАлИСТОВ
И УКРАИНСКОй ПОВСТАНЧЕСКОй АРМИИ
(1930–1950-е гг.)1

оллективная память об Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии (ОУН и УПА)2
получила новый толчок в развитии в начале 1990-х гг. Открытие
архивных фондов и поток исследований на ранее табуированные темы повлекли за собой появление новых коммеморативных
практик. Однако место участников и участниц украинского националистического подполья в меняющейся иерархии жертв, героев и преступников войны определено не вполне четко.
Образ женщины – участницы украинского повстанческого
движения обычно вписан в один из двух доминантных нарративов. С одной стороны, это традиционный патриархальный нарратив, предложенный самими участниками подполья и нашедший
свое продолжение уже в постсоветское время. Он подчеркивает
активное участие женщин в ОУН и УПА в роли матерей будущих
воинов и хранительниц домашнего очага3. С другой стороны, это
1 Автор выражает искреннюю благодарность Перу Рудлингу, а также редакторам сборника за ценные комментарии и правки.
2 Об ОУН и УПА см., например: Bruder F. „Den ukrainischen Staat erkämpfen
oder sterben!“ Die Organisation Ukrainischer Nationalisten (OUN) 1929–1948. Berlin,
2007; Кентій А. Нариси з історії Організації українських націоналістів (1929–1941).
Киев, 1998; Он же. Українська повстанська армія в 1944–1945 роках. Киев, 1999;
Motyka G. Ukraińska partyzantka 1942–1960. Warszawa, 2006; Statiev A. The Soviet
Counterinsurgency in the Western Borderlands. Cambridge, 2010.
3 См. критическую рецензию Оксаны Кись на книгу Богдана Савки: Кісь О.
Проблема профанації жіночої історії в Україні. (Рецензія на книгу [Савка Б.
А смерть їх безсмертям зустріла. Нариси, спогади, документи про участь жіноцтва
трьох районів Тернопілля (Гусятинського, Заліщицького, Підволочиського)

134

советский нарратив, который балансировал между воспитательным постулатом об «отсталых женщинах»4 Западной Украины и
игнорированием значительного участия женщин в украинском
националистическом подполье. Хотя в документах НКВД и НКГБ
отчетливо отражается присутствие женщин среди подпольщиков, в публичных дискурсах женщина – участница повстанческого движения обычно рассматривалась как жертва, которую использовали в своих целях украинские националисты мужчины5.
Именно так обычно представляется (в виде гендерной стратегии
представления непредставляемого) то, как женщины участвовали,
соучаствовали или не препятствовали террористическим актам и
убийствам мирного населения.
Данная статья пересматривает роль женщин – участниц ОУН
и УПА, опираясь в методологическом отношении на гендерные
исследования о национал-социализме. В частности, в немецкой
историографии ясно обозначился «переход» от представления
о роли женщины в рамках традиционной гендерной иерархии и
патриархальных дискурсов к взглядам на нее как на соучастницу и исполнительницу преступлений (Mitmacherin, Täterin und
Mittäterin)6. Данная статья продолжает эту линию исследований
применительно к участию женщин в ОУН и УПА. Но также представленный материал в целом ставит под вопрос дихотомическую
модель «жертвы – преступники». В статье предлагается более
дифференцированный подход к изучению роли женщин в истории украинского националистического подполья.

Власть и безвластие: дискурс ответственности
Гендерная специфика украинского подполья, а также участие
или соучастие женщин в украинской герилье – радикальной, авв національно-визвольній боротьбі ОУН–УПА 40-х – початку 50-х років ХХ ст.
Тернопіль, 2003.]) // Народознавчі Зошити. 2007. № 5–6. С. 711–714.
4 Подробнее об этом см. в: Mitsuyoshi Y. Public Representations of Women
in Western Ukraine under Late Stalinism: Magazines, Literature, and Memoirs //
Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2006. Bd. 54. No. 1. S. 20–36.
5 См., например: Богодист И. Соціалістичне будівництво в західних областях
УРСР (1945–1950 рр.). Киев, 1961; Масловский В. В борьбе с врагами социализма:
Очерки истории классовой борьбы на селе в период построения основ социализма
в западных областях Украины. 1939–1950. Львов, 1984.
6 Thürmer-Rohr C. Mittäterschaft der Frau-Analyse zwischen Mitgefühl und Kälte //
Mittäterschaft und Entdeckungslust / Hrsg. C. Thürmer-Rohr, C. Wildt. Berlin, 1989.
S. 87–103.

135

торитарной и основанной на насилии – до последнего времени не
пользовались особым интересом у исследователей. В то же время,
образ женщины – участницы повстанческого движения активно включался и включается в коммеморативные практики. Как
отмечает Оксана Кись, изучившая опыт женщин в ОУН и УПА
на основе устных свидетельств, существующие исследования по
теме нередко преследуют цель укрепить национальный исторический нарратив или просто являются пропагандой политических
взглядов авторов7. В последние 10–15 лет резко расширился поток информации о деятельности украинского националистического подполья. Появились публикации документов ОУН и УПА,
а также материалов НКВД–НКГБ, партийных органов, немецкой
оккупационной власти8. Опубликованы новые исследования, написанные на основе ранее не доступных документов, которые
анализируют культуру памяти в отношении бывших участников
украинского националистического подполья9.
Упоминания о женщинах в ОУН, однако, обычно оказываются включены в героический дискурс неповиновения. Вышедшие
энциклопедические сборники или отдельные биографии женщин
в первую очередь подчеркивают их роль как жертв насилия и преступлений, совершавшихcя против повстанцев10. Таким образом,

Кись О. Жіночий досвід участі у національно-визвольних змаганнях 1940–
50-х років на західноукраїнських землях // Схід-Захід: Історико-культурологічний
збірник. Вип. 13–14. Історична пам’ять і тоталітаризм: досвід Центрально-Східної
Європи. Харьков, 2009. С. 102.
8 Например, канадско-украинское издание «Літопис УПА» ежегодно издает
тематические сборники источников. В 2006 г. были опубликованы протоколы допросов СБ ОУН(б) по Тернопольской области. См.: Боротьба з агентурою: Протоколи допитів Служби Безпеки ОУН в Тернопільщині 1946–1948 / ред. П. Потичного // Літопис УПА. Т. 43, 44. Торонто; Львов, 2006; Т. 46. Торонто; Львов,
2007. Из недавних публикаций источников по истории ОУН и УПА см. также:
Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны:
Документы: в 2 т. / ред. А. Артизов. М., 2012.
9 См.: Ільюшин І. Протистояння УПА і АК (Армії Крайової) в роки Другої
світової війни на тлі діяльності польського підпілля в Західній Україні. Київ, 2001;
Halagida I. Prowokacja «Zenona». Geneza, przebieg i skutki operacji MBP o kryptonimie
«C–1» przeciwko banderowskiej frakcji OUN i wywiadowi brytyjskiemu (1950–1954).
Warszawa, 2005; Kudelia S. Choosing Violence in Irregular Wars: The Case of AntiSoviet Insurgency in Western Ukraine // East European Politics and Societies. 2013.
Vol. 27. No. 1. P. 149–181; Marples D. Heroes and Villains: Creating National History in
Contemporary Ukraine. Budapest; N. Y., 2007.
10 Антонова Т. Жінка та її мирні, напівмирні та воєнні ролі в боротьбі ОУН
та УПА // Український визвольний рух. Збірник 9. Львів, 2007. С. 138–147;
Онишко Л. «Нам сонце всміхалось крізь ржавії ґрати...»: Катерина Зарицька
в українському національно-визвольному русі. Літопис УПА. Серія Бібліотека.

136

модель «жертвы – преступники», доминировавшая в советский
период, воспроизводится вновь, но с обратным знаком: преступниками становятся представители советских институтов власти,
жертвами – арестованные и депортированные украинские националистки. Деятельность женщин – участниц националистического подполья рассматривается как коллективное страдание во
имя национальных целей, как выполнение национального долга
в рамках тех возможностей, которые у них имелись. В этой схеме
вновь подчеркивается слабость женщины, отсутствие у нее власти
и доминирование мужчин в пространстве подпольной борьбы.
Такая «слабость», безвластие снимают с женщин ответственность
за деятельность ОУН и УПА и ставят их фактически вне актуальных дебатов, разворачивающихся вокруг роли националистических организаций в украинской истории.
Вместе с тем, очевидно, что женщины были неотъемлемой частью подполья. Они снабжали повстанцев одеждой, продуктами
питания, оказывали им медицинскую помощь, служили связными между группами повстанцев. Без них подпольные группы не
смогли бы функционировать на протяжении столь длительного
времени. Все это ставит под вопрос «безвластие» женщин в ОУН,
которое на деле вполне могло являться реальной властью – как в
фактическом, так и в символическом плане11.
Эта статья пытается подвергнуть критическому анализу стереотипный образ женщины в ОУН как исполнительницы указаний
мужчин и как жертвы насилия. Представление, что уязвимость –

Т. 8. Торонто; Львов, 2007; Українська жінка у визвольній боротьбі 1940–1950:
біографічний довідник / упор. Н. Мудра. Т. 1–2. Львов, 2004–2006.
11 В этом контексте интересна знаменитая дискуссия конца 1980 – начала
1990-х гг., известная как Historikerinnenstreit. Центральное место в ней заняли дебаты о женщинах-преступницах и женщинах-жертвах при национал-социализме.
Главными участницами спора стали германская исследовательница Гизела Бок и
американка Клаудия Кунц, чья полемика послужила исходной точкой в гендерных
исследованиях по национал-социализму. Дебаты развернулись вокруг книги Кунц
«Матери в Отечестве». Кунц назвала традиционные сферы деятельности женщин
«местами зла», а их ежедневную работу домохозяек и матерей основой существования режима, и тем самым и основой совершенных диктатурой преступлений.
В свою очередь, Бок обвинила американскую исследовательницу в демонизации
«материнской власти» и уходе от справедливого вопроса о том, каким образом и
в какой мере жены и институт семьи действительно повлияли на установление
и функционирование национал-социализма. Об этом см.: Lanwerd S., Stoehr I.
Frauen-und Geschlechterforschung zum Nationalsozialismus seit den 1970er Jahren.
Foschungsstand, Veränderungen, Perspektiven // Frauen-und Geschlechtergeschichte
des Nationalsozialismus / Hrsg. J. Gehmacher, G. Hauch. Innsbruck, 2007. S. 22–68;
Koonz C. Mothers in the Fatherland: Women, the Family and Nazi Politics. N. Y., 1987.

137

черта женская, а способность к уязвлению – мужская, нуждаются
в пересмотре. В данном контексте центральное значение имеют
вопросы о том, в какой мере женщины в ОУН и УПА соглашались
с необходимостью насилия. Насколько они сами были готовы его
осуществлять? И в какой мере они непосредственно участвовали
в актах насилия?

Женщины в ОУН и УПА: степень участия и роли
1930-е гг. в Польше были отмечены волной террористических
актов, совершенных членами ОУН и направленных против польских чиновников и представителей власти. Они сопровождались
серией бойкотов и нападений на почту и вокзалы. Всплеск активности украинских националистов открывал для женщин новое
поле деятельности. Хотя женщины, связанные с ОУН, в этот период сами обычно не совершали покушений, они прятали у себя
оружие, укрывали участников терактов, следили за будущими
жертвами политических убийств12. Таким образом, женщина допускалась за рамки своей традиционной сферы деятельности, чтобы содействовать продолжению борьбы за независимую Украину.
Несмотря на то что образ женщины-матери и хранительницы домашнего очага сохранял свое влияние, националисты в интересах
дела не требовали строгого следования этому образцу до наступления «лучших времен». Милена Рудницкая, председатель «Союза
украинок», женской феминистской организации в предвоенной
Галиции, сравнивала гендерную концепцию националистов с немецким решением женского вопроса: ОУН, взывая к женщинам
с просьбой о временной помощи, в то же время настаивала, что в
целом их место возле домашнего очага13.
Женщины в ОУН продолжали выполнять такие же функции
и с началом Второй мировой войны, и в послевоенные годы.

12 Об этом см.: Petrenko O. Makellose Helden des Terrors: Die «Organisation
der Ukrainischen Nationalisten» im Spannungsfeld zwischen Heroisierung und
Diffamierung // Terrorismus / Geschlecht / Erinnerung. Tradierung und Transformation
von Geschlechterbildern in Terrorismusdebatten (19.–21. Jh.) / Hrsg. C. Hikel,
S. Schraut. Frankfurt am Main, 2012. S. 193–210.
13 Рудницька М. Статті, листи, документи. Львів, 1998. С. 172. Националистическая пресса, критикуя Милену Рудницкую, воспринимала «Союз украинок»
как организацию, «чуждую национальному характеру и интересам». См.: Там же.
С. 168.

138

Например, женщины, оказавшиеся в конце войны в рядах антисоветского подполья, наряду с мужчинами участвовали в бойкоте
выборов, расклеивали пропагандистские листовки, собирались
на спонтанные митинги. Однако в этот период женщины также
все чаще становились и исполнителями терактов против представителей советской власти, начиная от работников НКВД–НКГБ
и до присланных в Западную Украину учителей и врачей14.
Организатором покушений обычно являлась Служба безопасности (СБ) бандеровской фракции Организации украинских националистов – ОУН(б), среди задач которой были поиск и ликвидация потенциальных врагов украинских повстанцев, а также
их агентов15. В конце войны с приближением Красной армии, затруднившим действия и перемещения активистов ОУН, Служба
безопасности начала активно привлекать женщин к исполнению
традиционно «мужских» поручений16. Целый ряд документов –
от официальной документации подполья до протоколов допросов и отчетов НКВД–НКГБ – подтверждает, что в этот период
значительно возросло число женщин, задействованных в Службе
безопасности ОУН. Так, в специальном сообщении НКВД УССР,
датированном 1944 г., о структуре Службы безопасности говорилось следующее:
Характерно отметить, что «Служба Безопасности» ОУН–УПА,
как это видно из документов, особое значение придает в системе своей
работе женщин. В одном из приказов прямо указывается, что в составе
разведывательно-информационного отдела района должно быть обязательно не менее одной женщины и что в том случае, если та или иная из
них проявит должное уменье, деловые качества, ловкость, преданность

14 См.: Петренко О. Буденність насилля: долі вчительок-східнячок у Західній
Україні в післявоєнний період // З архівів ВУЧК–ГПУ–НКВД–КГБ / НАН
України. Інститут історії України. 2011. № 2(37). С. 236–255.
15 О Службе безопасности ОУН(б) см.: Вєдєнєєв Д., Биструхін Г. Меч і тризуб.
Розвідка і контррозвідка руху українських націоналістів та УПА (1920–1945). Київ,
2006; Они же. «Повстанська розвідка діє точно і відважно…». Документальна спадщина підрозділів спеціального призначення Організації українських націоналістів
та Української повстанської армії. 1940–1950-ті роки. Киев, 2006.
16 См. протокол допроса Григоря Пришляка «Микушки»: Государственный
архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-9478. Оп. 1. Д. 135. Л. 193. О том почему, по утверждению Пришляка, женщины должны были привлекаться в Службу безопасности, см.: Советская агентура: Очерки истории СССР в послевоенные
годы (1944–1948). М.; Н.-Й., 2006. С. 119–120.

139

делу – такая женщина может быть назначена шефом разведывательноинформационного отдела17.

Далее донесение подчеркивало, что и в довоенный период
ОУН эффективно использовала женщин как «связных, курьеров,
явочниц, а иногда и террористок»18. Таким образом, как документы повстанцев, так и советские материалы свидетельствуют, что
женщины в ОУН играли не только вспомогательную роль, но и
активно участвовали в терактах и выполнении разведывательных
заданий.

Женщина в УПА: дело Ольги Чемерис
Деятельность отдельных групп и членов ОУН в военные годы
остается крайне мало исследованной. В последнее время появились новые работы о роли украинской полиции под оккупацией,
об антисемитизме украинских националистов и о связях лидеров
ОУН с немецким абвером19. Но как действовали группы националистов на низовом уровне? Кто и по каким причинам поддерживал националистов и вступал в их ряды в годы войны? И какую
роль в этих группах играли женщины? На эти вопросы пока нет
убедительных ответов. Пролить некоторый свет на них и в частности на вопрос о привлечении женщин в ряды УПА в годы войны я попытаюсь на основе протоколов допросов Ольги Чемерис,
которые будут проанализированы ниже.

17 Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины (ГДА
СБУ). Ф. 13. Сп. 376. Т. 49. Ар. 174–178. Опубликовано в: Вєдєнєєв Д., Биструхін Г.
«Повстанська розвідка діє точно і відважно…» С. 225–229. Отчет НКВД цитировал
приказ СБ ОУН(б) от 10 сентября 1943 г. о разделении структур СБ, текст приказа
см.: Літопис УПА, нова серія. Т. 2. Киев; Торонто, 1999. С. 419–422.
18 Вєдєнєєв Д., Биструхін Г. «Повстанська розвідка діє точно і відважно…»
С. 229.
19 См., например: Dean M. Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local
Police in Belorussia and Ukraine, 1941–1944. Basingstoke, 2003; Pohl D. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944: Organisation und Durchführung
eines staatlichen Massenverbrechens. Oldenbourg, 1997; Idem. Ukrainische Hilfskräfte
beim Mord an den Juden // Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder
ganz normale Deutsche? Göttingen, 2002. S. 205–236; Himka J.-P. The Lviv Pogrom
of 1941: The Germans, Ukrainian Nationalists, and the Carnival Crowd // Canadian
Slavonic Papers. 2011. Vol. 53. No. 2–4 P. 209–243; Rudling P. The OUN, the UPA and
the Holocaust: A Study in the Manufacturing of Historical Myths (The Carl Beck Papers
in Russian & East European Studies, No. 2107). Pittsburgh, 2011.

140

Протоколы допросов бывших членов подполья советскими
спецслужбами представляют собой достаточно специфичный
источник. Следствие, в первую очередь, заинтересовано было в
получении оперативной информации по еще не арестованным
повстанцам. Поэтому сведения о деятельности самого арестованного или арестованной в период войны порой представлены
в них достаточно скупо. Это было связано также с тем, что вынесенный приговор не всегда был напрямую связан с характером совершенных преступлений. Как показала Таня Пентер,
при вынесении приговоров коллаборационистам не существовало какой-либо единой матрицы. Суровость наказания варьировалась в зависимости от целого ряда факторов, таких как
понимание термина «коллаборационизм» советской властью,
приоритеты НКВД и НКГБ и др.20 Именно поэтому и на допросах акцент делался, как правило, не на военных преступлениях
подсудимого, а на деятельности еще находившихся в подполье
повстанцев.
Дело Ольги Чемерис, состоявшей в ОУН с 1944 г., выделяется
из ряда подобных дел тем, что военному периоду в нем уделено
особое внимание. Ольга Чемерис, известная в подполье под псевдонимом «Днепрова», была уроженкой центральной Украины.
Это обстоятельство было в целом нехарактерно для членов ОУН,
в большей части являвшихся выходцами из Западной Украины.
Всего сохранилось 23 протокола допросов Чемерис, проведенных
МГБ во время ее двух пребываний под арестом21. В них Чемерис
несколько раз подробно описала свою деятельность в Черкассах
и Черкасской области во время войны, а также обстоятельства
свого вступления в УПА и работу в рядах националистического
подполья22.
Из протоколов следует, что в период оккупации Чемерис работала на немцев. Она указала, что была мобилизована биржей труда
весной 1942 г., но потом практически ежемесячно меняла работу.
20 Penter T. Collaboration on Trial: New Source Material on Soviet Postwar Trials
against Collaborators // Slavic Review. 2005. Vol. 64. No. 4. P. 789.
21 В 1946 г. НГКБ был переименован в Министерство государственной безопасности (МГБ). В первый раз Чемерис была арестована в 1948 г., потом отпущена
под подписку о сотрудничестве с МГБ; второй раз она была арестована в декабре
1949 г.
22 Об архивном уголовном деле Ольги Чемерис (рассмотренном в связи с биографией подпольного поэта, руководителя референтуры пропаганды Карпатского
краевого провода ОУН Михаила Дяченко «Гомона») см.: Іщук О. Життя та доля
Михайла Дяченка – «Марка Болєслава». Торонто; Львів, 2010. С. 9–12.

141

Как правило, это были подсобные работы на стройках23. Судя по
ее показаниям, она несколько раз сбегала с работы, за что дважды
побывала в Черкасской тюрьме и затем была направлена на работу кладовщицей в лагерь для военнопленных под Черкассами24.
Далее Чемерис указала, что в ноябре 1943 г. она вместе с матерью,
Евдокией Чемерис, была эвакуирована как работница организации Тодта25 в Западную Украину – в село Тязов Станиславской
(Ивано-Франковской) области26. Мать Ольги – Евдокия Чемерис
на допросе в 1947 г. также сообщила о своей дочери: «Работала
при лагере военнопленных кладовщицей продовольственного
склада, <...> а когда войска отступали, то немцы стали использовать мою дочь в качестве переводчика и совместно со штабом
я с дочерью прибыла в село Тязов <...>»27. На основе протоколов
допросов трудно определить действительную степень сотрудничества Чемерис с оккупационной властью. На допросах Чемерис
давала противоречивые показания, подчеркивая свое нежелание
работать на немцев и неоднократные побеги с работ. Тем не менее Чемерис добровольно решила эвакуироваться с организацией
Тодта в Западную Украину. Но ситуация изменилась радикальным образом по прибытии ее в Тязов.
Задержавшись в Тязове примерно на шесть недель, немецкие
части, а вместе с ними организация Тодта отступили в направлении Черного леса. Однако дочь с матерью на этот раз не отошли
с немцами, но остались в селе28. Причиной такого решения, очевидно, стали завязавшиеся контакты Ольги Чемерис с местными
жителями. Среди ее знакомых, в частности, были молодые люди,
связанные с ОУН, которые «интересовались, почему она работает на немцев, и предлагали бежать от них и предоставить работу
в школе и материальную помощь»29. Видимо, вначале Чемерис
все же планировала отходить вместе с немцами. Но в последнюю

23 Чемерис указывает, например, что некоторое время работала на Черкасском еврейском кладбище, где очищала от цемента кирпич: ГДА СБУ. Ф. 6.
Д. 67826. Л. 30.
24 Лагерь для военнопленных был размещен недалеко от села Дубиевка Черкасской области.
25 Организация Тодта – немецкая военно-строительная организация, названная по имени ее основателя Фритца Тодта. Об организации см.: Singer H.
Entwicklung und Einsatz der Organisation Todt (OT). Osnabrück, 1998.
26 ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 2 (рукописная биография, записана 16 марта
1950 г.).
27 Там же. Л. 198.
28 Там же.
29 Там же. Л. 2.

142

ночь перед отъездом в марте 1944 г. к ней пришли десять молодых
людей и, по сообщению Чемерис,
категорически стали требовать, чтобы я осталась в селе. После продолжительной дискуссии они вынесли мои вещи, а меня с матерью отвели на другой конец села и поместили нас у хозяина по фамилии Федик.
У него я жила один месяц, после чего меня перевели к хозяину по имени
Литвинец. За это время ко мне приходили Петришин Николай, секретарь
сельской управы, Когут Василий и Посацкий Владимир. Последний был
учителем в Тязове30.

Несмотря на очевидное давление, которому подверглась
Чемерис, в последующих протоколах допросов она указывает,
что решение остаться было принято ею добровольно31. Вскоре
Чемерис изготовили поддельные документы, где было указано,
что все время оккупации она работала в Тязове учительницей.
Оставшись в Тязове, Чемерис начала работать на Организацию
украинских националистов, которые помогли скрыть ее прежнее
сотрудничество с немцами. Однако, связав себя с ОУН, Чемерис
не могла выбирать род своего участия в организации:
Я хотела работать в женской сетке, но он («Прометей», надрайонный
референт Службы безопасности. – О. П.), заявил, что он меня берет в референтуру СБ. Моим заданием было подходить к поданным мне людям и
агитировать их против ОУН и узнавать, хотят ли они прихода советской
власти или хотят немцев. О результатах я должна была сообщать письменно «Прометею»32.

Чемерис должна была выдавать себя за советскую парашютистку-комсомолку33 и вести разговоры с «подозрительными» людьми, обычно с женщинами. Среди них была и Анна
Максимович, жительница деревни Селец Ивано-Франковской
области, муж которой симпатизировал советской власти34. Незадолго до прихода Красной армии он исчез из деревни. Сестра
Максимович, а также дочь сестры были повешены украинскими
повстанцами35. Через некоторое время после разговора с «объ-

ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 3.
Там же. Л. 125.
32 Там же. Л. 5.
33 Там же. Л. 69.
34 В деле имеются противоречивые свидетельства о муже Максимович, вероятно, он работал в НКВД.
35 ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 236.
31

143

ектом» Чемерис, которая выбрала себе псевдоним «Днепрова»
(«Дніпрова»), получила задание убить Анну Максимович:
Согласно заданию <...> где-то в вечернее время я пришла к дому,
где проживала эта женщина и увидела ее сидящей возле своего дома. Из
имеющегося у меня пистолета я сделала по женщине семь выстрелов, но
не попала, так как женщина, увидев меня, стала бежать <...> позднее от
других участников ОУН я слышала, что ее хотели повесить и посылали
ей об этом предупреждения36.

После неудавшегося теракта с октября 1944 г. Чемерис перешла работать к «Артему», который занимал пост окружного референта Службы безопасности в городе Станиславе. Спустя несколько недель она вышла за него замуж и дальше продолжала
работать в качестве секретаря Службы безопасности. «Артем»
для получения разрешения на женитьбу от провода (руководящего центра. – О. П.) ОУН должен был подписать поручительство за свою невесту, так как она не внушала доверия руководству организации как «восточница» и бывшая комсомолка37.
Но уже в декабре 1944 г. «Артем» был сам убит группой НКВД.
А Чемерис, окончив подпольные курсы пропагандистов, начала работать пропагандистом Станиславского надрайона.
Практически в это же время ее на некоторое время исключили из
рядов ОУН из-за подозрений в предательстве: «Приблизительно
в июне–июле 1945 года в ОУН проходила чистка кадров и в связи с тем, что я являлась восточницей, ко мне относились с недоверием и исключили меня из состава ОУН»38. Впрочем, после
проверки Службой безопасности ей опять разрешили работать в
организации.
В это время «Днепрова» познакомилась с Михаилом Дяченко
(«Гомоном»), членом референтуры пропаганды Станиславского
областного провода, который стал ее близким другом39. Когда
в мае 1948 г. Чемерис оказалась арестована советскими спецслужбами, МГБ интересовало в первую очередь ее знакомство с
«Гомоном». Тогда, проведя шесть дней под арестом, Чемерис подписала соглашение о «сотрудничестве» с МГБ. Она получила задание убедить «Гомона» выйти на переговоры с советской властью
36

ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 183–184.
Там же. Л. 93.
38 Там же.
39 Там же. Л. 8. С 1950 г. Михаил Дяченко занимал позицию руководителя
пропаганды Карпатского краевого провода ОУН.
37

144

и согласиться работать в агентуре40. Впрочем, вербовка Чемерис
оказалась для МГБ неудачной. Новоиспеченная агентка не появлялась ни на явочных квартирах, ни на пунктах связи. Позже
по агентурным источникам стало известно, что «Днепрова» попрежнему находилась вместе с «Гомоном» и работала у него машинисткой41. Неизвестно, планировало ли МГБ какие-то меры,
чтобы опять заполучить Чемерис, например, скомпрометировав ее перед ОУН или применив репрессии к ее родственникам.
Однако уже 31 декабря 1949 г. она вновь была арестована42.
На допросах Чемерис рассказала, что почти сразу призналась
«Гомону» в том, что была арестована МГБ. Возможно, она пыталась выйти из ОУН, но в итоге должна была остаться. Ее арест
вызвал конфликт между «Гомоном» и проводом. Согласно принятым в ОУН правилам, участники подполья, задержанные и затем освобожденные советскими органами безопасности, должны были пройти проверку в Службе безопасности. Но «Гомон»
боялся, что с этих допросов «Днепрова» не вернется. Он, в свою
очередь, предложил ей реабилитировать себя, совершив террористический акт и тем самым доказав свою верность националистическому движению. К этому же призывали Чемерис и другие участники подполья, побуждавшие ее даже пожертвовать собственной
жизнью. Чемерис сообщила следователю МГБ следующее:
Я высказала желание легализироваться. «Готур»43, выслушав меня,
сказал, что об отступлении не может быть и речи, и стал со мной разговаривать о роли женщины в деятельности ОУН. Он очень много агитировал
меня в том, что женщина играет в ОУН очень большую роль, и сообщил
мне что верит моей честности <...> и посоветовал мне, чтобы я доказала
40

О разработке Чемерис как потенциальной агентки МГБ и последовавшем провале операции см. контрольно-наблюдательное дело за операцией Станиславского УНКГБ по захвату Карпатского краевого провода: ГДА СБУ. Ф. 2.
Оп. 110 (1954). Д. 2. См. также: Іщук О. Життя та доля Михайла Дяченка – «Марка
Болєслава». С. 26.
41 Там же. С. 33.
42 Олександр Ищук опубликовал фотографии из агентурного дела «Верховинцы», заведенного в декабре 1945 г. УНКГБ Станиславской области на Карпатский
краевой провод. Среди них – фотография, которая должна была скомпрометировать Чемерис в случае срыва агентурной операции. На фотографии она снята вместе с оперативными работниками МГБ, на обороте имеется подпись: «На долгую
и хорошую память дарю настоящую фотографию своим лучшим друзьям Мише
и Степе в знак нашей совместной работы в органах МГБ по борьбе с оуновским
подпольем. 19.05.1948 г. Оля» (Там же. С. 87).
43 «Готур» – Петр Федюшка (1919–1949), с июня 1949 г. был организационным референтом Карпатского краевого провода.

145

свою преданность ОУН и ее идеям и пожертвовала за это своей жизнью.
<...> «Готур» предлагал, чтобы я заминировала себя во время демонстрации по поводу Октябрьской революции <...> или взорвала себя в любом
другом общественном месте44.

Ей предлагалось также переехать в другой район, что означало бы разлуку с «Гомоном», или уйти в Карпатские горы45.
Неизвестно, к какому из предложенных вариантов склонилась
бы Чемерис, но в конце 1948 г. она забеременела, и план действий пришлось радикально изменить. После долгих поисков надежного убежища, где мог бы появиться на свет ее совместный с
«Гомоном» ребенок, Чемерис укрылась в бункере в доме жительницы села Боднарив – Марии Бачевской46. Рожденная девочка
вскоре умерла. А Чемерис, по-прежнему скрывавшаяся в бункере, 31 декабря 1949 г. во второй раз была арестована МГБ.
Следствие над Ольгой Чемерис велось около года. 21 декабря 1950 г., после отклонения ходатайства о смягчении наказания, Ольга Чемерис, приговоренная военным трибуналом
Прикарпатского округа к смертной казни, была расстреляна.
Основанием для приговора стала попытка Чемерис убить Анну
Максимович, жену человека, подозревавшегося Службой безопасности ОУН(б) в связях с НКВД47. В 1994 г. при пересмотре дела
Чемерис она не была реабилитирована. Как и ранее, ее признали
виновной в попытке совершить террористический акт, а также в
следовании вместе с отступавшими немецкими частями.
Во время судебного разбирательства по ее делу в 1950 г., как и
при определении Чемерис меры наказания, вопрос о степени ее
сотрудничества с ОУН и немцами имел второстепенное значение.
Намного более важную роль сыграл ее отказ от взаимодействия
с советскими спецслужбами после первого ареста и срыв операции по захвату «Гомона». МГБ в первую очередь рассчитывало
использовать Чемерис для ареста других повстанцев. Но в этом
вопросе она не оправдала возлагавшихся на нее надежд.
В целом, дело Чемерис ярко свидетельствует об участии женщин в ОУН и о путях их вступления в организацию, раскрывая
множество возможных сценариев. Будучи уроженкой централь-

44
45
46
47

ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 169, 171.
Іщук О. Життя та доля Михайла Дяченка – «Марка Болєслава». С. 39.
ГДА СБУ. Ф. 6. Д. 67826. Л. 105.
Там же. Л. 271.

146

ной Украины, Чемерис фактически случайно попала в Западную
Украину. Не менее случайным выглядит и ее переход в ряды
Организации украинских националистов. Очевидно, знакомство
Чемерис с идеологией ОУН произошло уже в последний период
войны. Хотя, возможно, в прошлом у нее имелись какие-то причины, подтолкнувшие ее потом к сотрудничеству с ОУН, протоколы допросов не позволяют о них судить. К сожалению, личные записи Чемерис, в том числе ее воспоминания о Голодоморе
1933 г., исчезли из дела48. Сами же протоколы допросов в МГБ
представляют собой специфический нарратив, постепенно превращающий допрашиваемую в преступницу и в исполнительницу
приказов провода.
Несмотря на неясность некоторых деталей, Чемерис очевидно вписывается в одну из двух более широких категорий повстанцев, которые сотрудничали в годы войны с немецкой властью. В первую категорию входили активные члены ОУН или ее
молодежной сети, которые, работая в немецких учреждениях,
параллельно действовали в рядах ОУН. Ко второй группе можно
отнести тех, кто, сотрудничая с немцами во время войны, примкнули к ОУН уже в позднейший период. Они видели в уходе в
националистическое подполье возможность избежать наказания
со стороны советской власти. Случай Чемерис вполне можно отнести к этой второй группе. Ее, как и многих других участников
подполья, которые примкнули к ОУН или УПА в конце войны,
страх наказания за сотрудничество с немецкой властью вполне
мог подтолкнуть уйти на нелегальное положение и вступить в
ряды подполья. Случай Чемерис также свидетельствует, что женщины вполне могли поступать по примеру членов украинской
полиции, которые массово уходили в УПА в 1943 г. Как правило, женщины работали при оккупационной администрации на
таких должностях, как секретарь, счетовод, бухгалтер или учитель, и с приближением советских войск они могли примкнуть
к националистическому подполью. Вопрос о том, сотрудничали
ли женщины из состава ОУН и УПА с немецкой властью еще в
период оккупации и если да, то в каких масштабах, остается пока
неизученным.
История Ольги Чемерис также демонстрирует, насколько
многоплановыми были судьбы женщин в ОУН и УПА. Эта отра48 Как утверждает Олександр Ищук, скорее всего, эти материалы были уничтожены уже через год после исполнения приговора. См.: Ищук О. Життя та доля
Михайла Дяченка – «Марка Болєслава». С. 37.

147

жалось и в их способах попадания в организацию, и в размытых,
часто меняющихся сферах их деятельности. Чемерис за время ее
действия в подполье побывала разведчицей Службы безопасности, пропагандистом, секретарем и автором подпольной прессы.
Она едва не стала исполнителем убийства, заказанного националистами. Этот спектр ее деятельности в ОУН показывает проблематичность традиционных нарративов, четко разделяющих
жертв и преступников и превращающих историю в панегирики
или обвинительные акты. Женщины в ОУН не являлись лишь
жертвами или мирными союзницами националистов. Поэтому
более разносторонний анализ участия женщин в ОУН и УПА в
контексте подходов гендерной истории необходим, чтобы окончательно разбить традиционные схемы.

Маттиас Кальтенбруннер

«ОПЕРАЦИя КУГЕль» И «ОХОТА НА ЗАйЦЕВ»
В ОКРУГЕ МюльфИРТЕль1

та статья о группе заключенных концентрационного лагеря Маутхаузен, которые должны были пасть жертвами
«Операции Кугель» (от нем. Kugel – пуля), нацистской акции
по уничтожению остарбайтеров и военнопленных, и о том, как
некоторым из них удалось бежать и выжить. «Операция Кугель»
была начата, очевидно, по устному приказу, отданному в конце
1943 или в начале 1944 г. Главным управлением имперской безопасности и Верховным командованием вермахта2. Приказом
требовалось уничтожать заподозренных в саботаже советских и
польских рабочих, трудившихся по принуждению на территории
Третьего рейха. В марте 1944 г. второй указ, несколько экземпляров которого сохранилось, распространил действие операции
на советских пленных офицеров, пытавшихся совершить побег.
К лету 1944 г. жертвами «Операции Кугель» являлись почти исключительно советские пленные офицеры, схваченные при попытке к бегству3.
1 Статья основана на недавно опубликованной монографии автора:
Kaltenbrunner M. Flucht aus dem Todesblock. Der Massenausbruch sowjetischer
Offiziere aus dem Block 20 des Konzentrationslagers Mauthausen und die “Mühlviertler
Hasenjagd”. Hintergründe, Folgen, Aufarbeitung. Innsbruck; Wien; Bozen, 2012.
2 Reichssicherheitshauptamt (RSHA) – орган политической разведки и полиции
безопасности Третьего рейха; Oberkommando der Wehrmacht (OKW) – Верховное
командование вооруженных сил (вермахта).
3 „K-Erlass“, Fernschreiben an die Gestapo Aachen, 4.3.1944 // International
Tracing Service Digital Archive, Bad Arolsen (далее – ITS), 1.1.26.7, 82116603–
82116605; Archive Mauthausen Memorial (далее – АММ), Mauthausen Survivors
Documentation Project. S/1/3; Rundschreiben des Kommandeurs der Sicherheitspolizei
und des SD in Radom vom 28. März 1944 an seine Außenstellen, worin er den sog.
Kugelerlass des OKW und den Ausführungsbefehl Kaltenbrunners vom 2. März 1944
mitteilt // Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen

149

Концентрационный лагерь Маутхаузен стал местом размещения 5040 узников, отнесенных к категории «Кугель»заключенных, депортированных со всей территории Третьего
рейха. Расположенный на берегу реки Дунай в Верхней Австрии,
входившей в состав Третьего рейха, Маутхаузен принадлежал,
согласно нацистской классификации, к «лагерям 3-й степени».
Он был создан для содержания политических заключенных, отнесенных к категории «неисправимых», и предназначался для их
медленного умерщвления путем безжалостной эксплуатации их
труда. С августа 1938 по май 1945 г. через лагерь, вместе с еще,
по крайней мере, 49 его филиалами, разбросанными по территории современной Австрии, в общей сложности прошли около
197 000 заключенных со всей оккупированной Европы и с подконтрольных нацистам неевропейских территорий. Около половины заключенных были уничтожены или погибли вследствие
недоедания, эпидемий и невыносимых условий труда, в частности в печально известном Маутхаузенском гранитном карьере4.
Заключенные категории «Кугель», находившиеся в лагере
с февраля 1944 по февраль 1945 г., как правило, содержались в
бараке № 20 – так называемом блоке смерти, где они медленно
умирали от голода. Некоторые «Кугель»-заключенные, вероятно,
стали жертвой массовых расстрелов или погибли в газовых камерах. В «блоке смерти» никогда не содержалось одновременно
более 700 или 1000 узников, так как большинство погибали уже
вскоре после прибытия в Маутхаузен. 2 февраля 1945 г. остававшиеся в бараке примерно 500 заключенных смогли совершить побег. Последовавшие события стали известны как «охота на зайцев
в округе Мюльфиртель» (“Mühlviertler Hasenjagd”), в результате
которой почти все беглецы погибли от рук СС, полицейских подразделений и местного австрийского населения. Однако известны имена восьми бывших узников, которым удалось выжить.
«Охота на зайцев» – уникальный эпизод в истории нацистской
лагерной системы: это был единственный столь массовый побег
из одного из главных нацистских концентрационных лагерей. Не
менее уникальной была и история восьми выживших пленников лагеря. По возвращении в Советский Союз в конце 1945 г. на
них легло подозрение в предательстве в силу самого того факта,

Militärtribunalshof Nürnberg, 14.11.1945 bis 1.10.1946. Nürnberg, 1948. Bd. XXXVII,
Doc. L 158. S. 603–605.
4 Maršálek H. Die Geschichte des Konzentrationslagers Mauthausen. Dokumentation. Wien; Linz, 1995.

150

что им удалось выжить, так как в соответствии со сталинскими
установками все командиры Красной армии, попавшие в немецкий плен, расценивались как предатели. Только в самом конце
1950-х гг. узники, выжившие в «охоте на зайцев», смогли впервые
открыто рассказать свою историю.
Мое исследование посвящено двум темам и двум различным
историческим контекстам. В первой части статьи будет представлена история «Операции Кугель» и «охоты на зайцев» в контексте
истории нацистских концентрационных лагерей. Вторая часть
статьи анализирует конструирование памяти о Второй мировой
войне в период хрущевской оттепели в начале 1960-х гг., под влиянием которой формировался рассказ восьми выживших заключенных об этих событиях.
Побег советских военнопленных из концлагеря Маутхаузен не
пользовался значительным вниманием исследователей. Наиболее
информативной в этом отношении является работа о лагере
Маутхаузен, написанная Гансом Маршалеком, служившим секретарем в лагерной канцелярии5. «Операция Кугель» и побег из
Маутхаузена упоминаются в немецкоязычной историографии
о советских военнопленных и их гибели в лагере Маутхаузен6.
Наиболее подробно «охота на зайцев» описана в неопубликованной работе историка-любителя Петера Каммерштеттера. Он
изложил интервью, взятые в 1970-е гг. у жителей окрестностей
Маутхаузена, бывших свидетелями «охоты на зайцев» или даже
лично участвовавших в поимке и умерщвлении заключенных7.
В Австрии побег из Маутхаузена оказался в центре общественного интереса в 1995 г. в связи с выходом фильма Андреаса Грубера

Ibid. S. 263–270.
См., например: Streit Ch. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Bonn, 1991; Speckner H. In der Gewalt des
Feindes. Kriegsgefangenenlager in der ‚Ostmark‘ 1939 bis 1945. München, 2004;
Otto R. Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen Reichsgebiet 1941/42. München, 1998; Keller R., Otto R. Sowjetische Kriegsgefangene in
Konzentrationslagern der SS. Ein Überblick // Einvernehmliche Zusammenarbeit?
Wehrmacht, Gestapo, SS und sowjetische Kriegsgefangene / Hrsg. J. Ibel. Berlin, 2008.
S. 15–44.
7 Kammerstätter P. Der Ausbruch der russischen Offiziere und Kommissare aus dem
Block 20 des Konzentrationslagers Mauthausen am 2. Februar 1945 (Die Mühlviertler
Hasenjagd). Materialsammlung. Aussagen von Menschen, die an der Verfolgung beteiligt
waren oder zusehen mussten, und solchen, die Hilfe leisteten. Linz, 1979. Краткую
историю побега см. также: Wall R. Der Ausbruch der sowjetischen Offiziere aus dem
KZ Mauthausen // Aigner Halde: damit kein Gras darüber wächst. Ein Denkmal in
Gallneukirchen. Grünbach, 2006. S. 50–66.
6

151

«Черта милосердия». В основе сценария лежала история семьи
Лангталер, спрятавшей у себя и спасшей от смерти двоих заключенных8. Однако ни «Операция Кугель», ни «охота на зайцев»
пока не стали предметом специального научного исследования.
Не предпринималось и попыток рассмотреть их в более широком
контексте истории нацистских концлагерей, изменявшейся политики в отношении советских военнопленных, или противоречий
между требованиями уничтожать расовых и политических врагов,
с одной стороны, и стремлением экономически эксплуатировать
рабочую силу военнопленных – с другой. Данное исследование
имеет целью восполнить этот пробел. Я также проанализирую
общественную реакцию на «охоту на зайцев», опираясь на введенную Раулем Хильбергом тройственную концепцию – жертв,
преступников и пассивных наблюдателей, – а также попытаюсь
выявить различные стратегии тех, кто участвовал в преследовании беглецов9.
В Советском Союзе память об «охоте на зайцев» конструировалась на основе свидетельств шестерых из восьми оставшихся в живых заключенных, которые совместно с журналистом Ариадной Сергеевной Юрковой и писателем Сергеем
Сергеевичем Смирновым выдвинули героическую версию массового побега, представив ее советской общественности10. Я назы8 Воспоминания двух дочерей семьи Лангталер – Анны Хакл и Марии Лангталер – были записаны и опубликованы австрийским писателем Вальтером Колем, см.: Kohl W. Auch auf dich wartet eine Mutter. Die Familie Langthaler inmitten der
„Mühlviertler Hasenjagd“. Grünbach, 2005.
9 Hilberg R. Perpetrators, Victims, Bystanders: The Jewish Catastrophe 1933–1945.
N. Y., 1993.
10 Эта статья основана на следующих наиболее важных свидетельствах и
воспоминаниях. (1) Свидетельства, собранные А. С. Юрковой (личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова): Воспоминания бывшего узника «блока смерти» И. И. Бакланова; В. Н. Шепетя. Воспоминания, написанные самим;
В. Н. Шепетя. Воспоминания; Письмо А. М. Михеенкова А. С. Юрковой, 12 марта 1961 г.; Тетрадь 5/6 рукописных воспоминаний капитана авиации Битюкова.
(2) Свидетельства, собранные С. С. Смирновым, опубликованы в: «Доказал свое
стремление вырваться из германского плена…» Матеріали з архіву письменника
Сергія Смирнова про втечу в'язнів блоку 20 з концтабору Маутгаузен // Укаїнські
в'язні концтабору Маутгаузен. Свідчення тих, хто вижив / ред. В. А. Смолій. Киев,
2009. С. 42–79. (3) Свидетельства Бакланова и Михеенкова, опубликованы как:
Ходыкин И. Ф. Живые не сдаются. Документальная повесть. Новосибирск, 1965;
Михеенков А. М. 85 дней в блоке смерти. Смоленск, 1963. (4) Интервью с М. Л. Рыбчинским: Interview mit M. L. Rybčinskij, Kiew, 19.10.2002 // AMM, Mauthausen
Survivors Documentation Project. OH/ZP1/604; «Мы только свидетели – герои все
те, кто там остался». Інтерв’ю з Рибчинським Львовичем, 27.1.2005 // Укаїнські
в’язні концтабору Маутгаузен. С. 257–264.

152

ваю эту признанную общественностью версию событий «мастернарративом»11, который был вписан в более общий советский
нарратив о Великой Отечественной войне. Если в первые послевоенные десятилетия советские военнослужащие, побывавшие в
плену, подвергались преследованию как дезертиры12, то в конце
1950 – начале 1960-х гг. они стали участниками общего чествования героической борьбы советского народа против фашистской Германии. Это чествование использовалось для легитимации власти коммунистической партии и укрепления советского
патриотизма. Однако даже в позднейший период выжившие военнопленные постоянно сталкивались с дискриминацией и недоверием со стороны советского общества и вынуждены были
оправдывать себя, подчеркивая свое участие в героическом сопротивлении против нацизма13. Выжившие в «охоте на зайцев»
также коллективно представляли себя как борцы сопротивления.
В то же время, среди участников побега сложились две группы,
которые выдвигали свою собственную версию событий. Их спор
был связан с существованием в «блоке смерти» двух соперничавших иерархий узников. С одной стороны, среди них были так называемые «летчики» – офицеры военной авиации, которые после войны пытались присвоить себе славу организаторов побега.
С другой стороны, им противостояли «штубендисты», которые в
некоторой мере сотрудничали с охраной СС и занимали достаточно привилегированное положение в лагере, но которые также пытались утвердить себя как участники сопротивления. То,
как отдельные участники побега вспоминали события «охоты на
зайцев», было в значительной мере связано с этим противостоянием между двумя группами выживших заключенных в начале
1960-х гг.

11 О «мастер-нарративе» см.: Assmann A. Der lange Schatten der Vergangenheit.
Erinnerungskultur und Geschichtspolitik. München, 2006.
12 См.: Полян П. М. Жертвы двух диктатур. Жизнь, труд, унижение и смерть
советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. М., 2002.
13 См.: Hansen I. Die Opfer im Land der Sieger. Individuelle Erinnerung an den
Zweiten Weltkrieg und sowjetische Gedächtniskultur // Mauthausen überleben und
erinnern. Bd. 3. Mauthausen in der Erinnerung / Hrsg. G. Botz, R. Fritz, A. Prenninger,
H. Berger. Wien; Köln; Weimar, 2013; Scherbakowa I. Zerissene Erinnerung. Der
Umgang mit Stalinismus und Zweitem Weltkrieg im heutigen Russland. Göttingen, 2010.
S. 7–61; Merridale C. Night of Stone: Death and Memory in Twentieth-Century Russia.
N. Y., 2000. P. 1–20.

153

От «Операции Кугель» к «охоте на зайцев»
в округе Мюльфиртель
Секретный приказ об «Операции Кугель», изданный в конце
1943 или начале 1944 г., требовал уничтожать уличенных в саботаже рабочих принудительного труда, работавших на территории Третьего рейха, в основном в военной промышленности.
Его жертвами были так называемые остарбайтеры, то есть советские граждане14 и поляки из «генерал-губернаторства» – части
Польши, не включенной в состав Германского рейха. С января по
сентябрь 1943 г. приблизительно 260 000 подневольных работников было привлечено к уголовной ответственности за «нарушение трудового договора», а именно за побег или «медлительность
в работе». Приказ об «Операции Кугель» стал ответом Главного
управления имперской безопасности на резкое увеличение числа
побегов принудительных работников в промышленности15. Казни
принудительных рабочих в качестве «Кугель»-заключенных, проходившие в Маутхаузене с февраля по июнь 1944 г., показывают,
что любое действие, расцененное как «саботаж», могло превратить остарбайтера в «Кугель»-заключенного. В Маутхаузен доставляли и казнили людей, обвиненных в таких «преступлениях»,
как разрыв электрического кабеля16, кража, оставление рабочего
места или сексуальные «преступления» против немцев, что расценивалось как «осквернение расы»17. Казни принудительных
работников в качестве «Кугель»-заключенных продолжались до
июня 1944 г., когда министр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер настоял перед Гитлером, чтобы пойманные

Термин включает в себя жителей недавно аннексированной территории
Восточной Польши, но не литовцев, латышей и эстонцев.
15 Herbert U. Fremdarbeiter. Politik und Praxis des „Ausländer-Einsatzes“ in der
Kriegswirtschaft des Dritten Reiches. Berlin; Bonn, 1985. S. 74, 154, 304–305; Spoerer M.
Zwangsarbeit unter dem Hakenkreuz. Ausländische Zivilarbeiter, Kriegsgefangene und
Häftlinge im Deutschen Reich und im besetzten Europa 1939–1945. Stuttgart; München,
2001. S. 170.
16 Bericht über Widerstandsaktivitäten im Kreis Koblenz, Ende 1943 // ITS Bad
Arolsen. 1.2.2.1, 11293667; Gestapo Koblenz, 11.4.1944 // ITS Bad Arolsen. 1.2.3.3,
12475044; Abschrift einer Liste des Polizeigefängnisses Frankfurt am Main, 26.3.1948 //
ITS Bad Arolsen. 1.2.2.1, 11548900; Notiz der Gestapo Frankfurt am Main // ITS Bad
Arolsen. 1.2.3.3, 27003731; Zugangsbuch der Politischen Abteilung // AMM, Y/44;
Exekutionsbuch // AMM. M/5/6.
17 Gestapo-Akte Michail Bugeras, Staatspolizeistelle Linz (Häftlingsakte, KZ
Mauthausen) // ITS Bad Arolsen. 1.1.26.1, 1288524–1288542; Schreiben der Gestapo
Linz, 28.3.1944 // AMM, M/5/5; Exekutionsbuch // AMM, M/5/6.

154

принудительные рабочие как можно скорее возвращались на свои
рабочие места18. Уже с марта 1944 г. «Операция Кугель», направленная против депортированных рабочих из числа гражданского
населения, постепенно была превращена в акцию по массовому
уничтожению пленных офицеров.
Многие пленные советские офицеры в нарушение Женевской
конвенции привлекались к принудительному труду на территории Третьего рейха. И так же как и среди остарбайтеров, в их
среде были нередки случаи побега. Второй приказ, связанный
с «Операцией Кугель», был издан 2 марта 1944 г. Верховным
командованием вермахта и Главным управлением имперской
безопасности в отношении пленных офицеров. Согласно ему,
пленные офицеры и не привлеченные к работе младшие офицеры (за исключением граждан Великобритании и США), пойманные при попытке к бегству, должны быть классифицированы
как «Кугель»-заключенные и переведены в концентрационный
лагерь Маутхаузен. В документах, удостоверявших личность военнопленного, должна была делаться пометка «сбежал и не был
пойман»19. Из числа узников, ставших жертвами «Операции
Кугель» в период с февраля 1944 по февраль 1945 г., более 98 %
были советскими гражданами. Остальные были поляки, голландцы, французы, имелся также один бельгийский и один югославский пленный. К лету 1944 г. жертвами «Операции Кугель» уже
являлись исключительно советские пленные офицеры20.
Обитатели «блока смерти» в Маутхаузене, где содержались
«Кугель»-заключенные, не числились в обычных лагерных
списках. Вследствие этого личности многих из них остаются
неустановленными. Детальное изучение списков казненных в
Маутхаузене, где некоторые строчки помечены буквой «К»21, а
также списков узников, поступавших в Маутхаузен, где были ошибочно зарегистрированы и затем вычеркнуты имена примерно
двухсот «Кугель»-заключенных, позволило установить личности

Herbert U. Fremdarbeiter. S. 313.
“K-Erlass”, Fernschreiben an die Gestapo Aachen, 4.3.1944 // ITS Bad Arolsen.
1.1.26.7, 82116603–82116605; AMM, S/1/3; Rundschreiben des Kommandeurs der
Sicherheitspolizei und des SD in Radom vom 28. März 1944 an seine Außenstellen,
worin er den sog. Kugelerlass des OKW und den Ausführungsbefehl Kaltenbrunners vom
2. März 1944 mitteilt // IMT. Bd. XXXVII. Doc. L 158. S. 603–605.
20 Zugangsbuch der Politischen Abteilung // AMM, Y/44; Exekutionsbuch //
AMM, M/5/6.
21 Exekutionsbuch // AMM, M/5/6.
19

155

561 из них22. Таким же образом, запись «сбежал и не был пойман»
в документах пленных офицеров23 или пометки о поимке беглых
офицеров в списках разыскиваемых Германской криминальной
полицией24 могли свидетельствовать о том, что некоторые из них
стали «Кугель»-заключенными25.
После прибытия в Маутхаузен «Кугель»-заключенные передавались в распоряжение политического отдела – лагерного
подразделения гестапо. Поскольку большая часть документов
отдела была уничтожена в 1945 г., только сообщения выживших
узников, работавших на регистрации вновь прибывавших заключенных, позволяют определить их численность. По данным чешского заключенного Карела Нейвирта, который регистрировал
прибывавших узников (хотя только по номерам, а не по имени),
общее число «Кугель»-заключенных составило с февраля 1944 по
февраль 1945 г. 5040 человек26. Эти данные в точности подтверждаются сообщениями других свидетелей27.
Регистрационные номера политического отдела в дальнейшем использовались как идентификационные номера узников
в двадцатом блоке и пришивались им на одежду28. Остается не
вполне понятным, что происходило с «Кугель»-заключенными в
Маутхаузене после их регистрации. Имена заключенных, прибывавших в лагерь с февраля до конца мая 1944 г., были внесены в
списки казненных. Однако несколько людей из этого списка все
еще были живы в феврале 1945 г., в том числе Владимир Соседко,
22 Zugangsbuch der Politischen Abteilung // AMM, Y/44; Exekutionsbuch //
AMM, M/5/6. Полный список известных имен «Кугель»-заключенных см.:
Kaltenbrunner М. Flucht aus dem Todesblock. S. 305–339.
23 Обобщенный банк данных – Мемориал (далее – ОБД–Мемориал). Документы о военнопленных. URL: http://www.obd-memorial.ru
24 Немецкое название списков – Sonderausgaben zum Deutschen Kriminalpolizeiblatt.
25 Sonderausgabe zum Deutschen Kriminalpolizeiblatt / Hrsg. Reichskriminalpolizeiamt in Berlin // ITS Bad Arolsen. 1.2.2.1. Cм. также: ОБД-Мемориал. Документы о военнопленных. URL: http://www.obd-memorial.ru
26 Свидетельство Карела Нейвирта (перевод), Mauthausen, 12.5.1945 // AMM,
S/2/4.
27 См.: Свидетельство Станислава Балека, Маутхаузен, 11.5.1945 (перевод).
US War Crimes Investigation // ITS Bad Arolsen. 1.1.26.7, 82116636.
28 Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича (ок. 1961). С. 22 // Личный архив A. С. Юрковой – M. A. Маркедонова; Kammerstätter P. Der Ausbruch der russischen Offiziere. S. 295; Михеенков А. М.
85 дней в блоке смерти. С. 3; Письмо И. В. Битюкова главному редактору газеты «Правда», 1946 г. // Государственный Архив Российской Федерации (далее –
ГА РФ). Ф. 7021. Оп. 115. Д. 1. Л. 157.

156

которому впоследствии удалось бежать и выжить в «охоте на
зайцев»29. Начиная с конца мая 1944 г., в лагерных записях перестали появляться какие-либо пометки о прибывавших «Кугель»заключенных. Скорее всего, они направлялись в блок № 20, где
их ждала смерть от голода. «Кугель»-заключенных не приписывали к рабочим батальонам. Они подвергались постоянной травле и
пыткам, их заставляли целыми днями находиться во внутреннем
дворе барака, даже в зимнее время30.
Причина, по которой прекратились расстрелы прибывавших
советских офицеров – «Кугель»-заключенных, не совсем ясна.
После войны Адольф Услер, лагерный функционер из числа
узников, работавший в политическом отделе Маутхаузена, сообщил, что это произошло вследствие приказа начальника Главного
управления имперской безопасности Эрнста Кальтенбруннера:
Из телеграмм следует, что идея коменданта Маутхаузена штандартенфюрера СС Цирайса заключалась в том, чтобы «ликвидировать» всех
этих заключенных в связи с существовавшим дефицитом продуктов питания. Но РСХА (RSHA, Главное управление имперской безопасности. –
М. К.) не дало своего согласия, заявив, что этот план не может быть выполнен по «политическим причинам». Оберштурмбанфюрер СС шульц,
возглавлявший суд СС и полиции VII в Вене, также участвовал в проводимых в связи с этим планом совещаниях. Также состоялось совещание
с обергруппенфюрером СС доктором Кальтенбруннером. Руководитель
политического отдела вкратце рассказал мне об этом последнем совещании. Практически голые узники пытались сбежать спустя лишь несколько дней после этой конференции <...>31.

Свидетельство Услера дает достаточно правдоподобное объяснение ужасным условиям, царившим в двадцатом блоке.
Комендант лагеря Цирайс, который не смог получить разрешения убивать заключенных сразу по прибытии в лагерь, теперь
пытался уморить их голодом. Не совсем понятно, как «Кугель»29 Александр Татарников и Юрий Ткаченко, которые 2 февраля 1945 г.
еще были живы, также были зарегистрированы в списках казненных. См.:
Exekutionsbuch // AMM, M/5/6.
30 Об условиях содержания см. материалы из личного архива А. С. Юрковой –
М. А. Маркедонова: Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова
Ивана Ивановича; В. Н. Шепетя, Воспоминания, написанные самим; Владимир
Николаевич Шепетя, Воспоминания; Письмо А. М. Михеенкова A. С. Юрковой,
12.3.1961; Тетрадь 5/6 рукописных воспоминаний капитана авиации Битюкова.
31 Свидетельство доктора Адольфа Услера, 8.6.1945, US War Crimes
Investigation // ITS Bad Arolsen, 1.1.26.7, 82116660.

157

заключенные узнали о проходивших переговорах и по какой
именно причине они решили совершить побег. Судя по свидетельствам выживших, до узников дошли сведения о том, что в ближайшее время планируется их полное уничтожение. Бывшие узники
И. В. Битюков и В. Н. Шепетя позже сообщили, что некоторые
из старших офицеров авиации из среды заключенных уже имели
к тому времени разработанный план восстания и теперь решили
действовать немедленно. Однако около 25 предполагаемых организаторов побега были выданы охране СС и убиты в последние
дни января 1945 г. Предполагалось, что «Кугель»-заключенные,
оставшись без лидеров, не смогут продолжать сопротивление. Но
массовый побег все же состоялся. Оставшимся узникам удалось
заключить союз с сотрудниками лагерной администрации из числа заключенных, которые убили блокового – дежурного по бараку – и перешли на сторону организаторов восстания32.
2 февраля 1945 г. в час ночи «Кугель»-заключенные начали
выскакивать наружу через окна барака и атаковали окружавшие
барак три сторожевые вышки, забросав охрану огнетушителями, камнями, деревянной обувью и кусками мыла, найденными
в комнате убитого блокового. Далее их путь к свободе преградила 2,5-метровая стена лагеря с колючей проволокой наверху,
находившейся под электрическим напряжением. Пока одни из
пленников захватывали сторожевую вышку, другим удалось отключить электричество, набросив на проволоку мокрые от снега одеяла33. Из находившихся в бараке примерно 570 узников 419
смогли перелезть через стену и выбраться с территории лагеря34.
К последовавшему затем жестокому преследованию беглецов
были привлечены не только эсэсовцы, но и местная австрийская полиция, отряды Фольксштурма (народного ополчения) и
Гитлерюгенд. Руководители ополчения распространяли среди
32 Kaltenbrunner М. Flucht aus dem Todesblock. S. 99–108; Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича; В. Н. Шепетя. Воспоминания, написанные самим; В. Н. Шепетя. Воспоминания; Письмо А. М. Михеенкова A. С. Юрковой, 12.3.1961; Тетрадь 5/6 рукописных воспоминаний капитана авиации Битюкова // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
33 Kaltenbrunner M. Flucht aus dem Todesblock. S. 108–118; Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича; В. Н. Шепетя. Воспоминания, написанные самим; Тетрадь 5/6 рукописных воспоминаний капитана
авиации Битюкова // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
34 Maršálek H. Die Geschichte des Konzentrationslagers Mauthausen. S. 267–268;
Письмо Ганса Маршалека А. С. Юрковой, 22.9.1961 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Fernschreiben der Kripo Linz an das RSHA, 3.2.1945 //
AMM, S/5/2.

158

местных крестьян приказания СС, что никого нельзя брать живым35. Свидетельства спасшихся узников, документы австрийских
народных судов конца 1940-х гг., а также протоколы допросов
окрестных жителей, обвинявшихся в убийстве беглых заключенных или в передаче приказов об их уничтожении, наряду с показаниями свидетелей и очевидцев раскрывают шокирующие детали того, как местное население помогало преследовать узников36.
Хотя в послевоенные годы обычной практикой было возлагать
вину за убийство заключенных исключительно на эсэсовцев, документы показывают, что австрийские крестьяне и даже 15-летние члены Гитлерюгенда добровольно вызывались расстреливать
заключенных. Возможно, что участвовать в расстрелах население
побуждал страх перед присутствовавшими эсэсовцами. Но все же
у людей был выбор, и они могли отказаться от участия в казнях.
Например, некоторые местные жители отказывались стрелять,
ссылаясь на плохое зрение или на неумение пользоваться оружием. Никакого наказания за это со стороны СС никто не понес37.
В то же время многие местные крестьяне, знавшие, что происходит за стенами Маутхаузена, пытались помочь «Кугель»заключенным, делясь с ними едой и одеждой. Но лишь двум
крестьянским семьям хватило мужества дать убежище беглецам
во время «охоты на зайцев». Одной из них была семья Лангталер
из Швертберга, которая спасла Михаила Рыбчинского и Николая
Цемкало, укрывая их в течение трех месяцев на чердаке своего
дома38. Иван Битюков и Виктор Украинцев, а также «МишкаТатарин» – член лагерной администрации из числа заключенных – спаслись благодаря советским остарбайтерам – Василию
Логоватовскому и Леониду Шашеро, которые вместе с поляком
Мечиславом Карчем с риском для жизни прятали беглецов в течение двух недель на чердаке в доме местного нацистского партийного лидера39. Но пережившие «охоту» были редким исклю35 Eigelsberger P. «Mauthausen vor Gericht». Die österreichischen Prozesse wegen
Tötungsdelikten im KZ Mauthausen und seinen Außenlagern // Holocaust und Kriegsverbrechen vor Gericht / Hrsg. Albrich T., Garscha W. R., Polaschek M. F. Innsbruck;
Wien; Bozen, 2006. S. 213–214.
36 См.: Kammerstätter P. Der Ausbruch der russischen Offiziere. О судебных процессах см.: Kaltenbrunner М. Flucht aus dem Todesblock. S. 169–187. Судебные дела см.:
AMM, T/01; Oberösterreichisches Landesarchiv (далее – OÖLA), Linz. Sondergerichte
Linz. Sch. 27–31, 67, 79, 82, 103, 122, 252, 275.
37 См.: AMM, T/01/04; OÖLA. Sondergerichte Linz. Sch. 82, 11.
38 Kammerstätter P. Der Ausbruch der russischen Offiziere. S. 110–135.
39 Юркова A. С. Непокоренный (часть 10) // Знамя Коммуны. 1960. 20 марта;
Liste der Zwangsarbeiter in Naarn i. M. // ITS Bad Arolsen, 2.1.6.1, 71179673; Пись-

159

чением. Около 98 % военнопленных погибли во время побега или
преследования. Доля погибших участников восстания была очень
велика по сравнению, например, с выступлениями в концлагерях
Собиборе и Треблинке, где по крайней мере, 10 % беглецов удалось выжить40.
Почти поголовная гибель беглых узников Маутхаузена была
следствием многих причин. «Кугель»-заключенные были крайне ослаблены и умирали от голода. У них не было ни оружия, ни
подходящей одежды: многие бежали по снегу босиком. Кроме
того, в окрестностях Маутхаузена не было обширных лесов, в которых узники могли укрыться от преследователей. В отличие от
Восточной Европы, не было там и партизанских отрядов, которые могли бы помочь беглецам. В результате то, что нескольким
заключенным все же удалось выжить, было поистине чудом. На
сегодняшний день известны имена восьми выживших в «охоте на зайцев». Это Иван Иванович Бакланов (1915–2002), Иван
Васильевич Битюков (1912–1970), Николай Романович Цемкало
(1923–2002), Александр Мануилович Михеенков (1916–2004),
Михаил Львович Рыбчинский (1915–2008), Владимир Игнатьевич
Соседко (1918–1985), Владимир Николаевич Шепетя (1913–1988)
и Виктор Николаевич Украинцев (1923–1985)41. Некоторые австрийские и советские источники указывают, что было еще трое
или даже пятеро выживших в преследовании. Однако имена их
установить так и не удалось42.

Герои и коллаборационисты: формирование
«мастер-нарратива» о побеге из Маутхаузена
Свидетельства, которые оставили восемь выживших узников,
проливают свет на жестокие условия, царившие в изолированном

мо В. И. Логоватовского В. Н. Украинцеву, 11.3.1960 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Письмо Л. Р. Шашеро Игнацу Губеру, 6.2.1990 //
Личный архив Терезии Халмер; Тетрадь 5 рукописных воспоминаний капитана
авиации Битюкова // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
40 О Треблинке и Собиборе см.: Glazar R. Die Falle mit dem grünen Zaun.
Überleben in Treblinka. Frankfurt am Main, 1992; Blatt T. Nur die Schatten bleiben. Der
Aufstand im Vernichtungslager Sobibór. Berlin, 2001.
41 Краткие биографии восьмерых выживших см.: Kaltenbrunner М. Flucht aus
dem Todesblock. S. 262–304.
42 Об исследованиях в отношении общей численности выживших узников
см.: Kaltenbrunner M. Flucht aus dem Todesblock. S. 166–168.

160

блоке № 20, на внутренние иерархии среди заключенных, а также на организацию и проведение массового побега. Но вместе с
тем они отражают и контекст, в котором формировалась память
об их побеге. В первое послевоенное десятилетие единственным
появившимся источником об «охоте на зайцев» стали протоколы допросов выживших узников следователями НКВД. Позже,
в годы хрущевской оттепели, сами выжившие стали участвовать
в выработке «мастер-нарратива» своего побега, соответствовавшего общему героическому нарративу Отечественной войны.
Последующий раздел повествует о жизни бывших узников в
Советском Союзе и анализирует противоречивый процесс выработки такого «мастер-нарратива».
Первые свидетельства выживших узников о побеге были зафиксированы НКВД сразу же после прихода Красной армии.
Однако это происходило в условиях, когда все бывшие военнопленные находились под подозрением в «измене Родине».
Сначала бывших заключенных двадцатого блока допрашивал
СМЕРШ (от «Смерть шпионам!», орган советской контрразведки). Затем вместе с другими советскими заключенными нацистских концлагерей они были отправлены для прохождения
проверки в так называемые фильтрационные лагеря, сначала на
территории Австрии, а с осени 1945 г. – в специальные фильтрационные лагеря в Советском Союзе43. Рассказанная ими поразительная история массового побега не могла развеять подозрений
следователей НКВД. Протоколы допросов служат свидетельством отчаянных попыток бывших узников убедить сотрудников
НКВД в том, что они не являлись предателями. В фильтрационном лагере в уральском поселке Алкино 32-летний бывший капитан авиации Владимир Шепетя многократно повторял, что хотя
он и был определен в трудовой батальон, он никогда не работал
на немцев. И среди его родственников также не было репрессированных в 1930-е гг. В лагере в Вышнем Волочке в Тверской области Михаил Рыбчинский, которому удалось скрыть свое еврейское происхождение в плену и чудом спастись после бегства из
лагеря с помощью австрийских крестьян, заявил, что его никогда не допрашивали в гестапо. Это утверждение было совершенно неправдоподобным и противоречило позднейшим рассказам
Рыбчинского. Но признание того, что его допрашивали, то есть

Краткий обзор см.: Полян П. М. Жертвы двух диктатур.

161

подвергали пыткам в плену, было бы равносильно признанию его
сотрудничества с нацистами44.
Восьмерым известным выжившим участникам побега удалось
избежать репрессий и ссылки в Сибирь, и в конце 1945 – начале
1946 г. они были отпущены на свободу. Но их возвращение в родные края, опустошенные войной, не было счастливым. Михаилу
Рыбчинскому его брат поведал, что родители пали жертвами
Холокоста: они были расстреляны в самом начале войны в родном городе Фастове в центральной Украине45. Иван Битюков,
вернувшийся в Харьков в 1946 г., узнал, что его жене сообщили
о его смерти еще в 1943 г., когда его самолет был сбит немцами. С тех пор она уже снова вышла замуж, а их единственный
сын Анатолий умер в страшных условиях военной эвакуации46.
Александр Михеенков, страдавший туберкулезом, после освобождения из фильтрационного лагеря не был радушно принят
даже собственной матерью в родном селе Петрово Смоленской
области. Его брат на тот момент уже отбывал десятилетний срок
за «измену Родине». И его мать, очевидно, боялась быть окончательно опозоренной контактами с еще одним «предателем» в ее
семье47. Иван Бакланов был направлен на восстановительные
работы в разрушенный Донбасс, но в конце 1940-х ему удалось
стать профессиональным фотографом. В 1951 г., однако, он вновь
попал под наблюдение НКВД и потерял работу. Причиной, вероятно, послужило то, что местная прокуратура начала новое
расследование его пребывания в нацистских лагерях. Спустя год
он возобновил свою работу в качестве фотографа, на этот раз на
химическом заводе, который был незадолго до того построен силами заключенных ГУЛАГа в далеких степях Алтайского края.
Там он прожил большую часть своей долгой жизни, пока после

44 Фильтрационно-проверочное дело Михаила Львовича Рыбчинского //
Государственный архив Киевской области (ГАКО). Ф. Р-5617. Оп. 1. Д. 147721.
Л. 1–21; Фильтрационно-проверочное дело Владимира Николаевича Шепети //
Государственный архив Полтавской области (ГАПО). Ф. 9106. Оп. 13. Д. 2248.
Л. 1–25.
45 Интервью автора с дочерью Рыбчинского Натальей Михайловной Рыбчинской, Киев, 5 февраля 2011 г.; Фильтрационно-проверочное дело Рыбчинского //
ГАКО. Ф. Р-5617. Оп. 1. Д. 147721. Л. 1–21 (Опросный лист).
46 Рудерман Н. Никогда больше! Часть 5 // Гудок. 1960. 19 июня.
47 Письмо A. M. Михеенкова A. С. Юрковой, 12 марта1961 г. С. 6 // Личный
архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Телефонные разговоры автора с дочерью Михеенкова Любовью Александровной Масличенко, Омск, 3 и 11 октября
2010 г., 21 декабря 2010 г. и 15 января 2011 г.

162

двух неудачных браков не умер в возрасте 86 лет законченным
алкоголиком48.
На исходе сталинской эпохи выжившие заключенные подвергались повседневной дискриминации как «предатели». Только
Иван Битюков, впоследствии также выделявшийся среди заключенных подчеркнутым чувством собственного достоинства, имел
достаточно смелости, чтобы обратиться с письмом к главному редактору газеты «Правда» в начале февраля 1946 г. В нем Битюков
не только привел подробный рассказ об условиях жизни в блоке
№ 20 и массовом побеге, но и яростно потребовал общественного
признания своего подвига и подвига своих товарищей:
Никакие пытки, издевательства и самая плохая смерть, когда вешали,
сжигали живьем в крематории и травили газами, не смогли сломить нашу
стойкость в веру победы Красной армии, руководимой Великим вождем
тов. Сталиным, от избавления прогрессивного человечества от шакаловнацистов. Поэтому мой долг выполнить клятву перед павшими товарищами: «Кто останется жив, рассказать всему прогрессивному человечеству и лично тов. Сталину, что мы умрем не позорной смертью, которую
преподнесли нам изверги, а на поле брани с врагом»49.

Битюков первым назвал триумвират старших офицеров авиации в качестве главных организаторов побега. Это были Герой
Советского Союза подполковник Николай Иванович Власов,
которому на момент гибели было всего 29 лет, и полковники
Александр Филиппович Исупов и Кирилл Моисеевич Чубченков,
которые, вероятнее всего, были выданы СС и убиты за несколько
дней до восстания. Помимо трех погибших героев войны, Битюков
назвал среди организаторов побега себя и своего выжившего товарища Владимира Шепетю. Созданный Битюковым образ героически спасшихся узников предвосхитил память о побеге периода
хрущевской оттепели. Но в ситуации 1946 г. Битюкову, вероятно,
повезло, что за его письмом не последовали репрессии50.

48 Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича. С. 31 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Ходыкин И. Ф.
Живые не сдаются. С. 179; Бакланов И. И. Послужной список // Личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Архивная справка. Администрация Михайловского района Алтайского Края. Архивный отдел. 30 августа 2010 г.; Разговор с
Л. А. Савицкой, с. Михайловское, 28 августа и 5 сентября 2010 г.
49 Письмо И. В. Битюкова главному редактору газеты «Правда», февраль
1946 // ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 1. Л. 152–152 об.
50 Электронное письмо M. A. Маркедонова автору, 14 марта 2012 г.

163

Положение бывших узников радикально изменилось десятилетие спустя, когда в 1956 г. в известном секретном докладе на
ХХ съезде КПСС Хрущев осудил сталинские репрессии в отношении бывших военнопленных. К тому времени большинство
заключенных ГУЛАГа уже были на свободе. Но отношение к
бывшим военнопленным и узникам лагерей как к «предателям»
прочно укоренилось в советском обществе. Реабилитация бывших военнопленных в глазах общественности первоначально
была лишь делом нескольких энтузиастов. Первым к истории
побега из Маутхаузена обратился Сергей Сергеевич Смирнов
(1915–1976), известный журналист и писатель, бывший в конце
1950-х гг. главным редактором «Литературной газеты». 8 января
1958 г. он упомянул историю спасения узников Маутхаузена в
одной из своих радиопередач, транслировавшихся на всю территорию Союза. Спустя два дня в письме на имя партийной организации родного города Полтавы Владимир Шепетя открыто назвал
себя одним из участников побега. Вскоре после этого в результате
организованной Смирновым кампании в средствах массовой информации удалось обнаружить еще пятерых выживших узников
двадцатого блока51.
С 1960 по 1962 г. шестеро из восьми известных на тот момент выживших узников – Иван Бакланов, Иван Битюков,
Александр Михеенков, Владимир Соседко, Владимир Шепетя
и Виктор Украинцев – предприняли попытку сконструировать
«мастер-нарратив» своего побега, в котором они были бы представлены советской общественности как герои сопротивления, а
не как предатели. Формированию этого нарратива содействовали еще трое людей. Это были Ариадна Сергеевна Юркова, журналистка из Новочеркасска, расследовавшая историю узников
Маутхаузена и являвшаяся инициатором их общественной реабилитации; Николай Иванович Паршин, бывший узник главного
лагеря Маутхаузена, который был свидетелем побега «Кугель»заключенных; и наконец, журналист Сергей Смирнов, чья брошюра «Герои блока смерти», опубликованная в 1962 г., в конеч-

51 Смірнова В. І. Історія втечі з «блоку смертників» концтабору Маутгаузен: Реконструкція подій та людцьких доль // Укаїнські в’язні концтабору Маутгаузен. С. 25–32; Легасова Л. В., Шевченко М. Ю. Архів Сергія Смирнова і
його використання у фонді колекції та музейній практиці меморіального комплексу «Національний музей історії Великої Вітчизяної Війни 1941–45 років» //
Укаїнські в’язні концтабору Маутгаузен. С. 18–24.

164

ном счете получила бесспорное признание как «мастер-нарратив»
о побеге52.
С самого начала воссозданию истории побега мешали две версии событий, выдвинутые представителями двух соперничавших
лагерных иерархий, которые существовали среди заключенных
блока № 20. С одной стороны, это были «летчики» – хорошо организованная группа старших офицеров авиации. С другой стороны, – так называемые штубендисты (от нем. Stubendienste, дежурные заключенные в бараках), члены тюремной администрации из
числа заключенных, которые в той или иной мере были готовы
сотрудничать с СС. Именно с этими внутренними иерархиями
связаны были две версии побега, выдвинутые заключенными.
Иван Битюков и Владимир Шепетя, единственные из «летчиков», которым удалось выжить, знали друг друга еще со времен
заключения в шталаге для пилотов в Лодзи. В своих воспоминаниях о двадцатом блоке они упоминали исключительно своих товарищей из числа «летчиков», включая Власова, Исупова и
Чубченкова, которые впоследствии были канонизированы как
организаторы восстания. По их словам, ядро сопротивления в
блоке № 20 составляли исключительно офицеры военной авиации и именно они стали организаторами побега. Некоторые из
«летчиков», особенно из числа высшего офицерского состава,
по имеющимся свидетельствам, содержались в лучших условиях
по сравнению с остальными заключенными и могли поддерживать кого-то из своих товарищей. Шепетя и Битюков также резко
отделяют «летчиков» от других заключенных. Битюков писал в
1960 г.:
Здесь я встретил многих летчиков из 2-го лагеря города Лодзь (Польша), которые были приговорены к уничтожению. Мы, летчики, не могли
в то время говорить, кто мы такие, потому что среди нас были и уголовники, которые за кусок эрзац-хлеба способствовали уничтожению наших
товарищей53.

«Уголовниками», о которых с презрением говорил Битюков,
очевидно, были «штубендисты» из двадцатого блока. Владимир
Шепетя в своих воспоминаниях описал их следующими словами:
52

Смирнов С. С. Герои Блока Смерти. М., 1963.
Письмо И. В. Битюкова В. Н. Украинцеву, 20 марта 1960 г. // Личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
53

165

[прислуга] состояла до 50-ти человек, имеющих преимущество перед
остальными [узниками] в питании и другом. В состав этой прислуги входило три голландца, два поляка, остальные русские, в основном уголовники и не офицеры Советской армии – нечисть, которая за кусок хлеба
из опилок уничтожали наших товарищей по заданию эсэсовцев. Они в
основном мешали сплочению среди нас, следили за каждым движением и
разговором и доносили блоковому-уголовнику54.

Александр Михеенков и Николай Цемкало описывали «штубендистов» в таких же тонах55. В их свидетельствах заключенные, занимавшие должности в лагерной администрации, предстают как многочисленная группа «старших заключенных»,
надзиравших за другими узниками и следивших за порядком в
блоке № 20. Вознаграждением за службу служили несколько более мягкие условия заключения: эти заключенные получали дополнительное питание, обращение с ними также было менее жестоким, чем с остальными узниками. Особенно дурной славой
пользовался блоковой, который – по рассказам выживших – был
немцем или австрийцем; его ближайшими помощниками были
голландцы и поляки. Другим членом тюремной администрации
был «Мишка Татарин»: по рассказам – один из самых жестоких
среди «штубендистов». В описаниях выживших он предстает воплощением предателя – советского офицера, который отрекся
от своей Родины ради спасения собственной жизни. Будучи, как
предполагалось, выходцем из крымских татар – этноса, репрессированного за сотрудничество с нацистами, «Мишка Татарин»
в интерпретации выживших также был исключен из единой советской нации56.
«Летчики» и «штубендисты» составляли две более или менее
неформальные сети контактов среди заключенных. Наличие внутренних иерархий давало некоторым из заключенных блока № 20
возможность выжить хотя бы несколько месяцев в таких условиях, где средняя продолжительность жизни узника, не включенного в систему подобных связей, была предельно короткой:
осенью и зимой 1944–1945 гг. она, вероятно, составляла менее
54 Шепетя В. Н. Воспоминания, написанные самим. C. 10–11 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
55 Письмо A. M. Михеенкова А. С. Юрковой, 12 марта 1961 г. // Личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Із бесіди Смирнова С. С. з Цемкалом М. Р. //
Укаїнські в›язні концтабору Маутгаузен. С. 66.
56 Наиболее полная информация о «Мишке Татарине» представлена Битюковым, см.: Письмо И. В. Битюкова В. Н. Украинцеву, 20 марта 1960 г. // Личный
архив А. С. Юрковой – M. A. Маркедонова.

166

месяца. Владимир Шепетя, капитан военной авиации, например,
смог прожить в двадцатом блоке в течение полугода; «штубендистам» Ивану Бакланову и Владимиру Соседко, в свою очередь,
удалось прожить здесь соответственно шесть и даже восемь месяцев. В начале 1960-х гг. «летчики» и «штубендисты», представленные Битюковым и Шепетей, с одной стороны, и Баклановым
и Соседко – с другой, выдвинули две различные версии побега
из Маутхаузена. Михеенков и Украинцев, которые не принадлежали ни к одной из этих иерархий, вначале заняли нейтральную
позицию, но позже Михеенков поддержал версию Бакланова, который, видимо, спас ему жизнь в блоке № 20.
«Летчики» относились к «штубендистам» с презрением, упрекая их в коллаборационизме. Николай Паршин писал в 1961 г.,
что Битюков «на каждом углу глаголил, что в 20 блоке были только две категории узников: герои-летчики и подлецы. К последним он относил кроме десятков “штубендистов” и Украинцева
<…>»57. «Штубендисты» пытались опровергнуть эту версию событий и подчеркивали собственную роль в осуществлении побега. Они соглашались с «летчиками» в том, что Герой Советского
Союза Николай Власов внес главный вклад в организацию побега.
Вместе с тем, Соседко и Бакланов требовали, чтобы была признана и их собственная роль, и роль их товарищей «штубендистов» в
убийстве блокового, крайне жестокого начальника блока из числа заключенных. Они подчеркивали, что ликвидация блокового
была ключевым этапом заговора, потому что кроме него никто в
бараке больше не мог стать помехой для массового побега. Иван
Бакланов вспоминал:
Вечером 2 февраля 1945 года Ю. Ткаченко подошел к нам с Иваном
Фенотой и сказал: Сейчас будем душить блокового. Понаблюдайте за часовыми на вышках. Вскоре в коридор вышел Левка-штубендист, за ним
еще несколько человек-узников. У одного из тех, что шли сзади, было в
руках одеяло (одеяла были в комнате блокового). Блоковому вдруг сзади
накинули на голову одеяло. Ткаченко и еще пятеро узников набросились
на палача, свалили его с ног, накинули на шею ремень, начали душить и
наносить удары зажатыми в кулаки гвоздями и камнями. Руководил всей
этой операцией Юрий Ткаченко. Мы с И. Фенотой наблюдали за вышками и видели, как душили блокового. Затем возле нас на секунду остановился Ткаченко и спросил:

57 Письмо Н. И. Паршина A. С. Юрковой, 8 июня 1961 г. // Личный архив
Раисы Владимировы Ланской.

167

Как дела? – не дожидаясь ответа, он кивнул головой в сторону коридора: – Добейте этого пса. Мы побежали в коридор. Блоковой был еще
жив, стоял на четвереньках. Мы с Фенотой начали снова его душить, а
затем труп оттащили в уборную, куда обычно бросали трупы узников58.

После войны Иван Бакланов был единственным из восьми
выживших участников побега, кто признался – достаточно осторожно, но при этом удивительно искренне, – в том, что являлся
«штубендистом». За это он подвергся резкой критике со стороны
своих выживших товарищей. Выступая в 1960 г. перед школьниками, Бакланов признался, что ему было выделено более удобное
и безопасное спальное место благодаря содействию друга – Юрия
Ткаченко, одного из главных «штубендистов» двадцатого блока59.
Бакланов также решительно выступил в целом в защиту «штубендистов», заявив, что Ткаченко стал коллаборационистом только
лишь для того, чтобы помочь своим товарищам по блоку60. Он
приводил свое участие в убийстве блокового в качестве доказательства того, что он тоже активно помогал организации массового побега. Однако тем самым Бакланов выдал себя, как одного
из «штубендистов». Это повергло в негодование выживших «летчиков». Так, Владимир Шепетя писал Бакланову:
Я, конечно, не следователь, но меня опять поражает твое близкое отношение с блоковой прислугой. Как это получилось, что ты убивал блокового? Я прекрасно знаю, кто его убивал. Я только хочу тебе напомнить,
что убийство происходило блоковой прислугой, а как попал ты в этот
список, следует разбираться. Но обо всем будем разбираться совместно
оставшиеся в живых. Я могу тебя предупредить заранее, что если только
действительно еще оказалось пять товарищей в живых, то они меня узнают, а я их61.

Другой эпизод побега – захват смотровой вышки и преодоление стены с колючей проволокой, находившейся под напряжением, – также стал предметом противоречивых интерпретаций.

Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича. С. 26–27 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
59 Бухаров М. А. Во имя свободы // Учительская газета. 1960. 20 декабря.
60 Воспоминания бывшего узника «блока смерти» Бакланова Ивана Ивановича. С. 26 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова; Ходыкин И. Ф.
Живые не сдаются. С. 96.
61 Письмо В. Н. Шепети И. И. Бакланову, 8 февраля 1961 г. // Личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.

168

Битюков заявил, что прежде чем сбежать из лагеря, он забрался
на смотровую вышку, захватил пулемет и расстрелял эсэсовских
охранников, находившихся на противоположной сторожевой
вышке62. Однако его версию не поддержал Владимир Соседко,
который после встречи в Москве с Николаем Паршиным заявил,
что этот героический поступок совершил его близкий друг по
двадцатому блоку Александр Татарников, который позже погиб
под эсэсовским пулеметным огнем. Ариадна Юркова, поддержавшая версию «летчиков», яростно встала на защищу Битюкова.
В ее письме Соседко она упрекала его в «зверской ненависти» по
отношению к своему выжившему товарищу – Битюкову. Юркова
писала, что Соседко ранее поведал ей совершенно иную версию
произошедшего: Татарников был застрелен во дворе барака – так
и не добравшись до стены63. Письмо Юрковой глубоко оскорбило
Соседко, который в ответном послании стоял на своем и утверждал истинность своей позднейшей версии побега64. Но позже
письмо Паршина Юрковой пролило свет на действительную причину, по которой свидетельства Соседко так резко изменились.
Представить Татарникова в качестве героя сопротивления было
необходимо для того, чтобы материально помочь его семье:
Поэтому возник план-гипотеза о захвате третьей вышки Татарниковым. И еще. У Татарникова нашлась очень хорошая, но бедно живущая
семья. Ей необходима помощь. Но эта помощь не придет, если их муж и
отец пропал без вести, хотя он и погиб в 20-м блоке при восстании в бою.
Предположительно решается вопрос о присвоении имени А. В. Татарникова тому отделению милиции, где он служил до войны. Это отделение
возьмет шефство над семьей героя. В этом я не вижу ничего плохого65.

Конфликты среди бывших узников и их сторонников в связи с разными трактовками истории побега были связаны с попытками выживших подчеркнуть свой собственный героизм и
героизм своих павших товарищей. Выдвигавшиеся ими индиви-

Тетрадь 5 рукописных воспоминаний капитана авиации Битюкова Ивана
Васильевича. С. 3–4 // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
63 Письмо A. С. Юрковой В. И. Соседко, 4 июля 1960 г. // Личный архив
А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
64 Письмо В. И. Соседко A. С. Юрковой, 1960 г. // Личный архив А. С. Юрковой – М. А. Маркедонова.
65 Письмо Н. И. Паршина A. С. Юрковой, 8 июня 1961 г. // Личный архив
Р. В. Ланской.

169

дуальные версии событий, однако, едва ли сочетались друг с другом. Поэтому не удивительно, что сами узники так и не смогли
представить историю восстания, с которой бы согласились все.
Конструирование «мастер-нарратива» побега выпало на долю
писателя Сергея Смирнова, написавшего историю восстания,
которую никто не решился опровергнуть. Вскоре после того,
как в сентябре 1962 г. на советских телеэкранах появились шесть
выживших узников вместе с Юрковой и Смирновым, он выпустил 46-страничную брошюру с описанием побега под названием «Герои блока смерти»66. Основой истории послужила версия
«летчиков». Смирнов превозносил роль триумвирата Власова,
Исупова и Чубченкова как главных организаторов побега. Однако
его сочинение содержало большую долю вымысла. Смирнов
представил блок № 20 как лагерное отделение, где нацисты опробовали на заключенных новые способы пыток. Он утверждал, что
во время «охоты на зайцев» истощенные заключенные голыми
руками задушили преследовавших их эсэсовцев. Созданные им
образы выживших заключенных были не слишком выразительны, и даже те имена убитых узников, которые свидетели могли
вспомнить, не упоминались вовсе.
Воспоминания Александра Михеенкова и Ивана Бакланова,
написанные при содействии журналистов и изданные соответственно в 1963 и 1965 гг., можно рассматривать как реакцию на
брошюру Смирнова67. Михеенков представил в первую очередь
свои собственные воспоминания. В свою очередь, Бакланов выдвинул иную версию побега, которая явно противоречила истории Смирнова, хотя известность Смирнова не позволила открыто
критиковать его работу. Бакланов представил своего друга «штубендиста» Ткаченко одним из организаторов массового побега, включив в работу вымышленную беседу Ткаченко с Героем
Советского Союза Николаем Власовым. В результате подобных
усилий «коллаборационист» Ткаченко превратился в одного из
героев массового побега из блока № 20.
Конструирование «мастер-нарратива» побега приостановилось в середине 1960-х гг. За хрущевской оттепелью, когда бывшие военнопленные и заключенные концлагерей были признаны героями сопротивления, последовал брежневский застой, и в

66
67

Смирнов С. С. Герои блока смерти.
Ходыкин И. Ф. Живые не сдаются.

170

обществе резко снизился интерес к судьбам выживших узников68.
Кроме того, другие бывшие военнопленные из Маутхаузена, состоявшие в Советском комитете ветеранов войны, не поддержали попыток узников «блока смерти» представить себя в качестве
общенациональных героев. Учредив свою секцию совета уже в
1957 г., они пытались сами завоевать общественное признание в
качестве борцов сопротивления и выдвинули собственную легенду о восстании в Маутхаузене, якобы произошедшем 5 мая 1945 г.
Они утверждали, что лагерь освободили не войска американцев,
а сами заключенные под началом советских военнопленных69.
История о произошедшем ранее побеге «Кугель»-заключенных
воспринималась остальными узниками Маутхаузена из комитета ветеранов как угроза мифу об их собственном освобождении.
Вымышленная история о майском восстании получила поддержку самого Хрущева, который во время посещения мемориала в
Маутхаузене 3 июля 1960 г. упомянул о вооруженном выступлении военнопленных в 1945 г., но ничего не сказал о побеге из
двадцатого блока70. Последовавшие попытки Николая Паршина
открыто опровергнуть версию «общего восстания» провалились.
Миф о «самоосвобождении», очевидно, был слишком популярным, чтобы его можно было оспорить71.
Интерес к побегу из Маутхаузена возродился ненадолго в
1963 г., когда стали известны имена еще двоих выживших в «охоте
на зайцев» – Михаила Рыбчинского и Николая Цемкало, не откликнувшихся на первую кампанию в СМИ. История их спасения стала достоянием гласности, когда сын из семьи Лангталер,
прятавшей их у себя во время «охоты на зайцев», обратился в советское посольство в Австрии и представил письмо двух спасшихся советских офицеров, оставленное ими в 1945 г. Поразительная
68 О неудачных попытках привлечь общественный интерес к выжившим
узникам, см.: Письмо Н. И. Паршина В. И. Соседко, 28 декабря 1976 г. // Личный
архив Р. В. Ланской.
69 О взглядах членов секции Маутхаузен Комитета ветеранов войны см. их
опубликованные свидетельства: Сахаров В. И. В застенках Маутхаузена. Симферополь, 1959.
70 Панкин Б. Цветы на камнях Маутхаузена // Комсомольская правда. 1960.
5 июля; Пристер Е. Чтобы это никогда не повторилось… // Правда. 1960. 5 июля;
Chruschtschow im Etappenziel Linz // Oberösterreichische Nachrichten. 1960. 4 Juli;
Barcata L. Chruschtschow auf seiner Propagandatournee // Die Presse. 1960. 5 Juli.
71 Лист Паршина Миколи Івановича, 8.10.1962 // Укаїнські в’язні концтабору Маутгаузен. С. 100–101; Письмо Н. И. Паршина Гансу Маршалеку, без даты,
1960 г., перевод // AMM, V/3/59, 9; Письмо Н. И. Паршина A. С. Юрковой и
В. Ф. Хоперскому, 8 июня 1961 г. // Личный архив Р. В. Ланской.

171

история австрийской крестьянской семьи, с риском для собственной жизни спасшей двух советских офицеров, даже в годы холодной войны произвела сильное впечатление. В 1967 г. 79-летняя
Мария Лангталер, скрывавшая у себя узников, была приглашена
в Киев и Луганск, где проживали спасенные заключенные и где ей
была оказана теплая встреча72.
В целом же, несмотря на свое драматичное появление на советских телеэкранах в 1962 г., узники двадцатого блока провели
остаток жизни без особого внимания СМИ. Некоторые из них
изредка выступали в местных школах в День Победы 9 мая73.
Единственным памятником жертвам «охоты на зайцев», установленным в Советском Союзе, стал памятник Николаю Власову,
предполагаемому организатору массового побега из двадцатого блока. Монумент был торжественно открыт 9 мая 1966 г. на
родине Власова в подмосковных Люберцах. Памятник был возведен по инициативе журналиста Ариадны Юрковой и матери
Власова – Матрены Георгиевны. Хотя Власова прославляли как
героя, его официальная биография постепенно утратила связь
с историей побега из Маутхаузена74. Так, в музее люберецкой
средней школы, носящей его имя, выставлены плакаты с изображением эпизодов его героической жизни и отражающие его
блестящую карьеру военного летчика. История же двадцатого
блока занимает в музее лишь незначительное место. Биография
Власова, представленная в экспозиции музея, которая не изменилась и по сей день, является идеальным примером истинного
патриотизма. В частности, приводятся драматичные, но довольно неправдоподобные сведения о гибели Власова, основанные
на свидетельствах Ивана Битюкова, утверждавшего, что тот был
заживо сожжен в крематории Маутхаузена75.
72

Interview mit M. L. Rybčinskij, Kiew, 19.10.2002 // AMM. OH/ZP1/604, 41;
Kohl W. Auch auf dich wartet eine Mutter. S. 113–116; Телеграмма Михаила Рыбчинского семье Лангталер, март 1964 г. в: Niemand wollte es getan haben… Texte und
Bilder zur “Mühlviertler Hasenjagd”. Grünbach, 1996. S. 76.
73 Письмо Л. Заблоцкой В. И. Соседко, 29 марта 1969 г. // Личный архив
Р. В. Ланской; Телефонный разговор автора с Дмитрием Эдуардовичем Шепетей,
Полтава, 14 марта 2011 г.; Фотографии И. И. Бакланова // Личный архив Л. А. Савицкой.
74 Юркова А. С. Человек из легенды // Заводская правда (Люберцы). 1964.
23 декабря; Приказ Люберецкому гарнизону, 21 мая 1966 г. URL: http://itsunknown-war.blogspot.com/view/sidebar#!/2011/01/blog-post_24.html (дата обращения: 3 января 2012 г.); Власова М. Г. «Жду сыновей...». 9 мая я встречу своих ребят у
обелиска. Приду первой, буду ждать // Комсомольская правда. 1975. 12 февраля.
75 Автор посетил этот музей 24 сентября 2010 г., информация об этом визите
есть на домашней вэб-странице школы: URL: http://mou5.ru/muzei_30_09_2010.
html (дата обращения: 3 января 2012 г.).

172

В 1991 г., в момент распада Советского Союза, четверо из
восьми известных узников двадцатого блока все еще были живы.
Однако при жизни они так и не стали более предметом общественного внимания, за исключением Рыбчинского, многократно ездившего в Австрию. Обычно не рассказывали они о своем
прошлом и в кругу семьи76. Лишь недавно легендарная история
массового побега снова стала достоянием общественности в
Украине и России. В 2009 г. Академия наук Украины опубликовала несколько рассказов выживших узников из архива Сергея
Сергеевича Смирнова, хранящегося в Национальном музее истории Великой Отечественной войны в Киеве. Тогда же Мирослав
Алексеевич Маркедонов, сын журналиста Ариадны Сергеевны
Юрковой, лично знавший бывших узников, начал публиковать в
сети Интернет некоторые из документов, собранные его матерью.
Сейчас Ариадна Юркова – единственная ныне живущая из всех,
кто был непосредственно вовлечен в конструирование истории
«охоты на зайцев». В свои 89 лет она живет в той самой коммуналке в Новочеркасске, в которой в 1960 г. произошла ее первая
встреча с выжившими участниками массового побега.

Заключение
Массовый побег из лагеря Маутхаузен, в котором приняли участие по меньшей мере 500 советских пленных офицеров, является
знаменательным в нескольких отношениях. Он был организован
группой заключенных, чье положение разительно отличалось от
остальных узников: их содержали в отдельном изолированном бараке, систематически морили голодом и подвергали истязаниям.
Их положение было несравнимо с ситуацией в обычных лагерях
для военнопленных и скорее напоминало ужасающее положение
узников «Операции Рейнхард» в центрах уничтожения Собибор и
Треблинка, где лишь небольшому числу депортированных была

76 Об отношениях с семьями мне рассказали дети и внуки выживших: Любовь Александровна Масличенко, Омск, Россия, 3 и 11 октября 2010 г., 21 декабря 2010 г. и 15 января 2011 г.; Наталья Михайловна Рыбчинская, Киев, Украина,
5 и 7 февраля 2011 г.; Анна Павловна Шепетя, Полтава, Украина, 28 марта 2011 г.;
Дмитрий Эдуардович Шепетя, Полтава, Украина, 14 марта 2011 г.; Николай Викторович Украинцев, Новочеркасск, Россия, 28 сентября 2010 г.; Раиса Владимировна Ланская, Краснодар, Россия, 1 октября 2010 г., 4 марта 2011 г.; Юрий Николаевич Цемкало, Луганск, Украина, 11 февраля 2011 г.

173

временно сохранена жизнь; последние распределялись в трудовые
батальоны, так называемые зондеркоманды77. Точно так же, как и
члены зондеркоманд, «Кугель»-заключенные Маутхаузена знали, что они будут убиты. Как и в случае с восстанием в Собиборе,
организаторами побега в Маутхаузене были заключенные, имевшие военный опыт. Но если из числа восставших в Собиборе и
Треблинке по меньшей мере 10 % удалось дожить до конца войны, лишь 2 % изможденных и безоружных заключенных «блока
смерти» Маутхаузена смогли пережить «охоту». По масштабам
человеческих жертв «охота на зайцев» сопоставима лишь с восстанием зондеркоманды в Аушвице-Биркенау, в котором вообще
не было выживших.
Не менее важным вопросом является и конструирование памяти об «охоте на зайцев» в послевоенном Советском Союзе.
История побега, представленная заключенными в период хрущевской оттепели, отражает современный им исторический и
политический контекст. Но не менее важными в формировании
памяти о побеге стали также внутренние связи между заключенными, сложившиеся еще во время их пребывания в лагере. Эти
связи стали играть новую роль в 1960-е гг., когда бывшие узники
попытались утвердить свою роль и роль своих погибших товарищей как героев в глазах советской общественности.
Перевод с англ. Ю. Герасимовой и А. Старкова

77 См.: Blatt Т. Nur die Schatten bleiben. Der Aufstand im Vernichtungslager
Sobibór. Berlin, 2001; Glazar R. Die Falle mit dem grünen Zaun. Überleben in Treblinka.
Frankfurt am Main, 1992; Friedler Е., Siebert В., Kilian А. Zeugen aus der Todeszone.
Das jüdische Sonderkommando in Auschwitz. München, 2005. S. 258–281.

Часть вторая
СТАлИНИЗМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ:
ПОлИТИКА И ПОВСЕДНЕВНОСТь

Майкл Дэвид-Фокс

РАЗМышлЕНИя О СТАлИНИЗМЕ,
ВОйНЕ И НАСИлИИ

талинизму, на первый взгляд, довольно просто дать определение. Под ним можно понимать политическую, экономическую и социальную систему, существовавшую в период единоличного правления Сталина с 1929 по 1953 г. Такое определение
вполне применимо в ряде случаев, например, в преподавании
истории. Действительно, можно выделить характерные черты
сталинизма, которые либо возникли в конце 1920-х гг., либо являлись продолжением предшествующих практик, претерпевших
в эти годы существенные изменения. В их число, безусловно,
входят начавшиеся в годы первой пятилетки политические катаклизмы, связанные с насильственной коллективизацией и индустриализацией; чрезвычайное укрепление роли государства, а
также резкое усиление – в сравнении с 1920-ми гг. – изоляционизма и экономической автаркии; перекройка политической системы, венцом которой стал культ Сталина; а также сталинский
контроль над Политбюро. К таким чертам относилась и централизованная культурная политика, элементами которой являлись
союзы деятелей культуры типа Союза писателей и продвижение
социалистического реализма; а также более догматичная версия
марксистско-ленинской идеологии, где подчеркивалась взаимосвязь между внутренними и внешними врагами.
Определяющей чертой сталинизма, которой был отмечен весь
период 1929–1953 гг., являлось насилие. В дискуссиях о сталинской системе массовый террор и политическое насилие, беспрецедентное по своим масштабам, очевидно, должны занимать
центральное место. Например, ГУЛАГ как система лагерей принудительного труда под контролем ОГПУ/НКВД, являвшийся в
экономическом отношении «государством в государстве», появился только в годы «великого перелома», то есть на начальном
176

этапе сталинского правления, и был ликвидирован после смерти диктатора. Точно таким же образом широкомасштабная насильственная коллективизация деревни и голод, начавшийся в
Казахстане в 1930 г. и позже перекинувшийся на другие районы
страны, стали поворотными моментами в советской истории. Они
решающим образом повлияли на складывание сталинизма как
политико-идеологической системы, а также на формирование ее
кадров. Большой террор конца 1930-х гг. стал ключевым событием в системе власти. Таким образом, любые оценки и подходы к
сталинизму должны включать в качестве центрального элемента
объяснение масштабов и природы политического насилия.

Сталинизм и его исторический контекст:
проблемы терминологии
Приведенное выше определение сталинизма вполне удобно
для учебных целей. Однако оно дает лишь упрощенное понимание
природы этого явления. Исследователи уже давно столкнулись с
такой проблемой, что более глубокие попытки определить сущность «сталинизма» неизбежно упираются в серьезные концептуальные трудности1. Наиболее очевидное из таких концептуальных
затруднений вытекает из того, что советская система существовала
и до возвышения Сталина, и после его смерти. Советская система
в основных ее чертах сложилась еще до 1929 г. Также, несмотря на
ликвидацию некоторых элементов сталинизма в 1950-е гг., многие ключевые структуры и практики сталинской эпохи пережили
смерть вождя. Таким образом, четко выделить сталинизм из более
общих рамок советской системы возможно далеко не всегда.
Более того, упрощенное определение сталинизма не способно отразить значительные культурные и идеологические изменения, происходившие на протяжении всего сталинского периода.
Например, идеология классовой войны и «великого перелома»,
господствовавшая в первый период правления Сталина – вплоть
до окончания Большого террора, позднее уступила место национальным, патриотическим и этатистским идеям. Революционные
идеалы 1920-х и 1930-х гг. оказались вытеснены более «консервативными» ценностями, что нашло выражение в культурной и со1 Одним из первых исследований по истории сталинизма была классическая
работа под редакцией Роберта Такера: Stalinism: Essays in Historical Interpretation /
ed. R. C. Tucker. N. Y., 1977.

177

циальной политике. Точно таким же образом, и на международной арене интересы революции со временем были отодвинуты на
второй план в сравнении с интересами советского государства,
хотя всегда и считалось, что эти интересы целиком совпадают.
Также поздний сталинизм являлся намного более рутинным и
бюрократическим феноменом, чем сталинизм предвоенного десятилетия2. В результате возникает вопрос: насколько вообще
радикален и революционен был сталинизм, если принимать во
внимание его внутреннюю эволюцию, а также резкие различия
между периодом «второй революции», которой началась сталинская эпоха, и «ледниковым периодом советизма», которым она
закончилась?3
Многие дебаты о природе сталинизма традиционно сводятся
к вопросу о том, как оценивать идеологические перемены, последовавшие за эпохой Большого террора. Превратился ли сталинизм в одну из разновидностей национализма?4 Имело ли место
«великое отступление» от идей социализма и возвращение к более «традиционным» для России политическим формам?5 В какой мере выдвиженцы, из которых была сформирована советская
номенклатура, усвоили «буржуазные» ценности?6 Многие из уже
ныне «классических» интерпретаций сталинизма, выдвинутых
2 Хлевнюк О., Горлицкий Й. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской
диктатуры. М., 2011.
3 Данное определение принадлежит Мартину Малии, который писал: «Послевоенные годы были временем свинца, а не стали; они были серыми, а не красными. Во внутренней политике последние годы правления Сталина являлись ледниковым периодом советизма…» (Malia М. The Soviet Tragedy: A History of Socialism
in Russia, 1917–1991. N. Y., 1994. Р. 292).
4 В одном из наиболее влиятельных исследований о сталинской идеологии,
а точнее о Сталине как о политическом мыслителе, говорится, что сталинские
идейные представления эволюционировали в сторону «странного смешения
марксизма и национализма». Это смешение автор метко назвал «революционным
патриотизмом». См.: Van Ree E. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in
Twentieth-Century Revolutionary Patriotism. London, 2002. Р. 17.
5 Начало научным дебатам по этому вопросу положил тезис о «великом отступлении» от социализма, выдвинутый Николаем Тимашевым в работе 1946 г.,
см.: Timasheff N. The Great Retreat, the Growth and Decline of Communism in Russia.
N. Y., 1946. См. также статьи Дэвида Хоффманна, Евгения Добренко, Джеффри
Брукса и Мэтью Леное, которые с разных позиций оценивают тезис о «великом
отступлении»: Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2004. Vol. 5.
No. 4. P. 651–730.
6 Классическими исследованиями по данной проблематике являются следующие работы: Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union
1921–1934. Cambridge, 1979; Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middleclass Values in
Soviet Fiction. Cambridge, 1979.

178

политологами и историками, проводят мысль об имевшей место
явственной трансформации сталинской системы. Однако более
продуктивно говорить не о простом переходе от стадии «А» к стадии «Б», а о целой серии процессов и изменений, вызванных многими факторами. Некоторые из этих изменений были следствием
политических решений, принятых в руководстве страны, другие
же происходили без особого вмешательства сверху. Например,
как убедительно показал Дэвид Бранденбергер, сталинское руководство сознательно использовало в своей политике некоторые
элементы национализма, которые нашли отклик у населения и
со временем начали жить своей собственной жизнью7. Аргумент
Бранденбергера касается уже сути исторического процесса, а не
терминологии. В то же время, хотя советской политической системе были привиты некоторые элементы «консерватизма», сталинское партийное государство продолжало использовать массовые мобилизации, продвигало насильственную модернизацию,
опиралось на идеологию, претендовавшую на научность, а также
вмешивалось в экономику в беспрецедентных масштабах. В качестве инструмента для осуществления масштабных преобразований сталинский режим использовал террор и насилие. Такая
интерпретация сталинизма выводит насилие на первый план
именно как способ подтолкнуть перемены.
Обобщая все сказанное, я думаю, более точно будет определить
сталинизм как развивающуюся во времени и во многом противоречивую гибридную систему, включавшую в себя и революционные, и консервативно-иерархические и этатистские элементы.
Например, деспотичное, радикальное вмешательство государства
в экономику могло бы служить не только подкреплением теории
тоталитаризма, но и рассматриваться в рамках категории «высоко
модерных» диктатур ХХ в. или альтернативной, в конечном счете, неудавшейся формы модерности8. Таким образом, можно отметить, что попытки отделить сталинизм от раннего советского

7 См.: Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the
Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956. Cambridge, 2002 (русский
перевод см.: Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб.,
2009); Brandenberger D. Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination and
Terror under Stalin, 1928–1941. New Haven, 2011.
8 Мои взгляды в отношении дискуссии о советской модерности изложены
в работе: David-Fox M. Crossing Borders: Modernity, Ideology and Culture in Soviet
Russia. Pittsburgh (в печати).

179

периода, с одной стороны, а также от всего того, что случилось
после 1953 г. – с другой, имеют ограниченный потенциал.
Помимо этого, попытки определить природу сталинизма упираются в еще один важный, но пока малоисследованный вопрос,
имеющий непосредственное отношение к оценке сталинской
системы 1941–1945 гг. – это вопрос о сменявших друг друга, но
разительно отличавшихся один от другого периодах внутри сталинской эпохи. Эра сталинизма включала в себя ряд совершенно
различных периодов. Также существовала некая цикличная закономерность, диктовавшая переход от одного периода к другому. За периодом «великого перелома» – периодом воинственного
«революционного наступления», последовало время сравнительно спокойной консолидации достигнутых результатов с 1932 по
1936 г. Позже Большой террор стал во многих отношениях периодом «революционного возрождения». В эти годы политическая и
идеологическая воинственность, проявившаяся в грандиозном
кровопролитии с профилактическими целями, возобладала над
потребностями экономики и интересами государственного строительства9. В период Второй мировой войны, как хорошо известно всем читавшим роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана,
власть пошла на некоторые послабления в отношении интеллигенции и других общественных групп. Эти шаги были вызваны смертельной угрозой, которой подвергся советский режим в
период тотальный войны, невиданной по своим масштабам. Но
таким кажущимся компромиссам и признакам «оттепели» был
положен конец после 1946 г., когда последовало новое идеологическое наступление периода ждановщины.
Значение и последствия этой цикличности в советской истории я проанализировал более детально в другой работе10. Здесь же
я хотел бы высказать четыре положения, которые представляют
принципиальную важность для понимания сталинизма военного времени. Во-первых, если рассуждать на более общем уровне,
периоды репрессий и уступок советской эпохи продолжали, хотя
и в измененной форме, укоренившиеся модели реформы и реакции, модернизации и контрреформ, которые являлись характерной чертой российской имперской истории в XVIII и XIX вв.
9 Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization: Ideas, Power, and Terror
in Inter-war Russia. Oxford, 2007.
10 См. введение к: David-Fox M. Showcasing the Great Experiment: Western
Visitors to the Soviet Union, 1921–1941. Oxford, 2011. Русский перевод этой книги
готовится к печати в издательстве «Новое литературное обозрение».

180

Истоки этой цикличности отчасти можно объяснить непомерно
разросшейся ролью государства, которое инициировало модернизацию и реформы с целью догнать ведущие индустриальные
державы или – уже в ХХ в. – пыталось осуществить революционную модернизацию.
В то же время – и здесь я перехожу ко второму пункту – каждый
из указанных периодов был отмечен противоборством различных
сил, стремившихся углубить изменения, или же, наоборот, воспрепятствовать им. Таким образом, в каждый период наблюдались совершенно различные, часто противоречившие друг другу
тенденции. Например, в 1941 г. нападение на СССР со стороны
нацистской Германии подтолкнуло волну масштабных «профилактических» репрессий внутри страны, целью которых было
уничтожить потенциальную пятую колонну. В этом отношении
были очевидны параллели между 1941 и 1937 г., несмотря на то,
что власти в годы войны пошли на значительные уступки интеллигенции, крестьянству, заключенным ГУЛАГа, а также тем, кто
был готов идти на борьбу с противником под национальными
и патриотическими, но не партийными знаменами. Несколько
позже последовали и уступки группам верующих.
Третье положение заключается в том, что цикличное развитие
вовсе не означает буквального повторения уже пройденных этапов. Каждый период и каждая фаза внутри более обширного периода вырастают из предшествующего развития, поэтому невозможен возврат к status quo ante. И, наконец, четвертое: каждому из
периодов российской и советской истории соответствовал свой
тип взаимоотношений с внешним миром, то есть существовала
непосредственная взаимосвязь между развитием, происходившим внутри страны, и ее внешней политикой. Эпохе «великого
перелома» соответствовал воинственный «третий период» в работе Коминтерна. Тем временем более спокойный период внутри
страны в середине 1930-х гг. был отмечен поворотом к тактике
«народного фронта» на внешнеполитической арене, следуя которой коммунистические партии за границей могли вступать в
коалиции с другими левыми партиями. Позже – в годы Второй
мировой войны – взаимодействие СССР с западными союзниками по антигитлеровской коалиции наложило непосредственный
отпечаток на обстановку на «внутреннем фронте», в то время как
позднейшее торжество ждановщины шло рука об руку с зарождением холодной войны.
Из вышесказанного со всей очевидностью следует, что сталинизм невозможно понять, если не придавать ключевого значения
181

отдельным периодам внутри сталинского правления. Сталинизм
не только являлся – как было показано выше – изменяющимся
во времени комплексным результатом различных тенденций. Но
его также нельзя рассматривать и как самостоятельный, монолитный феномен, исторически развивавшийся по линейной
траектории. Таким образом, можно четко разграничить, с одной
стороны, историческое понимание сталинизма, которое подчеркивает сложность этого явления, его изменяющуюся природу и
связь с предшествующим и последующим периодами, и – с другой стороны – более традиционные социологические или политологические интерпретации сталинизма как самостоятельного
феномена, наделенного типичными характеристиками.
Циклично сменявшие друг друга этапы сталинской эпохи,
где периоды репрессий и идеологического наступления сменялись периодами уступок и консолидации достигнутого, влияют и на наше представление о месте Второй мировой войны в
рамках более широкого контекста советской истории. Годы
войны можно рассматривать как еще один особый период внутри сталинской эпохи. Нацистское вторжение повлияло на сталинскую систему, вызвав изменения и некоторые политические
послабления. Целью этих мер было содействовать патриотической мобилизации населения перед лицом острейшей угрозы,
нависшей над самим существованием советского государства.
Некоторые из последовавших изменений, как, например, усиление патриотических элементов в идеологии или реабилитация православной церкви, являлись результатом сознательных
политических шагов. Другие перемены были вызваны самим
характером войны на Восточном фронте. Например, в идеологическом и политическом плане место политической мифологии эпохи Большого террора с ее фальшивыми иностранными
шпионами и вредителями, а также лидерами революции, предстающими в облике врагов народа, занял реальный внешний
враг, идеологически враждебный советскому строю. Этот важный сдвиг имел не только политические и идеологические, но
и культурные последствия. Как отмечал Евгений Добренко, в
литературе и искусстве социалистического реализма 1930-х гг.
существовал фактически запрет на изображение насилия, страданий, смерти и преследований, что вызвало отчетливо наблюдавшийся период творческого бесплодия. Однако с началом войны ситуация резко изменилась: вначале в литературе, а затем и
в изобразительном искусстве получил преобладание новый, на182

много более выразительный и реалистичный стиль11. Но одновременно в годы Второй мировой войны произошло усиление
некоторых черт предвоенного сталинизма. Так, иерархия потребления, существовавшая в 1930-е гг., еще более упрочилась в период эвакуации и крайнего дефицита, когда категории и нормы
государственного снабжения продовольствием снова стали для
многих людей вопросом жизни и смерти12.
Советский режим, имевший ранее с нацизмом лишь опосредованные контакты, должен был откликнуться на оккупацию
нацистской Германией огромных по площади районов страны.
За всю историю советского государства не было другой такой
эпохи, когда столько советских граждан оказались под властью
другой, открыто антикоммунистической силы, говорившей о
советской власти в терминологии «иудео-большевизма». В целом, ответом сталинизма на войну стало три комплекса мер.
Во-первых, следуя давно сложившейся традиции циклических
наступлений и уступок, власть пошла на некоторые идеологические и политические компромиссы. Во-вторых, уступки сочетались с репрессиями и мерами, принятыми в ответ на войну на
уничтожение, которая велась на Восточном фронте. Это служит
лишним подтверждением того, что каждый из периодов внутри
сталинской эпохи отличался своеобразием и одновременно вмещал в себя противоречивые тенденции. И наконец, началась быстрая и масштабная мобилизация системы в ответ на требования
невиданной доселе тотальной войны. В результате некоторые
отличительные черты сталинской системы приобрели теперь
новое качество.
Характерно, что, отвечая на вызовы войны, сталинизм не проявил каким-либо образом свою истинную сущность, не дал выход
давним устремлениям или не довел до кульминации заложенные
в нем идеологические тенденции. В этом отношении контраст
с нацизмом не мог бы быть более разительным. Если в большевизме и сталинизме радикальная революционная энергия была
преимущественно направлена вовнутрь – на переустройство

Dobrenko E. “The Art of Hatred: The Limits of Humanity and Violence in Soviet
Wartime Culture”, лекция, прочитанная на конференции “Windows on the War:
Soviet Tass Posters at Home and Abroad, 1941–1945” в Институте искусств Чикаго в
октябре 2011 г.
12 См.: Осокина Е. А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928–1935. М., 1998, а также недавнюю работу: Осокина Е. А.
Золото для индустриализации. Торгсин. М., 2009.

183

общества, то национал-социализм направлял свои усилия, в
первую очередь, на достижение внешнего господства и осуществление расовой колонизации. Радикальный в своих внутренних
проявлениях, сталинизм на внешнеполитической арене мог действовать весьма осторожно. Одержав военную победу в 1945 г.,
советская система пыталась репродуцировать себя за границей
в рамках отдельных государственных образований. Тем временем германские оккупационные планы на Восточном фронте не
только предполагали отказ от традиционных методов ведения
войны, но и включали использование террора, чтобы удерживать население в подчинении и спровоцировать массовый голод,
способный охватить десятки миллионов людей. Утопическая
«революция справа» основывалась на нацистских мечтах о превращении советских территорий к востоку от Германии в аграрный рай для немецких поселенцев. Предполагалось развернуть
сталинскую революцию вспять, проведя деиндустриализацию и
деурбанизацию. Если находившиеся на востоке «русские» территории не были отсталыми, их следовало таковыми сделать. Таким
образом, 1941 г. принес с собой эйфорическую радикализацию
национал-социализма, достигшего своего апофеоза в расовой
войне. Это проявилось в том, что антисемитизм и расизм, присущие нацистской политике, вышли на новый, еще более радикальный уровень и вылились в формулировку «окончательного
решения еврейского вопроса». Война на уничтожение, которая
велась на восточном фронте, стала также кульминацией стремления расширить «жизненное пространство» (Lebensraum). Это был
ключевой элемент в нацистской идеологии, который считался
необходимым условием для существования Volksgemeinschaft,
или расового сообщества13.
Таким образом, нацизм нашел свой апофеоз в войне, в то время как сталинизм достиг своего кровавого апогея в мирное время. Конечно, в более широком плане большевизм, так же как и
национал-социализм, был детищем первой тотальной войны
XX в., начавшейся в 1914 г. Оба эти движения исповедовали радикальное отрицание либерализма и являлись утопическими по
своим целям. Нацисты, как и большевики, видели себя рево-

Одним из наиболее авторитетных исследований в обширной историографии по данной теме является работа: Browning C. R. The Origins of the Final Solution:
The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939–March 1942. Lincoln, 2004.
Важные наблюдения также см. в: Connelly J. Nazis and Slavs: From Racial Theory to
Racist Practice // Central European History. 1999. Vol. 32. No. 1. P. 1–33.

184

люционерами14. По утверждению Питера Холквиста, в основе и
сталинизма, и нацизма находились планы по фундаментальной
перекройке общества согласно научным и «эстетическим» критериям. Оба режима опирались на «обширный каталогизирующий
проект» с целью «сформировать коллективное целое посредством
добавления и изъятия». Холквист также полагает – и это имеет
ключевое значение, – что несмотря на общие черты, между сталинизмом и нацизмом существовали принципиальные различия в
том, как и почему они использовали насилие15. К сказанному можно добавить, что нацизм, являвшийся политико-идеологическим
движением, по причине его расизма, биологического мышления
и идей территориального экспансионизма намного в большей
мере был связан с ценностями войны и военного времени. К примеру, понятие «новый человек» встречается как в нацистской, так
и большевистской идеологии. Но, как подчеркивали П. Фритцше
и Й. Хелльбек, «немецкий проект являлся, в первую очередь,
биологическим или биотехнологическим, и был направлен на
создание нового типа воина. Местом конструкции этого нового
(немецкого) человека являлось само человеческое тело; и целью
его было служить нации, находящейся под угрозой». Идеал нацистского «нового человека» должен был воплотиться в жизнь на
полях войны16.

Сталинизм и война
Если различия между сталинизмом и нацизмом в годы войны
были настолько существенны, встает вопрос: в чем же заключалась взаимосвязь между сталинизмом и войной? Чтобы найти на
него ответ, необходимо вернуться назад даже не к началу сталинской эпохи, а к идеологии большевизма и формированию совет-

14 «Консервативная революция» в Веймарской Германии была в политическом отношении шире, чем национал-социализм, и включала так называемый
национально-революционный лагерь, куда входили крайне правые. Значительная часть историографии рассматривает нацистский режим как революционный.
См., например: Mosse G. The Fascist Revolution: Toward a General Theory of Fascism.
N. Y., 1999.
15 Holquist P. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet
Totalitarianism // Landscaping the Human Garden: Twentieth-Century Population
Management in a Comparative Perspective / ed. A. Weiner. Stanford, 2003. P. 22, 38.
16 Hellbeck J., Fritzsche P. The New Man in Stalinist Russia and Nazi Germany //
Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared / eds. M. Geyer and
Sh. Fitzpatrick. Cambridge, 2009. Р. 311.

185

ского государства, происходившему в условиях Первой мировой
и Гражданской войн17. Исходя из представления о цикличном
чередовании периодов в советской истории, мы обнаруживаем очевидные параллели между «военным коммунизмом» эпохи
Гражданской войны 1918–1920 гг. и «великим переломом» – первой фазой сталинского правления. В результате Гражданской
войны утвердилась централизованная структура большевистской
партии и, до некоторой степени, произошла ее милитаризация;
важнейшими ценностями стали считаться твердость и беспощадность. Соратники Ленина, облаченные в кожаные тужурки, направлялись во все концы страны, чтобы лично – быстро и нередко при помощи силы – решать острейшие проблемы. Именно
тогда Сталин выдвинулся на первый план как влиятельный партийный лидер. В годы Гражданской войны сформировался идеал
вооруженного передового отряда, который вопреки всем трудностям пробивает себе дорогу вперед. Впоследствии многие с
ностальгией вспоминали об этой «боевой» эпохе. «Героический»
период русской революции, по словам Шейлы Фицпатрик, стал
«формирующим опытом» для молодого партийного государства.
Пытаясь дать переоценку значения «марксистско-ленинской
идеологии» для развития большевизма, Фицпатрик подчеркивала
сравнительную важность обстоятельств Гражданской войны, наложивших сильнейший отпечаток на облик партии. Однако представленный ею анализ может служить основой и для других выводов: внешние обстоятельства, очевидно, укрепили некоторые
идеологические постулаты большевизма; но и идеология, в свою
очередь, служила ориентиром при выборе решений и тем самым
формировала окружающую действительность18.
Позже, с началом нэпа, многие политические черты эпохи
«военного коммунизма», казалось бы, претерпели изменения или
17 Большая роль, которую я придаю периоду 1914–1921 гг., отличает мой подход от большинства сравнительных исследований сталинизма и нацизма, включая работу Тимоти Снайдера, вызвавшую одновременно восторженные отклики и
резкую критику. См.: Snyder T. Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin. N. Y.,
2010.
18 Fitzpatrick Sh. The Civil War as a Formative Experience // Bolshevik Culture:
Experiment and Order in the Russian Revolution / eds. A. Gleason, P. Kenez, R. Stites.
Bloomington, 1985. Р. 57–76. По словам Р. Зелника: «Даже если обстоятельства воспринимать как данность, сложно представить себе, чтобы идеология не
играла никакой роли в восприятии этих обстоятельств и в реакции на них». См.:
Zelnik R. Circumstances and Political Will in the Russian Civil War // Party, State, and
Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History / eds. D. P. Koenker,
W. G. Rosenberg, R. G. Suny. Bloomington, 1989. Р. 379–80.

186

вовсе ушли в прошлое. Это касалось продразверстки и политики принуждения в отношении крестьянства; красного террора и
массовых расправ, осуществлявшихся ЧК; «классовой войны»
против «буржуазных» слоев населения, включая интеллигенцию;
«главкизма» и национализации промышленности; и, наконец,
идеологических представлений о быстром историческом прогрессе и переходе к социализму в самом ближайшем будущем. Однако
с началом эпохи «великого перелома» в конце 1920-х гг. все эти
черты вновь приобрели огромную значимость. Безусловно, развитие партийного государства, происходившее в 1920-е гг., также
наложило отпечаток на последующие события. Но дух героического наступления, которому, казалось бы, не могла противостоять ни одна, даже самая неприступная крепость, повлиял на то,
что при решении внутренних проблем советское руководство
широко применяло военно-политические методы. Именно это
сходство объединяло период «военного коммунизма» с эпохой
«великого перелома».
Красная армия стала в годы Гражданской войны важнейшей
школой политического образования. Именно в армии ковались
новые кадры, преданные режиму, – будущие коммунисты и союзники советской власти в послереволюционной деревне. После
окончания Второй мировой войны повторился тот же опыт, но в
еще более значимых масштабах. То обстоятельство, что формирование советской системы пришлось на период вооруженного
противостояния, также имело важные идеологические последствия. Военные метафоры, такие как «культурный фронт», «идеологический фронт» и т. д., прочно закрепились в партийном политическом лексиконе19.
Все вышесказанное свидетельствует о том, что тесная взаимосвязь между войной и советской системой существовала с первых
моментов ее существования. Но эта связь не ограничивалась только эпохой Гражданской войны, так как сама Гражданская война
была лишь этапом или, скорее, кульминацией явления, которое
Питер Холквист обозначил как российский континуум кризиса
1914–1921 гг. Согласно Холквисту, некоторые практики периода
тотальной войны, например насильственные депортации, картографирование состава и размещения населения (проводимое военными статистиками и преподносимое как научное), и формы
19 Von Hagen M. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. Ithaca, 1990; Finkel S. On
the Ideological Front: The Russian Intelligentsia and the Making of the Soviet Public
Sphere. New Haven, 2007.

187

государственного насилия в отношении общества были характерны и для царского правительства, и для Временного правительства, и наконец, для белых и красных в Гражданской войне, хотя
и применялись ими в разных масштабах20. В своей главной работе, посвященной насильственным государственным практикам,
Холквист в частности отмечает:
Карательные отряды, которые позже стали атрибутами всех армий –
участниц российской Гражданской войны, широко применялись уже в
период Среднеазиатского восстания 1916 года. Таким образом, имперское государство периода тотальной войны выработало целый арсенал
практик для управления и воздействия на население, которые позже
были перенесены на революционную эпоху21.

Важно отметить, что влияние на большевизм оказала не только тотальная война, происходившая в границах самой России.
Известно, например, что Ленин, Бухарин и другие лидеры партии восхищались Kriegswirtschaft, немецкой военной экономикой,
видя в ней образец эффективного использования государственной власти для мобилизации экономических ресурсов.
Таким образом, большевики заимствовали из репертуара тотальной войны свои политические практики и черпали вдохновение в воинственном духе и военных метафорах, которые они
потом применяли в мирное время в целях ведения политической, идеологической, экономической и социальной борьбы.
В 1915 г. Ленин, оказавшийся в Швейцарии, читал и комментировал сочинение Карла фон Клаузевица 1832 г. «О войне».
Результатом стала записная книжка, которая была позже опубликована под названием «Замечания на сочинения Клаузевица “О
войне”». Важнейшей идеей, которую Ленин почерпнул из работы
Клаузевица, было знаменитое высказывание военного теоретика:
«Война – не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их
другими средствами». Свое прочтение Клаузевица Ленин в первую очередь использовал для подкрепления своей теории империализма. Но идеи Клаузевица оказали на Ленина и более значимое влияние: они еще более усилили представление Ленина о
том, что все носит политический характер, все является частью
20 Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Violence,
1914–1921. Cambridge, 2002.
21 Holquist P. State Violence as Technique. P. 24.

188

борьбы и что военные вопросы подчинены вопросам политическим22. Показательно, что во всех коммунистических диктатурах,
построенных по ленинской модели, гражданское или партийное
политическое руководство всегда держало военных под жестким
контролем, насколько бы влиятельной ни становилась впоследствии армия.
Для молодого советского государства, как и для Ленина, война являлась продолжением политики другими средствами. Более
того, сама политика становилась формой ведения войны. Мао
позже отметил, что «винтовка рождает власть», указав тем самым, что политика должна опираться на насилие и военную
мощь. Однако большевистское представление о политике как о
борьбе простиралось еще дальше. Большевики видели в политике особый вид войны, который неизбежно диктовал утверждение
боевых ценностей. В исторической перспективе политическая
война, которую вели большевики и которая уходила корнями в
эпоху тотальной и Гражданской войн, отличалась двумя важнейшими чертами. Во-первых, несмотря на окончание Гражданской
войны, партийное государство продолжало оставаться режимом,
основанным на массовой мобилизации и массовой пропаганде.
В то время как другие державы – участницы Первой мировой
войны осуществили демобилизацию и отказались от целого ряда
чрезвычайных мер, связанных с военным временем, советское
государство оставалось полностью мобилизованным в целях внутренней политической войны. Как утверждал тот же Холквист, в
«революционной России институты и практики времен военной
мобилизации стали кирпичиками в здании нового государственного и социально-экономического порядка»23.
Новый тип войны включал в себя вооруженные действия и
политическое насилие. Но цели этой войны едва ли были традиционными. Они шли гораздо дальше простого уничтожения
внутренних политических врагов и были направлены на беспрецедентную трансформацию общества, связанную с построением
социализма. Таким образом, на протяжении всего мирного периода с 1920 по 1939 г. Советский Союз оставался мобилизованным

22 Davis D. E., Kohn W. Lenin’s ‘Notebook on Clauswitz’ // Soviet Armed Forces
Review Annual. 1977. Vol. 1. P. 188–229; Davis D. E., Kohn W. Lenin as Disciple of
Clausewitz // Military Review. 1971. Vol. 51. No. 9. P. 49–55.
23 Holquist P. Violent Russia, Deadly Marxism? Russia in the Epoch of Violence,
1905–21 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. No. 3.
P. 651.

189

для целей политической борьбы. Такой «военизированный социализм», по словам Марка фон Хагена, отнюдь не являлся «простой версией гарнизонного государства», но представлял собой
сложный «политический, экономический, социальный и идеологический комплекс»24.
Теперь, наконец, вернемся к вопросу о взаимосвязи между
сталинизмом и войной и попытаемся в полной мере оценить ее
исторические особенности. Если в новейшей истории чаще всего
политические преследования, геноцид и другие злодеяния были
связаны с войной, которая одновременно служила им оправданием, то в истории сталинизма, напротив, наиболее массовое
кровопролитие случилось в мирное время. Например, ГУЛАГ,
в отличие от концентрационных лагерей, с которыми его часто
сравнивают, возник как система исправительных учреждений и
лагерей принудительного труда около 1930 г. То есть он появился
отнюдь не в условиях войны или в процессе колонизации чужих
земель. Скорее, в узниках ГУЛАГа и спецпереселенцах 1930-х гг.
можно видеть агентов внутренней колонизации. Линн Виола писала, что
Советский Союз при Сталине являлся по сути своей эксплуатирующим государством, отличавшимся крайней централизацией и тотальной
мобилизацией ресурсов (включая трудовые ресурсы) в интересах государственного строительства и экономического развития. В то же самое
время, он оставался аграрной страной <…> Деревня играла в Советском
Союзе роль «внутренней колонии», ресурсы которой использовались в
интересах Москвы25.

Важно отметить, что в отличие от лагерей, создававшихся в
других странах, ГУЛАГ не был частью системы чрезвычайных
мер. Он не являлся учреждением внесудебным, так как все его
узники попадали туда по решению суда или других юридических
органов26. Таким образом, ГУЛАГ не был детищем войны. Более
24 Von Hagen M. Civil-Military Relations and the Evolution of the Soviet Socialist
State // Slavic Review. 1991. Vol. 50. No. 2. P. 269. О дебатах о демобилизации 1920–
1924 гг. и «ремилитаризации», начиная с середины 1920-х гг. и до начала коллективизации, см.: Ibid. P. 272–276.
25 Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements.
N. Y., 2007. Р. 185–186. Более подробно о внутренней колонизации см. недавнюю
работу А. Эткинда: Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience.
Cambridge, 2011 (русский перевод см.: Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / авториз. пер. с англ. В. Макарова. М., 2013).
26 Здесь я использовал идеи У. Т. Белла о взаимосвязях между ГУЛАГом и войной, которые были представлены в докладе «Gulag, Total War, and the Formation of

190

того, в годы Второй мировой войны он существенно сократился
в размерах, когда его узников начали массово освобождать и направлять в действующую армию. В целом, при попытках объяснить политическое насилие сталинской эпохи необходимо принимать во внимание огромное несоответствие между тщательно
продуманными и бюрократически спланированными операциями, в соответствии с которыми, например, на бумаге спецпереселенцы должны были обеспечиваться всем необходимым для
жизни, и тем хаосом и насилием, которыми сопровождалось воплощение в жизнь тех или иных мер27.
Государственное вмешательство в экономику, основанное на
«научных» расчетах и нашедшее воплощение в ударном строительстве индустриальных «гигантов», а также в масштабных проектах по преобразованию природы, осуществляемых с использованием принудительного труда, можно рассматривать как один
из вариантов «высокого модернизма», в терминологии Джеймса
Скотта. Только этот вариант отличался крайним насилием и особыми идеологическими формами. Согласно Скотту, «высокий
модернизм» опирался на преобразующую силу науки и техники
и воплощался в государственных проектах, достигших своего
апогея в середине ХХ в.28 Безусловно, на государственный интервенционизм в значительной мере повлияла тотальная война. Тем
не менее он имел собственную динамику и собственные истоки
в развитии современного государства. Насилие и репрессии, сопровождавшие, в частности, коллективизацию (которая вылилась
в настоящую гражданскую войну против крестьянства, но также
была начата в мирное время), можно рассматривать и как яркий
пример «developmental violence», или «насилия, связанного с развитием», в терминологии К. Герлаха и Н. Верта. То есть применение массового насилия служило целям советской модернизации
и преследованию «социально вредных элементов» в ходе построения нового социального порядка29.

Soviet Siberia», прочитанном на конференции «The Soviet Gulag: New Research and
New Interpretations» в Джорджтаунском университете (США) в апреле 2013 г.
27 Viola L. The Aesthetic of Stalinist Planning and the World of the Special Villages //
Kritika: Explorations in Russian and Soviet History. 2003. Vol. 4. No. 1. P. 101–128.
28 Scott J. C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human
Condition Have Failed. New Haven, 1998. В частности см. главу 5 о революционной
партии и главу 6 о советской коллективизации.
29 Gerlach Ch., Werth N. State Violence – Violent Societies // Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared / eds. M. Geyer, Sh. Fitzpatrick. Cambridge,
2010. Р. 151.

191

В отличие от периода коллективизации, в эпоху Большого
террора не было примеров вооруженного сопротивления или использования регулярных воинских частей. Следуя влиятельному
историографическому объяснению, террор был политической
кампанией, развернувшейся в ожидании скорой войны. Как пишет Олег Хлевнюк, в Большом терроре многие историки видят
удар Сталина по воображаемой потенциальной пятой колонне30.
Следует отметить, что сам термин «пятая колонна» получил распространение в период Гражданской войны в Испании. Под ним
понимались предательские силы внутри страны, приводимые в
действие вторжением внешнего врага. При таком сопоставлении
Большой террор выглядит как акт профилактического насилия,
осуществленный не вследствие начавшейся войны, а в ожидании
войны грядущей.
Подводя итог вышесказанному, можно отметить, что главной
чертой сталинизма являлась массовая мобилизация для внутренней политической войны. Однако политическая война не ограничивалась только лишь политическим насилием: к «кнуту» прилагался также «пряник». Советские методы массовой мобилизации
были неотделимы от развития образования и идеологического
воспитания, от высоких достижений науки и культуры, осуществленных при поддержке государства и под его политическим
руководством, и от масштабных, хотя и ограниченных в силу
финансовых возможностей, планов построения государства благосостояния. Главным лозунгом сталинизма был не только страх,
но и энтузиазм, который в невиданных прежде масштабах подпитывался агитацией и пропагандой. Массовая пропаганда получила широкое развитие по всей Европе в годы Первой мировой
войны. Но большевики, опираясь на наследие русского революционного движения, вывели ее на новый уровень31. Советское руководство распространило массовую мобилизацию на те сферы,
которые обычно подвергались мобилизации лишь в военное время, и использовали их ресурсы для осуществления масштабного
политического проекта. Например, большевики широко применяли мобилизационные методы в рабочей политике. В годы сталинской революции были введены ограничения на передвижение
рабочей силы – мера, применяемая в других странах лишь в кон30 Хлевнюк О. В. Хозяин: Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.,
2010. С. 13–14.
31 Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization,
1917–1929. Cambridge, 1985.

192

тексте войны. Отметим, что в Советской России такое ограничение – но в еще более радикальной форме – было уже ранее предложено Троцким в проекте милитаризации труда в самом конце
Гражданской войны. К мобилизационным практикам военного
времени, применявшимся в Советском Союзе в «мирный» период, можно отнести и нормирование продовольствия в годы битвы
за индустриализацию и в последующий период, отмеченный экономическими трудностями.
Если сталинизм был внутренней политической войной, то такое его понимание имеет важное значение и для интерпретации
сталинизма военного времени, а также того, как сталинская система отреагировала на нацистскую войну на уничтожение. Как
отмечали Майкл Гейер и Марк Эделе, советские «кадры тоталитарного насилия», сформировавшиеся в 1930-е гг., были «не только мысленно, но и на практике подготовлены» к титаническому
столкновению на Восточном фронте32. Но в то же время, в контексте истории насилия, начавшаяся война обрела и иное значение. В 1930-е гг. монополия на политическое насилие, в общем и
целом, принадлежала партийному государству. Безусловно, в российской и советской истории местная инициатива всегда играла
заметную роль, так же как и отклонения от центральной политической линии, особенно заметные по мере удаления от Москвы.
Однако теперь достоверно известно, что Большой террор представлял собой в высшей степени централизованную серию операций, решение о начале и окончании которых принимались на
самом высоком уровне. С началом же Второй мировой войны
оружие получили в свои руки миллионы людей, тщательный контроль за действиями которых был просто невозможен. Отчасти
эта ситуация напоминала «солдатскую власть» эпохи революции.
Превосходным примером в этом отношении является партизанское движение: вооруженные отряды провозглашали создание
советской власти на оккупированной территории, но они делали
это без участия Сталина и партии.
Характерной чертой периода Второй мировой войны было
массовое насилие, осуществляемое на местном уровне на значительной части советской территории. Причем оно не было
подчинено насилию со стороны военных или государства, но
развивалось параллельно. Волны насилия наслаивались на бес-

32 Geyer M., Edele M. States of Exception: The Nazi-Soviet War as a System of
Violence // Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared. P. 361, 365.

193

прецедентные разрушения, которые принес с собой нацистский
оккупационный режим, а также на настолько же беспрецедентное по масштабам вооруженное противостояние. Происходившее
слияние и напластование разных форм насилия требуют для своего объяснения новой терминологии. Крис Беллами предложил
провести различие между тотальной войной, под которой понимается мобилизация всего общества и экономики для ведения
войны, и «абсолютной» войной, которая включает в себя попытку полностью истребить врага. Гражданское население становится участником этой идеологической войны, которая выходит
на принципиально иной уровень и ставкой в которой является
жизнь или смерть33. В этом смысле Великая Отечественная война
являлась как тотальной, так и абсолютной войной, и ее влияние
на последующий ход советской истории трудно переоценить. Как
отмечает Елена Зубкова, после войны советская система не претерпела существенных изменений в политическом и экономическом плане. Но в обществе ощущался глубокий психологический
перелом, заключавшийся в ожидании перемен, которые могут и
должны произойти34. Эти иллюзии, конечно, позже рассеялись.
Но «фронтовое поколение», пережившее огромные лишения,
уже нельзя было запугать в той же мере, как поколение довоенных лет.
В течение долгого времени Вторая мировая война не пользовалась популярностью у западных историков советского периода, которые уделяли большее внимание революции, нэпу и предвоенному сталинизму35. Но теперь от прежнего невнимания не
осталось и следа. В историографии наблюдается новый активный
интерес к сталинизму военной эпохи, как в самой России, так и в
крупных центрах по изучению истории России за рубежом. И это
нашло свое отражение в работах, вошедших в эту книгу. В то же
время годы войны по-прежнему обычно рассматриваются в отрыве от предшествующего и последующего периодов советской
истории. Поэтому целью этой статьи было, во-первых, показать,
33 Bellamy Ch. Absolute War: Soviet Russia in the Second World War. N. Y., 2007.
См. также: Geyer M., Edele M. States of Exception.
34 Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: Политика и повседневность. 1945–1954. М., 1999.
35 Об этом см.: Weiner A. Saving Private Ivan: From What, Why, and How? //
Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. No. 2. P. 305–336;
David-Fox M. The Holocaust as a Part of Soviet History // The Holocaust in the East:
Local Perpetrators and Soviet Responses / ed. M. David-Fox, P. Holquist, A. Martin.
Pittsburgh, 2014 (в печати).

194

что отношения между сталинизмом и войной заслуживают внимания как важная и сложная историографическая проблема. Вовторых, изучение сталинизма периода Второй мировой войны
должно быть связано с изучением феномена сталинизма в целом.
И наконец, последнее – при анализе связей между сталинизмом и войной в качестве центральной проблемы должно стоять
изучение различных типов и целей политического насилия. Если
важнейшей характеристикой сталинизма было использование
политического насилия и массовой мобилизации в целях политической войны, обращенной на трансформацию населения и
построение нового общества, то в некотором смысле существовавшая система была очень хорошо подготовлена к чрезвычайной
мобилизации, требуемой войной. Но в то же время, политическая
война, которую вел «милитаризованный социализм» не могла обеспечить и не обеспечивала подготовку к реальной войне в
масштабах восточного фронта, ставкой в которой была жизнь или
смерть. Сталинизм и советская история кардинально изменились
в результате опыта абсолютной войны, затмившей по масштабам
«тотальные» конфликты 1914–1921 гг., в которых рождалась советская система.
Перевод с англ. И. Махаловой

Дональд Фильцер

СМЕРТНОСТь ОТ ГОлОДА
В ПРОМышлЕННыХ РАйОНАХ ТылА
В ГОДы ВТОРОй МИРОВОй ВОйНы1

период Второй мировой войны жертвами голода стало не
меньше людей – военных и гражданских, – чем погибло в
результате боевых действий, хотя мы едва ли когда-либо узнаем
точную численность умерших от голода. Так утверждает Лиззи
Коллингем, автор масштабного исследования о продовольственном снабжении в годы войны2. Массовая смертность от голода в
Советском Союзе в общественном сознании обычно связывается
с блокадой Ленинграда и гибелью населения на оккупированных территориях. Сведения о голоде в тыловых районах намного
более отрывочны и основываются преимущественно на рассказах и свидетельствах очевидцев. В интервью, взятых Уильямом
Москофф, свидетели рассказывали, как люди умирали от голода
в Куйбышеве, в Центральной Азии, на Урале. Виктор Кравченко
отмечал, как зимой 1942–1943 гг. «на улицах Москвы умиравшие
от голода мужчины и женщины стали настолько привычным явлением, что уже не собирали вокруг себя толпы»3. Архивные документы также изобилуют подобными свидетельствами4. Однако
1 Данное исследование является частью более обширного проекта «Здоровье,
заболеваемость и смертность в советском тылу в период Второй мировой войны»,
осуществляемого при поддержке Wellcome Trust (Grant No. WT087202MA).
2 Collingham L. The Taste of War: World War Two and the Battle for Food. London,
2011. Р. 1, 514 (note 5).
3 Moskoff W. The Bread of Affliction: The Food Supply in the USSR during World
War II. Cambridge, 1990. Р. 227–229; Kravchenko V. I Chose Freedom: A Personal and
Political Life of a Soviet Official. London, 1947. Р. 413.
4 Так, прокурор Челябинской области докладывал в Москву, что в заводской
больнице и других медицинских учреждениях с октября 1942 по январь 1943 г. от
голода умерли 347 рабочих Кировского завода. Еще 16 рабочих умерли прямо в

196

до сих пор попытки оценить в численном выражении масштабы
голода среди гражданского населения сталкивались с серьезными
затруднениями.
В данный момент я работаю над публикацией, где будут представлены детальные подсчеты смертности от голода в ряде тыловых городов и областей СССР5. В настоящей же статье я попытаюсь кратко представить общую картину, складывающуюся на
основе этих подсчетов. Основные положения статьи заключаются
в следующем: в тыловых городах и промышленных районах СССР
наблюдались более или менее отчетливо два кризиса смертности,
вызванные войной. Первый – охватывал период с конца 1941 до
конца 1942 г. Главными его жертвами были новорожденные, дети
младшего возраста, старики, а также слабые и больные люди,
которые не смогли вынести лишений эвакуации и пережить две
наиболее значительные эпидемии – кори и тифа, – вспыхнувшие
в конце 1941 – начале 1942 г. и распространявшиеся на восток
вместе с массой эвакуированных и беженцев. В 1942 г. младенческая смертность достигла астрономических показателей. В городских районах РСФСР она подскочила в среднем с 206 смертей
на тысячу новорожденных в 1941 г. до 345 – в 1942 г.6 В таких городах, как Иваново, Казань и Киров, умирало около половины
всех новорожденных7. Данные о смертности от голода за 1942 г.
являются крайне неполными. Однако имеющиеся сведения позволяют предположить, что во многих регионах (хотя и отнюдь не
во всех) уже в этот период наметился ее значительный рост. Но
сам кризис смертности – второй по счету за годы войны – разразился уже в 1943 г. и качественно отличался от показателей смертности предшествовавших полутора лет. Информация о смертях в

цехах у станков во время рабочей смены в период с декабря 1942 по январь 1943 г.
См.: ГА РФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1436. Л. 48–48 об.
5 Исследование, над которым я работаю, охватывает следующие области и
областные центры: Москва, Ярославль, Иваново, Горький, Казань, Саратов,
Куйбышев, Киров, Молотов (Пермь), Свердловск, Челябинск, Кемерово, Новосибирск, Омск. Подсчеты основаны на ежегодных областных статистических отчетах (хранятся в ГА РФ. Ф. А-374. Оп. 11), в которых фиксировались причины
смертности с указанием пола и возраста умерших. Точность приведенных в них
данных, так же как и правильность врачебных диагнозов о причинах смертей, вызывают некоторые сомнения. Тем не менее указанные отчеты вполне позволяют
выявить общие масштабы голода и связанной с ним смертности, а также половозрастное распределение смертности.
6 Об этом см.: Filtzer D. The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia: Health,
Hygiene, and Living Standards, 1943–1953. Cambridge, 2010. Р. 271–272.
7 РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 500. Л. 22, 26, 42.

197

сельской местности отсутствует. Но, как отчетливо показывают
данные по городам, главными его жертвами теперь становились
уже не дети или люди пожилого возраста, а мужчины в возрасте
от 30 до 59 лет. Главной причиной смерти являлся голод или же
обострившиеся на фоне голода болезни, включая хронические, и
в первую очередь – туберкулез.
Еще более сложной представляется картина за 1944 г. Уровень
смертности в целом в этот период снизился. Однако голод и связанные с ним заболевания оставались первыми по значимости в
списке причин смерти. Более того, в этот период изменяется география голода. Если в Центральной России, в Москве и Поволжье
положение заметно улучшилось, то на Урале смертность от голода
по-прежнему оставалась высокой (в особенности в первые шесть
месяцев 1944 г.). Кроме того, болезни, связанные с голодом, в этот
период – в сравнении с 1943 г. – охватили намного большее число
работников крупных оборонных предприятий. Еще одним существенным отличием было то, что в 1944 г. у государства появились
продовольственные резервы. Очевидно, их все еще не хватало для
улучшения питания всего населения. Но все же они позволили
уральским заводам направить дополнительное продовольствие
большинству голодающих и тем самым спасти их от гибели.

Голод и недоедание в советском тылу
Современное представление о голоде обычно формируется
телекадрами из стран третьего мира, в которых показаны ослабевшие от голода дети и взрослые, неподвижно лежащие вo временных госпиталях и центрах питания. Эти кадры могут создать
ложное впечатление о том, что голод – это всего лишь вопрос
отсутствия еды. Здесь следует отметить очевидное: в действительности голодание – это динамический процесс, зависящий
от соотношения потребления и расходования энергии, а также от достаточного потребления белков. Этот процесс известен
как белково-энергетическая или нутритивная недостаточность.
В кадрах на телеэкране обычно отражен уже конечный результат
этого процесса, где у жертв голода не остается сил даже для того,
чтобы двигаться. Но как развивается подобное терминальное или
предтерминальное состояние? Уже в период массового голода в
Германии в годы Первой мировой войны и в Советском Союзе
в 1920–1921 и в 1932–1933 гг. врачи смогли установить важность
баланса потребления и расходования энергии, хотя они еще в
198

полной мере не представляли себе физиологию острого голодания и полный спектр его клинических проявлений. Впрочем, к
этому вопросу я обращусь ниже.
Возвращаясь к положению в Советском Союзе, сложившемуся
в годы войны, следует отметить, что ситуация с продовольствием
была действительно катастрофической. В качестве точки отсчета можно использовать нормы суточного потребления калорий
и белков, рассчитанные уже в послевоенный период советскими
физиологами для детей и взрослых с учетом их физических и умственных нагрузок8:
Таблица 1
Средняя суточная потребность в калориях (в ккал/день) и белках (г/день)
советских детей и взрослых, 1951 г.

Калории
Белки

Дети
6–12 1–3
4–7
мес. лет
лет
782 1 315 1 871
25
48
68

8–11
лет
2 291
78

Подростки
Взрослые
12–
16– груп- группа груп15
18
па I
II
па III
2 940 3 340 3 208 3 592 4 112
98
119
109
122
141

группа IV
4 678
163

Физиологи также разделили взрослых на следующие группы в
зависимости от вида их деятельности:
Группа I
Нефизический
труд

Группа II
Механизированный труд

Группа III
Немеханизированный или частично
механизированный
труд

Группа IV
Тяжелый
немеханизированный труд

– учителя
– ученые
– врачи
– инженеры
– канцелярские
служащие
– лифтеры
– домохозяйки
– другие профессии умственного
или сидячего труда

– токари
– фрезеровщики
– операторы
химико-технологического
оборудования
– водители легковых автомобилей
– трактористы
– работники текстильной промышленности
– другие работники
механизированного
труда

– монтажники
– сантехники
– кочегары, работники котельных
– кузнецы
– работники
совхозов
– колхозники
– другие работники
немеханизированного или полумеханизированного
труда

– грузчики
– лесорубы
– землекопы
– шахтеры
– другие работники
тяжелого немеханизированного
труда

ГА РФ. Ф. 9226. Оп. 1. Д. 1119. Л. 11, 52–52 об.

199

Эти нормы были рассчитаны для всего населения – вне зависимости от пола, – что уже тогда вызывало споры и, конечно, уже
давно было опровергнуто современной наукой о питании. Как теперь известно, потребности мужчин и женщин в калориях значительно различаются, а потребность в белке зависит не от возраста
или физических нагрузок, а от массы тела. В итоге, в отношении
белков советские нормы значительно превышали реальные потребности. Однако рекомендации по потреблению калорий более или менее точно соответствовали условиям жизни и труда,
существовавшим в СССР в первые послевоенные годы, и в еще
большей мере – в период войны. Показательно, что приведенные советскими физиологами расчеты питания для детей, подростков и мужчин, занятых сидячим трудом, лишь незначительно
превышают современные рекомендованные нормы потребления
для этих групп. Для примера, в США – согласно официальным
рекомендациям – мужчины 30-летнего возраста, занятые легким
физическим трудом и ежедневно в течение часа совершающие активную прогулку, должны потреблять 3000 килокалорий в день.
Однако эти расчеты строятся на том, что человек работает семь
или восемь часов в день, что у него регулярные выходные и что
пребывает он в комфортных температурных условиях, при которых его рабочее место и жилье отапливаются зимой и кондиционируются летом.
Если изменить эти условия, то соответственно возрастет и потребность в калориях. Усиление физических нагрузок или увеличение рабочего времени повышают расход калорий. Точно
таким же образом потребность в питании увеличивается и в связи с пребыванием человека на холоде: организму нужно много
калорий, только чтобы поддерживать постоянную температуру
тела. Больше калорий требуется и тем, кто живет далеко от места
работы или пункта получения питания и вынужден ходить туда
пешком, например, из-за отсутствия общественного транспорта.
Но именно таковы были условия, в которых приходилось жить и
работать большинству советских людей в годы войны. Они работали не по восемь, а по одиннадцать или двенадцать часов в сутки, почти не имея выходных и праздничных дней9. На заводах,
9 В годы войны в СССР на предприятиях тяжелой промышленности рабочим
был положен один выходной день в две недели, что соответствовало 6,5-дневной
рабочей неделе. Однако это правило соблюдалось отнюдь не всегда. Пожалуй,
экстремальным примером являлось положение рабочих Красноуральского медеплавильного завода, где в 1943 г. «нормальный» рабочий день длился 14–16 часов.
Только в конце 1944 г. для 62 % работников завода рабочий день был сокращен до

200

а также в общежитиях, бараках или землянках, где приходилось
жить рабочим, стоял невыносимый холод. Топлива не хватало, и
отопление часто не работало10. Рабочие, жившие в рабочих поселках, наспех сооруженных для обслуживания эвакуированных
заводов и нередко расположенных за много километров от места
работы, должны были каждый день пешком преодолевать огромные расстояния. Общественного транспорта часто не было вовсе
или он регулярно простаивал из-за нехватки топлива. Возможно,
рабочие порой тратили больше калорий, чтобы добраться до столовой, чем они получали от нормированного обеда.
В итоге ни официальные государственные пайки, ни то продовольствие, которое люди реально получали, даже отдаленно
не обеспечивали их калориями и белками в количестве, необходимом для того, чтобы предотвратить потерю веса и жировых и
мышечных тканей. Если сопоставить официальные расчеты норм
потребления и то количество калорий, которое обеспечивал государственный паек после сокращения карточных норм в ноябре
1943 г., эта разница становится особенно наглядной11.

8 часов, что стало возможным лишь благодаря присылке на завод так называемого
«специального контингента» заключенных из тюрем НКВД. Оставшиеся 38 % рабочих завода продолжали работать 11-часовые смены. На протяжении всего 1943
и 1944 г. у рабочих фактически не было выходных дней. См.: ГА РФ. Ф. A-482.
Оп. 47. Д. 2030. Л. 79 об. Для сравнения можно отметить, что в годы войны в Великобритании рабочие смены по 10–12 часов также не были редкостью. Однако
условия жизни и труда британских рабочих, так же как и их питание, были несравнимо лучше, чем у рабочих в СССР. Перед британскими рабочими никогда не
стояла проблема недоедания, не говоря уже об остром голоде. См.: Collingham L.
Op. cit. P. 363–367, 384–399.
10 Такие факты приводятся практически во всех отчетах об условиях, царивших на производстве, в общежитиях и больницах. Как типичный пример можно
привести сообщение об уровне заболеваемости на горьковских оборонных заводах в 1944 г., см.: ГА РФ. Ф. А-482. Оп. 47. Д. 2202. Л. 35. Отсутствие отопления не
только увеличивало заболеваемость и смертность от голода, но и было причиной
санитарно-эпидемических проблем: бани не действовали, прачечные не функционировали, и поэтому рабочим негде было стирать одежду и постельное белье;
медицинские работники не могли должным образом обработать раны, что вызывало рост кожных инфекций. Широкое распространение вшей усиливало риск заболевания тифом.
11 Столбцы 1, 2 приведены по монографии: Чернявский У. Г. Война и продовольствие. Снабжение городского населения в Великую Отечественную войну
(1941–1945 гг.). М., 1964. С. 77. Калорийность хлеба (столбцы 3, 4) высчитана, исходя из энергетической ценности в 189 ккал на 100 г ржаного хлеба (см. примечание 18). Сведения о нормах выдачи хлеба рабочим последних четырех категорий
(работникам тяжелого физического труда) даны на основании архивных данных,
согласно которым эти рабочие получали от 800–1000 г хлеба в день.

201

Таблица 2
Калорийность нормированных пайков для различных категорий рабочих
и иждивенцев, ноябрь 1943 г.
Категория снабжаемых и дневная
норма выдачи хлеба в граммах

Общее
число ккал/
сутки

Иждивенцы
Служащие, получавшие 400 г
хлеба/сутки
Служащие, получавшие 450 г хлеба
Рабочие, получавшие 500 г хлеба
Рабочие, получавшие 600 г хлеба
Рабочие, получавшие по особым
спискам 500 г. хлеба
Рабочие, получавшие по особым
спискам 700 г хлеба
Работники тяжелого физического
труда (литейщики, стекловары,
бурильщики), снабжаемые по повышенным нормам
Работники тяжелого физического
труда, снабжаемые по особо повышенным нормам
Угольщики-забойщики, снабжаемые по особо повышенным нормам
и получавшие холодные завтраки
Угольщики-забойщики, снабжаемые по особо повышенным нормам
и получавшие холодные завтраки
и второе горячее питание
Высшие должностные лица,
группа 1, оборонная промышленность

780

В т. ч. от хлебного пайка
кило% к калорийности
калорий
набора продуктов

1074

756

70,4

1176
1387
1592

851
945
1134

72,4
68,1
71,2

1503

945

62,9

1913

1323

69,2

1512–1890

34,2–59,4

1890

40,5

3181

3460

4114

4418

4664

Таблица 2 отражает сложную градацию в системе нормированного снабжения. Но даже она в полной мере не раскрывает сложные, поистине «византийские» по своей запутанности, расчеты
норм продовольственных выдач. По особым спискам снабжались
рабочие предприятий оборонной промышленности: они получали повышенные хлебные пайки, а также дополнительное горячее
питание и даже вторые обеды в заводских столовых. Повышенные
нормы питания отражали стратегическую важность оборонного
сектора и, в то же время, должны были стимулировать перевыполнение производственных планов. В основных отраслях оборонной промышленности – включая угледобывающую промыш202

ленность, черную и цветную металлургию – от 80 до 90 % рабочих
получали питание по особым спискам12.
Право на получение дополнительного питания имели и другие категории лиц вне зависимости от того, где они работали и
работали ли они вообще. К их числу относились доноры, беременные женщины, больные туберкулезом и люди, находившиеся
в крайней стадии истощения. Вместе с тем далеко не все имевшие
право на дополнительный паек его действительно получали. Как
отмечает М. В. Гонцова, в силу своей сложности существовавшая
система открывала широкие возможности для злоупотреблений13.
Более того, следует отметить, что в таблице не была представлена
еще одна важная группа получателей продовольствия – руководящие кадры партии и комсомола, сотрудники НКВД, руководители предприятий и инженерно-технические работники. Их
официальные пайки были в несколько раз больше пайков простых рабочих и превышали пайки даже наиболее хорошо снабжаемых категорий рабочих. Но помимо этого, в пользу директоров
заводов и инженерно-технических работников нелегально перераспределялась и часть продовольствия, предназначенного для
рабочих. В среднем и их зарплаты по меньшей мере вдвое превышали зарплаты рабочих, что позволяло им покупать дефицитные
продукты питания на крестьянских рынках14.
В целом, данные, представленные в таблице 2, демонстрируют поразительный факт: за исключением сравнительно небольшой категории рабочих, занимавшихся тяжелым физическим
трудом, государственный паек обеспечивал не более половины,
а в большинстве случаев – менее трети реальной биологической
потребности людей в калориях и белках15. Это в равной степени
касалось и детей, и иждивенцев, и работающего населения. От
нехватки питания страдали как большинство рабочих оборонных
12 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 236. Л. 370. Приведенные данные относятся к
октябрю 1943 г. В результате сокращения норм выдачи хлеба в ноябре 1943 г. могло сократиться и количество тех, кто имел право на получение продовольствия по
особым спискам.
13 Гонцова М. В. Повседневная жизнь индустриального центра в годы Великой
Отечественной войны (на материалах г. Нижний Тагил). Дисс. … канд. ист. наук.
Нижний Тагил, 2011. С. 79–80.
14 Гонцова М. В. Указ. соч. С. 79; ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 187. Л. 131;
РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 960. Л. 57–59; Д. 1128. Л. 71–73 об.
15 На сегодняшний день, согласно существующим рекомендациям, взрослому человеку с массой тела 65 кг необходимо принимать в пищу около 52 г белка в
день. Четыреста граммов ржаного хлеба обеспечивали всего 22 г белка, 600 г хлеба – 33 г белка, 800 г хлеба – 44 г белка.

203

предприятий, снабжавшихся по особым спискам, так и работники, занятые в «непривилегированных» отраслях экономики.
Впрочем, в действительности ситуация была еще более тяжелой.
В таблице указано количество потребляемых калорий с учетом
того, что люди должны были полностью получать положенный
им паек. Но, как свидетельствовали многочисленные сообщения с мест, большинству потребителей, включая рабочих, не был
доступен даже этот минимум. Порой люди месяцами не могли
отоварить продовольственные карточки, в частности, талоны на
мясо и жиры.
Не будь у населения доступа к другим источникам продовольствия, служившим дополнением к нормированным продуктам, жители тыловых районов просто вымерли бы с голоду.
Собственно, советское руководство, составляя планы снабжения, и рассчитывало на то, что люди сами найдут возможность
изыскать дополнительное продовольствие, помимо нормированного пайка. Как показывают другие статьи, публикуемые в этом
сборнике16, большинство населения действительно находило
дополнительное питание. Люди получали продукты с личных земельных участков, с фабричных, школьных или больничных подсобных земледельческих и животноводческих хозяйств или закупали продовольствие у крестьян из окрестных деревень. Именно
полученные таким образом продукты, в частности, картофель и
овощи, сыграли жизненно важную роль в питании населения советского тыла. Эти продукты в первую очередь служили источником белков и витаминов, содержание которых в пайке было крайне низким.
По подсчетам У. Г. Чернявского, в 1944 г. в СССР на каждого
городского жителя в среднем приходилось по 101 кг картофеля,
выращенного на огородах при заводах и ведомствах или в личных
хозяйствах17. При пересчете это давало по 276 г картофеля на человека в день, содержавших 232 ккал и 3,5 г белка. Однако следует учитывать, что уровень потребления картофеля значительно
различался по регионам. Кроме того, урожайность подсобных
хозяйств достигла максимума лишь в 1944 г. В предшествующие
же два года войны урожаи были существенно ниже, и выращенная продукция не позволяла значительно уменьшить масштабы
голода.

16
17

См., в частности, статьи В. Голдман и С. Ярова.
Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 145.

204

Различия в потреблении в разных регионах страны хорошо
видны в приводимой ниже (в несколько измененном виде) таблице из книги Чернявского. В ней указаны усредненные данные на
1943 г. о потреблении в городах картофеля, выращенного в личных хозяйствах. Чернявский не включил сюда сведения об урожае картофеля в заводских и ведомственных подсобных хозяйствах за этот год. Но известно, что в 1942 г. он дал дополнительно
36 %, а в 1944 г. – 28 % к общему объему потребленного картофеля. Таким образом, можно обоснованно предположить, что в
1943 г. урожай картофеля в заводских хозяйствах составил около
трети по сравнению с урожаем личных хозяйств, увеличив соответственно питание городского населения. Возможная ошибка в
расчетах будет, скорее, в сторону завышения, нежели занижения
сбора картофеля. В приведенной ниже таблице я пересчитал показатели среднегодового потребления картофеля из килограммов
в килокалории и граммы белка в день. В основу расчетов были
положены показатели для картофеля старого урожая из овощехранилищ, калорийность которого составляет 84 ккал и 1,5 г белка на 100 г сырого продукта18.

18 Данные взяты из книги: Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 149. Калорийность и
содержание белка в продуктах определены на основании различных источников
советского времени, наиболее важными из которых были расчеты Центрального
статистического управления, опубликованные в 1925 г. и использовавшиеся на
протяжении войны и в первые послевоенные годы. См.: Труды ЦСУ СССР. Т. 22.
Вып. 1: Нормальный состав и пищевое значение продовольственных продуктов.
М., 1925. Также использованы результаты обследования домашних хозяйств, проведенного Всесоюзным центральным советом профсоюзов в 1950–1952 гг., и данные Института общественного питания Министерства здравоохранения СССР
за 1953 г., см.: Таблицы химического состава и питательной ценности пищевых
продуктов. М., 1954. Последнее издание позже неоднократно выходило в новых
редакциях с учетом улучшавшегося качества производимых в стране продуктов
питания. Видимо, Чернявский в расчетах среднего потребления калорий в период
войны использовал издание таблиц 1960-х гг. Если это замечание верно, то, возможно, его оценки калорийности хлеба, выпекавшегося в годы войны и являвшегося для населения основным продуктом питания, несколько завышены. Во
время войны хлеб был более влажный, содержал мякину и другие примеси, и его
калорийная ценность была ниже, по крайней мере на 20, а вероятнее – на 60 ккал
на 100 г, по сравнению с хлебом 1950-х гг. В таблице Чернявского приведены также данные по среднеазиатским и кавказским республикам, по Архангельской,
Чкаловской, Вологодской и Иркутской областям, по Алтайскому, Красноярскому
и Хабаровскому краям, Мордовской и Якутской автономным республикам и Республике Коми. Однако я использовал из его книги сведения только по тем регионам, по которым у меня имеются дополнительные архивные данные. Показательно, что Чернявский не дает каких-либо сведений по Свердловской области, где в
1943 г. значительная часть урожая картофеля была уничтожена фитофторозом.

205

Таблица 3
Среднее потребление картофеля населением городов ряда областей РСФСР
в 1943 г. из расчета на душу населения
Город
или область

Среднее
по СССР
Среднее
по РСФСР
Москва
Ярославская
область
Челябинская
область
Омская область
Новосибирская
область
Кемеровская
область

Потребление Потребление с учетом допол- Г/ Ккал/
Г
картофеля нительного картофеля (33 %), день день белка/
из частных
день
выращенного в подсобных
хозяйств
хозяйствах при заводах
(в кг в год)
и учреждениях
52

189

159

2,84

237

199

3,56

1,31

255

214

3,83

100

273

230

4,10

111

148

404

340

6,06

151

201

550

462

8,25

206

274

751

631

11,27

Приведенные здесь данные весьма показательны. В то время
как в Москве доля картофеля в питании населения в среднем была
незначительна, в других регионах картофель являлся важной составляющей в рационе горожан, хотя, конечно, и не покрывал целиком их потребности в калориях. В Ярославской и Челябинской
областях, несомненно, именно благодаря картофелю многим
удалось сохранить жизнь. Однако, как мы увидим ниже, даже в
этих регионах не удалось избежать голода и предотвратить высокую смертность от него. Только в Западной Сибири, и особенно
в Кузбассе (Кемеровской области), урожаи картофеля послужили
горожанам обильным источником дополнительного питания.
Однако ни подсобные хозяйства при заводах, ни личные
участки не могли обеспечить население продуктами, являвшимися источником животного белка и жиров. Жиры имеют большое
содержание энергии, дают ощущение сытости – немаловажный
психологический фактор в условиях постоянной нехватки продуктов, и содействуют синтезу витаминов, получаемых из других
продуктов. В ситуации, когда продовольствия в целом было крайне мало, отсутствие в рационе жиров представляло очень серьезную проблему для питания населения тыловых районов19.

19 В период войны в Советском Союзе была предпринята попытка восполнить
нехватку питательных веществ при помощи витаминных и белковых добавок, в

206

Общее потребление калорий, получаемых населением из всех
возможных источников, с точностью оценить практически невозможно. Чернявский на основе скрупулезных подсчетов пришел
к выводу, что в среднем взрослое население СССР потребляло
2555 ккал в день в 1942 г., 2751 – в 1943 и 2810 – в 1944 г. Эти показатели довольно близки к данным, полученным Центральным
статистическим управлением в результате выборочного обследования бюджетов домохозяйств в первой половине 1943 г.20 К сожалению, ни данные Чернявского, ни сведения ЦСУ не отражают
региональные различия в потреблении. Не говорят они и о том,
как именно распределялись продовольственные запасы. Между
тем, эти показатели являются крайне существенными. Ведь если
на влиятельного советского работника и простого рабочего вместе
приходилось 5500 ккал, нет никаких оснований предполагать, что
продовольствие между ними делилось поровну. Советский чиновник мог вполне получить 3500 из этих килокалорий, оставляя
рабочему лишь 2000, – что было не так уж далеко от действительности. Например, на заводе им. Кирова в Челябинске (бывшем
Челябинском тракторном заводе, превратившемся в годы войны в
одного из крупнейших производителей танков) в июле–сентябре
1942 г. старший технический персонал получал в 6 раз больше жиров и в 4 раза больше мяса и рыбы на человека, чем простой рабочий того же завода. Хотя в Челябинске подобные факты рассматривались как злоупотребление властью, Гонцова обнаружила,
что в Нижнем Тагиле подобный разрыв в объемах получаемого
продовольствия был утвержден официально и встроен в систему
карточного распределения. Более того, инженерно-технические
частности, настоя хвои и дрожжевого экстракта. Производство настоя хвои, очевидно, оказалось более эффективным и принесло лучшие результаты. Его организацией – с большей или меньшей степенью успеха – занимались местные
власти: горкомы и заводская администрация. Например, хорошо было налажено
производство витаминных добавок в городе Сталинске в Кузбассе (см.: ГА РФ.
Ф. A-482. Оп. 47. Д. 1416. Л. 98 об.); неудачным примером подобной попытки являлся производивший вооружение завод № 701 в Челябинске (ГА РФ. Ф. A-482.
Оп. 52с. Д. 78. Л. 60). Впрочем, с настоем хвои тоже имелись проблемы: он был
крайне горьким на вкус. Поэтому заводы просили наладить поставки сахара или
сахарина, чтобы сделать настой более пригодным для употребления и убедить рабочих его пить. Кроме того, технология производства настоя была довольно сложной, и он был непригоден для детей. См.: ГА РФ. Ф. A-482. Оп. 52с. Д. 82. Л. 131.
Рецепт изготовления настоя содержится в циркуляре Наркомздрава по производству витаминов, см.: ГА РФ. Ф. 8009. Оп. 21. Д. 43. Л. 2 об.
20 Данные ЦСУ см.: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 15. Д. 1562. Л. 52–53. Согласно ЦСУ, в
период с января по июнь 1943 г. на каждого члена семьи рабочего в среднем приходилось по 2342 ккал в день.

207

работники и управляющие предприятиями, если и не получали
какие-то продукты по каналам государственного распределения,
то вполне могли докупить их на местных рынках, так как их высокое жалованье это вполне позволяло21.
Неравномерное распределение продовольствия между разными категориями населения в то же время могло быть результатом
не только злоупотреблений, но и прагматических соображений.
Как только основные потребности фронта были удовлетворены, власти стали направлять дополнительное продовольствие
в приоритетном порядке на главные оборонные предприятия.
Повышенное питание должно было компенсировать рабочим тяжелые условия труда и более жестокие, чем на других предприятиях, дисциплинарные порядки, и крепче привязать рабочих к заводам22. Впрочем, статус оборонного предприятия не всегда служил
гарантией лучшего положения работников. География здесь также
играла немаловажную роль. Урал, несомненно, являлся главным
центром оборонной промышленности. Однако из-за отсутствия
вблизи уральских городов плодородных сельскохозяйственных
земель смертность от голода здесь была очень высокой.
Если полагаться при расчете дополнительных источников питания на данные, приведенные в таблице 3, то также обнаружится,
что они не отражают в полной мере положения рабочих. Как мы
видели, в Кузбассе производство картофеля было поставлено широко, и в результате на каждого городского жителя в среднем приходилась по 631 дополнительной килокалории в день. Казалось
бы, смертность от голода в регионе должна была стремиться к
нулю. Однако при более детальном изучении продовольственного
положения в Кузбассе выясняется, что лишь немногим более половины городских жителей имели свои участки и, соответствен-

21 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 236. Л. 370. Впрочем, злоупотребления системой снабжения изобиловали и в Нижнем Тагиле. Например, члены семьи и друзья управляющих заводами, руководителей Отделов рабочего снабжения (ОРСов)
и других людей, имевших хорошие «связи», снабжались по более высоким нормам, предназначавшимся для передовиков производства и значительно превосходившим по размерам те пайки, которые им в реальности полагались. См.: Гонцова М. В. Указ. соч. С. 28. В Нижнем Тагиле смертность от голода была очень
высокой, поэтому личные связи для части населения были важнейшим способом
обеспечить себе выживание. Диссертация Гонцовой в целом представляет собой
очень солидное исследование. Поэтому можно только сожалеть о том, что автор
не обсуждает вопрос о высоком уровне смертности в Нижнем Тагиле и влиянии
голода на показатели смертности.
22 Гонцова М. В. Указ. соч. С. 94.

208

но, могли пользоваться урожаем картофеля23. Такая картина наблюдалась практически повсеместно. В Кузбассе, как и в других
тыловых районах, в наиболее бедственном положении находились эвакуированные: у них не было ни земли, где можно было бы
выращивать продукты, ни значительных денежных сумм, позволявших покупать продукты на колхозных рынках. В итоге, встает
вопрос: кто же в Кузбассе получал картофель? Потребляли ли его
только вырастившие его хозяева участков? Или же они делились
излишками с соседями и эвакуированными, находившимися в
крайней нужде? Или они продавали оставшийся картофель тем,
кто не имел собственных земельных участков? Мы не знаем ответа на эти вопросы. Однако это имеет принципиальное значение. Если владельцы участков вместе с семьями сами съедали весь
выращенный ими урожай, тогда примерно половина городского
населения оказывалась под угрозой голодной смерти. И действительно, как показывают архивные данные, в Кузбассе смертность
от голода и связанных с ним заболеваний была несущественно
ниже, чем в других регионах, несмотря на, казалось бы, значительные объемы дополнительного продовольствия.
Даже на крупных оборонных предприятиях, как говорят разрозненные данные медицинских сводок по заводам, рабочие
получали значительно меньше, чем 2750–2800 ккал в день, приводимых в расчетах Чернявского. Оценки Чернявского вполне
отражают фундаментальную проблему продовольственного снабжения в СССР в годы войны: заводской рабочий, получавший
даже 2800 ккал в день, не мог восполнить ими затраченную энергию. Еще более острую нехватку питания испытывали иждивенцы, служащие, представители других профессий, не входивших в
списки приоритетного снабжения, а также неработающие люди,
чей крошечный паек ни в коей мере не мог компенсировать даже
сравнительно невысокие затраты энергии.
В связи с вышесказанным можно сделать три наблюдения о
голоде в тыловых городах Советского Союза. Во-первых, массовая смертность от голода стала проявляться не в 1942, а только
в 1943 г. Безусловно, уже в 1942 г. от голода умирали новорожденные и люди пожилого возраста. Но только спустя год смертность от голода проявилась в массовых масштабах среди всех
других возрастных групп. Это было, очевидно, связано с тем, что
человеческий организм может какое-то время использовать вну-

Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 149.

209

тренние ресурсы энергии и белка, не демонстрируя клинических
признаков голодания. Поэтому только в 1943 г. последствия недостаточного питания, от которого население страдало уже с середины 1941 г., проявились в полной мере и привели к большому
количеству жертв среди взрослого населения в тыловых районах
страны.
Во-вторых, наиболее высокая смертность от голода наблюдалась на Урале, где климатические условия были относительно
суровыми, снабжение продовольствием – нестабильным, а работа – наиболее интенсивной. Иными словами, в этом регионе
разница между потреблением и расходованием калорий достигла
критических пропорций.
В-третьих, по крайней мере, на Урале на протяжении 1943–
1944 гг. заболеваемость и смертность от голода имели циклический характер. Положение постоянно ухудшалось вплоть до
осени 1943 г. Потом наступило временное улучшение, так как
рабочие и предприятия собрали в своих подсобных хозяйствах
урожай картофеля и других культур. Но к началу 1944 г. и эти запасы истощились, и снова стал усиливаться голод24. Лишь к концу 1944 г. голод стал ослабевать и в итоге прекратился, по крайней
мере, до 1947 г.

Голод и развитие туберкулеза
В периоды критической нехватки продовольствия голод, как
правило, не является единственной причиной высокой смертности. Одновременно наблюдается рост целого ряда заболеваний,
связанных с недостатком энергии и белков, которые либо сами
приводят к смерти, либо еще более усиливают истощение организма, что в итоге вызывает смерть. Часто недостаток питания и
вспышки сопутствующих заболеваний настолько тесно взаимо24 См.: ГА РФ. Ф. A-482. Оп. 47. Д. 2213. Л. 66–67 (данные по Кировской области); Оп. 47. Д. 2212. Л. 156–156 об. (данные по Уфе); Оп. 52с. Д. 125. Л. 253
(данные по Челябинской области). Положение на Магнитогорском металлургическом комбинате можно рассматривать как показатель продолжавшихся продовольственных трудностей. Комбинат снабжался продовольствием в приоритетном
порядке, и смертность его рабочих от голода, очевидно, была ниже, чем на других
предприятиях Урала. Тем не менее в 1943 и в начале 1944 г. 7 тыс. работников завода, или 14 % всей рабочей силы, были направлены в столовые специального питания, так как они находились в средней или тяжелой стадии дистрофии. В одном
из цехов почти 40 % из 610 женщин-работниц страдали аменореей. См.: ГА РФ.
Ф. A-482. Оп. 47. Д. 2210. Л. 15, 55–56.

210

связаны, что невозможно различить, где причина, а где следствие.
В целом, человек, испытывающий недоедание, чаще страдает от
различных инфекций, так как организм здорового человека становится более восприимчив к инфекциям или – как в случае с
туберкулезом – организм ранее инфицированного человека теряет способность бороться с болезнетворными микробами. Все это
проявляется в увеличении уровня смертности или в росте заболеваемости среди населения. Подобную картину можно наблюдать
сейчас в странах третьего мира, где недостаток питания является
основной проблемой здравоохранения25. Такие же процессы отмечались и в Советском Союзе в годы войны.
В период войны наиболее серьезной проблемой в СССР, непосредственно связанной с недоеданием, являлся туберкулез.
Это заболевание было широко распространено в стране в предвоенные годы, являясь основной причиной смертности мужчин
и женщин в возрасте от 5 до 49 лет. В РСФСР в 1940 г. на долю
туберкулеза приходилось 30 % всех смертей в данной возрастной
группе среди городского населения, что далеко превосходило
смертность от таких заболеваний, как пневмония и желудочнокишечные инфекции26. Туберкулез отличается тем, что это заболевание крайне чувствительно к резкому сокращению питания.
Обычно в странах с широким распространением туберкулеза
многие дети и подростки заражены туберкулезом. Однако у большинства из них болезнь позже не прогрессирует, так как иммунная система сдерживает ее развитие. Но с ослаблением иммунной
системы человека заболевание может перейти в активную фазу,
резко повышая вероятность смерти.
Острая нехватка продовольствия и питательных веществ в военные годы, наряду со значительным ухудшением общих санитарных условий и свертыванием правительственных программ по
борьбе с туберкулезом, создали идеальные условия для резкого
роста смертности от туберкулеза. В РСФСР численность таких
смертей среди городского населения в возрасте пяти лет и старше
25 Обзор исследований, изучающих связь недоедания и роста инфекционных
заболеваний, см.: Schaible U. E., Kaufmann S. H. E. Malnutrition and Infection: Complex
Mechanisms and Global Impacts // PLoS Medicine. 2007. Vol. 4. No. 5. P. 806–812.
URL: http://www.plosmedicine.org/article/info%3Adoi%2F10.1371%2Fjournal.pmed.
0040115
26 ГА РФ. Ф. A-374. Оп. 11. Д. 28. Л. 11–11 об. В указанной возрастной группе сердечнососудистые заболевания, заболевания дыхательных путей и несчастные случаи, вместе взятые, служили причиной 28,4 % всех смертей; на долю
желудочно-кишечных инфекций приходилось еще 5,7 % смертей.

211

подскочила с 65 667 в 1940 г. до 85 094 – в 1943 г.27, что составляло почти 30 %-ный скачок. Хотя средние показатели из расчета
на 10 тыс. населения на основе этих данных высчитать довольно сложно, предпринятая в 1945 г. попытка оценить смертность
от туберкулеза в городских центрах тыловых районов за период
с 1940 по 1943 г., в целом – за небольшими исключениями, – подтвердила значительный рост смертности. Эти данные приведены
в таблице 4. Из 39 указанных в ней городов в восьми рост смертности от туберкулеза составил 20–40 %; еще в девяти – от 41 до 70 %,
а в 11 городах увеличение смертности произошло на 71–131 %.
Следует отметить, что основой для подсчетов являлись статистические сведения, в которых численность умерших от туберкулеза
в 1943 г. превышает данные, полученные из ЗАГСов. В результате
приведенная ниже оценка роста смертности, возможно, несколько завышена. Тем не менее смертность от туберкулеза возросла
настолько резко, что даже имеющиеся расхождения в цифрах не
могут скрыть всей серьезности проблемы.
Но в какой степени рост смертности от туберкулеза в годы
войны был вызван именно недостатком продовольствия? Уже
давно была подмечена связь между развитием туберкулеза и
ухудшением питания. Значительный рост смертности от туберкулеза наблюдался в Германии и Австрии в последние месяцы
Первой мировой войны, когда в обеих странах, в особенности в
Германии, недостаток продовольствия едва не привел к возникновению полномасштабного голода28. В годы Второй мировой
войны врачи Варшавского гетто и блокадного Ленинграда также отмечали более частую заболеваемость туберкулезом, протекавшим в острой форме, по мере того, как голод охватывал все
большее количество населения29. И варшавские, и советские врачи объясняли это явление воздействием голода на иммунную систему человека. Их наблюдения предвосхитили выводы, которые
исследователи в области иммунологии и молекулярной биологии
сделали несколько десятилетий спустя. Хотя и теперь не до конца
ясен механизм того, каким именно образом недостаток калорий,

27 ГА РФ. Ф. A-374. Оп. 11. Д. 222. Л. 2 об. Важно отметить, что в 1944 г. смертность от туберкулеза вновь снизилась.
28 Keys A., Brožek J., Henschel A., Mickelsen O., Longstreet Taylor H. et. al. The
Biology of Human Starvation. Minneapolis, 1950. P. 1017–1021.
29 Brožek J., Wells S., Keys A. Medical Aspects of Semistarvation in Leningrad (Siege
1941–1942) // American Review of Soviet Medicine. 1946. Vol. 4. No. 1. P. 81.

212

белка и других питательных веществ усиливает риск заболевания
туберкулезом30.
Таблица 4
Смертность от туберкулеза на 10 тыс. населения в тыловых городах РСФСР
на 1940 и 1943 гг.31
1940
Кострома
шуя
Рыбинск
Чебоксары
Кизел
Москва
Красноярск
Кинешма
Челябинск
Иваново
Магнитогорск
Омск
Ярославль
Иркутск
Вологда
Серов
Златоуст
Куйбышев
Тюмень
Свердловск

16,0
18,5
27,7
23,9
13,2
15,2
35,0
19,0
33,3
13,9
18,5
34,7
18,5
24,9
34,0
38,6
27,4
32,9
32,6
27,3

1943 Разница
в%
37,0
131,3
40,0
116,2
59,3
114,1
46,9
96,2
25,3
91,7
29,0
90,8
64,7
84,9
33,9
78,4
58,7
76,3
23,9
71,9
31,6
70,8
57,1
64,6
29,9
61,6
40,0
60,6
52,6
54,7
58,0
50,3
40,1
46,4
47,9
45,6
46,0
41,1
38,5
41,0

Киров
Прокопьевск
Нижний Тагил
Молотов
Саратов
Сталинск
Ижевск
Горький
Анжеро-Судженск
Березники
Новосибирск
Чкалов
Казань
Барнаул
Томск
Кемерово
Архангельск
Ульяновск
Уфа

1940

1943

36,4
34,0
24,0
37,2
26,5
29,4
32,9
24,0
27,1
26,5
40,3
38,0
44,6
48,8
50,5
40,6
36,9
36,2
48,0

50,7
46,0
31,6
46,2
32,6
36,1
40,1
29,1
32,2
29,0
42,6
38,7
41,8
44,4
45,5
33,4
28,8
25,7
30,6

Разница
в%
39,3
35,3
31,7
24,2
23,0
22,8
21,9
21,3
18,8
9,4
5,7
1,8
– 6,3
– 9,0
– 9,9
– 17,7
– 22,0
– 29,0
– 36,3

Тем не менее очевидно, что недостаток питания и развитие
туберкулеза связаны настолько тесно, что на практике часто невозможно определить, что именно является причиной, а что –
следствием. Острое голодание может подтолкнуть развитие
туберкулеза, но и туберкулез, в свою очередь, может служить причиной потери веса и общего истощения. Картину осложняет еще
и то, что в периоды войн и голода сокращение питания происходит на фоне общего ухудшения санитарии, медицинской помощи
и условий жизни в целом. Каждый из этих факторов сам по себе
способен привести к развитию туберкулеза. Поэтому вспышки

30 Cegielski J. P., McMurray D. N. The relationship between malnutrition and
tuberculosis: evidence from studies in humans and experimental animals // International
Journal of Tuberculosis and Lung Disease. 2004. Vol. 8. No. 3. P. 286–298.
31 ГА РФ. Ф. A-482. Оп. 52с. Д. 130. Л. 28 об.–29 об.

213

заболеваемости туберкулезом часто бывает невозможно объяснить какой-либо одной причиной.
Все это ставит под сомнение точность архивных данных, фиксировавших причину смертности. Клинические симптомы голода вполне можно было спутать с симптомами других заболеваний.
Так, резкая потеря веса могла быть следствием не только туберкулеза, но и рака, хотя смертность от рака в тот период встречалась
достаточно редко32. Точно также понос и кровавый стул, которыми часто сопровождается голодание, можно было легко принять за симптомы дизентерии33. В меньшей мере эта проблема
касалась смертности от сердечно-сосудистых заболеваний. Хотя
без вскрытия также было сложно, если не вовсе невозможно,
определить, стала ли внезапная смерть результатом сердечного
приступа, вызванного острым голоданием, или же произошла
вследствие сердечно-сосудистого заболевания, при котором голод не обязательно являлся отягчающим фактором. Однако в отношении туберкулеза точный диагноз поставить было особенно
трудно. Врачи в Варшавском гетто обнаружили, что даже у людей,
больных туберкулезом, проба на туберкулез могла быть отрицательной (иммунологи позже связали этот феномен с особыми
клеточными процессами, вызванными голоданием)34. Но в то же
время у людей, умерших, как предполагалось, от голода, вскрытие показывало обширный туберкулез35.
Таким образом, определить, сколько людей в годы войны
умерло от голода, а сколько от туберкулеза, часто практически
невозможно. Помимо того, что в медицинских учреждениях в
советском тылу остро не хватало медицинского персонала и оборудования, в тот период даже опытные врачи, прежде не сталкивавшиеся с таким феноменом, лишь с большим трудом могли
установить точную причину смерти. Поэтому, рассчитывая пока-

32 Например, врачи городской больницы № 1 в Свердловске полагали, что
причиной смерти 32-летнего мужчины являются острое голодание и туберкулез.
Однако вскрытие показало, что причиной истощения и смерти стал рак прямой
кишки. См.: ГА РФ. Ф. A-482. Оп. 47. Д. 2124. Л. 114. Схожие примеры см.: ГА РФ.
Ф. A-482. Оп. 47. Д. 2225. Л. 61–62.
33 Вайль С. С. О некоторых изменениях кишок, печени и поджелудочной железы при алиментарной дистрофии // Труды первой терапевтической конференции. Горький, 1943. С. 429–430, 433.
34 Hunger Disease: Studies by the Jewish Physicians in the Warsaw Ghetto / ed.
M. Winick. N. Y., 1979. P. 65.
35 Braude-Heller A., Rotbalsam I., Elbinger R. Clinical Aspects of Hunger Disease in
Children // Hunger Disease. P. 52.

214

затели смертности, за основу анализа я взял категорию данных,
которые я объединил под названием «голодно-туберкулезный
комплекс». Я использовал данные за 1940, 1943 и 1944 гг. и включил сюда как смертность от туберкулеза, так и смерти, произошедшие, согласно архивным данным, вследствие голодания.
Чтобы не утруждать читателя объемными фактическими выкладками с разбивкой по регионам, а также комплексными подсчетами уровня смертности (эти данные в будущем войдут в отдельную публикацию), приведу здесь краткое изложение моих
общих наблюдений.
Прежде всего, если взять за точку отсчета 1940 г. как последний предвоенный год, то в 1943 и 1944 гг. наблюдался резкий рост
смертности среди населения в возрасте от 5 лет и старше. В процентном отношении этот рост был гораздо выше, чем рост численности населения в рассмотренных регионах и чем общий рост
уровня смертности. Хотя из-за отсутствия данных по отдельным
возрастным группам невозможно систематически высчитать коэффициент смертности, очевидно, что этот скачок не мог быть
вызван простым увеличением численности людей этой возрастной группы среди населения рассмотренных городов и областей.
Среди указанной возрастной группы смертность со временем
сместилась «сверху вниз», то есть все большее количество смертей
приходилось уже не на людей пожилого возраста, а на более молодых – в первую очередь мужчин – среднего и старшего среднего возраста или, иными словами, на трудоспособное население, и
даже на наиболее активную его часть. Масштабы происходивших
изменений были различны в разных регионах. Наиболее резкий
скачок смертности произошел на Урале, где больше всего смертей (в процентном выражении) в 1943–1944 гг. приходилось на
мужчин в возрасте тридцати–сорока лет. Среди городов Урала самой высокой смертность была в Кирове, Челябинске и Златоусте.
Самыми распространенными причинами смерти были голод и
туберкулез. На их долю среди молодежи (в первую очередь, молодых мужчин) в разных регионах приходилось от половины до
80 % всех смертей. Но все же главными жертвами голода были не
20-летние юноши, а взрослые мужчины тридцати-, сорока- и пятидесятилетнего возраста.
Для женщин, как представляется, голодание имело менее тяжелые последствия. Несмотря на то, что численность женщин
среди работающего населения в годы войны увеличилась, в целом
женская смертность в разных возрастных группах была ниже, чем
215

мужская. Среди умерших от голода женщины также составляли
очень небольшой процент.
Существенны были и региональные различия смертности от
голода. Но было бы ошибочно полагать, что смертность увеличивалась концентрическими кругами по мере удаления регионов от Москвы. Так, положение населения в Ярославле (хотя я
и не приводил здесь соответствующие статистические выкладки) было несколько хуже, чем в соседнем Иваново. Положение
жителей Западной Сибири (Новосибирск, Кузбасс; в меньшей
степени – Омск) было не настолько тяжелым, как положение
населения Урала, вероятно, потому, что они могли получать дополнительное продовольствие из подсобных хозяйств. Но даже в
Западной Сибири, в меньшей степени пострадавшей от голода, не
удалось избежать увеличения смертности от голода. Например, в
Кузбассе, где благодаря урожаям картофеля значительно увеличилось среднее потребление калорий, в 1943 г. была зарегистрирована сравнительно высокая смертность от голода и туберкулеза.
Впрочем, в 1944 г. показатели смертности заметно снизились.

1944: меняющаяся структура голода
Согласно архивным данным, в СССР в 1944 г. резко сократились общие показатели смертности среди взрослого населения.
Снизилась и смертность от голода, хотя голодо-туберкулезный
комплекс продолжал оставаться наиболее важной причиной
смертности взрослого городского населения. Однако эти показатели могут дать неверное представление о том, что общее положение населения значительно улучшилось. Как показывают
источники, несмотря на сокращение смертности, в тот же период острое переутомление и длительное недоедание стали все
более остро сказываться на состоянии здоровья не только наиболее уязвимых групп, но и активного трудоспособного населения. В 1944 г. серьезнейшей проблемой для государства стала не
столько сама смертность (хотя она также оставалась достаточно
высокой), но утрата трудоспособности работающим населением. Большинству голодающих, если им своевременно предоставлялся покой и обильное питание, удавалось выжить. Однако для
экономики эти люди, не способные работать и не участвовавшие
в производстве, были мертвым грузом. В то же время, чтобы сохранить им жизнь, требовалось выделять для них часть скудных
продовольственных ресурсов, которыми можно было бы усилить
216

питание еще трудоспособных работников (или же направить эти
ресурсы на обеспечение местных элит, для которых голод никогда не являлся серьезной угрозой).
Трудное положение, в котором находились рабочие в тот период, отражается уже не в сведениях о смертности, а в отчетах об
уровне заболеваемости, фиксировавших, сколько времени рабочие отсутствовали на работе по причине временной нетрудоспособности, связанной с болезнью или травмой. Большая часть
имеющихся у нас документальных данных относится к Уралу, и –
в меньшей степени – к Кузбассу.
Складывающаяся на этой основе картина отличается несколькими характерными особенностями. Прежде всего, на большинстве оборонных предприятий Урала истощение и заболеваемость
рабочих, связанные с голодом, в 1944 г. – в резком отличии от падающих масштабов смертности – были в действительности выше,
чем в 1943 г. Также голодание в этот период имело явно выраженный сезонный характер. Достигнув пика в середине 1943 г., в последние три месяца этого года заболеваемость дистрофией уменьшилась, но потом в первом полугодии 1944 г. вновь выросла (на
некоторых заводах до критических масштабов). После этого голод постепенно сошел на нет. В оборонном секторе голод уже не
касался, как прежде, в первую очередь мобилизованных рабочих,
но уже в полной мере затронул основных кадровых работников.
Еще одной важной особенностью 1944 г. было то, что врачи
при заводах теперь уже лучше умели распознавать и диагностировать голодание и могли начать лечение еще до наступления терминальной стадии. Следствием стало то, что они теперь выявляли
те случаи, которые в 1943 г. могли бы оставаться незамеченными
довольно длительное время – до тех пор, когда людей уже спасать было поздно. В итоге в 1944 г. было выявлено большее число
заболевших и большему числу людей была оказана необходимая
помощь. Последнее стало возможным также благодаря тому, что
к середине 1944 г. в распоряжении оборонных предприятий уже
имелось достаточно продовольствия, чтобы оказать дополнительную поддержку рабочим, находившимся в опасной стадии
истощения. На предприятиях имелось также достаточно рабочей
силы, чтобы можно было освободить от работы наиболее слабых
или хотя бы перевести их на более легкую работу, где расход энергии не превышал бы количества потребляемых калорий. Без подобных мер даже возросшая компетентность врачей при заводах
не позволила бы достичь заметных результатов.
217

Заключение
В годы войны имевшиеся в распоряжении советского руководства запасы продовольствия не позволяли прокормить одновременно и гражданское население, и армию. В этой ситуации
власти стали перераспределять продовольствие среди населения
тыла, сокращая снабжение одних групп, чтобы поддержать другие. В первые полтора года войны жертвами голода и инфекций,
распространявшихся в период эвакуации, становились дети, иждивенцы и пожилые люди. Я не взялся бы утверждать, что их гибель была результатом целенаправленной политики; но она была
реальным фактом. Даже когда эвакуация была в целом завершена,
эти категории населения продолжали быть наиболее уязвимыми. Безусловно, правительство не оставляло их вообще без продовольственного пайка, но получаемого ими нормированного
продовольствия было недостаточно для того, чтобы выжить. Что
еще хуже, жители многих городов и поселков попросту не могли
отоварить свои продовольственные карточки и получить даже тот
скудный паек, который им полагался36.
Другой категорией населения, снабжавшейся продовольствием в минимальных размерах, были заключенные ГУЛАГа и
трудармейцы. Судя по данным по Свердловской области, смертность среди трудармейцев в лагерях, контролировавшихся НКВД,
достигла максимума в 1942 г.: в Тагиллаге она несколько превысила 7 %, а в Богословлаге доходила до 12 %. В дальнейшем этот
показатель резко снизился37, что было прямо противоположно
росту смертности в соответствующих возрастных группах среди
свободного населения. Положение трудармейцев, проживавших
вне лагерей, также как и мобилизованных рабочих в целом, как
мы уже видели, было крайне тяжелым. Однако голод среди рабочих также не являлся частью целенаправленной государственной
политики. Напротив, даже в голодном 1943 г. предприятия, имевшие доступ к дополнительным источникам продовольствия, пытались поддержать слабых и истощенных рабочих, предоставляя

Проблема недостаточного продовольственного снабжения касалась как
детских учреждений, так и детей рабочих. В некоторых случаях рабочие нарушали
логику существовавшей продовольственной иерархии, делясь пайками со своими детьми, даже ценой собственного острого истощения. См: ГА РФ. Ф. A-482.
Оп. 52с. Д. 82. Л. 123.
37 Gedenkenbuch: Книга памяти немцев-трудармейцев Богословлага, 1941–
1946 / авт.-сост. В. М. Кириллов и др. М.; Нижний Тагил, 2008. Т. 1. С. 65.

218

им отдых и дополнительный паек и тем самым пытаясь сохранить
их от крайнего истощения и гибели38. Но в целом в сложившейся ситуации скудные продовольственные ресурсы направлялись
в первую очередь тем, кто представлял – как считалось – наибольшую ценность для обороны страны, то есть прежде всего работникам оборонной промышленности (не из числа заключенных). Эта стратегия отчасти оказалась успешной в том смысле,
что именно благодаря ей значительному большинству рабочих
удалось остаться в живых. Но состояние их здоровья постепенно
ухудшилось до такой степени, что к 1944 г. голод на заводах действительно принял массовый характер.
В 1944 г. объемы имеющегося в стране продовольствия выросли. Но государство не стремилось увеличить снабжение всего населения. Основой политики стало выделение продуктов тем, кто
наиболее в них нуждался. Рабочие в массе своей по-прежнему получали лишь столько продовольствия, сколько им было необходимо, чтобы продолжать работать. И лишь когда они заболевали,
власти начинали выделять им дополнительное питание, чтобы
не допустить их гибели. Важным отличием от предшествующего
периода было то, что у государства теперь имелись достаточные
запасы продовольствия, чтобы оказывать подобную помощь.
Но для получения ее рабочему действительно надо было дойти
до крайнего истощения. В результате режим мог избежать «излишних» трат продовольствия на пропитание тех, кто с биологической точки зрения мог обойтись и без этой поддержки, и сохранить его для тех, кто без дополнительного питания просто бы
не выжил39. Было бы разумно предположить, что в стране, имеющей очень ограниченные запасы продовольствия, такая политика была вполне рациональной. Она давала возможность выжить
наибольшему числу рабочих, хотя, конечно, и не могла обеспечить выживание неработающего населения или же людей, работавших в неприоритетных отраслях экономики. Эти обстоятельства, безусловно, накладывались на то, что Сталин был в целом
безразличен к благосостоянию населения, которым он управлял
и чей труд обеспечивал привилегированное положение ему и другим представителям советской элиты. Однако это является от38 На ряде крупных предприятий те же правила пытались применять даже в
отношении рабочих из числа заключенных, чьи пайки были ниже пайков «свободных» рабочих. См.: ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 236. Л. 116–117; Д. 187. Л. 131.
39 В 1943 г. дополнительное питание стало предоставляться и рабочим, больным туберкулезом.

219

дельной проблемой. Другой политический режим мог бы иначе
решить вопрос распределения продовольственных ресурсов. Но
все равно он неизбежно столкнулся бы с такой же дилеммой.
Представленный здесь материал позволяет сделать и вывод
несколько иного плана, а именно – о поистине необычайном героизме населения советского тыла. Почти четыре года люди трудились и жили в условиях невероятных лишений. Они терпели
холод и грязь. Они страдали от переутомления и крайнего голода,
который многим из них стоил жизни и масштабы которого никто
из них ранее, вероятно, не мог бы себе даже вообразить. Остается
только удивляться, каким образом рабочим удалось произвести
оружие, транспорт, самолеты и вооружение, необходимые для
того, чтобы сокрушить нацизм и отбросить противника от границ
Советского Союза. Но этими усилиями они, вместе с бойцами
Красной армии, содействовали сохранению сталинской системы.
И в этом заключался трагизм их военного опыта.
Перевод с англ. А. Старкова

Венди Голдман

НЕ ХлЕБОМ ЕДИНыМ: ПРОДОВОльСТВИЕ,
РАБОЧИЕ И ГОСУДАРСТВО

осле нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г.
началась мобилизация страны для тотальной войны. На всем
протяжении лета и осени 1941 г., когда Красная армия оставляла
город за городом под натиском нацистской военной машины, советское правительство отдавало распоряжения об эвакуации заводов, оборудования, рабочих и сырья в тыловые районы на востоке страны. Сети железных дорог были загружены до предела:
товарные вагоны, перевозившие солдат, следовали на запад, и затем направлялись обратно на восток, в тыл, с машинным оборудованием и эвакуированным населением. Рабочие с отчаянным
упорством демонтировали фабрики под градом немецких бомб,
грузили оборудование на поезда и спустя несколько недель вновь
собирали их в промышленных городах, отстоящих от фронта на
сотни миль. Чтобы установить машины и оборудование, срочно
«уплотняли» тыловые предприятия или быстро возводили новые
фабричные здания. Зачастую заводы запускали производство
прямо под открытым небом.
В тот период перед советским правительством стояла поистине гигантская по масштабам задача: требовалось не только дать
отпор, казалось бы, непобедимому противнику, но и расселить
миллионы эвакуированных, вывезти на восток и вновь запустить
промышленные предприятия и воссоздать рабочую силу, обескровленную военными мобилизациями и частично оставшуюся
на оккупированных территориях. Надо было обеспечить миллионы рабочих – мобилизованных или эвакуированных – жильем,
постельными принадлежностями, теплой одеждой, медицинской
помощью и продовольствием. Более того, все это необходимо
было сделать в условиях жесткой нехватки ресурсов. Экономика
страны, находившаяся под напряжением в связи с быстрой инду221

стриализацией, еще до начала войны страдала от несбалансированности и постоянного дефицита. Когда линия фронта отрезала
главные сельскохозяйственные районы страны, положение сделалось еще более тяжелым.
Под влиянием требований фронта, с одной стороны, и рабочих – с другой, в годы войны в стране сформировалась сложная
и многоуровневая экономическая система. Она существенно отличалась и от продразверстки эпохи «военного коммунизма», и от
рыночного товарообмена нэповского времени, и от развившейся
в 1930-е гг. системы государственной розничной торговли. В частности, во время войны действовало продовольственное распределение посредством чрезвычайно централизованной карточной
системы. Однако параллельно существовала система подсобных
хозяйств и огородов, децентрализованных заготовок и колхозных
рынков, которые служили гражданскому населению источником
пополнения основного рациона питания, а также давали возможность получить необходимые потребительские товары.
Исследователи этой многоярусной экономической системы
решительно расходятся во мнении о той роли, которую играло
в ней государство. Некоторые историки полагают, что государство в годы войны практически прекратило выделять снабжение для тыловых районов и перебросило все ресурсы для нужд
армии. Так, Уильям Москофф отмечает, что стратегией государства было «заставить гражданское население полагаться на свои
силы»1. Однако другие исследователи утверждают прямо противоположное. Например, У. Г. Чернявский, подчеркивает, что
государство оставалось главным поставщиком продовольствия
для городского населения и что оно целенаправленно развивало систему снабжения, подключая новые источники получения
продовольствия2.
1 Moskoff W. The Bread of Affliction. The Food Supply in the USSR During World
War II. Cambridge, 1990. P. 111.
2 См.: Чернявский У. Г. Война и продовольствие. Снабжение городского населения в Великую Отечественную войну (1941–1945 гг.). М, 1964. Книга Чернявского была опубликована в период, когда советские историки Великой
Отечественной войны могли писать относительно свободно; автор предлагает
вдумчивый и детальный анализ продовольственного снабжения в годы войны.
См. также: Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941–1945. A Social and
Economic History of the USSR in World War II. London; N. Y., 1991. Р. 77–93; Соколов А. К. Социально-трудовые отношения на советских предприятиях в годы
войны // Народ и война, 1941–1945 гг. / ред. А. Н. Сахаров, А. С. Сенявский. М.,
2010. К сожалению, Москофф, Барбер и Харрисон не имели доступа к материалам
российских архивов, а доступ Чернявского к архивным документам был ограничен.

222

В данной статье с привлечением новых архивных документов
предпринята попытка прояснить вопрос о роли государства в экономике, определить, насколько велико было расхождение между
плановым выделением продовольствия и реальностью, и понять,
какие условия царили на фабриках в годы войны. Материалами
для исследования послужили документы из архивного фонда
Оргбюро ЦК, а также дела из ранее засекреченной описи фонда ВЦСПС3, содержащей данные о голоде и продовольственном
снабжении фабрик в годы войны. В частности, я попытаюсь здесь
ответить на следующие вопросы: во-первых, какие меры предпринимало государство, чтобы обеспечить рабочих продовольствием? Во-вторых, как его политика реализовывалась на практике?
И, наконец, насколько важна была роль государства в производстве и распределении продуктов?

Продовольственное снабжение: общий обзор
В отличие от хаоса первых недель войны, царившего на фронтах, основные линии советской продовольственной политики,
определившиеся вскоре после вторжения, отличались ясностью
и последовательностью. В ответ на потерю – вследствие оккупации – сельскохозяйственных площадей советское руководство
сразу же сократило продажу продовольствия из государственных
фондов через розничную торговую сеть. В июле армии было разрешено закупать еду и фураж у колхозов на прифронтовой территории по установленным ценам, а плановые показатели третьей
пятилетки были заменены «мобилизационным народнохозяйственным планом». Государственные рыночные фонды муки были
сокращены до 70 % от уровня 1940 г., зерна – до 67 %, сахара – до
34 %4. Государство ввело карточную систему распределения продовольствия, которая постепенно охватила все города и рабочие
поселки. Уже 18 июля нормированное распределение продуктов
было введено в Москве, Ленинграде и отдельных районах прилегающих областей. Нормированию подлежали хлеб и хлебобулочные изделия, мука, крупа, макаронные изделия, сахар, мясные и

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов.
Вещиков П. И. Роль тыла в бесперебойном обеспечении действующего фронта продовольствием // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне
1941–1945 гг. / ред. А. А. Чернобаев. М., 2007. С. 83; Чернявский У. Г. Указ. соч.
С. 67.
4

223

рыбные продукты, сладости и жиры. 15 августа хлебные карточки были введены во всех городах и рабочих поселках в промышленных районах страны, а также в Свердловской, Челябинской,
Пермской, Горьковской, Ярославской, Тульской и Ивановской
областях, в Башкирской и Татарской автономных республиках.
К концу августа карточное распределение хлеба, сахара и конфет
охватило практически все города. С 1 ноября по карточкам распределялись мясные и рыбные продукты, жиры, крупа, макаронные изделия в 43 городах и рабочих поселках. С 10 ноября система
карточного распределения хлеба и сахара действовала уже во всех
городах и рабочих поселках страны. Нормы снабжения хлебом и
сахаром в тех областях, где по карточкам распределялись только
эти продукты, были такими же, как и в тех городах, которые снабжались более широким ассортиментом нормированных товаров.
Повышенный паек выделялся представителям ряда профессий, в
частности учителям и медицинским работникам, вне зависимости от региона, в котором они проживали5. Таким образом, к концу осени 1941 г. жителям 43 промышленных городов и поселков, а
также работникам ряда других предприятий и представителям некоторых профессий было гарантировано снабжение основными
продуктами питания. Тем временем население остальных городских центров страны должно было снабжаться, по меньшей мере,
нормированным хлебом и сахаром.
Со временем система карточного распределения была расширена и охватила целый ряд различных товаров. Однако хлеб
все время оставался главным предметом нормированного снабжения. Власти обязались бесперебойно обеспечивать городское
население хлебом по фиксированной норме. В отличие от мяса,
жиров или макаронных изделий, хлеб должны были выдавать
ежедневно, и его нельзя было заменять выдачей других продуктов
питания. Приостановки в работе хлебопекарен воспринимались
властями как серьезная проблема, требовавшая принятия немедленных мер. В этом отношении хлеб отличался от всех других
нормированных товаров.
Карточная система, безусловно, ограничивала потребление
продуктов населением. Но еще более важным было то, что она
обеспечивала людям получение фиксированной нормы. Как уже
говорилось, объемы снабжения разных групп населения были

5 Директивы КПСС и Советского Правительства по хозяйственным вопросам,
1929–1945 годы. Т. 2. М., 1957. С. 705–706; Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 70–72.

224

различными. Работники, получавшие по карточкам рыбу, мясо,
макароны, жиры и крупу, питались лучше, чем те, кому полагались исключительно хлеб и сахар. География карточной системы
также была довольно пестрой: промышленные города получали
бóльший ассортимент товаров, в то время как другие городские
районы снабжались лишь хлебом и сахаром; также жителям городов полагалась несколько бóльшая норма хлеба, чем работникам
сельскохозяйственных предприятий и рабочим, проживавшим в
сельских районах.
Ответственность за нормированное снабжение продовольствием лежала на Народном комиссариате торговли (Наркомторг) и
его местных органах, которые – в соответствии с плановыми нормами и списками преимущественного снабжения – распределяли
центральные продовольственные запасы (государственные рыночные фонды) между получателями (так называемыми фондодержателями), в число которых входили учреждения, территориальные органы и промышленные предприятия. Организационная
пирамида Наркомторга включала центральный, республиканский, областной и городской уровни. Городские отделы торговли
(горторготделы), областные и районные исполкомы советов получали продовольствие из центральных запасов и распределяли
его между промышленными предприятиями и государственными
магазинами в подконтрольных им районах. Наркомторг осуществлял планирование, подсчет различных категорий населения,
вырабатывал нормы продовольственного снабжения, руководил
передачей магазинов свободной розничной торговли в сеть закрытых распределительных центров и заведовал общественными столовыми. Управление по нормированному снабжению при
Наркомторге СССР отвечало за выпуск продовольственных карточек и контролировало их распределение через сеть специальных бюро, создававшихся на местах6. Рабочие и другие городские
жители получали карточки и талоны, по которым можно было
купить определенное количество хлеба и других продуктов пи6 Первоначально ответственность за выпуск продовольственных карточек и
их распределение через сеть местных бюро лежала на Совнаркоме и исполкомах.
С августа 1943 г. этим стали заниматься республиканские Наркомторги и их торготделы. В областях, краях и автономных республиках учреждались Бюро продовольственных и промтоварных карточек, которые осуществляли выпуск карточек.
Городские и районные бюро распределяли их на предприятиях, в учреждениях,
школах и домоуправлениях. Функции координации и контроля их работы лежали
на Управлении по нормированному снабжению. См.: Чернявский У. Г. Указ. соч.
С. 95–97.

225

тания, а также потребительские товары. Многие горожане также
получали горячее питание в фабричных столовых7.
В 1942 г. с расширением зоны немецкой оккупации, охватившей новые сельскохозяйственные районы, доступные источники
продовольствия еще более сократились. Одновременно новые
мобилизации в Красную армию усилили продовольственную
нужду. Все это сказалось на поставках продуктов для гражданского населения. Объемы продовольствия, выделяемого тыловым
районам, вновь были урезаны: объемы муки составляли теперь
лишь половину от уровня 1940 г., крупы – треть, сахара – 15 %8.
К весне 1942 г. власти осознали, что государственные запасы продовольствия не могут покрыть потребностей населения в продуктах питания. Поэтому они стали поощрять инициативу торговых
организаций и предприятий, которые должны были задействовать новые, местные источники питания, что также позволило
бы облегчить нагрузку на железнодорожный, морской и речной
транспорт. Руководители заводов, профсоюзов и предприятий
торговли стали создавать подсобные хозяйства, разбивать огороды, прибегать к децентрализованным закупкам и покупке продуктов на колхозных рынках, чтобы получить дополнительные
источники продовольствия. В результате такой государственной
политики снабжение городского населения складывалось из пяти
основных источников, это были центральные государственные
запасы, подсобные хозяйства, создававшиеся при промышленных предприятиях и других организациях, децентрализованные
закупки, коллективные и личные огороды и колхозные рынки9.
Среди них лишь на колхозных рынках продовольствие продавалось свободно по рыночным ценам.
В таблице 1 отражены основные источники продовольствия и
их доля (в калорийном выражении) в питании городского населения в годы войны. Безусловно, из них наиболее важную роль
играли государственные фонды, на долю которых приходилось от
78,5 (в 1942 г.) до 68 % (в 1944 г.) потребляемых калорий. Именно
из этих запасов формировался ежедневный хлебный паек – основа
питания и выживания для многих горожан. Подсобные хозяйства
производили лишь от 3,4 до 4,5 % всех потребляемых калорий, в
7

Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 178.
Там же. С. 67. Если учитывать, что часть населения страны оставалась на оккупированной территории, сокращение центральных запасов продовольствия из
расчета на душу населения не было настолько резким, как могло бы оказаться.
9 Там же. С. 173.
8

226

то время как доля децентрализованных закупок была вовсе незначительной (между 1 и 0,6 %). Показательно, что вклад подсобных
хозяйств с 1942 по 1944 г. вырос всего лишь на 1,1 %. Очевидно,
это объяснялось тем, что руководители заводов, не имевшие опыта в сфере сельского хозяйства, испытывали трудности с организацией и развитием таких хозяйств. Однако в то же время некоторым комиссариатам промышленности удалось создать мощные и
эффективные хозяйства, которые снабжали работников отрасли
дополнительным продовольствием. Таким образом, если в пропитании городского населения в целом роль подсобных хозяйств
была несущественна, то в снабжении рабочих отдельных отраслей она была более значительной.
Таблица 1
Источники поступления продуктов питания городскому населению СССР
(в % к калорийности всего питания)10
Источник поступления
продуктов

Все продукты

Все продукты, кроме
печеного хлеба и муки

1942

1943

1944

1942

1943

1944

Государственные рыночные
фонды

78,5

73,0

68,0

46,4

40,3

39,8

Подсобные хозяйства

3,4

4,2

4,5

9,3

10,4

9,0

Децентрализованные
заготовки

1,0

0,8

0,6

2,8

2,2

1,1

82,9

78,0

73,1

58,5

52,9

49,9

Итого через
государственные
организации
Частные огороды

8,0

9,4

12,4

22,6

24,0

25,3

Колхозная торговля

9,1

12,6

14,5

18,9

23,1

24,8

Общее потребление

100

В итоге продовольственная политика в СССР в годы войны не была спонтанной реакцией на нехватку продовольствия.
Напротив, она была тщательно спланированной и проводилась
с опорой на густую сеть партийных, советских и профсоюзных
организаций, которые широко привлекали население к пополнению продовольственных запасов.

Таблица взята из: Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 186.

227

Нужда и лишения
Государственная продовольственная политика, насколько бы
успешной она ни была, не могла восполнить потерю обширных
сельскохозяйственных площадей, а также рабочей силы, сельскохозяйственных машин, оборудования, поголовья скота и тягловых животных, оказавшихся на оккупированных территориях.
Государство не могло полностью покрыть потребности огромного количества мобилизованных работников и эвакуированного
населения, наводнивших большие и малые города. Личное потребление продовольственных продуктов и других товаров упало на 40 % по сравнению с довоенным уровнем11. Количество,
качество и ассортимент продуктов питания резко сократились.
Мясные, рыбные, молочные продукты, жиры и сахар почти исчезли из потребления; широкое распространение получила цинга. В первые годы войны рабочие массово страдали от недоедания
и дистрофии12.
Минимальный уровень потребления калорий городским населением пришелся на 1942 г.13 К этому времени резко сократился
ассортимент продуктов питания, включая такие важнейшие компоненты, как жиры, белки и углеводы. Потребление всех категорий продуктов упало до минимума, за исключением хлеба, нормы
выдачи которого с 1940 по 1943 г. оставались практические неизменными, а также картофеля, потребление которого возрастало14.
Население пыталось восполнить картофелем нехватку других
продуктов питания. В 1943–1944 гг. вновь стал наблюдаться рост
потребления всех продуктов питания (кроме хлеба и сахаросодержащих продуктов). К 1944 г. рабочие уже потребляли больше крупы, бобов, макаронных изделий, картофеля, жиров и рыбы, чем
они ели в 1940 г. Но уровень потребления хлеба, овощей, молочных продуктов, мяса и сахара по-прежнему значительно отставал
от довоенного. Как утверждается в научной литературе, 1943 г.
стал переломным: прежде катастрофическое положение с питанием населения начало постепенно улучшаться. С 1943 г. цены на
колхозных рынках пошли вниз и начали расти объемы огородной
продукции. Население стало потреблять в целом больше продо11 Митрофанова А. В. Рабочий класс СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны, 1938–1945. Т. 3. М., 1984. С. 409.
12 О голоде см. статью Доналда Фильцера в данном сборнике.
13 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 179.
14 Митрофанова А. В. Указ. соч. С. 412.

228

вольствия, и ассортимент основных продуктов питания стал более разнообразным15.
Война резко сказалась и на розничной торговле. С 1940 по
1942 г. торговля упала на 60 % по причине того, что государство
перенаправляло продукты из магазинов розничной торговли на
фабрики, в школы и сиротские приюты16. Коммерческая торговля хлебом была запрещена с целью консолидировать хлебные
запасы и установить контроль над их распределением. Но ликвидация розничной торговой сети происходила неравномерно.
В некоторых районах даже после введения карточной системы
по-прежнему можно было купить хлеб. В центрах текстильной
промышленности Иваново и Шуе, например, рабочие могли в
первое время покупать хлеб по коммерческим ценам в фабричных
столовых в дополнение к пайковым 200 граммам, выдаваемым по
карточкам. Как говорилось в одном докладе: «Рабочие и служащие получают больше хлеба, чем их коллеги в Москве». Подобная
практика, впрочем, вскоре прекратилась. К февралю 1942 г. была
приостановлена коммерческая продажа хлеба на заводах17.
Все больше людей начинали преимущественно питаться на рабочем месте или в школе. Из-за нехватки продовольствия и топлива, долгих сверхурочных работ и непрерывных трудовых смен,
из-за занятости женщин на производстве, а также огромного количества эвакуированных и мобилизованных рабочих, не имевших доступа к кухням, приготовление пищи в домашних условиях для многих стало крайне затруднительным, если не вовсе
невозможным. Рабочие, жившие в бараках, палатках, землянках
и общежитиях, не имели посуды, топлива и плит. Не были обеспечены они и водопроводной водой. Чтобы снабдить питанием
своих работников, администрация заводов – например, в городе Кирове – начала попросту брать под свой контроль магазины
розничной торговли и превращала их в закрытые распределители,
где обслуживались исключительно сотрудники предприятий18.
15 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 179–180, 183. Марк Харрисон отмечает, что
1943 г. отмечен самым низким уровнем потребления продуктов домохозяйствами.
См.: Harrison M. Accounting for War. Soviet Production, Employment, and the Defense
Burden, 1940–1945. Cambridge, 1996. С. 104–107.
16 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 102. Розничная торговля стала вновь расширяться по мере освобождения оккупированных территорий в 1943 и 1944 гг., постепенно достигнув 68 % от довоенного уровня по стране и 87 % на территориях,
не подвергавшихся оккупации.
17 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 41–42.
18 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 19. Л. 112.

229

Постепенно стали утрачивать свою ценность и деньги: крестьяне
на колхозных рынках начали требовать за продукты потребительские товары. Даже продовольственные карточки не гарантировали получения продовольствия. У людей скапливались на руках
купоны на товары, которые попросту отсутствовали. Замена одних продуктов питания другими была частым явлением, и порой
даже хлеб исчезал из магазинов на несколько недель. Связь между
получением питания и местом работы для многих стала более тесной и непосредственной.

Нормированное продовольствие
и общественные столовые
Продовольствие, выдаваемое по карточкам, и обеды в фабричных столовых были для рабочих двумя важнейшими источниками получения питания. Помимо различий в нормах снабжения
по регионам, продовольственные карточки различались также в
зависимости от категории потребителей. Существовало четыре
основные категории: рабочие (они получали самые большие пайки), за ними – в порядке уменьшения пайка – следовали служащие, иждивенцы и дети до 12 лет. В основе этой иерархии лежал
трудовой принцип: люди, занятые в наиболее важных отраслях
оборонной промышленности, и работники тяжелого физического труда получали бóльшие по объему пайки. Повышенные или
особо повышенные нормы хлеба (от 650 до 1000 г в день) и других
продуктов предназначались для рабочих оборонной, топливной,
металлургической и машиностроительной промышленности,
для строительных рабочих, а также для работников речного, железнодорожного и морского транспорта. Однако к концу 1944 г.
основная рабочая сила в стране уже была сконцентрирована на
предприятиях этих отраслей промышленности, и свыше 60 %
всех рабочих получали повышенные пайки19. Все трудоспособное взрослое население страны (включая подростков), не занятое
уходом за маленькими детьми и инвалидами, должно было вносить свой вклад в оборону страны.
Наряду с трудовым принципом продовольственная политика
предусматривала и другие категории получателей повышенного
пайка. Так, особые продуктовые пакеты (спецпайки) полагались

Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 74–75.

230

чиновникам и инженерно-техническому персоналу. Рабочие,
страдавшие от истощения или подвергшиеся воздействию опасных химикатов, также получали специальное питание с целью
улучшить состояние их здоровья. Детям и кормящим матерям
тоже предоставлялось дополнительное продовольствие, наряду с прикреплением к молочным кухням и закрытым столовым.
В Иркутске, например, местные власти открыли в декабре 1942 г.
специальную столовую, где обслуживались дети солдат, эвакуированных, а также их родители, нуждавшиеся в помощи20.
В существовавшей системе снабжения сложнее всего приходилось нетрудоспособному населению или временно безработным.
Например, по постановлению Совнаркома эвакуированные рабочие и их семьи должны были получать возмещение транспортных
расходов, помощь в обустройстве по новому месту жительства и
заработную плату только после того, как они вновь приступали к
работе21. Тем временем многие беженцы, особенно эвакуированные в индивидуальном порядке, порой, месяцами пытались найти работу и получить доступ к карточному обеспечению. Цены
на свободном рынке были запредельно высокими. Люди, не получавшие регулярный паек, в скором времени растрачивали все
свои небольшие сбережения и все свое имущество выменивали
на сельских рынках на продукты22. Пределом их мечтаний было
оказаться включенными в категорию работников, получавших
более высокий паек, что давало лучшие шансы на выживание.
Государственное продовольственное обеспечение в первую
очередь предусматривало снабжение населения хлебным пайком. Власти гарантировали ежедневные бесперебойные поставки свежего хлеба городскому и сельскому населению. Хлеб
получали рабочие, эвакуированные, дети и нетрудоспособное
население. Хлебный паек также полагался работникам сельских
предприятий и совхозов. И лишь колхозники не были включены в число получателей нормированного хлеба. За годы войны
численность населения, обеспечивавшегося хлебом, росла.
Миллионы трудоспособных взрослых и подростков по трудовой мобилизации были направлены в промышленные центры и
на фабрики. По мере освобождения оккупированных террито20

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 19. Л. 121 об.
ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 116. Л. 87–86.
22 См.: Manley R. To the Tashkent Station. Evacuation and Survival in the Soviet
Union at War. Ithaca, 2009. В частности, о трудном положении интеллигенции в
эвакуации см.: Ibid. P. 148–195.
21

231

рий – начиная с 1943 г. – карточная система охватывала все новые миллионы людей, проживавших в освобожденных районах.
Число получателей государственного хлебного пайка с 1942 по
1945 г. выросло на 43 %, а именно с 61,778 до 88,586 миллиона
человек. Таким образом, роль государства в обеспечении населения хлебом за годы войны не только не уменьшилась, но существенно возросла23.
Несмотря на то что власти принимали все меры для обеспечения бесперебойных поставок продовольствия из центра на места,
даже в хлебном снабжении происходили срывы. К 1942 г. из-за
нехватки топлива начались приостановки в работе пекарен, и во
многих городах жители порой по несколько дней оставались без
хлеба. Например, в городе Горьком (теперь Нижний Новгород)
осенью 1942 г. тысячи человек изо дня в день часами терпеливо
простаивали в очередях, сжимая в руках карточки и дожидаясь
получения положенных им 500 граммов хлеба. Но хлеба на всех
не хватало, и людям приходилось расходиться с пустыми руками.
Работе хлебозаводов мешала нехватка как топлива, так и муки.
В октябре и ноябре не менее 30 % хлебопекарен Горького простаивали. В октябре недостача хлеба оценивалась в 1000 тонн, а
в ноябре уже 50–60 тыс. человек ежедневно не могли отоварить
свои хлебные карточки24. В Кирове также происходили перебои
в выдаче продовольствия. В январе 1942 г. пекарни закрылись
по причине нехватки электричества. Поставки хлеба, печенья и
муки прекратились. По области работали только 7 из 43 хлебных
магазинов и распределительных пунктов. Положение улучшилось
только в декабре, когда горком и обком выпустили директиву, что
«категорически запрещается при любых обстоятельствах отключать подачу электричества на хлебозаводы, в пекарни и водонасосные станции»25.
Перебои случались и в работе фабричных столовых, где большинство рабочих получало, по крайней мере, один горячий обед
в день. Пытаясь обеспечить посменное питание десяткам тысяч людей, фабричные столовые сталкивались с организационными трудностями и страдали от нехватки продуктов питания.
Например, в Куйбышеве в мае 1942 г. один только завод № 18
23 Горьков Ю. А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941–
1945): Цифры, документы. М., 2002. С. 481–482.
24 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 49. Л. 1. О задержках выдачи хлеба в Горьком
см.: Там же. Д. 18. Л. 93.
25 Там же. Д. 19. Л. 109, 110, 112, 2–3.

232

должен был обеспечивать питание почти 20 тыс. рабочих, эвакуированных или мобилизованных из других регионов страны26.
Рабочие, прибывавшие в места эвакуации, остро нуждались в
крове, одежде, постельных принадлежностях и продовольствии.
Размещенные в бараках, палатках или землянках, не оборудованных кухнями, они были полностью зависимы от питания в фабричных столовых.
Часто эшелоны с эвакуированными прибывали неожиданно,
еще до того, как были получены распоряжения о выделении на
них продовольствия через Наркомторг. Так, профсоюз рабочих
судостроительной промышленности возмущенно описывал положение рабочих отрасли, эвакуированных в Казань вместе с
заводами из Ленинграда. Месяцами они получали на обед лишь
одно блюдо низкокалорийной пищи, а их детям не полагалось
ни хлеба, ни молока, ни даже каши27. Повсюду не хватало тарелок, мисок и столовых приборов. На авиационном заводе № 26
имелось 14 столовых, вмещавших свыше 3300 рабочих, но на всех
приходилось лишь 2300 тарелок. В результате рабочим приходилось простаивать в очередях по два часа, дожидаясь своей очереди. Начальники цехов, опасавшиеся невыполнения производственных планов, пытались решить проблему, отпуская рабочих
на обед на полчаса раньше начала перерыва. Как следует из материалов проверки ВЦСПС, в итоге вход в столовые преграждали
огромные очереди, создававшие «невыносимые» условия для обслуживающего персонала. Сотни рабочих не могли найти места,
где присесть. В столовых и на кухнях царила антисанитария, помещения нуждались в ремонте. Для мытья тарелок и кастрюль использовалась холодная вода. Продукты часто были испорченными. Пищевые отравления и желудочные заболевания встречались
повсеместно. Рабочим даже негде было помыть руки, и они так и
принимали пищу руками, покрытыми смазкой, грязью и токсичными химикатами28.
Даже на знаменитом Кировском танковом заводе в Челябинске
в столовых царила грязь. Столовые размещались прямо в цехах,
были переполнены рабочими и другими питавшимися в них
людьми, столовые приборы отсутствовали. Рабочие приносили
ложки с собой и, поев, вытирали их о рабочую одежду. На получе-

26
27
28

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 43.
Там же. Л. 49.
Там же. Л. 10–12, 24, 25.

233

ние обедов выстраивались огромные очереди, и здесь также люди
часами дожидались пищи29. Случалось, что из-за остановок хлебопекарен или перебоев с транспортом хлеб на завод вовсе не поступал, и тогда рабочим выдавалась лишь половина 800-граммовой суточной нормы хлеба30. В городе Чапаевске на заводе № 15,
производившем боеприпасы, в столовых также были отмечены
антисанитарные условия и нехватка посуды. В одной столовой,
где питались 1400 человек, имелось всего 40 ложек, 40 мелких тарелок, 40 мисок, 15 стаканов и 60 железных кружек. Чтобы пообедать, надо было отстоять в очереди не менее полутора часов, и
рабочие часто возвращались с обеденного перерыва, так и не дождавшись получения обеда. На одной из кухонь складское помещение оказалось настолько сырым и плохо проветриваемым, что
все в нем, включая продовольствие, было покрыто плесенью. Во
время приготовления пищи угольный дым валил из растрескавшейся плиты. Отравившихся дымом работников кухни неоднократно выносили на свежий воздух на носилках31.
Реагируя на нехватку продуктов и растущее число едоков, повара уменьшали размеры порций, разбавляли суп водой и добавляли в пищу суррогаты. На авиационном заводе № 19 – носящем
имя Сталина – в городе Молотове рабочие получали по одной
тарелке водянистого супа, приготовленного из муки или крупы
с небольшим добавлением жира и соли. В суп не добавляли ни
лука, ни моркови или картофеля. В одной порции такого супа содержалось около 190 калорий или на 50 % меньше нормы, установленной Наркомторгом. В фабричной столовой попросту не
хватало продуктов. От Наркомторга поступила только часть плановых поставок мяса, рыбы и муки; а в близлежащих районах не
имелось сельскохозяйственных предприятий, чьи продукты могли бы компенсировать недостачу центральных поставок. В результате, если рабочие дневной смены порой питались в столовой
дважды в день, рабочие вспомогательных цехов или трудившиеся
в ночную смену за свою тяжелую работу получали всего лишь тарелку жидкого супа32.
В фабричных столовых порой также питались другие группы
населения, не занятые на производстве. Так как фабричные запасы зачастую являлись в городах единственным стабильным
29
30
31
32

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 142–150.
Там же. Л. 140.
Там же. Л. 78–79.
Там же. Л. 58–58 об.,75.

234

источником поступления продовольствия, местные советские
чиновники использовали их, чтобы кормить эвакуированных,
работников городских служб, местных чиновников, семьи рабочих и другие категории населения. При многих фабриках создавались детские ясли, где было организовано питание и присмотр за
детьми работниц. Однако центральные поставки продовольствия
далеко не всегда обеспечивали питание детей33. В результате фабрики превратились в центры помощи советским служащим,
чиновникам, эвакуированным, матерям, детям и солдатским
семьям. Все эти группы людей отчаянно нуждались в помощи.
Однако их пропитание истощало и без того скудные фабричные
запасы, вынуждало поваров разбавлять пищу водой и провоцировало возмущение рабочих.
Недостаток питания и скудная диета резко сказывались на здоровье рабочих. Промышленные центры, находившиеся в несельскохозяйственных районах на востоке и севере страны, особенно
остро страдали от сокращения центральных поставок. Рабочие
авиационного завода № 19 в городе Молотове, например, массово
болели цингой из-за недостатка овощей, фруктов и витамина С.
Некоторые из них были настолько ослаблены, что уже не могли
выходить на работу. Чтобы спасти положение, профсоюз рабочих авиационной промышленности заключил договор с местным
совхозом на поставку партии тепличного лука и согласовал с фармацевтическим институтом производство экстракта хвои, богатого витаминами (хотя и неприятного на вкус)34. Впоследствии
государство инициировало широкую кампанию по продвижению
хвои как противоцинготного средства. Однако такие решения
имели лишь паллиативный эффект: питательных веществ из хвои
и лука выжать можно было не так уж много.
Рабочие повсеместно страдали от водянки и других болезней,
связанных с недоеданием. Председатель заводского комитета на
заводе № 200 в Челябинске написал паническое письмо первому секретарю ВЦСПС Н. М. Швернику, где сообщил о высоком
уровне заболеваемости и смертности среди рабочих, особенно
проживавших в общежитиях и питавшихся исключительно в столовых. Он писал: «Если не будут приняты срочные меры по улучшению питания несемейных рабочих и рабочих, остро страдающих от недоедания, у нас возникнет катастрофическая ситуация

33
34

Там же. Л. 26, 85, 100.
Там же. Л. 56, 75.

235

с рабочей силой, потому что завод уже и так испытывает острую
нехватку рабочих». Он умолял Шверника наладить стабильные
поставки продовольствия и витамина С, чтобы заводской комитет мог обеспечить 1600 рабочих двухразовым питанием и выделять дополнительные пайки тем, кто находился на разных стадиях истощения35.

Подсобные хозяйства, огороды
и децентрализованные поставки
К началу 1942 г. стало очевидным, что государственные поставки продовольствия, распределявшиеся посредством Наркомторга,
не могут покрыть потребности городского населения в пище.
Даже работники оборонной промышленности остро страдали от
недоедания. Чтобы решить проблему, профсоюзы взяли на себя
инициативу по развитию подсобных хозяйств, стали разбивать
огороды и прибегать к децентрализованным закупкам. 5 января 1942 г. ВЦСПС принял два соответствующих постановления.
Первым – учреждались коллективные огороды при столовых,
вторым – рабочим и служащим разрешалось иметь личные подсобные хозяйства36. 7 апреля Совнарком и Центральный комитет
партии дали указание местным органам власти передать в распоряжение заводов и других организаций все незасеянные земельные угодья в окрестностях городов для обустройства подсобных
хозяйств и личных огородов37. Количество подсобных хозяйств
стремительно возросло. Многие заводы получили землю перед
весенней посевной и уже осенью смогли собрать первый урожай.
Четверть всех подсобных хозяйств при столовых составляли свинарники, которые оказались сравнительно просты в содержании.
Подсобные хозяйства обеспечивали фабричные столовые также
картофелем и овощами, не прибегая к централизованным государственным поставкам38. Чтобы задействовать местные ресурсы
и инициативу снизу, государство также разрешило комиссариатам промышленности, организациям, местным сельскохозяй-

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 236. Л. 19.
Там же. Д. 199. Л. 61а (О расширении индивидуального огородничества рабочих и служащих в 1942 г.).
37 Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. С. 723.
38 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 132, 134, 145–146.
36

236

ственным производителям и предприятиям перерабатывающей
промышленности, наряду с выращиванием сельскохозяйственной продукции и скота, также торговать продуктами собственного производства и заключать самостоятельные контракты.
Директора заводов, например, заключали договоры на поставки
рыбы и продовольствия с местными предприятиями перерабатывающей промышленности. Другими постановлениями сотни
совхозов и колхозов были закреплены за фабриками и комиссариатами промышленности для обеспечения рабочих этих отраслей39. Между 1942 и 1944 гг. более чем утроилось и количество
коллективных и частных огородов: их численность выросла с 5 до
16,5 млн40. Некоторые фабрики арендовали сельскохозяйственное оборудование у машинно-тракторных станций. А магнитогорские рабочие сами распахивали огромные земельные участки
для коллективных огородов при помощи захваченных немецких
танков, которые они переоборудовали в тракторы!41
В феврале 1942 г. на ведущих предприятиях оборонной, угольной, химической и металлургической промышленности были
учреждены Отделы рабочего снабжения или ОРСы. Они стали
частью распределительной системы Наркомторга по снабжению
промышленных предприятий, куда входили магазины и столовые, обслуживавшие рабочих. ОРСы должны были улучшить
продовольственное обеспечение рабочих, выступив как связующее звено между торготделами и фабриками. Они обеспечивали поставки товаров из центральных и местных запасов, а также
привлекали дополнительные источники продовольствия. К концу 1944 г. ОРСы уже заведовали 30 000 подсобных хозяйств42.
Если в 1942 г. власти создали около 2000 ОРСов, к январю 1945 г.
уже 7000 ОРСов обслуживали почти половину населения, охваченного системой карточного снабжения43. ОРСы активно занимались заготовкой продовольствия на местах: они создавали
рыболовные бригады, разбивали огороды, строили свинарники, а
также заключали контракты с совхозами, колхозами и местными
сельскохозяйственными предприятиями. Деятельность ОРСов в

39 Только комиссариаты промышленности получили в свое распоряжение
550 совхозов. См.: Митрофанова А. В. Указ. соч. С. 413.
40 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 141–142.
41 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 108–109, 95–94; Митрофанова А. В. Указ.
соч. С. 414.
42 Митрофанова А. В. Указ. соч. С. 413.
43 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 100–101.

237

разных районах была различной44. В некоторых промышленных
центрах в распоряжение ОРСов были переданы государственные
магазины розничной торговли, ранее находившиеся под управлением горторготделов45. На многих заводах ОРСами создавались
специальные мастерские, занимавшиеся изготовлением бочек и
гончарных изделий, пошивом одежды, производством мебели и
строительных материалов, выделкой кож, а также выпечкой хлеба для нужд рабочих предприятия46. ОРСам также была поручена
организация продовольственного снабжения на освобожденных
от врага территориях, где сельское хозяйство, промышленность и
инфраструктура пребывали в разрухе.
Так как в тех обстоятельствах кражи продовольственных продуктов могли служить источником огромных прибылей, власти
пытались бороться с воровством при помощи демократического
контроля над продовольственным снабжением, осуществлявшегося профсоюзами. Постановлением ГКО от 22 января 1943 г.
профсоюзы получали право контролировать деятельность ОРСов
и торговых организаций, выявляя возможные продовольственные растраты и кражи. Завкомы создавали Комиссии по рабочему
снабжению, избиравшиеся рабочими для наблюдения за работой
ОРСов. Всего было избрано около 600 000 контролеров для проверки деятельности столовых, киосков, магазинов и подсобных
хозяйств при заводах47.

колхозные рынки
Колхозные рынки, известные в тот период под названием
«вольных», «личных» или «крестьянских» рынков, по типу экономических отношений были наиболее близки к «свободному»
рынку продовольствия. Для приобретения продуктов здесь требовалась только платежеспособность. Главным стимулом к развитию крестьянской торговли стало сокращение централизованных поставок продовольствия и резкое сужение государственной
торгово-розничной сети. Крестьяне, привозившие свою продукцию на городские рынки, оживленно торговали с рабочими, а также сбывали сельскохозяйственные продукты, молоко и готовую
44
45
46
47

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 61а, 65.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 19. Л. 112.
Там же. Л. 123–123 об.
Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 111–119.

238

еду эвакуированным и другим пассажирам на железнодорожных
станциях и по пути следования составов. Роль крестьянских рынков в питании горожан была существенной и со временем возрастала. Если в 1942 г. крестьянские рынки поставляли 9,1 % калорий, то в 1943–12,6 % и в 1944–14,5 % (см. таблицу 1). Колхозные
рынки были главными поставщиками молока и мяса – двух продуктов, которыми государственная система распределения снабжала население лишь в минимальных количествах.
Однако даже колхозные рынки были тесно связаны с государственной продовольственной политикой. Во многих случаях
инициаторами создания рынков выступали местные партийные
и советские руководители, которые выделяли под них площади и
облегчали крестьянам доступ в города. Цены на колхозных рынках
отражали наличие продуктов, получаемых горожанами из других
источников, включая карточную систему с ее низкими ценами на
продовольствие. На всем протяжении войны существовала тесная взаимосвязь между централизованным снабжением и ценами
на колхозном рынке. Например, когда в 1943 г. государственные
поставки различных продуктов питания стали расти, рыночные
цены одновременно упали. Подобным же образом, когда государство урезало выдачу хлеба по карточкам в ноябре 1943 г., цены
на муку на колхозном рынке сразу подскочили вверх48. Спрос на
продукты, в частности на картофель и овощи, сокращался также
благодаря личным и коллективным огородам, которые способствовали снижению рыночных цен. Кроме того, рабочие могли
получить более дешевую еду благодаря оптовым закупкам продовольствия промышленными предприятиями. Крестьяне были
готовы сбыть свои продукты дешевле, чтобы обеспечить продажу всего товара, или, желая сэкономить время, потраченное на
стояние за прилавком. В итоге в фабричных столовых появлялись
рыночные продукты, а рабочие могли получать дополнительные
пайки. Рост цен государство пыталось сдерживать и посредством
целенаправленной денежной политики, регулируя денежное
предложение при помощи государственных займов (военных
займов), лотерей, налогов и штрафов, чтобы вывести из обращения лишние деньги49. Наконец, местные руководители также
48 Чернявский У. Г. Указ. соч. С. 185, 154–155. На долю государственных поставок приходилось 82 % масла, потребленного городским населением в 1942 г.,
и 59 % – в 1944 г.
49 Целью государственной лотереи являлось собрать деньги для обороны страны и вывести из обращения излишнюю наличность. Стоимость билетов составляла около 10 % месячной зарплаты. См.: ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 132. Л. 52.

239

боролись с повышением цен, предпринимая активные попытки
искоренить посредников и спекулянтов, скупавших продукты в
массовых количествах с целью перепродажи.
Для крестьян колхозные рынки служили местом сбыта продукции, выращенной на личных огородах, а также имевшейся в
хозяйстве птицы. Полученные таким образом доходы от частного
хозяйства служили дополнением к государственным выплатам за
сданный урожай. В течение войны выплаты по трудодням в колхозах были настолько невелики, что даже в минимальной степени не обеспечивали потребностей крестьянских семей. В 1942 г.,
например, при пересчете они равнялись 200 г хлеба и 100 г картофеля на человека в день50. Без продуктов, выращенных в частных крестьянских хозяйствах, колхозники попросту умерли бы с
голоду.
Хотя крестьянские рынки в определенной мере испытывали
конкуренцию со стороны нормированных поставок продовольствия и других источников снабжения, цены на них оставались
высокими и часто недоступными для рабочих. Правда, зарплаты
рабочих на протяжении войны росли, увеличившись в среднем
к 1944 г. до 575 руб. в месяц и даже более (в некоторых отраслях
тяжелой промышленности). Зарплата рабочих, инженеров и технических специалистов росла и за счет выплат за сверхурочные
работы и дополнительных премий51. Тем не менее цены на рынках оставались непомерно высокими для рабочих. Например, в
Ивановской области в феврале 1942 г. крестьяне на колхозных
рынках продавали килограмм говядины за 150 руб., ветчины – за
200 руб., картофеля – за 18, молоко – по 40 руб. за литр52. Цены
на крестьянских рынках в окрестностях Казани были схожими:
мясо продавалось по цене до 200 руб. за килограмм, масло – 570,
картофель – 40, лук – 60, творог – 120 руб. Председатель профсоюза судостроителей отмечал, что подобные «спекулятивные,
грабительские цены» в Казани были «абсолютно недосягаемы»
для рабочих-судостроителей, эвакуированных из Ленинграда53.
Стоимость одного килограмма мяса составляла более трети месячной зарплаты рабочего. Кроме того, с сокращением торговли
потребительскими товарами крестьяне все чаще стали предпочитать натуральный обмен. Например, при обследовании одного
50
51
52
53

Вещиков П. И. Указ. соч. С. 86.
Соколов А. К. Указ. соч. С. 95.
ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 40.
Там же. Л. 48.

240

рынка в Ивановской области выяснилось, что более половины
колхозников обменивали продовольствие и дрова исключительно на промышленные товары, такие как керосин, мыло, водка и
табак. Чтобы добыть продовольствие и дрова, голодающие ивановские рабочие регулярно большими группами ездили в деревню Палех, находящуюся за 65 км от города. Многие колхозники
вовсе перестали ездить на колхозные рынки, ожидая, что рабочие
сами к ним приедут. «Зачем нам ехать на колхозный рынок, – говорили они. – Они <рабочие> привозят нам все, что нужно»54.
Наряду с колхозными рынками в городах стали появляться частные рынки, на которых шла оживленная торговля дровами, одеждой, обувью и даже продовольственными карточками. Некоторые
такие рынки располагались прямо на территории фабрик. Они
работали ежедневно и привлекали сотни людей. Хотя партийные
и государственные руководители не одобряли появления мелкой
торговли, они и не налагали на нее запрет. В любом случае, в условиях массового дефицита товаров большинство попыток бороться
с мелкой частной торговлей приводило лишь к временному переезду рынков на другое место. А. В. Любимов, нарком торговли, в
сентябре 1944 г. отмечал в письме к Л. П. Берии, возглавлявшему НКВД, что в Москве частная торговля «приобрела массовый
характер»: люди торговали на улицах с утра до вечера. Огромное
количество денег, находившихся в обороте, в сочетании с дефицитом потребительских товаров и продовольствия способствовали процветанию «черного рынка» и колхозных рынков. Люди
продавали и обменивали все, что имело какую-либо ценность,
пытаясь получить необходимые им продукты и потребительские
товары путем «торговли с рук»55.

борьба за продовольствие внутри
государственного аппарата
Парадоксальным образом появление децентрализованных закупок и колхозных рынков не только не уменьшило, но даже усилило роль центральных государственных структур в обеспечении
населения продовольствием. Руководители учреждений, пред54

Там же. Л. 41–40.
Пушкарев В. С. Развитие «черного рынка» в период Великой Отечественной
войны и его влияние на состояние внутреннего рынка страны // Единство фронта
и тыла в Великой Отечественной войне. С. 187–193.
55

241

приятий и организаций, которые наряду с выполнением планов
работ должны были обеспечить питание своим сотрудникам, вели
ожесточенную борьбу за доступ к любым потенциальным или
реальным источникам продовольствия. За продовольственные
поставки между собой боролись работники ГКО, Совнаркома,
советов, профсоюзов, ВЦСПС, Центрального Комитета, комиссариатов промышленности, заводов, Наркомторга и его торговых
отделов, Наркомата заготовок, различных продовольственных
трестов и предприятий перерабатывающей промышленности.
Тщательно составленные планы снабжения, с выделением четких
географических, профессиональных и социальных категорий, существовали только на бумаге. В реальности же были хронический
дефицит всех продуктов и непрекращавшаяся борьба за продовольственные ресурсы между центральными и региональными
организациями, отделами Наркомторга и местными предприятиями. К партийным и государственным руководителям высшего
уровня бесперебойным потоком шли с мест просьбы о помощи.
Жалобы, отчеты, заявления, приказы и предписания перетекали
из одного учреждения в другое. И все они касались одного: требования достать продовольствие для голодающих людей.
Наркомторг СССР распределял центральные продовольственные запасы между республиканскими комиссариатами торговли,
которые переправляли их в соответствующие облторготделы и
горторготделы. Последние, в свою очередь, выделяли продовольствие местным промышленным предприятиям и учреждениям.
Продукты распределялись согласно планам, учитывавшим тип
продукта, тоннаж и состав населения. В этом отношении распределение продовольствия не сильно отличалось от распределения
сырья, нефти и других производственных ресурсов. Областные и
городские торговые отделы составляли детальные ежемесячные
продовольственные планы (горпищторг планы), включавшие
как централизованные поставки, так и проводимые ими децентрализованные закупки. Впрочем, планы регулярно не выполнялись. Объемы получаемого на местах продовольствия далеко не
соответствовали, по оценке торготделов, реальным потребностям
населения. Например, в Омске при содействии облторготдела
один завод заключил соглашения о поставках продовольствия
с Омским мясным комбинатом, предприятиями маслодельной
(Росмасло) и рыбной (Рыбтрест) промышленности. Однако ни
одно из трех предприятий не смогло выполнить обещанные поставки. Получению продовольствия, как в центре, так и на местах, мешало отсутствие транспорта. Омский облторготдел отдал
242

распоряжение Омскому молочному комбинату осуществлять регулярные поставки молока на завод, используя молочное сырье из
отдаленных районов. Однако молоко редко поступало в комбинат
из деревень и также редко направлялось от комбината рабочим56.
Кругом царила бюрократическая неразбериха. Следуя распоряжениям Омского областного торгового отдела, Омский табачный
трест (Главтабак) должен был поставлять табак для нужд местного завода, но вместо этого он направлял свою продукцию на другие предприятия в Алма-Ату, Фрунзе и Ташкент57. Областные и
городские продовольственные органы не знали, куда и кому поставлять продукты, а различные организации ожесточенно боролись за каждую партию продовольствия.
Организационная пирамида Наркомторга, находившегося в центре системы продовольственного распределения, сама
на каждом уровне страдала от дефицита товаров. Весной 1942 г.
Наркомторг СССР послал строгие инструкции Наркомторгу
Татарии улучшить питание различных групп населения на территории республики, и в частности в Казани, являвшейся одним из
центров эвакуации. Однако имевшиеся запасы продовольствия
были крайне ограниченны. Полученная в марте Наркомторгом
Татарии доля плановых поставок мяса и рыбы оказалась настолько
незначительной, что эти продукты так не появились ни в одной из
столовых Казани58. Тем временем запасы продовольствия в городе продолжали сокращаться. Если в мае республиканские власти
направили в городской торговый отдел 240 тонн зерна и муки, то
в июне – только 53,5 тонны, что составляло лишь малую долю реальной потребности. Более того, продовольствие, направляемое
преимущественно на заводы, в детские приюты и школы, практически не доходило до тех, кто находился за рамками закрытой системы распределения. Казанский торговый отдел пытался заполнить эту брешь в поставках, закупая продовольствие в окрестных
колхозах. Однако закупки срывались из-за нехватки транспорта.
Комиссариат торговли Татарии пояснял: «Централизованных поставок недостаточно, <даже> чтобы покрыть нужды предприятий,
относящихся к сети закрытого распределения; и продукция подсобных хозяйств направляется им же». Порой отсутствовал даже
хлеб. Так, в мае–июне 1942 г. кооперативный потребительский
56 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 221–221, 95. О нехватке тракторов и запчастей к ним см. также: Moskoff W. Op. cit. P. 72–75.
57 Там же. Л. 95–96.
58 Там же. Л. 102.

243

союз республики (Татсоюз) получил лишь мизерную часть муки,
требуемой для обеспечения жителей Казани: вместо 71 тонны
кооперативу поступило только 5,5 тонны в мае и 2,5 тонны – в
июне. Руководители торговой сети организовали четыре магазина для обеспечения продуктами детей в возрасте до трех лет,
которыми также поставлялись молоко, манная крупа и белый
хлеб в детские ясли и приюты. Как и в других регионах, руководители Наркомторга должны были принимать трудные решения,
снабжая одну категорию потребителей за счет других. Тем временем эвакуированные рабочие не менее остро страдали от голода.
Комиссар торговли Татарии отмечал: «В столовых эвакуированных судостроительных заводов, научного института и разных
других промышленных предприятий, которые обслуживаются из
республиканских продовольственных складов, подается только
одно блюдо крайне низкого качества». Рабочие и служащие выживали на одной тарелке макаронного супа в день. Профсоюз судостроительных рабочих резко протестовал против сложившихся условий перед ВЦСПС. Оттуда жалоба была перенаправлена
наркому торговли Любимову, который, в свою очередь, связался
с наркомом торговли Татарии. Цепочка жалоб в итоге привела к
расследованию, результатом которого стало выделение дополнительного продовольствия из центральных государственных фондов59. Подобные протесты от имени профсоюзов были нередки.
Возможность улучшить тяжелые условия обычно зависела от вмешательства властных руководителей, представлявших интересы
определенной группы потребителей.
Могло показаться иногда, что власти занимались, скорее,
распределением голода, чем продовольствия. Так, положение
более тысячи судостроительных рабочих, эвакуированных из
Ленинграда на завод № 402 в Молотовске (ныне – Северодвинск),
портовом городе в Архангельской области, было еще хуже, чему у
эвакуированных судостроителей в Казани. Состояние рабочих,
уже прибывших на север в ослабленном состоянии, со временем
все более ухудшалось. Выделенные центром запасы картофеля и
овощей не отвечали реальным потребностям, а в распоряжении
областных руководителей почти не имелось дополнительных источников питания. Сельское хозяйство просто не было развито на
севере, где местное население работало в лесном хозяйстве, ры-

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 102, 46, 48–49.

244

боловстве, в консервной промышленности и кораблестроении.
В апреле заводу была выделена земля для создания подсобного
хозяйства, но посадки были незначительными и урожай оказался
невелик. Профсоюзные руководители и дирекция завода ходатайствовали перед высшим начальством, требуя распорядиться об
отпуске продуктов. В октябре 1942 г. комиссар судостроительной
промышленности И. И. Носенко и секретарь ВЦСПС Шверник
умоляли заместителя председателя Совнаркома А. И. Микояна
передать фабрике из соседних областей 1350 тонн картофеля и
1100 тонн овощей. Помощь судостроителям предполагалось выкроить из объемов снабжения других районов. Однако запрос не
был одобрен. Тем временем стремительно развивавшийся голод
обгонял медлительную и неповоротливую бюрократическую машину. Спустя месяц, в ноябре 1942 г., Совнарком наконец отдал
распоряжение Наркомторгу переправить небольшую часть затребованного продовольствия, а именно 20 тонн лука и чеснока,
из соседней области на завод № 402. Хотя этого было явно недостаточно, руководство не могло предложить больше. В декабре
Швернику пришел запрос от члена Центрального комитета партии, вновь указывавший на ухудшавшееся состояние здоровья рабочих и их семей. Полученный лук и чеснок, очевидно, не сильно
улучшили положение. С января по декабрь 1942 г. заболеваемость
рабочих цингой более чем утроились, случаи истощения – удесятерились. Подавляющее большинство рабочих уже страдали и
тем, и другим. Автор обращения просил Шверника срочно вмешаться и поручить Наркомторгу перебросить не менее 1000 тонн
картофеля и 600 тонн овощей из соседних областей. Местные руководители вели непрестанные споры о том, кто именно должен
нести ответственность за снабжение сотен рабочих и детей, страдавших цингой и находившихся в состоянии крайнего истощения. Но запасов продовольствия не было ни у кого. Как указывал
секретарь областного комитета партии, заготовленные на месте
капуста, грибы и ягоды были уже отправлены потребителям. Тем
временем прежде действовавшие программы дополнительного
питания и специальные стационары для восстановления здоровья голодающих рабочих были свернуты60.
Местные учреждения в отчаянных поисках продовольствия
для своих сотрудников порой выдвигали несовместимые требования. Когда в марте 1942 г. работники Омского обкома и ис-

Там же. Д. 236. Л. 9–11.

245

полкома объявили о предстоящем открытии колхозных рынков,
завком завода № 20 собрал с рабочих на приобретение продовольствия один миллион рублей и заготовил тару для перевозки
продуктов. Заготовители от завода разошлись по рынкам, закупая
мясо, масло, творог, картофель, крупу, муку и пшеницу. Но когда они попытались вывезти приобретенные продукты, районный
отдел Народного комиссариата заготовок, закупавший продовольствие для поставок государству, не позволил им их забрать.
Представители Наркомзага заявили, что колхозы не выполнили
квоты по государственным поставкам и поэтому завод приобрел
продовольствие незаконно. Директор завода и районные руководители, не сумев достичь договоренности, стали просить вмешательства Москвы. Тем временем закупленные продукты начали
портиться. В ответ работники Наркомзага заявили, что заготовители с завода могут забрать испорченную сельскохозяйственную продукцию, но требовали не трогать зерно, угрожая арестом.
После обращений директора завода, завкома и обкома руководство ВЦСПС в Москве постановило вернуть вопрос на рассмотрение облисполкома. К тому времени омские рабочие уже с отчаянием осознали, что за деньги, заработанные тяжелым трудом,
они получили лишь… испорченное мясо и молоко61.
Подобный же конфликт с участием местных и центральных
учреждений произошел, когда Государственный комитет обороны в ответ на нехватку продовольствия в Саратове распорядился
передать ряд кораблей из ведения Комиссариата рыбной промышленности (Наркомрыбпром) саратовскому облторготделу.
В результате между сотрудниками облторготдела и комиссариата
разгорелась ожесточенная борьба за эти суда. Руководители облторготдела утверждали, что корабли необходимы для пропитания
рабочих оборонных предприятий. В свою очередь, нарком рыбной промышленности обратился напрямую к Микояну, указав,
что передача судов резко скажется на уловах рыбы в Каспийском
море. Он просил Микояна вмешаться и добиться изменения
решения ГКО. Сотрудники центрального и регионального ведомств, отстаивая свою позицию, пытались вовлечь в конфликт
высшие государственные структуры и склонить их на свою сторону62. Распоряжения ГКО о выделении ресурсов неоднократно
приводили к столкновениям. Как и в любых конфликтах в отно-

61
62

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 104–105.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 18. Л. 2.

246

шении продовольствия, ни у одной из сторон не имелось большего морального права на его получение. Выделение продуктов
одному району, заводу или учреждению означало, что они будут
просто отобраны у других.
Предметом ожесточенных споров служил и вопрос о том, на
ком должна лежать ответственность за пропитание иждивенцев,
эвакуированных, сирот, инвалидов и рабочих, временно или постоянно утративших трудоспособность. Местное руководство
считало их обузой, так как не было ясно, из каких ресурсов выделять им питание. Директор профилактория в городе Чапаевске,
где находились на излечении рабочие химического завода № 102,
заболевшие или пострадавшие в результате отравлений на производстве, отчаянно пытался добиться от горторготдела возобновления снабжения. Последний прекратил выдачу продовольствия профилакторию, заявив, что ответственность за это лежит
на заводском ОРСе. ОРС также не считал возможным кормить
пациентов профилактория, указав, что на эти цели ему ресурсы
не выделялись. В конце концов спор дошел до профсоюза рабочих азотной промышленности и специальной химии, который обратился за содействием к ВЦСПС. Конфликт разрешился, когда ВЦСПС отдал распоряжение Наркомторгу выделить
продовольствие63.
Вследствие того, что продуктов питания остро не хватало, а
вопрос об ответственности за снабжение тех или иных групп населения оставался крайне запутанным, государство постоянно на
всех уровнях было вовлечено в продовольственное обеспечение
населения. Оно само являлось автором этой системы, определяя
категории потребителей, чьи интересы должны были защищать
различные государственные органы. Например, в Чапаевске рабочие не могли попасть в заводские столовые, так как там постоянно получали обеды посторонние люди. Так, в столовой завода боеприпасов № 15 вместо рабочих питались 450 чиновников
Комиссариата текстильной промышленности вместе с семьями,
150 работников городских служб и 35 артистов эвакуированного из Москвы ансамбля оперетты, поедая выделенные для рабочих продукты. Заводской профсоюзный комитет регулярно слал
жалобы в городской партком, но тот всякий раз оставлял их без
внимания64. В этом вопросе столкнулись интересы двух групп

63
64

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 199. Л. 30–31.
Там же. Л. 76–79.

247

партийных работников – сотрудников завкома, с одной стороны,
и горкома – с другой. Завком, представлявший интересы рабочих, пытался отстоять полагавшееся им продовольствие. В свою
очередь, горком, на котором лежала ответственность за все население города, стремился накормить как можно больше людей за
счет завода.
Архивные свидетельства вскрывают упорную борьбу, которую
вели между собой различные государственные и партийные органы, представлявшие интересы разных групп населения и пытавшиеся обеспечить им лучший доступ к продовольствию. В этом
смысле «государство» не было монолитным. Скорее, это была
мощная структура, внутри которой существовали разные звенья, решительно продвигавшие интересы собственных клиентов.
Продукты питания выделялись в соответствии с существовавшими категориями, и возникавшие проблемы решали не отдельные
люди, но государственные органы, представлявшие ту или иную
группу, чьи интересы оказались ущемлены. Очевидно, во время
войны профсоюзы выступали в защиту рабочих более решительно,
чем когда-либо со времени отставки М. П. Томского и борьбы с
правой оппозицией. ВЦСПС инициировал сотни разбирательств
на промышленных предприятиях, а профсоюзы твердо отстаивали интересы собственных членов. Без вмешательства ВЦСПС и
профсоюзов положение отдельных рабочих было бы несравнимо
более трудным. Вся продовольственная система на всех уровнях
была выстроена и действовала при участии государства.

Заключение
Многие исследователи войны полагают, что победа над фашизмом была победой «народа», а не советского государства
или Коммунистической партии. Согласно этому мнению, победу обеспечили простые люди, которые независимо и спонтанно
объединили свои усилия, чтобы дать отпор врагу. Ими двигали
национальные чувства, и сражались они не за социализм, и не
за советскую власть, а за «Россию-матушку». Советское государство играло в этом триумфе, скорее, негативную роль. Как
писал Москофф применительно к продовольственному снабжению, «мирное население получало продовольствие не благодаря
системе, но вопреки ей»65. Однако государство не было пустой
65

Moskoff W. Op. cit. P. 238.

248

абстракцией, но воплощалось в конкретных организационных
формах, таких как партия, ГКО, ВЦСПС, советы, профсоюзы,
Наркомторг и другие. Как показано в данной статье, эти организации сыграли решающую роль в продовольственном обеспечении «внутреннего фронта». Без организационной поддержки со
стороны государственной власти в условиях царившего дефицита
и крайнего напряжения сил рабочие, возможно, не смогли бы выжить физически и произвести вооружение и боеприпасы, необходимые для победы.
История продовольственных поставок не была борьбой за существование отдельных индивидов, которые пытались раздобыть
себе еду, поживиться за счет чужого имущества и обеспечить свою
безопасность. Скорее, это была история людей, включенных в
мощные государственные структуры, и именно эти структуры
изыскивали источники продовольствия, снабжали продуктами и
защищали интересы различных групп населения, находившихся
под их опекой. В государственной продовольственной стратегии
сочетались центральные и местные продовольственные поставки,
усилия коллективов и отдельных людей, и элементы свободной
торговли, и именно эта стратегия позволила рабочим и крестьянам активно включиться в борьбу против фашизма. Разобщенные
люди никогда бы не выжили в условиях экстремальных экономических лишений военного времени.
В ситуации, чреватой массовыми политическими беспорядками и потрясениями, государство мобилизовало все имевшиеся у
него ресурсы и обеспечило населению пропитание. В самые тяжелые дни войны массовый голод угрожал подорвать производство.
Однако государство не оставило рабочих на произвол рыночной
стихии, где спекулянты наживались на нужде обездоленных.
Победа в войне действительно была заслугой «народа». Но путь
к ней лежал через организационные усилия государственной власти, которая превратила надежды и энергию отдельных людей в
коллективное действие во имя победы.
Перевод с англ. Н. Полковниковой

Сергей Яров

«ПовареННая кНИга» блокаДы

«Я

услышал обрывок разговора между женщиной и мужчиной, догонявшими меня – <…> и это мы пробовали в смертное время», – вспоминал В. Бианки, приехавший в Ленинград
весной 1942 г.1 «Пробовать» приходилось почти всем – хотя
самая омерзительная «гадость» из пищевых суррогатов доставалась людям, оказавшимся на дне блокады, не имевшим «связей» и знакомств, не желавшим, да и не способным безжалостно
отодвигать локтями других. Повседневная жизнь осажденного
Ленинграда подробно изучена исследователями2. Однако темы
блокадной еды они обычно касались лишь вскользь, посвящая
ей в лучшем случае несколько абзацев в статьях и монографиях.
Вместе с тем, изучение «пищевых» практик горожан в это время
помогает понять причины деградации цивилизационных ритуалов и механизмы адаптации людей к чрезвычайным условиям, а
также изменение их поведенческих стратегий, направленных на
выживание. Эта статья посвящена тому, что, как и когда ели жители блокадного Ленинграда. Она основана на письмах, дневниках, воспоминаниях и интервью блокадников, которые подробно и откровенно, с мельчайшими деталями рассказывали о том,
что приходилось им есть, чтобы утолить голод.
Быстрое исчезновение «цивилизованных» продуктов из магазинов и столовых началось в сентябре 1941 г., после первых
бомбардировок и резкого сокращения подвоза продовольствия
в город, с 8 сентября блокированный немецкими войсками.

Бианки В. Лихолетье. СПб., 2005. С. 180.
См., например: Жизнь и быт блокированного Ленинграда: Сборник научных статей / ред. Б. П. Белозеров. СПб., 2010; Жизнь и смерть в блокированном
Ленинграде: Историко-медицинский аспект. СПб., 2001; Ковальчук В. М. 900 дней
блокады: Ленинград 1941–1944. СПб., 2005.
2

250

Норма выдачи хлеба в первой половине сентября была понижена дважды – 2 сентября (до 600 г рабочим, 400 г служащим, 300 г
иждивенцам и детям) и 8 сентября (соответственно 500 и 300 г).
С 6 сентября увеличились примеси в хлебе (ячмень, овес, солод),
а 24 сентября их уровень повысился до 40 %3. «Молока теперь достать негде, масла нет, или, вернее, почти нет», – записала в дневнике 18 сентября 1941 г. Л. В. Шапорина4. В ноябре было продано
55,6 тонны натурального молока и 569,71 тонны соевого молока5.
Все менялось стремительно и бесповоротно. Как обычно бывает в таких случаях, началась паника. В магазинах и аптеках стали скупать все продукты и лекарства, причем нередко залежалые,
не пользовавшиеся ранее спросом. Мясо перестали продавать в
октябре 1941 г. Сокращение привычных норм выдачи сахара и
крупы заставило многих ощутить голод еще в начале октября6.
«Ожидаю того момента, когда можно будет купить рыбки и колбаски (100 и 150 г)», – сообщал в письме матери 5 октября 1941 г.
подросток В. Мальцев7. В дневнике Ф. А. Грязнова рассказано,
как 27 октября он решил употребить клейстер из картофельной
муки8. «Есть клей! До чего же мы еще доживем», – восклицал он,
но то, что случилось позднее, превзошло его худшие опасения.
В конце октября стали собирать и покупать пропитанную сахаром
и перемешанную с пеплом землю сгоревших Бадаевских складов – это были, как отмечали блокадники, «обуглившиеся комки»
и «шлак». Тщательно заполняли ею ведро, размачивали водой,
ждали, когда осядут на дно камешки и грязь, сливали с него воду,
несколько раз ее процеживали и кипятили. В сентябре–октябре
ездили копать картошку в прифронтовую зону на Ржевке, на полях в Старой Деревне собирали кочерыжки и гнилые, почерневшие листья капусты («хряпа»).
«Сейчас все заняты мыслями о пропитании, ищут дуранду, отруби», – эта запись в дневнике сделана Л. В. Шапориной 30 октября9. В октябре начали класть хлеб в суп – хотелось сделать его

3 Карасев А. В. Ленинградцы в годы блокады. М., 1959. С. 130; «Я не сдамся до
последнего…»: Записки из блокадного Ленинграда / ред. В. М. Ковальчук. СПб.,
2008. С. 145.
4 Шапорина Л. В. Дневник. Т. 1. СПб., 2010. С. 257.
5 Карасев А. В. Ленинградцы в годы блокады. С. 196.
6 Байков В. Память блокадного подростка. Л., 1970. С. 39.
7 Девятьсот дней. Л., 1962. С. 264.
8 Грязнов Ф. А. Дневник // Доживем ли мы до тишины. СПб., 2009. С. 72.
9 Шапорина Л. В. Дневник. С. 281.

251

сытнее. Через месяц, как отмечал Ф. Никитин, обычной стала
«жирная водичка и на завтрак, и на обед, и на ужин»; тогда же перестали выбрасывать и картофельную шелуху10. Чтобы «подкормиться», не брезговали никакой работой и соглашались ее делать
за самое мизерное вознаграждение. В. Ф. Чекризов рассказывал,
что 12 ноября он согласился дежурить на заводе за 125 г каши11.
В ноябре голод почувствовали все – мало кто успел сделать запасы, жили одним днем. И каждый прожитый день был тяжелее
предыдущего.
Собственно «цивилизованных» продуктов было мало, и продавались они по государственным ценам только по «карточным»
нормам. Главным продуктом являлся хлеб. Белый хлеб прекратили давать по «карточкам» в сентябре 1941 г. Некоторое время он
еще оставался на прилавках коммерческих магазинов (вызывая
раздражение у горожан), но потом и они закрылись. Нехватка хлеба заставила с ноября 1941 г. добавлять в хлеб примеси. Сначала
это была овсяная, ячменная и соевая мука. Затем чаще стали использовать гидроцеллюлозу, которая составляла порой около
четверти «хлебной» массы. Хлеб был тяжелым и сырым, с опилками, при его изготовлении использовали и мясокостную муку.
Улучшение качества хлеба стали замечать с конца января 1942 г.,
когда в город завезли американскую муку. «Хлеб настолько дивный, вкусный, прекрасно выпеченный, с отменными корочками,
что плакать хочется, почему так мало имеешь права его съесть», –
записывал в дневнике И. И. Жилинский 30 января 1942 г.12 В феврале 1942 г. хлеб стал более сухим, а в октябре в ряде булочных
продавали даже батоны из пшеничной муки.
Мясо обычно выдавалось мизерными порциями по 100–200 г
в месяц по «карточкам», что никак не могло удовлетворить даже
минимальные потребности в белках. Да и отпускали его не всегда, а иногда заменяли другими продуктами. Блокадники отдавали в столовых «мясные» талоны для того, чтобы получить тарелку
супа, очень неохотно, намного легче было расстаться с «крупяными» талонами. Мясом дорожили и использовали его особенно
экономно. Некоторые предпочитали даже есть его сырым: считалось, что при варке и жарке оно утрачивало ценные пищевые
компоненты. Колбасой мясо заменяли редко. Высокой похвалы
10

Федор Михайлович Никитин. СПб., 2010. С. 61.
Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени // Труды Государственного
музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 8. СПб., 2004. С. 30.
12 Жилинский И. И. Дневник // Вопросы истории. 1996. № 7. С. 13.
11

252

удостаивалось у блокадников «дивное» американское мясо – «мы
такого и в мирное время у себя не ели»13; выдачи его, правда, были
редкими, но обязательно отмечались в дневниках.
Очень трудно было получить по карточкам и масло.
Л. Я. Гинзбург вспоминала, что масло, если оно выдавалось по
полной норме, оказывалось прогорклым, а если в меньшей – то
качественным. Вместо масла иногда выдавался гусалин – кулинарный жир с мукой, обычно предназначавшийся для жарки продуктов, отвратительный на вкус, но сытный. Большой редкостью
являлась рыба. Свежей рыбы не было, небольшой улов, добывавшийся в порту, использовался для нужд портовых рабочих, а некоторая его часть оказывалась на столе у «ответственных работников». Населению выдавалась, как правило, селедка, причем тоже
редко. Большим лакомством считался рыбий жир. Припасали
его обычно для детей, причем обнаруживали в нем не только калорийность, но и отменные вкусовые качества. «Несколько раз
мы позволили себе роскошь – поджарили на рыбьем жире свой
хлеб», – читаем в воспоминаниях А. И. Воеводской14.
С начала января 1942 г. почти прекратились выдачи натурального молока. Небольшие порции сгущенного молока можно было
еще получить по «карточкам» и в женских консультациях, а также
в детских учреждениях в виде «сухого пайка». Употребляли обычно соевое молоко. В 1942 г. его нередко можно было получить
на предприятиях и в учреждениях как дополнительное питание,
«бесталонное» и бесплатное. Пили его не очень охотно. Оно имело, как деликатно выразился один из блокадников, «специфический запах», к которому он, впрочем, притерпелся: «Хорошо оно,
когда прокиснет. Очень вкусное»15. В декабре 1942 г. для детей
отпускали молоко улучшенного качества, как правило, от поллитра в день – «не соевого, а овсяно-солодового. Оно совсем коричневое и гораздо вкуснее, сладкое»16.
Стойкое отвращение вызывал у всех блокадников соевый суп,
при употреблении которого испытывали даже тошноту. «И еще
что-то соевое. Типа супа такое <…> Я помню в бидончике. Но
я помню, очень неприятное чувство от этой сои <…> Какой-то

Жилинский И. И. Дневник // Вопросы истории. 1996. № 5–6. С. 17.
Воеводская А. И. Четыре года жизни, четыре года молодости. СПб., 2005.
С. 111.
15 Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени. С. 95.
16 Там же. С. 103.
14

253

специфический вкус был. Тоже давали бесплатно, тоже можно
было без карточек взять», – рассказывала А. А. Вострова17.
Употребляли в городе и алкогольные напитки. Пользовались
старыми запасами, вино получали и по «карточкам», обычно в
праздничных наборах. Там, где имелась возможность приобрести
спирт (обычно на предприятиях), отмечалось даже пьянство среди «начальства большого и малого»18. Если выдавалось «бескарточное» пиво, за ним выстраивались длинные очереди. В 1942 г.
кое-где стали продавать квас, что являлось совсем уж неожиданным сюрпризом. О качестве его сведений обнаружить не удалось,
хотя этим мало интересовались:
Недалеко от угла Невского и Литейного продают хлебный квас. Время нерабочее, мигом появляется небольшая очередь.
– …Квас?
– И без карточек?
– Без карточек.
Вот это да, – говорит какой-то человек с портфелем. – Это же, товарищи, идиллия19.

Острую нужду испытывали в сахаре. Его и по «карточкам» выдавали не всегда, нередко заменяли «сладостями» и повидлом.
И то и другое часто не оправдывало своего названия, конфеты
в коробках (более дорогие) продавали еще в октябре 1941 г., но
чем дальше, тем в большей степени конфеты содержали примеси, в частности, гидроцеллюлозу. Привычные «марки» конфет
удивляли своим вкусом. Часто выдавали конфеты «крокет», какие и прежде считались низкокачественными. В дневниках не
раз встречаешь упоминание о леденцах, которыми пытались компенсировать нехватку сахара. «Отвратительная» конфетная масса
вызывала сильное раздражение блокадников, которые, конечно,
никак не могли признать ее равноценной сахару. Не всегда удовлетворялись и повидлом – главным его недостатком считалось
«несладкость»: «Повидло не убедительное, естся почти без всякого усахаряющего эффекта»20. Из многочисленных заменителей
сахара предпочтительнее всего был шоколад, но его редко видели
на прилавках.

17
18
19
20

Интервью А. А. Востровой // Человек и война. СПб., 2003. С. 84.
Шулькин В. Воспоминания баловня судьбы // Нева. 1999. № 1. С. 84.
Кучеров Л. Жизнь продолжается // Подвиг Ленинграда. М., 1960. С. 351.
Болдырев А. Н. Осадная запись. СПб., 2000. С. 34.

254

Не брезговали и аптечными продуктами, особенно если они
были сладкими на вкус. Самыми популярными являлись таблетки «сен-сена», предназначенные для устранения неприятного запаха – вероятно, это было то немногое, что еще могли предложить аптекари. Отметим, что попытки утолить голод с помощью
лекарств и аптечных средств предпринимались не раз. Особым
спросом пользовались гематоген, глюкоза с порошком шиповника, витамин С, но могли найти неожиданное применение и
другим продуктам: из детской присыпки иногда делали лепешки.
Более доступными для блокадников являлись кофе и какао (последнее, вероятно, низших сортов); иногда это было единственное, чем питались потерявшие «карточки» люди. Кофе и какао
более охотно делились с другими. Кофе не только пили, но ели
и кофейную гущу – выбросить хоть что-нибудь, что имело питательную основу, вряд ли способны были люди, употреблявшие в
пищу столярный клей.
Самыми дефицитными были в Ленинграде фрукты и овощи.
Свежих фруктов почти никто не видел, выдача по одному мандарину в новогоднем «подарке» для детей в январе 1942 г. запомнилась надолго. «В райкомах лучше было. Там давали консервированные фрукты. Откуда их столько было? Ими мы и питались.
Бывало, банку съешь и как бы сыт», – рассказывал председатель
Василеостровского райисполкома А. А. Кусков21. Простые ленинградцы в первую блокадную зиму о таких деликатесах и не
мечтали. Кое-какие фрукты все же перепадали и им – от родных, друзей, знакомых, из подарков, присланных «трудящимся
Ленинграда» из восточных районов страны.
Искать тех, для кого фрукты являлись тогда основой рациона, – дело бесполезное. И овощи были доступны не всем. О поездках осенью 1941 г. на прифронтовые поля для поиска кочерыжек
и верхних сгнивших листьев капусты говорил не один блокадник.
Отметим, что заготовка овощей (в основном картофеля и капусты) в пригородных районах в сентябре 1941 г. была организована
из рук вон плохо. Отчасти это можно объяснить тем хаосом, который воцарился при стремительном наступлении немецких войск
на Ленинград: судьба города висела на волоске, и никто не мог
сказать, что случится на следующий день. Главной проблемой
стал вывоз овощей. В некоторых районах для этих целей выделя21 Стенограмма сообщения Кускова А. А. // Научно-исторический архив
Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук (НИА
СПбИИ РАН). Ф. 332. Оп. 1. Д. 76. Л. 11 об.

255

лось всего 2–3 машины в день. Мало кто хотел работать на полях,
производительность труда была низкой, а жилищно-бытовые
условия мобилизованных горожан (каждому из сельских районов
должны были помогать в уборке жители «прикрепленных» к ним
городских районов) оставляли желать лучшего. Не вывезенные
овощи разворовывались или, в лучшем случае, передавались находящимся вблизи войсковым частям. Из 10 тонн урожая картофеля, собранного в колхозе «Пахарь» (Слуцкий район) и сразу не
вывезенного, за три дня украли 6 тонн22.
В ряде случаев заготовки овощей являлись более организованными и упорядоченными. Так, ввиду нехватки рабочих на картофельных полях в совхозах к уборке привлекали горожан, причем
часть собранного урожая разрешалось брать себе. Но это являлось
скорее исключением. Картофель оставался недоступным ленинградцам и после окончания «смертного времени». Летом 1942 г.,
когда Ленинград буквально «пророс» огородами, картофель почти не сеяли – клубней в голодавшем городе осталось мало.
Лук же во время первой блокадной зимы вообще ценился на
вес золота. В записках очевидцев говорится лишь об одной луковице или нескольких ее чешуйках. Он не только спасал от авитаминоза, но и являлся средством, способным смягчить крайне
неприятный привкус многочисленных пищевых суррогатов.
Едва сошел снег и зазеленела трава, опухшие, обезображенные
цингой горожане начали всюду, буквально под ногами, искать
витамины. Л. А. Ходоркову 28 мая 1942 г. пришлось увидеть на дороге труп женщины, а «рядом два мешочка с сорванной травой»23.
Собирали корни подорожника, ромашку, лопух, не брезговали и водорослями, а то и какой-нибудь «безымянной кудрявой
травкой»24. Врачи пользу от этой травы считали ничтожной, говорили, что при ее кипячении выпаривается витамин С – но это
никого не останавливало, особенно если рядом находился парк.
Большим спросом пользовалась крапива, но в Ленинграде ее
обрывали сразу же, едва замечали. Найти ее можно было только
за городом. Деликатесом являлись и корни одуванчиков («сваришь – и как картошка получается»), а также щавель – «не успе-

Ленинград в осаде. СПб., 1995. С. 189.
Ходорков Л. А. Материалы блокадных записей // Рукописно-документальный фонд Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда (РДФ ГММОБЛ). Оп. 1р. Д. 140. Л. 24.
24 Зеленская И. Д. Дневник // «Доживем ли мы до тишины». С. 102; Карасев А. В. Ленинградцы в годы блокады. С. 246.
23

256

ет вырасти – рвут»25. Такие «сборы» не сразу нашли поддержку у
властей. То, что в городе стали есть траву, вероятно, не с лучшей
стороны характеризовало их «заботу о трудящихся». Розничная
продажа дикорастущих съедобных трав была узаконена решением обкома и горкома ВКП(б) только 19 июля 1942 г., когда, пожалуй, каждый блокадник нашел им применение и без указаний
«верхов». Ботанический институт срочно выпустил в свет серию
брошюр с инструкциями о том, как и что можно готовить из диких и «культурных» трав. Но горожане обычно приготавливали
варево по собственному вкусу и в зависимости от имевшихся продуктов. Неясно, пользовалась ли популярностью брошюра «Чай и
кофе из культурных и дикорастущих растений Ленобласти», но,
вероятно, число пищевых отравлений такие публикации могли
уменьшить.
Разведение же огородов считалось делом государственным.
Для этих целей предприятиям и учреждениям было отдано около 7000 га пустующих земель рядом с городом, но, видимо, не все
они были засеяны. Более надежным считали выращивать овощи в
черте города, где было легче следить за их сохранностью. Однако
надежды на то, что в ленинградских магазинах появятся овощи,
быстро исчезли. Заморозки были неожиданно ранними – 31 августа 1942 г. Сильнее всего они сказались на посевах огурцов и
помидоров. По дневнику В. Ф. Чекризова особенно отчетливо видно, как необратимо иссякал ручеек предназначенных для
«бескарточной» продажи овощей, от которой так много ждали.
Запись 28 сентября 1942 г.: «Заехал на Смоленский рынок <…>
Ботва свеклы, морковки, турнепса и др. продавалась в ларьках и
дешево (1 руб. кг), но очереди большие <…>, народ много покупает ее для засолки». Запись 5 октября: «Заехал на Смоленский рынок купить зелени. <…> В 2-х лавках госторговки продают ботву,
за которой длинные хвосты. Берут мешками, солят на зиму <…>
Не решился стать, т. к. это было бы на 2–3 часа, если не больше».
Запись 19 октября: «Пытался купить зелени, но <…> ничего нет.
На Смоленском рынке один продавец на весь рынок продает капусту <…> 100 руб. за 1 килограмм. На Мальцевском рынке капуста 120 руб. за кг, на этом рынке покупателей больше, чем зелени
<…> К окончанию сбора овощей цены не только не снизились,
но поднялись»26. Ни о каком «сезонном» снижении цен и речи не

25
26

Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени. С. 84.
Там же. С. 103, 105, 108.

257

шло. И. Д. Зеленская особо отметила «устойчивость» цен на рынке во второй половине сентября 1942 г.: корнеплоды – 40–50 руб.
за кг, кочанная капуста – 100 руб. Картофель считался драгоценностью, его было мало и продавался он по «рыночной» цене буханки хлеба – 350–400 руб.27
Получить «цивилизованные» продукты десятки тысяч ленинградцев могли лишь благодаря подаркам друзей, родных, знакомых, а нередко и чужих людей – разумеется, сами эти «дары» обычно являлись мизерными. Три кильки, горсть овсяной муки для
киселя, «крошечный кусочек мяса, четыре сушеных белых грибка
и четыре мороженые картофелины» – таковы были подношения,
которыми друзья поддерживали художницу А. П. ОстроумовуЛебедеву в январе–феврале 1942 г. И стыдилась она этого и отказаться не могла, поскольку часто питалась только супом из морской капусты28.
З. А. Милютиной родственник прислал из госпиталя «три
ломтика копченой колбасы», З. Н. Мойковская получила от подруги «кусочек хлеба с маргарином», а мать Е. Кривободровой –
«маленький сухарик и в крохотной баночке земляничное варенье». М. Тихомирову принесли с мельницы «чашку пшеницы».
Бабушка С. Магаевой, выменяв на «остатки нашей прежней роскоши» масло, разделила его на три части – себе, внучке и дочери.
«Когда вернулась мама <…> на блюдце лежал маленький ломтик
масла, а в записочке было сказано, что это мамина доля, а свою
долю мы <…> съели. Мама тихо заплакала» – вот она, непритязательная, но подлинная картина человеческой доброты, которую
не смогли поколебать ни голод, ни холод, ни бомбы29.
Иные подарки являлись и более щедрыми – многое зависело от
должности людей и их умения налаживать «связи». Председатель
райпромкомбината А. П. Никулин, побывав 22 января 1942 г. в
гостях у своего друга, комиссара одной из бригад, так описывал
обед: «Давно <…> я не наедался досыта, а тут тарелка вкусного
супа на мясном отваре, пшенная каша (полкотелка – солдатского) с большим куском мяса, полбанки судака (консервов), стакан

Зеленская И. Д. Дневник. С. 120.
Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. Т. 3. М., 2003.
С. 271, 276.
29 Милютина З. А. Мы жили в блокаду…: Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 1273. Л. 9; Мойковская З. Н. Откуда берется мужество // Откуда берется мужество. Петрозаводск, 2004; Кривободрова Е. Великие
уроки // Память. Л., 1985. С. 347.
28

258

компоту. Хватило и хлеба к обеду»30. Наиболее богатыми, калорийными и сытными, содержавшими давно ставшие недоступными для блокадников яства, были продуктовые подарки от родных
и близких из тыловых районов СССР, от творческих и научных
сообществ, от наркоматов, от «трудящихся» городов и областей
и союзных республик. Отметим и спецпайки (чаще всего одноразовые), которые выдавали по отдельному списку тем, кто имел
особые заслуги. Диковинные деликатесы (по блокадным меркам)
иногда находили и во фронтовых подарках, присылаемых (или
передаваемых с оказией) солдатами для своих семей. Перечень
таких даров можно обнаружить почти во всех дневниках и воспоминаниях. Это были консервы, крупа, свиной жир, сухари, шоколад, галеты, сухофрукты, печенье, пряники, масло, мед, колбаса. Подарки обычно адресовались «героическим ленинградцам»
и «защитникам Ленинграда». Труднее всего их было поделить
между нуждающимися блокадниками. Четких критериев «дележки» не было, на предприятиях и в учреждениях нередко самостоятельно решали, кого и в какой мере поощрять. В Союзе писателей
все, кому выдавали военный паек, получили лишь половину «подарочного» набора, а при распределении посылок Президиума
Академии наук СССР в январе 1943 г. придерживались другого
правила: больше всего продуктов давали тем, кто имел «рабочую
карточку»31. Недовольство обделенных при такой раздаче быстро
прорывалось наружу: жаловались, требовали объяснений, подозревали в нечестности. Дело дошло до того, что А. А. Жданов обратился в Москву с просьбой не отправлять «подарки», поскольку
это вызывало «нездоровые» настроения.
Подарки приходили редко и лишь ненадолго помогали смягчить голод. Особенно остро чувствовалась нехватка белков.
Переход от употребления обычных сортов мяса (свинины и говядины) к конине произошел очень быстро. Котлеты из конины
стали продавать в столовых еще в начале октября 1941 г. Сначала
это вызвало шок, но вскоре привыкли. «Они неплохие, и питательность, по-видимому, хорошая», – отмечал в дневнике 12 ноября 1941 г. В. Ф. Чекризов32. Кониной не брезговали даже ли-

30 Никулин А. П. Дневник: Центральный государственный архив историкополитических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 400. Оп. 11.
Д. 82. Л. 52.
31 Капица П. В. В море погасли огни. М., 1974. С. 280; Болдырев А. Н. Осадная
запись. С. 245.
32 Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени. С. 31.

259

тераторы, жившие лучше других, – пришлось ее попробовать и
руководителю Ленинградского отделения Союза советских писателей В. Кетлинской33. Для многих блокадников, однако, и конина являлась лакомством. Мужу Э. Соловьевой, инвалиду войны,
удалось получить ее в зоопарке лишь по особой записке из конторы «Заготскот». Как о «маленькой радости» писала о блюдах
из конины работавшая на гидроэлектростанции С. Д. Мухина:
«Выяснилось, что в близлежащем совхозе сохранилось несколько
лошадок. По случаю одного из праздничных дней нам сделали из
них котлетки – каждому по одной. Гарниром же был оставшийся
от них кормовой овес, в обычное время – вещь совершенно несъедобная. Но какое это было счастье»34.
Употребление в пищу мяса собак и кошек стало обыкновением в «смертное время». Собаки исчезли быстрее всего – их было
не так много и они не могли, как люди, долго голодать. В дневнике Вс. Иванова приведен такой рассказ художника Власова:
«Хозяева, вначале, сами собак не ели, а дарили их трупы друзьям,
позже стали есть»35. Обычно мясо их засаливали, и его хватало на
несколько месяцев. «Говорят, очень вкусно», – отмечал в дневнике 10 декабря 1941 г. А. Н. Болдырев36; увидев 28 ноября 1942 г.
«живую собаку», записал в дневнике: «Это поразительно»37.
Чаще всего ели кошек. Употреблять их мясо стали еще в начале октября 1941 г., хотя недоедание еще не ощущалось столь
сильно, как позднее. Голодных кошек, подбегавших к людям,
поймать было легко. Во второй половине ноября 1941 г. кошки
исчезли с ленинградских улиц, в помойках начали находить их
шкурки. В ноябре кошка стоила 40–60 руб., а в декабре – 125 руб.38
Д. Н. Лазарев в январе 1942 г. прочел однажды прикрепленное к
столбу и такое объявление: «Отдам золотые часы за кошку»39.
Кошатина с января 1942 г. стала деликатесом. Прося у когонибудь кошку, часто ссылались на голодных детей – видимо, цен33

Кетлинская В. Испытание // Вспоминая Ольгу Берггольц. Л., 1974. С. 119.
Мухина С. Д. Воспоминания // Живая память. СПб., 2010. С. 171.
35 Иванов Вс. Дневники. М., 2001. С. 208.
36 Цит. по: Пянкевич В. Л. «Каждый такой листочек на стене был криком, воплем крайней беспомощности». Частные объявления в блокадном Ленинграде //
История России: экономика, политика, человек. СПб., 2011. С. 202.
37 Болдырев А. Н. Осадная запись. С. 213.
38 Пянкевич В. Л. «Каждый такой листочек на стене был криком, воплем крайней беспомощности». Частные объявления в блокадном Ленинграде. С. 201.
39 Лазарев Д. Н. Ленинград в блокаде // Труды Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 5. СПб., 2000. С. 202.
34

260

ность подарка была такова, что требовался самый неотразимый
аргумент. На первых порах людей, употреблявших мясо кошек,
даже подташнивало, но потом попривыкли. «Прекрасное белое
мясо», – так оценивали его в декабре 1941 г. И не брезговали лакомиться им позднее, когда значительно повысили нормы пайков.
«Опять слышал мечтания о кошатине, как о высшем деликатесе.
Она лучше псины, хотя псина тоже очень хороша. В частности,
хорош суп из собачьих кишок» – эта запись занесена в дневник
А. Н. Болдырева 17 августа 1942 г.40
Некоторые блокадники употребляли в пищу и крыс. Не удерживались и интеллигентные люди. В одном из дневников рассказывается об актрисе, собиравшей раздавленных машинами крыс
у продовольственных складов. Старший кассир ленинградской
конторы Госбанка, как отмечалось в воспоминаниях его сослуживца, «ел крыс, мышей, всякую падаль»41. Кто-то питался и отбросами с помоек, причем не брезговал ничем – ни картофельными очистками, ни селедочными головами, ни дохлой кошкой.
Из растительных продуктов-суррогатов самыми «цивилизованными» являлись жмыхи, оставшиеся после выжимки масел
из льняных, конопляных, подсолнечных, соевых, хлопковых и
других растений. Обычно в просторечии их называли «дурандой».
Спрессованные жмыхи иногда были настолько твердыми, что их
приходилось разбивать молотком. Из дуранды делали кашу, лепешки, суп, оладьи. Некоторые ее сорта (особенно подсолнечный) считались вкусными и высоко ценились на импровизированных городских рынках. В ряде случаев дуранда выдавалась как
пайковый продукт. Биточки, студни и оладьи из жмыхов нередко
видели и в столовых. Использовались они и при выпечке хлеба, а
также для изготовления конфет.
Самыми отвратительными считались выжимки из соевых бобов, так называемые соевые шроты. «Фу, гадость», – скажет одна
из блокадниц, попробовав их, и ее слова едва ли не буквально повторит А. Болдырев: «Я ел в первый раз – такая гадость, что слов
нет, но сытна, подлюга. Даже немного не доел, отвращаясь»42. Эти
шроты можно было получить без «карточек», отсюда и их популярность, достигшая своего пика к середине 1942 г. Пробовали их и
40

Болдырев А. Н. Осадная запись. С. 141.
Саванин А. С. Ленинградская городская контора Госбанка в годы войны //
«Доживем ли мы до тишины». СПб., 2009. С. 223; Иванов Вс. Дневники. С. 203–
204.
42 Болдырев А. Н. Осадная запись. С. 141.
41

261

летом 1943 г., за несколько месяцев до полного снятия блокады –
эти, как отмечала Л. В. Шапорина, «сырые, мокрые жмыхи».
Не брезговали горожане и промышленными отходами.
Художник И. Быльев вспоминал, как он поджаривал хлеб на сделанной из ворвани сапожной мази:
Запах рыбный и отдает дегтем <…> Ворвань – это самый низший сорт
рыбьего жира или сала тюленей, китов, оставшийся после вытапливания
высших сортов. Он загрязнен мелкими кусочками печени, желчью <…>
Ежедневно теперь я ем поджаренный хлеб. В нашем положении такую
дивную мазь куда полезней съедать, чем смазывать ею сапоги. Между прочим, чувствуется все же, что она предназначена для кожи <…> Моя кожа
на теле становится чуть-чуть мягче, чуть-чуть менее пергаментной43.

Использовались отруби, картофельные очистки – из них
обычно пеклись лепешки. Из «хряпы» – гнилых верхних капустных листьев – варился суп. Картофельной мукой, предназначенной для изготовления клейстера, также заправлялись супы. Во
Всесоюзном институте растениеводства разрешили употреблять
в пищу отсевки (семена, не дающие всходов) из знаменитых коллекций. «Кукурузу мы дома размачивали, мололи и варили», –
вспоминала работавшая в институте З. В. Янушевич44. Из дрожжей производили патоку, прибавляя к ней опилки (она ценилась
как лечебное средство), но чаще всего их использовали в супах.
Этот дрожжевой суп, «белесоватую жидкость неопределенного
вкуса, ничем не заправленную»45, пробовал, наверное, каждый
блокадник – нередко его выдавали, не требуя «карточных» талонов. Делался он, согласно свидетельству Д. С. Лихачева, довольно просто: «Заставляли бродить массу воды с опилками»46.
«Раскладка» тарелки супа в районной фабрике-кухне была такой:
15 г дрожжей, 3 г соли. В том случае, если в суп добавляли немного жира, из «карточки» отрывали талон на жиры.
По мере усиления голода люди были готовы есть все, невзирая
на стыд, брезгливость и отвращение. История блокадной еды –
это не только история распада человеческой цивилизации, но и
свидетельство стойкости человека, его стремления выжить, не-

43 Быльев И. Из дневника // Художники города-героя. Воспоминания и дневники ленинградских художников. Л., 1973. С. 332.
44 Янушевич З. В. Случайные записки. СПб., 2007. С. 54.
45 Зеленская И. Д. Дневник. С. 51.
46 Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 1996. С. 477.

262

смотря ни на что. В «смертное время» на вкус не обращали внимания – лишь бы нашлось то, что хотя бы на миг утолило этот
страшный, выворачивающий наизнанку голод.
Как только начались на предприятиях выдачи промышленного сырья для употребления в пищу, люди буквально накинулись на все эти технические жиры и клеи, просили дать им еще,
радовались, получая их. Перечень таких суррогатов оказывался
бесконечным: столярный и обойный клей, сало и вазелин, предназначенные для спуска кораблей со стапелей, олифа, спирт
для протирания стекол, патока для литья снарядов, целлюлоза,
костная мука из отходов производства пуговиц (предназначалась
для отжига металлов), сыромятные ремни, подметки, сапожная
кожа, казеин, используемый для изготовления красок, пластмасс
и клей-цементов, гуталин.
Выдача «заменителей» еды на фабриках и заводах была запрещена в июне 1942 г., но отметим, что и они доставались далеко
не всем. На судостроительном заводе им. С. Орджоникидзе «составляли списки наиболее ценных рабочих», в Государственном
институте прикладной химии (ГИПХ) сначала суррогаты раздавали тем, кто просил, но когда поняли, что их не хватит на всех,
стали «со всей жесткостью обсуждать вопрос, кто нам нужен и
кого надо спасти»47. Так поступали, конечно, не везде, и нередко помощь отдельным остронуждающимся рабочим предваряла
массовые выдачи промышленного сырья.
Иногда (это отмечалось, правда, редко), съедали свечи и цветы
комнатных растений, опилки – из них делали лепешки и оладьи.
Особенно осторожными были, когда изготавливали студень из
сапожной кожи. Ее требовалось тщательно вымачивать, несколько раз сливать воду – иначе можно было отравиться. Правда, голодные люди, употреблявшие кожу в пищу, зачастую и не знали
о кулинарных «тайнах». Главным было насытиться, долго терпеть
они не могли. Как вспоминал А. И. Пантелеев, не брезговали и
«куском жареной подошвенной кожи», ему же рассказывали маленькие брат и сестра – «дистрофики», помещенные после смерти матери в пансионат: «Мы так голодовали, что папины кожаные
перчатки сварили и съели»48. Ели и землю, когда она казалась питательной. «Мы собирали землю у Политехнического института,
47 Стенограмма сообщения Тяпкина М. Я. // НИА СПбИИ РАН. Ф. 332.
Оп. 1. Д. 129. Л. 12 об.; Стенограмма сообщения Трофимова П. П. // Там же.
Д. 126. Л. 19 об.
48 Пантелеев Л. Приоткрытая дверь… С. 370, 374.

263

там было место, где до войны то ли продукты испорченные закапывали, то ли еще что, <…> но земля там вкусная, жирная, как
творог: она не хрустела. Мы делали из нее оладьи», – вспоминала
К. Е. Говорова49.
Часто пили один лишь кипяток – заполняя желудок, он на
время утолял чувство голода. Обычно употребляли его с солью
(считалось, что тем самым усваиваются ценные витаминные минералы). Кипяченую воду разбавляли и соевым молоком.
Для использования суррогатов в пище, разумеется, необходимы были навыки их приготовления. Трудно сказать, как передавался «кулинарный» опыт в этом случае, насколько изможденные, стонавшие от голода блокадники могли точно соблюдать
переданные им инструкции. О пищевых отравлениях имеется
больше косвенных, чем прямых свидетельств, но отрицать их
нельзя. Никаких пособий о том, как использовать в пище клейцемент, конечно, не выпускалось. Советы обычно бывали устными, услышать, понять и правильно использовать их было дано
не всякому обессиленному человеку. В дневнике Ф. А. Грязнова
очень детально описан этот метод «проб», когда он пытался выяснить, съедобны ли найденные им неизвестные семена, которыми
раньше кормили белку.
Решили спечь лепешку. Мыли эти семена в десяти водах, но вода каждый раз была черной… Чего я туда ни положил, чтобы как-нибудь эту массу сделать съедобной. Мятное масло, но после пробной лепешки горечь
стала еще сильнее <…> Пересолил(?) Горчит <…> Нашел нашатырноанисовые капли. Накапал. Нашатырь ударяет в нос весьма ощутительно.
<…> Положил ложку муки, немного сахару, кофейной гущи <…> Наконец, тесто готово. Катаю лепешки, руки черные и тесто не отстает. <…>
Кладу черные как смоль лепешки на сковороду <…> Готово – спеклись.
Даю попробовать, у всех гримаса50.

Блокадная пища обычно приготавливалась в виде супов, лепешек, паштетов, студней. Супы порой представляли самые необычные комбинации «цивилизованных» и суррогатных продуктов.
В. Ф. Чекризов как-то заправил шпиком суп, приготовленный из
цветной капусты и моркови, а щи сварил из свеклы и турнепса с
добавкой гречневой каши. Таким был «приличный» суп (правда,

49
50

Говорова К. Е. Воспоминания // Живая память. С. 100.
Грязнов Ф. А. Дневник // «Доживем ли мы до тишины». С. 154.

264

не всегда и не у всех) осенью 1941 г. В «смертное» время приходилось использовать другие «продукты». Вот состав «супа», сваренного в семье Е. Козловой в декабре 1941 г.: «Кофейная гуща
(<…> использованная), дуранда и 1 чайная ложка масла от смазки
самолетов, и все это в микроскопических порциях»51. Суп в это
время готовили самым простым способом – из воды, размоченного хлеба, картофельных очисток, пшена, макарон; если была
возможность, добавляли в него и лавровый лист. Впрочем, чаще
употребляли супы «попроще» – один из блокадников сравнил их
с водой, в которой помыли жирную посуду. Чтобы повысить питательность супов, клали в них, ввиду отсутствия мяса, и шкурки животных, предварительно их соскоблив. Пищевых отходов в
блокадных домах не было – из остатков блюд (накипи, оставшейся при варке костей) пытались приготовить путем перемалывания, жарки и варки котлеты, паштеты или лепешки. Деликатесом
считались блюда из дуранды. «Если сдобрить ее ложечкой сахарного песка, предварительно нагрев конопляную или подсолнечную дуранду на плите – никакой халвы не надо. Шикарнее
тортов», – писал А. И. Пантелеев52. Охотно готовили супы из крапивы, щавеля и ботвы. Постные щи были не очень вкусными и
густыми – добавляли в них иногда кусочек мяса, соль, касторовое
масло, соевое молоко.
Как это ни покажется странным, еще большим спросом пользовались плитки столярного клея. Он изготовлялся из костных
отходов скотобойни, из копыт и рогов. Плитки размачивали в
воде, кипятили и обычно добавляли к ним специи, чаще всего
уксус, иногда перец, корицу, лавровый лист. Застывал он долго,
несколько часов. «Прекрасное блюдо», – отмечал в дневнике
А. Т. Кедров, а другая блокадница, школьница Е. Мухина, пишет о
нем едва ли не в состоянии эйфории: «Он очень понравился. Мне
лично очень. А когда мы прибавили немного уксуса, это было замечательно. Вкус мясного студня, так и кажется, что вот сейчас
тебе в рот попадет кусочек мяса. И совсем не пахнет столярным
клеем»53. Другие, правда, примечали запах сапожной или столяр-

51 Чекризов В. Ф. Дневник блокадного времени. С. 100, 103; Дневник Жени
Козловой // Живая память. С. 44.
52 Пантелеев Л. Приоткрытая дверь… С. 367.
53 Кедров А. Т. Дневник // НИА СПбИИ РАН. Ф. 332. Оп. 1. Д. 59. Л. 100;
«…Сохрани мою печальную историю». Блокадный дневник Лены Мухиной. СПб.,
2011. С. 181.

265

ной мастерской, но и он «не помешал наслаждению», с каким ели
этот «чайно-коричневый, аппетитно возбуждающий студень»54.
В своей совокупности документальные свидетельства о блокадной еде с предельной откровенностью описывают быт жителей осажденного города. Если в рассказах о других сторонах
военной повседневности авторы иногда допускают умолчания,
соблюдая такт по отношению к утратившим цивилизационные
навыки людям, свидетельства о еде, напротив, обычно крайне
искренни и детальны. Говоря о том, что употребляли в пищу в
блокированном Ленинграде, горожане не испытывают стыда и
подробно перечисляют все те отвратительные на вкус суррогаты, которые пришлось попробовать. Свидетельства о еде также
обычно драматизированы и сопровождаются эмоциональными
комментариями, оговорками и междометиями, которые должны
яснее отразить глубину человеческих страданий.
«Поваренная книга» блокады отчетливо выявляет и общие
тенденции распада блокадного быта, служа ярким примером изменения психологии человека в катастрофе. Люди не сразу меняли свой пищевой рацион, сопротивлялись до последней возможности – но, потеряв право выбора, должны были соглашаться на
все, употреблять в пищу траву, свечи и кошек. Говоря о еде, мы
отчетливо видим системность процесса распада цивилизованных
норм в городе. Не брезговали употреблять самые низкосортные
продукты и суррогаты, точно так же, как переставали следить за
своим внешним видом, заботиться о родных, поднимать упавших
на улицах. И вместе с тем, очевидно, что стремление хоть как-то
улучшить блокадный быт еще оставалось у человека. Отсюда и попытки «облагородить» еду, придав ей, в силу своих возможностей,
давно утраченный вкус, и тем самым сохранить представление о
цивилизованной норме.

Пантелеев Л. Приоткрытая дверь… С. 362.

Владислав Шабалин

НомеНклатурНые сообщества
советского тыла1
«Чрезвычайно выгодные условия»

ойна усилила социальное расслоение советского общества.
Особое положение номенклатуры стало более заметным.
Государство, взявшее на себя обязанности по распределению
продуктов и товаров первой необходимости через систему нормированного снабжения, укрепило иерархичность советского
общества. В перечне социальных групп, которые снабжались лучше всего (инженерно-технические работники, рабочие танковой,
химической, угольной промышленности и т. п.), номенклатура,
как и в 1930-е гг., заняла особое место. И. Б. Орлов, исследовавший вопрос становления карточной системы в период войны,
отметил изменения, произошедшие в снабжении региональных
начальников: «Если перед войной закрытыми видами распределения был охвачен самый верхний слой региональной номенклатуры, то начало войны поставило в чрезвычайно выгодные условия руководящих работников всех уровней»2.
«Чрезвычайно выгодные условия», регулировавшиеся постановлениями правительства, местных органов власти и ведомств,
включали «второе горячее питание, обеды для руководящих работников по постановлению СНК СССР от 17 сентября 1942 года,
литерные обеды “А”, “Б” и “В”, сухие пайки по постановлению
1

Исследование осуществлено в рамках программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2013 г.
2 Орлов И. Б. Становление системы государственного нормированного распределения в СССР (1941–1943 гг.) // Великая Отечественная война в пространстве исторической памяти российского общества: Материалы международной научной конференции (28–29 апреля 2010 года, Ростов-на-Дону – Таганрог). URL:
http://www.hse.ru/org/persons/67220

267

СНК СССР от 27 февраля 1943 года, усиленное диетическое
питание, карточки на ужины и пр.»3 Данный список не полон.
Орлов отмечает, что сегодня изучать систему нормированного
снабжения периода войны мешает разбросанность источников
по различным архивным фондам4. Отчасти эту проблему можно
решить, если рассмотреть имеющиеся жалобы и материалы проверок в отношении отдельных представителей номенклатуры. Это
позволит дополнить перечень «выгодных условий». Несколько
таких эпизодов из жизни номенклатуры Молотовской области5
будет представлено в данной статье.
Вероятно, если бы руководители разных уровней ограничивали свое потребление рамками, заданными государством, население могло бы принять тезис об особой функции, которую
играет ответственный работник в деле построения социализма и
защиты страны от врагов, чем оправдывался его высокий доход.
Однако документы свидетельствуют о широком недовольстве низов начальством. Анонимные и открытые борцы за социальную
справедливость указывали на то, что руководители разных рангов, стремясь улучшить свое материальное положение, переходят
отведенные им рамки – нарушают партийную этику или воруют.
Одна из таких анонимок, написанная от имени «инвалидов»6, не
только была рассмотрена Комиссией партийного контроля, но
и привела к разрушению отлаженной системы незаконного или
«теневого» распределения продуктов питания среди руководящей верхушки города Молотова.
Архивные материалы позволяют выявить множество способов,
при помощи которых ответственные работники Молотовской
области в условиях военного времени обходили ограничения в
3

Орлов И. Б. Становление системы государственного нормированного распределения в СССР (1941–1943 гг.) // Великая Отечественная война в пространстве исторической памяти российского общества: Материалы международной
научной конференции (28–29 апреля 2010 г., Ростов-на-Дону – Таганрог). URL:
http://www.hse.ru/org/persons/67220
4 Там же.
5 С 1940 по 1957 г. город Пермь носил название Молотов, а область, соответственно, называлась Молотовской. Она являлась одной из наиболее промышленно развитых частей Уральского региона. Наряду с действовавшими до 1941 г.
предприятиями, в начале войны сюда были эвакуированы более ста заводов из
западных районов СССР. Молотовская промышленность давала фронту артиллерию, порох, авиационные двигатели и другую продукцию. На территории области производились заготовки леса и добыча угля, имелись животноводческие
хозяйства.
6 О незаконных действиях зав. Молотовским горторготделом Ярдякова П. И. // ПермГАНИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 24.

268

потреблении. Одни питались в столовых без карточек, другие,
пользуясь своим положением, присваивали вещи, вывезенные из
западных районов СССР («эвакоимущество»), третьи – брали без
разрешения общественную корову или лошадь в свое хозяйство,
не возмещая колхозу ни копейки и т. п. Появившиеся в последнее время работы И. В. Говорова7, Е. Жирнова8, А. С. Кимерлинг9,
О. Л. Лейбовича10, Дж. Хайнцена11, посвященные коррупции в послевоенный период, но затрагивающие и тему злоупотребления
властью номенклатурными работниками в конце войны, показывают, что подобные факты наблюдались в разных регионах страны, например, в Ленинградской области и в Белорусской ССР.
Данная работа, с одной стороны, призвана показать, что широкое злоупотребление начальством своей властью в отношении
снабжения было распространено не только в разоренных войной
районах, но и в глубоком тылу. С другой стороны, в статье реконструируются коллективные формы и способы адаптации номенклатуры к условиям военного времени. Эти способы, как правило, были незаконны и опасны для центральной власти в силу
того, что сопровождались выстраиванием непрозрачных для нее
неформальных социальных связей. Подобные связи существовали и ранее. Спецификой же данного периода можно считать то,
что построение неофициальных отношений в период войны происходило в новых условиях. К ним можно отнести существенное
обновление региональной элиты, вызванное уходом на фронт
части партийных и советских чиновников, а также эвакуацией,
обеспечивавшей приток новых лиц в начальственную среду12;
7 Говоров И. В. Коррупция в условиях послевоенного сталинизма (на материалах Ленинграда и Ленинградской области) // Новейшая история России. 2011.
№ 1. С. 66–81.
8 Жирнов Е. «В систематическом разбазаривании и излишествах повинны руководители Совета министров и ЦК КП(б) Белоруссии» // Закон и бизнес. 2010.
№ 47. URL: http://zib.com.ua/ru/1103-privilegirovannoe_samosnabzhenie.html
9 Кимерлинг А. С. Особенности провинциальной советской коррупции в 1946–
1953 годах на материале Молотовской области // Вестник Пермского университета. 2012. № 3. С. 101–108.
10 Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской
провинции в 40–50-х гг. М., 2008.
11 Хайнцен Дж. Коррупция и кампании против взяточничества в период военного и послевоенного сталинизма, 1943–1953 гг. // Новейшая история России. 2011. № 1. С. 82–96.
12 В. П. Мохов приводит подробные данные, касающиеся социальных изменений молотовской номенклатуры в военный и послевоенный период. Например,
он указывает, что только «за первые 10 месяцев войны <… > из 4000 номенклатурных работников Молотовской области сменилось 1855 человек (46,4 %), из

269

ослабление политического контроля со стороны вышестоящих, в
том числе и центральных, инстанций; усиление роли хозяйственников в системе неформальных отношений в номенклатурной
среде.
Ниже представлен ряд случаев, которые демонстрируют способы коллективного преодоления ограничений в потреблении,
практиковавшиеся молотовскими начальниками. Все они относятся к периоду 1944–1945 гг. Просмотренные нами архивные
материалы за более ранний период не содержат описания подобных случаев. Причина этого, как нам кажется, заключается не
столько в отсутствии самого феномена злоупотребления властью,
сколько в том, что на фоне масштабных военных и эвакуационных процессов эти преступления были не столь заметны. Но по
мере продвижения фронтов на запад и упорядочивания жизни
в тылу и населению и представителям центральной власти факты коррупции начинали все больше бросаться в глаза. Случаи
вскрытия злоупотреблений станут массовыми уже в послевоенный период, который именно по этой причине, как нам кажется, в первую очередь и привлекал внимание исследователей. Так,
И. В. Говоров, изучавший факты коррупции в 1945–1953 гг. на материалах Ленинградской области, констатировал, что тогда коррупция приобрела системный характер: «В нее в различных формах (самоснабжение, различного рода злоупотребления, взятки)
была вовлечена значительная часть партийно-государственной и
хозяйственной номенклатуры»13.

Молотовский обком ВКП(б)
Областная партийная элита не имела прямого доступа к материальным благам, помимо официально предусмотренных привилегий. Расходование партийных средств довольно строго отслеживалось. В 1944 г. первому секретарю Молотовского обкома
Н. И. Гусарову пришлось отчитываться перед Москвой за потраних в Красную армию ушли 1238 человек (31 % от общего состава номенклатуры,
или 66,8 % от числа сменившихся номенклатурных работников)». См.: Социальные сдвиги в правящих группах региональной номенклатуры 1921–1991 гг. (на
материалах Пермской области и Коми-Пермяцкого автономного округа) / ред.
В. П. Мохов и др. Пермь, 2008. С. 87.
13 Говоров И. В. Коррупция в условиях послевоенного сталинизма (на материалах Ленинграда и Ленинградской области) // Новейшая история России. 2011.
№ 1. С. 79.

270

ченные на командировки партийные деньги. В конце концов их
пришлось компенсировать за счет средств облисполкома14.
Для улучшения собственного материального положения партийным руководителям приходилось вступать во взаимодействие с советской и хозяйственной номенклатурой, создавая не
предусмотренные партийным уставом и законом горизонтальные
социальные связи. Сделать, впрочем, это было не так сложно:
ответственные товарищи постоянно соприкасались по работе,
переходили из одного сегмента правящего слоя в другой, завязывая личные отношения. Кроме того, начальники любой сферы
были заинтересованы в правильной презентации успехов своей
отрасли или подконтрольной им территории не меньше, чем в
поставках реальной продукции, а, следовательно, взаимная поддержка была важной частью их жизни.
В начале 1945 г. партийной верхушке Молотовской области пришлось пережить несколько неприятных моментов. Ряд
высокопоставленных партийных руководителей был обвинен
в вопиющих нарушениях закона и вынужден был оправдываться перед Комиссией партийного контроля (КПК). Обвинения,
выдвинутые собственным корреспондентом «Известий» по области Ф. И. Мальц, содержали два десятка пунктов. Около половины обвинений были связаны с деятельностью комбината
«Молотовуголь», который, по словам Мальц, превратился в «кормушку» для руководителей обкома. По ее сведениям, руководитель комбината Кротенко занимался «разбазариванием» средств
предприятия, на что партийное руководство закрывало глаза, как
и на неэффективную хозяйственную деятельность «Молотовугля».
За это Кротенко снабжал партийных покровителей продуктами,
одеждой, делал им ремонт в квартирах за государственный счет15.
Мальц обвинила в «обогащении за счет войны» несколько ответственных лиц, но особенно досталось второму секретарю обкома ВКП(б) К. М. Хмелевскому. Помимо незаконного обмена услугами с Кротенко, он и его окружение, по сведениям журналистки,
были повинны в том, что построили промтоварное снабжение
партийно-советского актива «на личном произволе»16. Одним

14 Зам. председателя комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) товарищу Шкирятову М. Ф. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 11. Д. 154. Л. 37.
15 Обвинения по заявлению Мальц // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 11. Д. 154. Л. 1.
16 Там же. Л. 2.

271

доставались лучшие вещи, других обходили17. Хмелевскому пришлось писать многостраничное разъяснение в КПК, в котором
он признал некоторые небольшие нарушения, в том числе в расходовании средств на комбинате «Молотовуголь»18. Все остальные обвинения второй секретарь обкома отрицал. В заключение
своего разъяснения он писал:
Отдельные факты, указанные в заявлении т. Мальц, имели место.
В частности, как установлено в последнее время Вашей проверкой – в
Комбинате допускались излишества в расходовании средств и выдаче
незаконных премий посторонним лицам, как то: Облпотребсоюзу, Мясомолпрому и т. п. Моя ошибка состоит в том, что занимаясь коренными вопросами, от которых зависит угледобыча, я не интересовался расходованием средств в Комбинате «Молотовуголь» и вовремя не поправил
работников Комбината в этом вопросе. По этим фактам нужно принять
меры и наказать виновных. Но заявление т. Мальц направлено было,
главным образом, против руководства Обкома и Облисполкома. Она обвинила меня как секретаря обкома в произволе, в распределении бирок19,
кожаных пальто, самоснабжении, продажности, «хвостах» огульно, клеветнически20.

По результатам проверки партийные руководители области не
понесли никаких официальных наказаний. Поверили ли в КПК
объяснениям второго секретаря обкома ВКП(б) Хмелевского,
сделали ли ему устный разнос или на нарушение просто закрыли глаза, неизвестно. Возникает вопрос, имелась ли вообще под
разоблачениями Мальц реальная основа или журналистка выдвинула свои обвинения, исходя из карьерных или иных побуждений? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны рассмотреть
более широкий контекст и исследовать, что происходило с другими номенклатурными сообществами в тот период.

17 Возможно, что Мальц, которая тоже была номенклатурным работником,
руководствовалась не только принципиальными соображениями, но и личным
опытом: пережившая эвакуацию из Украины, она могла остро страдать от нехватки даже самой простой одежды.
18 В Комиссию Партконтроля при ЦК ВКП(б) // ПермГАНИ Ф. 105. Оп. 11.
Д. 154. Л. 31.
19 Бирка – документ, дающий право на приобретение промышленных товаров.
20 В Комиссию Партконтроля при ЦК ВКП(б) // ПермГАНИ Ф. 105. Оп. 11.
Д. 154. Л. 31–32.

272

Молотовский горисполком
Почти одновременно с разоблачениями Мальц похожее обвинение, но только в отношении руководящих работников
Молотовского горисполкома, расследовал уполномоченный
КПК по области Савченко. Поводом для разбирательства стало анонимное письмо за подписью «инвалиды», в котором сообщалось о злоупотреблениях П. И. Ярдякова, заведующего
Молотовским городским торговым отделом. Благодаря проведенному расследованию, итоги которого отложились в пермском
архиве, мы можем составить представление о том, как снабжались представители номенклатуры такого уровня.
В 1944–1945 гг. Ярдяков, помимо зарплаты, получал ежемесячно несколько видов пайков, карточки, талоны на питание и
200 руб. из социально-бытового фонда горисполкома. Помимо
этого, чиновнику была предоставлена возможность бескарточного снабжения через систему «Гастроном» на 500 руб., разрешение
на которое запрашивалось у наркома торговли СССР и которым в
городе пользовались лишь девять человек. Здесь, правда, не обошлось без подтасовок. Во-первых, нарком одобрил лимит снабжения только на семерых, то есть еще двоих (в том числе Ярдякова)
включили в список местные власти. Во-вторых, Ярдяков для получения льготы проходил по документам как заместитель председателя горисполкома, что являлось фикцией. Важно отметить
и то, что нарком торговли, разрешая лимиты на бескарточное
снабжение, не выделил для этого специальных фондов, то есть
начальники питались за счет средств, выделенных для населения
города21.
Неверное указание должности Ярдякова не привлекло особого внимания проверяющих. То ли это сочли незначительным
нарушением, то ли эта манипуляция затерялась на фоне других,
более серьезных нарушений. Оказалось, что Ярдяков был ключевым элементом в отработанной системе перераспределения
нормированных продовольственных фондов в пользу высокого
молотовского начальства. Проще говоря, советская верхушка
города питались за счет населения. Продукты шли на банкеты,
«вечера», подарки к праздникам, командировки, сессии горсовета и лично советским руководителям. «Проверка показала,

21 О незаконных действиях зав. Молотовским горторготделом Ярдякова П. И. // ПермГАНИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 28–29.

273

что только по одной столовой № 29 при горисполкоме за 1944 г.
израсходовано без карточек на указанные выше цели: хлеба
2554 кг, сахара 627, мяса 2747, жиров 614, крупы 294 и муки –
1314 килограммов», – писал в отчете уполномоченный КПК
Савченко22. Кроме того, городское начальство не прочь было
выпить пива или водки, закусив ее икрой. Не отказывали себе
ответственные руководители и в сладком. Среди отпущенных
им продуктов встречаются торты, шоколад, «конфекты», печенье, сгущенное молоко, сахар.
Продукты выделялись заведующими столовых по телефонным звонкам Ярдякова или по его запискам. Писал записки и
ответственный секретарь горисполкома Яковлев, но, видимо,
реже. Уполномоченному КПК удалось получить множество записок, относящихся к декабрю 1944 – январю 1945 г.; записки
за прочие месяцы были уничтожены. Например, текст запискираспоряжения от 28 декабря 1944 г., адресованной заведующей
столовой № 29, гласил: «Сегодня на 30 человек подготовьте ужин:
на 1-е жареное, на 2-е пирожки, 3-е сладкое, 4-е какао, водки
2 литра, пива 5 корзин». По свидетельству заведующей столовой,
продукты были приготовлены для «семейного банкета» в горисполкоме, где происходила встреча «не то с каким-то учителем,
не то с профессором»23. Любопытно, что городская номенклатура
настолько привыкла к отлаженной схеме получения продовольствия, что продолжала пользоваться ею даже в момент проверки. 27 января 1945 г. по очередной записке столовая выделила для
бригады железнодорожников «мяса 10,85 кг, конфект 1 кг, печенья 1 кг». На самом деле продукты (причем без вырезки талонов)
получил городской прокурор24. Это подтвердил комендант горисполкома, относивший продукты на квартиру прокурору и совершивший расчет с буфетом25.
Средства, потраченные на банкеты и тому подобные мероприятия, покрывались деньгами, выделенными на благоустройство

22 О незаконных действиях зав. Молотовским горторготделом Ярдякова П. И. // ПермГАНИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 24.
23 Там же. Л. 26.
24 Там же.
25 Часть нелегально получаемых продуктов, видимо, оплачивалась высокопоставленными потребителями. В отчете уполномоченного КПК используется словосочетание «черный магазин» (видимо, по аналогии с «черным рынком»). Он не
объясняет, что это, но из контекста вытекает, что это столовые, торгующие продуктами без талонов.

274

города, а также списывались как выданные семьям фронтовиков
и израсходованные на сессию горисполкома и совещания, которых в действительности не было26.
В отличие от областного партийного начальства, советские
руководители не смогли отбиться от обвинений, их действия
были признаны незаконными. Последовали и наказания, хотя и
очень мягкие. Два человека – Ярдяков и секретарь горисполкома
И. И. Яковлев получили строгие выговоры27 и были сняты с работы. Председатель горисполкома А. К. Шарц, обвиненный в расходовании государственных средств «на организацию вечеров,
ужинов, банкетов и обслуживание сессий горисполкома», получил выговор без занесения в учетные документы 28.

Быковский механизированный лесопункт
Нечто подобное происходило и на предприятиях, которые, казалось бы, были далеки от распределения продовольствия. Летом
1945 г. уполномоченным КПК была проведена проверка деятельности бывшего начальника Быковского мехлесопункта треста
«Уралзападлес» А. Н. Стукова. Было выявлено, что Стуков занимался приписками, которые позволяли ему получать денежные
премии за успешную работу. Понимая, что его положение зависит
от партийного начальства и вышестоящего руководства треста,
он щедро делился с ними премиальными деньгами. Например,
из средств, полученных в августе–сентябре 1944 г., Стуков выдал 1500 руб. секретарю Верхне-Городковского райкома ВКП(б)
Я. М. Иванову, 1000 руб. – председателю Верхне-Городковского
райисполкома Н. А. Шабаршину и т. д. Некоторых партийных и
советских начальников премировали отрезами шерстяной ткани
и водкой29. Практиковал Стуков и вполне традиционные методы
укрепления отношений с представителями руководства – по по-

26 О незаконных действиях зав. Молотовским горторготделом Ярдякова
П. И. // ПермГАНИ Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 27.
27 Ярдяков получил строгий выговор с занесением в учетную карточку.
28 Постановление Бюро Молотовского обкома ВКП(б) от 14 марта 1945 г. о
незаконных действиях руководящих работников Молотовского Горисполкома //
ПермГАНИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 52.
29 О результатах проверки заявления т. Паркачева о злоупотреблениях бывшего начальника Быковского мехлесопункта треста «Уралзападлес» Стукова //
ПермГАНИ Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 67.

275

воду вручения знамени ВЦСПС и Наркомлеса устраивались банкеты, в которых принимали участие непосредственные руководители Стукова из треста «Уралзападлес»30.
Стуков делился также продуктами питания и промышленными товарами. Для этого изобретались различные полулегальные
или нелегальные схемы. Например, начальник лесоучастка распределил полученные в обмен на лес валенки среди вспомогательных рабочих. В список на получение обуви вместе с рабочими были включены 13 «нужных» персон, среди которых, помимо
самого Стукова, были начальник ОРСа31, бригадир, заместитель
треста Уралзападлес и даже инструктор обкома32. Связи, которые
Стукову удалось завязать таким образом, оказались эффективными: на момент проверки он уже работал на другой должности –
ушел на повышение.

Районы
Еще более открыто действовали руководители районов.
Удаленность от центра и бесправие колхозников давали возможность провинциальным начальникам пользоваться колхозным имуществом и изымать продукты грубо и бесхитростно.
Например, ответственные работники Уинского района за 1941–
1944 гг. сменили по несколько лошадей, которых неофициально
брали из колхозных конюшен33. В Бардымском районе в 1944 г. за
нарушение «советской законности» были сняты с постов председатель райисполкома и второй секретарь райкома, однако других
ответственных работников это не остановило. Так, уполномоченный районного отдела НКВД только в колхозе им. Свердлова в
мае–октябре 1944 г. взял 41 кг хлеба, 11 кг меда и 56 яиц. Брал
милиционер дань и с других колхозов34.
По всей видимости, практика повышения районными ответственными работниками своего уровня жизни за счет деревни
была обычным делом. Чаще к ответственности привлекали от30

ПермГАНИ Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 67.
ОРС – отдел рабочего снабжения.
32 Список на получение валенок, полученных в счет древесины, отпущенной
облкоопинсоюзу // ПермГАНИ Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 74.
33 Стенограмма 17-го пленума обкома ВКП(б). Т. I. 20–21 июня 1945 года //
ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 11. Д. 7. Л. 36–37.
34 Справка по заявлению гр. Борцова П. Г. о неправильных действиях руководящих работников в Бардымском районе // ПермГАНИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 4.
31

276

дельных, особо проворовавшихся начальников. Однако едва ли
не повсеместно, где контролерам КПК удавалось копнуть глубже, обнаруживались в тех или иных масштабах вполне организованные формы присвоения колхозной собственности. Например,
уполномоченный КПК, руководивший проверкой жалобы на
местных руководителей в Соликамском районе, сообщал: «В районе укоренилась, как система, неправильная практика попирания прав колхозов. Многие руководящие работники обязывали
председателей колхозов направлять продукты в столовые и разным районным организациям без всяких на то нарядов и зачастую бесплатно»35.
Особо отличался старший зоотехник районного земельного
отдела (райзо) Воронцов, который давал распоряжения председателям колхозов «направлять в район мясо, муку, масло и другие
продукты якобы для питания участников совещаний, проводимых райкомом партии и райисполкомом, а также под предлогом
отправки продуктов в качестве подарков для РККА»36. В документе указывалось, что Воронцов присваивал все добытое себе.
Однако приведенные выше примеры показывают, что систематическое нарушение закона могло происходить только при поддержке других членов номенклатурного сообщества, в том числе
тех, кто занимал более высокое положение.
Представители районного руководства тоже попали в отчет
уполномоченного. Было установлено, что председатель райисполкома В. Д. Фофанов взял для подсобного хозяйства райисполкома
двух колхозных лошадей, не заплатив за них ни копейки. Кроме
того, в течение 1944 г. сотрудники райисполкома пользовались
дровами, привезенными колхозниками. И за это тоже ничего
не было уплачено. Заведующий отделом пропаганды и агитации
райкома ВКП(б) Елькин летом 1944 г. «купил» дойную корову в
колхозе «Калиец», не уплатив колхозу 735 руб. Упоминались в отчете и другие ответственные работники Соликамска.
В результате проверки самое суровое наказание понес
Воронцов – его дело было передано в следственные органы.
Фофанова бюро райкома ВКП(б) лишь предупредило о нарушении колхозного устава и «указало» на «попустительство»37. Все
35 О результатах проверки заявления агронома Мазихина о нарушениях устава сельскохозяйственной артели в колхозах Соликамского района // ПермГАНИ.
Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 55.
36 Там же.
37 Постановление Бюро Соликамского районного комитета ВКП(б) Молотовской области // ПермГАНИ Ф. 2080. Оп. 1. Д. 8. Л. 58.

277

должны были выплатить долги колхозам. Секретарь райкома
В. М. Кайгородов никакого официального наказания не понес и
вообще среди нарушителей закона назван не был. Однако на пленуме молотовского обкома в июне 1945 г. он пережил немало неприятных моментов, объясняя происшедшее на подконтрольной
ему территории. В тогдашней властной иерархии он был первым
лицом района, и происходившее у него под боком «разбазаривание» бросало тень на него самого. Попытки секретаря свалить всю
вину на некачественный контингент работников райзо, которые
были ранее судимы и отбыли сроки тюремного заключения, особым успехом не увенчались. Он был подвергнут критике38.
Вернемся к разоблачениям молотовской элиты, сделанным
журналисткой Мальц. Они выглядят вполне правдоподобными.
Высшие региональные начальники по своей культуре и карьерной траектории, как правило, мало отличались от начальников
более низкого ранга. Многие из них возвысились в результате
чисток 1937–1938 гг. и вполне усвоили правила поведения, обусловленные сложившейся в стране политической и социальноэкономической системой. Эти правила предполагали большую
свободу в потреблении в обмен на исполнительность и лояльность
центральной власти. Высокий статус и ощущение собственной
исключительности позволяли номенклатурным работникам брать
от жизни больше, чем это позволялось остальным, и больше, чем
позволял закон. Война ничего принципиально не изменила в сложившейся практике. Однако она создавала новые возможности
обогащения, а усиление ограничений в потреблении стимулировало выработку новых способов перераспределения продуктов и
промышленных товаров: создание «черных магазинов», хищение
эвакуированного имущества и вещей, собранных для помощи
РККА, списание «разбазаренных» продуктов питания под видом
поддержки семей фронтовиков и т. п. Можно предположить, что
эти попытки преодолеть ограничения в потреблении в первой половине 1940-х гг. должны были привести к большему сплочению
номенклатуры и формированию внутригрупповой солидарности.
Если эта гипотеза верна, то период войны можно рассматривать
как особый этап эволюции номенклатуры. По крайней мере,
можно будет уточнить время начала социального самоопределения послевоенной номенклатуры, а именно формирования

38 Стенограмма 17-го пленума обкома ВКП(б), 20–21 июня 1945 года // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 11. Д. 7. Т. I. Л. 65.

278

представления о собственной исключительности, выработки неформальных внутригрупповых норм и т. п. (ее, как выразился
О. Л. Лейбович, «утробного развития»39), отодвинув точку отсчета
на конец Великой Отечественной войны.
Руководящие работники обходили возникавшие трудности с
потреблением так же, как и прежде, несмотря на то что жизнь населения, которое они, фактически, обворовывали, ухудшилась в
разы. Почему же центральная власть слабо реагировала на факты
коррупции на местах, которые стыдливо именовали «разбазариванием»? Почему не происходило массовой чистки начальников,
дискредитировавших режим своими поступками? Данная ситуация демонстрирует своеобразный прагматизм сложившейся политической системы. Надо полагать, в тот момент Сталин не был
заинтересован в резкой смене регионального руководства. Каким
бы оно ни было, оно в целом удовлетворяло основные потребности фронта.
Впрочем, некоторые изменения, начиная с 1944 г., все же наблюдались. Судя по архивным материалам, именно с этого года
«факты разбазаривания» начали привлекать внимание органов
партийного контроля. Точечные удары по отдельным звеньям
неофициальных коммуникативных сетей номенклатуры свидетельствовали о том, что центральная власть, пережившая самый
сложный период войны, снова желает контролировать периферию. Контроль этот, впрочем, был в значительной мере восстановлен лишь в послевоенные годы.

Лейбович О. Л. Указ. соч. С. 12.

Олег Лейбович

АНТИСЕМИТСКИЕ НАСТРОЕНИя
В СОВЕТСКОМ ТылУ

1948 г. секретарь Молотовского обкома ВКП(б) К. М. Хмелевский, давая резко отрицательную характеристику университетскому преподавателю, цитировал справку из органов
Министерства государственной безопасности: «В 1942 г. Руденко
неоднократно высказывала антисемитские настроения в отношении нации евреев. Она говорила, что много ценных документов
и памятников русской культуры и других ценностей вывезти не
смогли, оставили немцам, а вот евреев – эту шваль и другую негодную сволочь вывезли. Я ненавижу их и не могу с ними даже
говорить, они даже Сталина взяли в свои руки»1. Двумя годами ранее тому же партийному секретарю поступила информация о погромных высказываниях передового рабочего, токарядоводчика VI разряда, члена молодежной ударной бригады и
«потомственного пролетария»: «Евреи – самые последние люди и
их надо убивать. И спасибо Гитлеру за то, что он их убивал. Если
бы мне разрешили убивать евреев, я бы их всех перебил, как собак. Это продажные шкуры. На Украине, в Киеве был еврейский
погром, ох, и били там евреев, страсть и совсем бы перебили,
если бы Хрущев не заступился. Вот погодите, и у нас так будет»2.
Антисемитские настроения, общие по тональности и языку у токаря и преподавателя русской словесности, говорят о распространенности их в коллективном сознании жителей тыловых районов
в военные и первые послевоенные годы. В этих настроениях со-

1 Хмелевский – Шкирятову, 29 апреля 1948 г. // Пермский государственный
архив новейшей истории (ПермГАНИ). Ф. 105. Оп. 14. Д. 130. Л. 4.
2 Кадников – в газету «Звезда», август 1946 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 12.
Д. 146. Л. 39 об.

280

единился страх перед «чужим» и вырастающий родоплеменной
образ собственного народа3.
Распространение антисемитизма было связано с общим ростом ксенофобии в советском обществе. В довоенном Советском
Союзе ксенофобия, вначале обращенная за пределы государственных границ, в годы Большого террора превратилась в одну
из несущих конструкций режима. Отождествление иностранца
со шпионом и диверсантом с газетных страниц проникло в толщу
народной культуры. Шпион стал обыденным персонажем городского мифа. Так, в мае 1937 г. рабочая-партийка повествовала с
трибуны конференции:
Возьмите бдительность. В 1935 г. один рабочий ездил на курорт, через
Москву с ним ехал один шпион. Приехали в Пермь. Этот шпион остановился в номерах. Один раз в трамвае мы ехали в кино, как раз ехал и
этот шпион. Этот рабочий мне говорит: вот шпион, который ехал вместе
со мной. Он сошел с трамвая и пошел в церковь. Скоро эту церковь закрыли. Я неграмотная и не могла об этом написать, пришла к Сычевой и
спрашиваю, что делать. Она на меня накричала, как будто я к ней пришла
просить деньги4.

В годы террора в обиход вошел термин «враждебные нации».
По утверждению Т. Мартина, он не относился напрямую к евреям, так как в целом «террор не был направлен против евреев,
ассирийцев, цыган и других диаспор, не имевших государственности и компактных общин по соседству с Советским Союзом»5.
Действительно, среди оперативных приказов НКВД по репрессированию «вражеской агентуры» по этническому принципу нет
специального приказа в отношении евреев. Во множестве дел
по разоблачению «врагов народа» еврейская тема также появляется крайне редко, иногда в таком сочетании, как «кадровый
троцкист и злостный антисемит»6. Однако местные руководи-

3 См.: Эдельман О. Архаичные мифы в советском сознании: мимолетные и
вечные темы // Астафьевские чтения. Ноябрь 2008 г. Пермь, 2009. С. 354.
4 Стенограмма V городской партийной конференции. г. Молотово, 5–6 мая
1937 г. // ПермГАНИ. Ф. 620. Оп. 17. Д. 49. Л. 98.
5 Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм
в СССР, 1923–1939. М., 2011. С. 456 (прим.).
6 См.: Надзорное производство по обвинению Портного Н. А., Аксенова П. И., Афанасьева П. А., Сучугова М. И., Рудой В. И. Голубева Г. И. по ст. 58–
10. ч. 1, 58–11 УК РСФСР (в контрреволюционной деятельности среди студентов) 26.09.1940–7.04.1941 // Государственный архив Пермского края (ГАПК).
Ф. р1366. Оп. 2. Д. 21.

281

тели карательных органов, действовавшие стахановскими методами, не стеснялись директивными рамками и по собственной
инициативе включали евреев в число репрессированных этнических групп. Так, начальник пермского городского отдела НКВД
В. Я. Левоцкий в ходе операции по истреблению «инобазы» поучал своих подчиненных: «Пермь надо сделать русской, а тут есть
много татар, евреев»7.
Низовой антисемитизм, сохранившийся в культуре старых
и новых горожан, в том числе и рабочих8, в годы террора также
обогатился новыми – политическими – смыслами и приобрел
латентный характер. После начала Великой Отечественной войны он стал еще более открытым и массовым в силу культурного
шока, до крайности обострившего все прежние фобии и, прежде
всего, фобии этнические9.
В исследовательской литературе проблема антисемитизма периода войны была поставлена в середине 1950-х гг. С. М. Шварцем,
обозначившим две основные его причины – «страусиную» позицию властей и пробуждение низового антисемитизма10. В современной историографии эта дихотомия формулируется несколько
по-другому. Антисемитизм в советском тылу обычно рассматривается как сложное противоречивое взаимодействие «скрытого
аппаратного антисемитизма» и «стихийной юдофобии масс», зазор между которыми так и не был преодолен11. Вместе с тем, мас-

7 Выписка из протокола № 8/103 §1 заседания бюро Ленинского районного
комитета ВКП(б) от 25 февраля 1939 г. об исключении Окулова Сергея Никаноровича // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 186. Д. 1457. Л. 5 об. «Инобаза» – или иначе «база
иностранных разведок» – на профессиональном жаргоне сотрудников НКВД сокращенное наименование «шпионско-диверсионных контингентов из поляков,
латышей, немцев, эстонцев, финн, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын, как иностранно-подданных, так и советских граждан», а также «болгар и македонцев». См.: Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о продлении репрессий
среди населения по признаку национальной принадлежности, 31 января 1938 г. //
Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. М., 2004. С. 468–
469.
8 О низовом антисемитизме в 1920-е гг. см.: Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в
СССР. М.; Л., 1929. В 1930-е гг. тема низового антисемитизма в советской прессе
была табуирована.
9 О содержательной характеристике культурного шока см.: Лейбович О. Социальная природа культурного шока в исторической перспективе // Социальные
трансформации в российском обществе. М., 2004. С. 267–276.
10 См.: Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе (1918–1952). Н.-Й.,
1956.
11 Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2010. С. 122.

282

штабы антисемитизма, степень его напряженности различными
историками оцениваются по-разному в зависимости от того, как
они в целом рассматривают положение советского общества в
годы войны. Если одни исследователи сводят антисемитизм к незначительным локальным инцидентам, едва заметным на фоне
всеобщего «большого радушия и гостеприимства по отношению
к эвакуированным беженцам войны»12, то другие видят в нем значимый элемент общественных настроений13.
Эта статья предлагает новый подход к анализу антисемитизма в советском тылу и рассматривает его как органичное явление низовой советской культуры военного времени. В военном
антисемитизме соединились два культурных тренда: ксенофобия по отношению к чужим по виду людям («зацепки в области
внешности»)14 с фамилиями, похожими на немецкие, и этническая мобилизация, связанная с руссоцентричными мотивами советской пропаганды. В тылу антисемитизм проявился, по преимуществу, в виде настроений, символических актов сегрегации
и дискриминации, в воспроизводстве прежних отрицательных
коннотаций слова «еврей» и в распространении мифологических
представлений о «плохом поведении» евреев на фронте. «Еврей»
в коллективном сознании стал синонимом чужака, угрожавшего
отнять прежде всего и без того скудные материальные ресурсы:
еду, жилище, одежду. Как будет показано ниже, представители
власти в значительной мере разделяли эти представления. Хотя
они не поощряли антисемитские акции, угрожавшие социальному порядку, но они и не препятствовали распространению бытового антисемитизма. Отчасти такое отношение имело рациональные основания: власти не желали еще больше раздражать массу
несытых, обездоленных войной людей. В этом отношении антисемитизм стал своего рода компромиссом между властью и обществом в период войны.
Антисемитизм военного времени здесь будет рассмотрен на
материале Молотовской области, так тогда назывался Пермский
край. Расположенная на Западном Урале, область уже с начала
1930-х гг. была местом ссылки, сперва – крестьянской, а перед

12 Куманев Г. А. Война и эвакуация в СССР. 1941–1942 годы // Новая и новейшая история. 2006. № 6. С. 7–28.
13 Жангуттин Б. О. Эвакуация советского населения в Казахстан (1941–
1942 гг.) // Новый исторический вестник. 2006. №14. С. 72–82.
14 Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. С. 143.

283

самой войной – этнической. В 1940 г. в область в составе спецконтингентов прибыли поляки, украинцы и белорусы, депортированные по политическим и социальным мотивам из новых областей Советского Союза15. С сентября 1941 г. в область начали
свозить немцев из бывшей автономной республики Поволжья.
Спецпоселками окружали заводы и шахты. «Губаха – это место
ссылки и наказания», – так отзывался о своем городе в январе
1937 г. местный рабочий16. Обилие ссыльнопоселенцев сказалось на общей эмоциональной атмосфере. Эвакуированные позже описывали уральских жителей как людей злых, себе на уме,
угрюмых.
В годы войны Молотовская область находилась в глубоком
тылу, будучи отделена от линии фронта сотнями километров.
Несмотря на некоторые особенности, в целом по своей социальной организации, уровню экономического развития, объему
решаемых военных задач область мало отличалась от других тыловых территорий Союза, обеспечивавших фронт необходимыми
ресурсами. Область имела смешанную индустриально-аграрную
структуру экономики. В составе населения преобладали этнические русские; на юге компактно располагались татары и башкиры, на севере – коми-пермяки. Область приняла сотни тысяч
эвакуированных – по тогдашним, не очень точным подсчетам,
320 тыс. человек и 124 предприятия17. Они были размещены по
всей ее территории: от областного центра до таежных поселков18.
По типу хозяйственной деятельности область представляла собой
гигантскую мастерскую, производившую материалы и оружие для
фронта: авиамоторы, артиллерийские орудия, снаряды, порох.
На ее территории располагался угольный Кизеловский бассейн.
И по демографическим, и по территориальным показателям, и
по уровню образованности населения Молотовская область была
довольно типичной для российских регионов, образовавших со15 См.: Советизация и зачистка новых западных границ: бывшие польские
и др. иностранные граждане (1940) // Депортационные операции. URL: http://
demoscope.ru/weekly/2007/0313/analit04.php (дата обращения: 07.08.2013).
16 Справка 4 отд. УГБ Кизеловского ГО НКВД о политнастроениях трудпоселенцев в связи с новой Конституцией СССР по состоянию на 23 января 1937 г. //
ПермГАНИ. Ф. 61. Оп. 16. Д. 53. Л. 137.
17 См.: Людские потери в СССР в период Второй мировой войны: Сб. статей.
СПб., 1995. С. 145.
18 См.: Янковская Г. Эвакуация или диалоги поневоле // Родина. 2004. № 6.
С. 20–23.

284

ветский тыл19. Как достаточно типичное явление можно рассматривать и антисемитизм, распространившийся в области в годы
войны.
Тыловой антисемитизм здесь будет исследован на основе материалов, хранящихся в фондах Пермского государственного
архива новейшей истории. Это письма и жалобы граждан, сводки НКВД и НКГБ, докладные записки, материалы партийных
пленумов и т. д. В целом, в отличие от текстов послевоенной
эпохи, в партийных документах военного времени информация
об антисемитизме представлена достаточно скупо. Однако едва
ли это можно объяснить незначительностью самого явления.
Показательно, что в тех же документах антисемитизм, когда он
упоминается, трактуется как бытовое, повседневное явление, не
заслуживающее специального обсуждения и, тем более, принятия каких-либо мер.
В некоторой мере редкое упоминание антисемитских настроений в официальных документах объяснялось политическими и
идеологическими соображениями. Даже сам термин «антисемитизм» предпочитали не употреблять, описывая это явление в
менее обобщенных категориях («не любит евреев») или заменяя
его эвфемизмами («допускает нетактичность»). В отношении
антисемитизма действовала сталинская формулировка, согласно которой антисемитизм рассматривался как «крайняя форма
расового шовинизма» и опасный «пережиток каннибализма».
Антисемитизм в СССР преследовался законом как явление, глубоко враждебное советскому строю. Согласно уголовному кодексу, активным антисемитам грозила смертная казнь20. Так как
антисемитизм считался ликвидированным с построением социалистического общества, писать об антисемитских проявлениях было политически некорректно. В свою очередь, отсутствие
официального языка для описания этого явления влекло за собой
лакуны в партийной отчетности и даже в письменных обращениях во власть. Новый лексикон для обсуждения еврейской темы
появился уже позднее и включал такие термины, как «безродные космополиты, нечестные люди, семейка, лица определенной
национальности»21.
19 См.: Тридцать лет. Статистический сборник по развитию хозяйства области
за 1917–1947 гг., 25 октября 1947 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 13. Д. 175.
20 Сталин И. В. Об антисемитизме: Ответ на запрос Еврейского телеграфного
агентства из Америки // Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 28.
21 Кимерлинг А. С. Террор на излете. «Дело врачей» в уральской провинции.
Пермь, 2011. С. 140.

285

Несмотря на умолчания в документах, тыловой антисемитизм
был распространенным явлением во время войны. Об этом свидетельствовало и его быстрое разрастание в послевоенную эпоху.
Антисемитизм образца 1948–1953 гг. питался военными темами,
заново их актуализируя и усиливая. В январе 1953 г. оставшаяся
безымянной рабочая Камгэсстроя спрашивала у политинформатора: «Зачем только евреев держат в Советском Союзе, они еще во
время войны зарекомендовали себя плохо»22. Так ею была препарирована легенда о «ташкентском фронте», широко распространенная «далеко не только в среде партийно-государственного
аппарата», отсылавшая к евреям, якобы «окопавшимся» в годы
войны в глубоком и сытном советском тылу23.
Источники и содержание антисемитских настроений в советском тылу можно понять, лишь рассмотрев антисемитизм в социальном и культурном контексте эпохи войны. Материальные
лишения, массовая эвакуация в тыл предприятий и жителей западных районов страны, усилившееся социальное неравенство и
выраставшие новые общественные иерархии вызывали культурный шок, который, в свою очередь, питал рост антисемитских
настроений. Также антисемитизм в годы войны в значительной степени стал формой проявления недовольства советским
режимом.

***
В годы войны в Молотовской области еврейское население
выросло в 8 раз24. Прибывая на Урал большей частью в массе
эвакуированных горожан из западных областей Союза и из сто-

22 Информация в ЦК КПСС о высказываниях трудящихся Молотовской области в связи с передовой статьей газеты «Правда» «Подлые шпионы и убийцы
под маской профессоров-вредителей», 14 января 1953 г. (черновик, зачеркнутый
текст) // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 19. Д. 119. Л. 11. Одним из родоначальником
этой легенды был И. Сталин, обронивший в разговоре с генералом Сикорским
в декабре 1941 г. фразу: «Евреи – плохие вояки». См.: Terlecki O. General Sikorski.
T. 1. Krakow, 1981. S. 417. Впрочем, подозрения в «еврейской трусости» и неспособности к военному делу были распространены в партийной и рабочей среде уже
в 1920-е гг. Докладчикам на московских фабриках задавали вопросы, вроде: «Не
изменят ли евреи во время войны и не уклоняются ли от военной службы?» См.:
Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. С. 241.
23 Митрохин Н. Этнонационалистическая мифология в советском партийногосударственном аппарате // Отечественные записки. 2002. № 3. С. 281–298.
24 Прощенок Т. В. Еврейское население Урала в ХIХ–ХХ вв. (демографическое
и этнокультурное развитие). Екатеринбург, 2000. С. 69.

286

личных городов, евреи, как и другие эвакуированные, представлялись местным жителям носителями иной культуры. Обе стороны испытали культурный шок от встречи друг с другом. Местные
жители и региональные власти часто не понимали поведение
эвакуированных, обвиняли их в чрезмерной придирчивости.
Секретарь Карагайского районного комитета ВКП(б), выходивший встречать первые эшелоны, рассказывал, что ему приходилось буквально уговаривать прибывших выйти из вагонов:
«Население такое, что когда приезжает на ст. Менделеево, сразу
говорит: “Сворачивайте нас обратно и везите туда, откуда приехали, а вылезать мы не будем. Привезли нас куда-то в лес, в тайгу,
и мы не вылезем”». Приходилось уговаривать и «разъяснять, что
у нас тоже люди живут и занимаются такими же делами, какими
занимаются люди в Гомеле, Ленинграде и Москве»25.
Местная администрация ранее уже имела опыт обращения
с прибывавшими в область эшелонами людей. Но тогда речь
шла о депортированных, которых можно было просто отвезти
в лес, разместив в землянках. Впрочем, даже тогда начальник
Чусовского городского отдела НКВД на пленуме горкома ругал
хозяйственников за «безобразные жилищные условия привезенных из Западной Украины»26. Теперь же ситуация была принципиально новой. В область прибывали десятки тысяч полноправных граждан, в том числе и принадлежавших к номенклатурным
и околономенклатурным кругам. Это были мужчины, а особенно женщины, умевшие «брать за горло», требуя причитавшиеся
им льготы. Секретарь обкома ВКП(б) Н. И. Гусаров на пленуме
жаловался, что «многие наши партийные работники плачутся от
разных кукол-орангутангов с длинными ногтями и накрашенных
барынь»27.
Жители Молотовской области столкнулись с людьми иного
культурного типа, по-другому выглядевшими, странно одетыми
и непонятно разговаривавшими. До сих пор свидетели ушедшей эпохи рассказывают, чаще всего со слов родителей, про
по-особенному одетых еврейских дам, спрашивающих на базаре
«курочку». Как вспоминал позднее Михаил Герман, первокласс-

25 Стенограмма VI пленума Молотовского обкома, 20 октября 1941 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 7. Д. 10. Л. 64.
26 Протокол заседания 9-го Пленума Чусовского горкома ВКП(б), 8–9 февраля 1941 г. // ПермГАНИ. Ф. 1241. Оп. 1. Д. 311. Л. 23.
27 Стенограмма VI пленума Молотовского обкома, 20 октября 1941 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 7. Д. 10. Л. 19.

287

ником привезенный из Ленинграда в деревню Черная вблизи
областного центра, порой всех эвакуированных «без разбора называли “явреи”»28. Молодая специалистка, попавшая в конце
войны на лысьвенское оборонное предприятие, именовавшееся
официально «хозяйство Иванова», писала домой: «Здесь на заводе, который представляет собой сарай почти без окон и дверей,
работают нерусские, начиная с директора и кончая простым рабочим. Здесь одни евреи»29.
В свою очередь, и для людей, прибывших из западных районов страны, коренные обитатели Урала тоже были чужаками.
«Пермяки – это не люди, а людишки, головы которых набиты
всем <…>, только не мозгами. У них единственное занятие –
сплетни, склоки, клевета и ложь. Вот в чем они, действительно,
достигли “культуры”, а в остальном – пешки», – бранился эвакуированный москвич30. Медсестра, работавшая в Березниковском
госпитале, укоряла местных жителей в эгоизме: «Здесь народ не
знает всех ужасов войны, живут только для себя. <…> Это бессердечный и бесчувственный народ»31. Об отстраненности тыловых
жителей от проблем прифронтовых районов как-то высказался и
сам Сталин. В передаче секретаря обкома ВКП(б) Н. И. Гусарова
он произнес буквально следующее: «Если бы вас побомбили, тогда бы вы лучше работали. И если этого не сделают фашисты, мы
зашлем их вас побомбить»32.
Взаимное непонимание эвакуированных и местного населения, отягощенное постоянной борьбой за выживание, ожесточенными схватками за доступ к ограниченным ресурсам, неминуемо

Баталина Ю. В городе М. // Новый компаньон. 13 декабря 2011.
Горшков – Рохманову, докладная записка, г. Лысьва, 29 июня 1944 г. //
ПермГАНИ. Ф. 85. Оп. 26. Д. 328. Л. 50.
30 Мешков – Хмелевскому, 17 сентября 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 1. Оп. 22.
Д. 286. Л. 246.
31 Рудченко – Садовскому, докладная записка о материально-бытовых условиях семей фронтовиков, проживающих на территории г. Березники Молотовской области, 29 августа 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 39. Л. 71. Представляется, что в современной историографии недооцениваются существовавшие
в Советском Союзе до войны социальные различия между жителями столиц и
провинциальных центров. То, что на официальном языке называлось советским
народом, не стало неотъемлемым компонентом народной культуры. Местные
партикулярные «патриотизмы» не были интегрированы в общий советский патриотизм. Эвакуированных очень часто упрекали в том, что они удрали от немцев
и заставили тем самым уральских мужчин воевать вместо себя за «их родину».
32 Стенограмма VI пленума Молотовского обкома, 20 октября 1941 г. //
ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 7. Д. 10. Л. 26.
29

288

приводило к спонтанному формированию полярной картины
мира, в которой чужаку отводилось место хищника – бессердечного, агрессивного, лишенного человеческих достоинств, которому приписывали все свойства врага, в том числе и чужой этнический окрас.
Эвакуированные чувствовали враждебность и остро реагировали на упоминание об иной национальной принадлежности.
Женщина, занимавшая какой-то пост в Наркомате угольной промышленности, пожаловалась в обком на хозяина квартиры – ответственного партийного работника: тот «будучи в нетрезвом
виде, учинил в доме дебош: избил жену, ребенка, бил стекла,
посуду и ругался при этом нецензурными словами. Приставал к
моей сестре, грубо врывался в дверь моей комнаты, которая была
заперта. На уговоры его со стороны меня и моей старухи-матери
он резко ответил: “Ох, вы, одесские евреи”»33. Другая женщина
просила помощи от секретаря обкома – вернуть ей старый паспорт с привычным именем Валентина; на что из Управления
милиции последовал ответ: этого сделать не можем, гражданку на
самом деле по свидетельству о рождении зовут Рива, выдадим ей
паспорт с правильным именем34.
К разделению на «своих» и «чужих» примешивались и статусные конфликты. В их основе лежала дифференциация в доступе
к питанию, одежде, жилью, которая снизу рассматривалась как
незаконная и ничем не обоснованная привилегия, а сверху –
как справедливое вознаграждение за ответственную работу.
Анонимный обличитель писал секретарю обкома:
Тов. Гусаров. Все Ваши работнички, окружающие Вас, обкома, облисполкома, сидят одни подхалимы и жулики, наживисты, рвачи, которым
давно бы надо не сидеть им около Вас, а идти воевать и защищать Родину.
До чего же обнаглели, взять хотя бы Ваших секретарей. <…> Вы их спросили, а на какие средства они все это делают, да делают путем скупки и
продажи <…>. Ведь на все должен быть предел, и указ правительства все
экономить, а этих пошляков и развратников по башкам и в армию взять
бл<…>ов и проституток, имеющих по несколько семей, гнать их, только
гнать, нужна честность в военное время35.

33 Такман Е. С. – Дегтяреву Ев., 4 марта 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 8.
Д. 147. Л. 10.
34 Скрипник – Гусарову, 29 августа 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 9. Д. 152.
Л. 83.
35 Анонимка Гусарову, 14 декабря 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 9. Д. 151.
Л. 103.

289

Имущественное расслоение между «верхами» и «низами» в
тылу являлось реальностью, которую невозможно было скрыть.
«Спецателье», «спецраспределители», «нулевые объекты» и прочие тайные места для снабжения начальства не удавалось спрятать от глаз населения ни милицейскими нарядами, ни высокими заборами, ни ночным затемнением. В еще одном анонимном
письме говорилось:
Кто не знает, что С. до передачи ей подсобного хозяйства исполкома
имела на себе одно-два платья. Теперь же у нее сотни. Откуда это все куплено? А корова, а свиньи? Откуда у нее на хозяйстве шесть тонн овощей.
Мы знаем. <…> Все это знают. Почему же все молчат. Почему? Неужели
потому, что она всех, как она всюду кричит, мажет медом и поросятами.
Мы не верим этому. Но в это придется поверить, если она будет оставаться в будущем в тресте36.

Из многочисленных анонимок, сохранившихся в фондах обкома, эта выделяется, может быть, только тем, что ее тщательно
проверили и нашли все факты подтвердившимися37.
Тем временем по сообщениям информационных справок
НКВД, рабочее население массово страдало от голода и болезней,
не имело ничего, кроме изношенной одежды и стоптанной обуви. В 1942 г. «карточки на продукты питания в городах и поселках
отоваривались примерно на треть»38. Рабочим совхозов карточек
не полагалось вовсе. В партийной переписке сообщалось:
Почти всю зиму рабочих кормили горелой картошкой, которая подверглась порче во время пожара овощехранилища, от которой пахло дымом и при употреблении ее в пищу вызывала рвоту. В данное время применяется в пищу ячменная мука, которую размалывают из сырого зерна
с сорняком. <…> 22 мая на Орлинском участке на 40 чел. рабочих было
положено в суп 1 килограмм капусты. <…> Всю зиму не работала баня,
а сейчас работает от случая к случаю. Выходных дней, как правило, не
представляют. Топлива у рабочих почти, как правило, не бывает39.

Анонимное письмо Гусарову Н. И. и Ахлюстину И. П., без даты // ГАПК.
Ф. р1366. Оп. 2. Д. 40. Л. 45.
37 Справка Начальника ОБХСС Управления милиции, 10 декабря 1945 г. //
ГАПК. Ф. р1366. Оп. 2. Д. 40. Л. 56.
38 Огуречников А. Продовольственное обеспечение в период Великой Отечественной войны // Военно-исторический архив. 2001. № 6(21). С. 87.
39 Справка о ненормальностях, связанных с посевной кампанией в Усольском
совхозе АТЗ, 6 июня 1945 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 166. Л. 51 об.

290

Усилившееся социальное расслоение, тяжелое материальное
положение рабочих, наряду с притоком эвакуированных, вызвали быстрый рост антисемитских настроений. Хотя евреи из числа эвакуированных находились на разных ступенях социальной
лестницы – от директоров заводов до рабочих совхозов и медсестер – народная молва их всех приписывала к начальникам,
либо к торговцам, наживавшимся на войне. «Не смотрел бы ни
на что, сыновья защищают Родину, а над всеми стариками здесь
евреи издеваются, строят надсмешки», – так в очередной справке
НКВД передаются слова отца фронтовика40.
Война, до основания потрясшая жизненный мир людей даже в
глубоком тылу, создала благоприятные условия для пробуждения
архаичных по своему происхождению культурных архетипов, казалось бы, погребенных под толщей современной цивилизации.
В их числе ожил и старинный образ еврея – христопродавца, торгаша, жулика, изменника. Повторилась в несколько измененном
виде ситуация войны 1914 г., когда, по словам М. Горького, вражда к евреям росла «у нас на Руси, и если мы не попробуем теперь
же остановить рост этой слепой вражды, она отразится на культурном развитии нашей страны пагубно»41.
Парторг коммунального отдела бранился в адрес людей с еврейскими фамилиями: «Вот жидовские рожи, ходят, просят, а
на фронт идти не хотят, берут только наших, а они здесь занимают хорошие места»42. Если верить автору другого письма в
обком, местные старики говорили женам красных командиров,
что именно евреи – виновники войны, и надо молить бога, чтобы она поскорее закончилась43. В официальной переписке вновь
появились, казалось бы, запретные обороты, вроде «еврейских

40 Рудченко – Садовскому, докладная записка о материально-бытовых условиях семей фронтовиков, проживающих на территории г. Березники Молотовской области, 29 августа 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 39. Л. 72.
41 Горький М. О евреях. URL: http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0290.shtml (дата
обращения: 07.08.2013). О других примерах антисемитизма в период Первой мировой войны см.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 328–
329; Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920).
М., 2005. С. 98–102 и др.
42 Рудченко – Попову, 9 июля 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 166.
Л. 58 об.–59.
43 Андросова З. В. – Гусарову Н. И., 30 ноября 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 105.
Оп. 8. Д. 151. Л. 98.

291

штучек»44. Стали бытовым явлением длинные повествования о
богатых евреях, роскошествовавших в тылу.
В укреплявшемся в годы войны русском национальном самосознании явно присутствовал антисемитский обертон45. В связи с
этим показательны беседы командиров голодающей и замерзающей строительной колонны № 683 поздней осенью 1941 г., записанные осведомителем местного отдела госбезопасности:
– Хорошо бы создать партизанский отряд, уйти в тыл немцам и там
громить врага.
– Отряд нужно создать в чисто русском духе, только это может спасти
положение, если захотят, то и попа нужно в отряд взять.
– Нужно выделить Россию, а нацреспублики отделить и предоставить
полную самостоятельность.
– Для победы над Германией нужен такой человек, чтобы смог возродить национальный дух русского народа.
– Прорвали оборону, много шумели о мозности (sic! – О. Л.), потом
предали русский народ. Головы нужно свернуть виновникам, правительство должно быть чисто русское, а то один КАЛИНИН в правительстве –
русский, да и тот думает, хоть под старость пожить. КАГАНОВИЧА и
других нерусских из правительства надо удалить46.

Антисемитские настроения тесно переплетались с настроениями антисоветскими. Плодились надежды, что во время войны
все переменится. Если распустили Коминтерн, «ликвидировали
как класс», не ждет ли такая же судьба и большевистскую партию? Сохранится ли вообще советская власть? В мае 1943 г. эти
темы обсуждались в заводских цехах и конторах47. Секретарь обкома в октябре 1941 г. предостерегал своих товарищей от иллюзий: «Некоторые считают, что у нас и так фашистов не любят. Это
неверно»48.

44 Сорин – Гусарову, 3 ноября 1943 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 9. Д. 150.
Л. 35 об.
45 О политике формирования национального самосознания в годы войны
см.: Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и
формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009.
С. 139–209.
46 Сведения о состоянии 683-й стройколонны на 1 декабря 1941 г., 22 декабря
1941 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 38. Л. 8–9.
47 Рудченко – Попову, 9 июля 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 166.
Л. 47–48.
48 Стенограмма VI пленума Молотовского обкома 20 октября 1941 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 7. Д. 10. Л. 49.

292

В этой ситуации еврей для многих людей был олицетворением советской власти, как власти чужой, безжалостной и жестокосердной, державшей людей в голоде и нищете. Не случайно, в
одном из официальных документов встречается оборот: «антисоветски настроен по отношению к евреям»49. Л. Д. Троцкий заметил как-то, что ненависть к бюрократии в СССР принимает «антисемитскую окраску»50. В годы войны эта ненависть вылилась
в открытые формы. Появилась внешняя сила, способная расправиться с комиссарами, державшими народ в голоде, нищете
и холоде. Распространились настроения, что пусть евреи и коммунисты отправляются на фронт – это их война. В анонимном
письме, отправленном по начальству в 1941 г., можно прочесть:
«Город Лысьва, война довольно суровая, почему так неправильно ведется мобилизация, почему коммунистов не берут, а берут
беспартийных, это неправильно, в первую очередь должен стать
коммунист грудью, а не покрываться шкурой за безпартейными, а почему везде коммунисты командуют, а воевать боятся, все
куда-нибудь лезут, чтобы не воевать, засранцы»51. Другой рабочий
лысьвенского завода говорил своим товарищам: «Немцы не издеваются над пленными и мирным населением, а если они убивают,
то это только коммунистов да евреев, а их жалеть нечего, так как
живем мы плохо и лишь только потому, что у власти все евреи»52.
И с евреем, оказавшимся рядом – в бараке, крестьянской избе,
в землянке, в цехе, каким бы беспомощным, беззащитным и голодным он ни был, многие были готовы свести счеты за комиссарские «грехи». Даже дети травили своих сверстников: «еврей»,
«жид»53.
Образ еврея в коллективном сознании не отличался определенностью. Правительственный комиссар был далек от торгашажулика; сановный директор завода совсем не походил на жалкого
беженца-попрошайку. Однако за этими перевоплощениями просматривалась фигура чужака, «человека нерусского», от кото49

Рудченко – Попову, 9 июля 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 59. Оп. 2. Д. 166.
Л. 58 об.
50 Троцкий Л. Преступления Сталина. М., 1994. С. 217.
51 Военному комиссару, анонимное письмо, 8 августа 1941 г. // ПермГАНИ.
Ф. 85. Оп. 26. Д. 129. Л. 61.
52 Протокол № 37 заседания Молотовской областной комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, заключения
по делам, 31 января 1955 г. // ГАПК. Ф. р1366. Оп. 1. Д. 778. Л. 136.
53 Андросова З. В. – Гусарову Н. И., 30 ноября 1942 г. // ПермГАНИ. Ф. 105.
Оп. 8. Д. 151. Л. 98.

293

рого можно и нужно ждать всяких неприятностей и от которого
следовало держаться подальше. Низовой антисемитизм не был
сложившимся идеологическим течением с собственным словарем, артикулированной догматикой или системой аргументов.
Антисемитизм воспроизводился и распространялся в виде смутных представлений, образов, настроений. В зависимости от ситуации он мог варьироваться от обостренного чувства ненависти
до примирительных интонаций: тоже вроде люди. На эту эмоциональную основу крепилась легенда об отсиживавшихся в тылу евреях, мифы о еврейском богатстве, нажитом нечестным путем.
В распоряжении исследователя нет инструментария, позволяющего оценить, насколько распространены и прочны были
антисемитские настроения в сознании тыловиков. Разрозненные
сведения, сохранившиеся в официальной документации, не позволяют описать их в более точном количественном и качественном выражении. Можно лишь предположить, что речь шла не
об отдельных эксцессах, но об усиливавшейся этноцентричной
тенденции в восприятии мира, в которой еврею отводилась роль
чужака.
Вместе с тем, практики дискриминации, агрессии и отторжения по отношению к пришлым людям касались не только евреев.
Здесь еврейская тема вписывается в общую картину отношения
местного населения к эвакуированным – отношения зачастую отнюдь не доброжелательного. Именно в этих терминах ответственный работник партийного аппарата описывал ситуацию в колхозах Молотовской области, приводя соответствующие примеры:
«Эвакуированная БИДЕРМАН, поступив счетоводом в колхоз
“Кооператор”, через месяц была беспричинно уволена и заменена местной жительницей КУЗНЕЦОВОЙ, не имеющей специальности счетного работника. <…> Уволена также с работы в
детских яслях эвакуированная МИДЫБЕР, имеющая 2 детей»54.
Местное начальство было готово за счет эвакуированных решать собственные проблемы, в том числе и по призыву военнообязанных. Один из таких случаев стал предметом разбирательства в областной прокуратуре в том же 1942 г. В Осинский район
из Ленинграда вместе с институтом прибыл профессор математики Вениамин Эдуардович Киссин. В Осе он был призван военкоматом. Профессор сообщил, что он очень близорук. Местная ме54 Докладная записка о неудовлетворительном трудоустройстве населения,
эвакуированного в сельскую местность Молотовской области, 9 апреля 1942 г. //
ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 8. Д. 107. Л. 103.

294

дицинская комиссия, если таковая действительно была создана,
установила, что профессор якобы обладает отличным зрением и
просто уклоняется от службы в армии, о чем тут же было сообщено в прокуратуру. Районный прокурор сразу выписал ордер на
арест. Областной прокурор впоследствии так описывал дальнейшие события:
Киссин был арестован, и его посадили в тюрьму. Несмотря на то, что
в своих показаниях он указывал, что никогда не уклонялся от военной
службы, что у него 5 родных братьев на фронте, что в прошлом году он
записался в народное ополчение, находился в ополчении, но его освободили за слабостью зрения, что при отступлении фашисты сожгли его
12-летнего сына – все это сбрасывается со счетов и видят в нем только
преступника, сажают в тюрьму55.

В конце концов все кончилось для Киссина благополучно.
Военный трибунал профессора оправдал. Прокурор СССР поручил привлечь виновных к ответственности. Спустя год работник
областной прокуратуры вызволит из Кунгурской тюрьмы еще и
некого Вайнера (о нем нет никаких сведений, кроме фамилии),
«по внешнему виду и по его жалобам», совершенно больного человека, которого привлекли к уголовной ответственности за трудовое дезертирство по указу 26 декабря 1941 г.56
В партийных бумагах рассыпано множество подобных фактов,
которые касаются не только людей с еврейскими фамилиями.
Сейчас уже невозможно установить, руководствовался ли тот или
иной начальник – осинский военком или кунгурский прокурор –
неприязнью к эвакуированным, убежденностью в еврейской хитрости и трусости или привычкой к самоуправству. Однако довольно определенно прослеживается уже известная инверсия:
каждый чужак – по определению, еврей; каждый еврей, в свою
очередь, чужак.
В целом представляется, что антисемитизм в советском тылу
в значительной степени стал порождением коллективного сознания, отреагировавшего таким образом на испытания военного времени. Разрушение жизненного мира, привычного порядка
вещей порождало фобии, усиливало тревогу и побуждало людей

55 Стенограмма выступления прокурора Молотовской области Куляпина Д. Н., 29 октября 1942 г. // ГАПК. Ф. р1366. Оп. 1. Д. 58. Л. 41–42.
56 Шехирева В. Н. – Куляпину Д. Н., докладная записка, 31 мая 1943 г. //
ПермГАНИ. Ф. 1241. Оп. 1. Д. 363. Л. 51.

295

находить простые объяснения происходившему. Возрождались
архетипические представления о мире, разделенном по родовому, семейному и племенному принципу. Также возникало желание свести счеты с большевистской властью, отождествлявшейся с властью еврейской. Неожиданная принудительная встреча
нескольких культур – уральской, сельской и заводской, с одной
стороны, и культуры белорусских и украинских местечек, но
также и столичных городов, с другой, – порождало взаимное непонимание, инстинктивное отчуждение и стремление к изоляции. В условиях войны нередко также делалась ставка на силу,
проявлялось пренебрежение к слабым, презрение к традиционной морали57. На пересечении всех этих культурных контекстов
стояли антисемитские настроения, ставшие важным элементом коллективного сознания в советском тылу в годы Великой
Отечественной войны.

57 О массовом макиавеллизме в культуре XX века см.: Fest J. Das Gesicht des
Dritten Reiches. Profile einer totalitären Herrschaft. München–Zürich, 1986. S. 242.

Анна Кимерлинг

НЕИЗВЕСТНыЕ СОлДАТы
ТРУДОВОГО фРОНТА:
ДОлГОЕ ВОЗВРАщЕНИЕ ДОМОй1

оветская городская повседневность первого послевоенного
десятилетия, включая отношения, существовавшие на производстве и положение советских рабочих, постепенно входят в
круг интересов историков XX в.2 Говоря об особенностях трудовых отношений в этот период, Д. Фильцер подчеркивал, что в послевоенные годы произошло стирание «границы между рабским
и свободным трудом»3. Пытаясь предотвратить массовую текучесть кадров, власти ужесточали наказания за нарушения трудовой дисциплины. В. Земсков показал, что наказания за нарушение дисциплины на производстве и за самовольный уход с работы
приобрели широкие масштабы и применялись по всей стране4.
Пытаясь объяснить суровые меры, которые государство использовало в борьбе с «трудовым дезертирством», Е. Зубкова

Исследование осуществлено в рамках Программы «Научный фонд НИУ
ВШЭ» в 2013–2014 гг., проект № 12-01-0052.
2 На материалах центральных архивов трудовые отношения, продовольственную и жилищную проблему в послевоенный период исследовали Д. Фильцер и
Е. Зубкова; особенности социальной городской повседневности послевоенных
лет в Молотовской области по материалам пермских архивов изучали О. Лейбович
и А. Чащухин. См.: Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. М., 2011;
Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–
1953. М., 1999; Лейбович О. Реформа и модернизация в 1953–1964 гг. Пермь, 1993;
Лейбович О. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М., 2008; Чащухин А. В. Школа 1950-х в процессе формирования городской
культуры // Городские миры: опыт гуманитарного исследования. Пермь, 2006.
С. 119–134.
3 Фильцер Д. Указ. соч. С. 22.
4 Земсков В. Н. Указ от 26 июня 1940 года (еще одна круглая дата) // Радуга.
1990. № 6.

297

приводила экономические причины. Она так описывает реакцию
мобилизованных рабочих на окончание войны: «Дезертирство с
предприятий мобилизованных рабочих превратилось в массовое
явление <…> сдвиг в массовом сознании, обозначавший переход
от войны к миру, произошел быстрее, чем к такому переходу оказались готовы государственные структуры и сама власть»5. Автор
показывает, что в Президиум Верховного Совета в 1945 г. тысячами приходили письма от людей, желавших вернуться из эвакуации домой6, но состояние экономики не позволяло провести
быструю и массовую реэвакуацию. Зубкова отмечает, что с точки
зрения советского руководства усиление борьбы с «трудовым дезертирством» было вполне обоснованным, во всяком случае, соответствовавшим логике государственной политики.
Действовавшие на заводах и после войны законы военного
времени влияли на все структуры повседневности. Как показал
А. Чащухин на материале Молотовской области, «областной центр
1950-х представляет собой внушительную агломерацию рабочих
поселков, прежде всего, вокруг тех или иных предприятий»7. При
такой организации городского пространства быт рабочих был
тесно связан с предприятиями, и сохранение военного положения на заводах, включая наказания за «трудовое дезертирство»,
определяло жизнь рабочих и вне стен предприятия.
Неустроенный быт рабочих в первые послевоенные годы,
наряду с системой принудительного труда, находился в резком
контрасте с жизненными условиями советской хозяйственной и
партийной номенклатуры. О. Лейбович так описывал образ жизни начальников и рабочих в этот период: «Мимо изможденных,
дурно одетых рабочих проезжали в автомобилях большие начальники – румяные, сытые, под хмельком <…> своих подчиненных
в машину не приглашали»8. Автор показывает, что все более видимое социальное неравенство возмущало рабочих и это выражалось во множестве анонимных писем, приходивших в партийные
и карательные органы9. Принудительный труд и прикрепление
работников к эвакуированным предприятиям еще более усиливали существовавшую в обществе социальную напряженность.
5
6
7
8
9

Зубкова Е. Указ. соч. С. 41.
Там же. С. 42.
Чащухин А. В. Указ. соч. С. 120–121.
Лейбович О. В городе М. С. 34.
Там же. С. 35–36.

298

В этой ситуации обострялись социальные конфликты, находившие свое выражение в «дезертирстве», падении трудовой дисциплины, в массовых жалобах, обращенных к региональной и центральной власти.
В данной статье я рассмотрю ряд аспектов трудовых отношений, существовавших в первые послевоенные годы. Во-первых, я
хочу показать, что трудовая мобилизация и законы о наказаниях
за дезертирство и нарушение трудовой дисциплины, на которые
обращали внимание исследователи, являлись лишь частью общей
проблемы трудовых отношений. Для жизни рабочих не меньшее
значение имело и то, что военными по своей сути оставались повседневные культурные практики и отношения с начальством.
Во-вторых, в статье будет показано, что процесс мобилизации рабочей силы в послевоенные годы не прекратился. Молодые рабочие, подвергнутые трудовой мобилизации в послевоенные годы,
оказывались на таком же положении, как и рабочие, мобилизованные в годы войны. В-третьих, стихийная демобилизация была
тесно связана – порой даже неотличимо – от попыток рабочих
бороться с трудностями повседневной жизни. Многие рабочие,
будучи выходцами из окрестных деревень, в стремлении решить
проблему продовольственного снабжения, остро стоявшую в послевоенные годы, возвращались или хотя бы временно ездили за
продуктами в родную деревню. Но в каждом случае они подвергались угрозе уголовного наказания за дезертирство. В-четвертых,
приведенный ниже материал отражает восприятие власти со стороны рабочих в послевоенные годы. Несмотря на участие рабочих в выборах в Верховный и местные Советы, проходивших в
1946–1953 гг., молотовские рабочие направляли свои жалобы на
существующие порядки не в советы, а в партийные инстанции.
Именно их они считали настоящей властью, способной оказать
реальную помощь.
Положение рабочих в первые послевоенные годы исследованы здесь на материале Молотовской (ныне – Пермской) области. Область имела развитую тяжелую промышленность, которая была полностью милитаризирована и попадала под действие
Указа 1941 г. «О дезертирах», и в целом была вполне типична для
индустриальных районов страны10. В то же время Прикамье от-

10 Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за само-

299

личалось тем, что преследование рабочих-«дезертиров» развернулось здесь в особо крупных масштабах. По данным Д. Фильцера,
в среднем по стране в послевоенные годы от 10 до 20 % рабочих
подверглись наказанию «за самовольный уход с предприятий»11.
Тем временем в Молотовской области, например, на Чусовском
металлургическом заводе, были осуждены 2338 рабочих, что составляло 27,5 % к общему числу рабочих завода12. Более широкие
масштабы наказаний очевидны и при сравнении с общими цифрами, которые приводит В. Земсков. Он пишет, что в 1947 г. по
всей стране в связи с нарушением Указа Президиума Верховного
Совета СССР от 26 июня 1940 г., запрещавшего самовольный уход
рабочих и служащих с предприятий13, было осуждено 215 679 человек14. На предприятиях Молотовской области в том же году в
связи с данным указом были осуждены 28 648 человек, что составляло примерно 13 % от общего числа осужденных по стране15.
Источниками для данного исследования послужили документы Молотовского обкома ВКП(б), хранящиеся в Пермском
государственном архиве новейшей истории (ПермГАНИ). Сюда
входят справки, отчеты и докладные записки отдела промышленности обкома. В них, в частности, содержится информация о
выполнении постановлений и указов о положении на «трудовом
фронте» и сведения об огромной текучести кадров, которая, например, на Березниковском калийном комбинате, в 1946 г. составила 43,4 %16, на молотовском заводе № 90–21 %17. В фонде обкома имеются и письма рабочих, в том числе в ЦК ВКП(б) и лично
Сталину. Хотя сохранилось их сравнительно немного, известно,

вольный уход с предприятий» // Известия Советов депутатов трудящихся СССР.
1941. 27 декабря.
11 Фильцер Д. Указ. соч. С. 221.
12 Справка о результатах проверки и изучения практики отдачи рабочих под
суд за прогулы в промышленных предприятиях области и осуждения несовершеннолетних детей // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп.14. Д. 442. Л. 150.
13 Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. «О переходе
на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении
самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений» // Известия Советов депутатов трудящихся СССР. 1940. 27 июня.
14 Земсков В. Н. Указ от 26 июня 1940 года. С. 45.
15 Справка о результатах проверки и изучения практики отдачи рабочих под
суд за прогулы в промышленных предприятиях области и осуждения несовершеннолетних детей. Л. 148.
16 Справка о работе химической промышленности и цветной металлургии
Молотовской области в 1946 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 12. Д. 218. Л. 181.
17 Там же. Л. 165.

300

что в послевоенные годы количество писем, поступавших в обком, было действительно очень велико. Секретарь Молотовского
обкома ВКП(б) К. М. Хмелевский в 1948 г. в докладе «О некоторых вопросах работы партийного аппарата» сообщал, что
ежедневную почту обкома составляют 300 писем, заявлений и
жалоб18. Сохранившиеся письма очень индивидуальны по содержанию, поэтому их нельзя подвергнуть количественному анализу.
К тому же невозможно понять, по какому принципу в архиве обкома ВКП(б) Молотовской области остались не уничтоженными
именно эти письма. По письмам порой трудно установить возраст
автора, а иногда даже и его имя. Однако они ярко отражают восприятие повседневности советскими рабочими и их отношение к
власти. Как видно из писем, в целом вера рабочих в способность
обкома решить их проблемы была довольно высока, хотя доверие
к Сталину, конечно, было еще выше. Например, верующие села
Лобаново Молотовской области писали, требуя защиты конституционной свободы вероисповедания, в обком партии «товарищу
главному коммунисту», а в конце письма угрожали, что «будем
писать Сталину, а то и сами поедем. Понятно, что это местные
заправилы хозяйничают»19.

***
В 1946–1953 гг. отношения начальников и подчиненных, как
и сама жизнь рабочих, во многом соответствовали условиям скорее военного, а не мирного времени. Несмотря на завершение
боевых действий на фронте, даже терминология в документах той
поры отражала влияние прошедшей войны на жизнь прикамских
рабочих. В документах говорилось о «дезертирах с предприятий»
вместо прогульщиков, о «дисциплине в отделе» вместо норм и

18 Доклад секретаря обкома Хмелевского К. М. «О некоторых вопросах работы партийного аппарата», 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 146. Л. 26.
Для сравнения, по данным Министерства государственной безопасности СССР,
в Воронежской и Сталинградской областях за ноябрь и декабрь 1946 г. были зарегистрированы соответственно 4616 и 3275 писем. При пересчете это в среднем
соответствовало 75 и 53 письмам в день. Об этом см.: Зубкова Е. Указ. соч. С. 77.
Следует отметить, что здесь речь идет обо всех письмах во власть, в то время как
в Молотовской области 300 писем ежедневно приходили только в адрес обкома
партии.
19 Письмо в Молотовский обком ВКП(б). От верующих села Лобаново Верхне-Муллинского района, 17 июня 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14.
Д. 516. Л. 14–14 об.

301

отношений, об «объектах» вместо места работы. По-прежнему
упоминались «пайки», «нормы хлеба», «карточки» и «одежда по
разнарядке».
В послевоенные годы сохранял свою силу принятый еще в
преддверии войны указ Президиума Верховного Совета СССР от
26 июня 1940 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на
семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Согласно
ему, опоздания, прогулы и самовольный переход рабочих с одного предприятия на другое карались тюремным заключением и
высокими штрафами. Так, за самовольный уход с работы народный суд мог вынести приговор о тюремном заключении сроком
от 2-х до 4-х месяцев. Прогул без уважительной причины карался
исправительно-трудовыми работами по месту работы сроком до 6
месяцев с удержанием из заработной платы до 25 % в виде штрафа. При этом начальники учреждений, покрывавшие прогульщиков или принимавшие на работу тех, кто «самовольно» перешел к
ним с другого предприятия, сами могли быть подвергнуты судебному преследованию20.
Даже спустя два или три года после окончания войны народные суды и трибуналы все еще были завалены делами о «дезертирах» с работы. Только на заводах им. Сталина, им. Молотова и
им. Дзержинского, расположенных в городе Молотове, в 1947 и в
первом квартале 1948 г. было составлено и передано в народные
суды 6493 дел о прогулах и дезертирстве. Всего же по области в
этот период под суд за указанные нарушения попали 32 375 человек21. Среди мотивов «дезертирства» наиболее часто упоминались
плохие условия работы. За ними стояло отсутствие по болезни,
не подтвержденной соответствующими документами. Далее примерно в равных пропорциях следовали – поездка в деревню по
личным вопросам, отказ от перевода на другую работу, опоздание
при возвращении из отпуска и неявка на рабочее место в связи

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. «О переходе
на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении
самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений» // Известия Советов депутатов трудящихся СССР. 1940. 27 июня.
21 Справка о результатах проверки и изучения практики отдачи рабочих под
суд за прогулы в промышленных предприятиях области и осуждения несовершеннолетних детей // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 442. Л. 145.

302

с отсутствием одежды и обуви22. Дела на трудовых «дезертиров»
составлялись в таком массовом порядке, что Гознаком даже были
заготовлены специальные типографские бланки для заявлений в
суд. В них следовало только вписать фамилию рабочего и приложить объяснение «прогулявшего» и справку с предприятия23.
Дела о трудовом «дезертирстве» в большом количестве проходили и через военные трибуналы, что также являлось продолжением практики военных лет. Основанием для приговоров служил
указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г.,
повысивший наказания за самовольный уход с работы на военных предприятиях до 5–8 лет лишения свободы. Решения по таким делам принимали не народные суды, а военные трибуналы,
которые в послевоенные годы занимались почти исключительно
разбором случаев трудового «дезертирства». Например, в третьем
квартале 1947 г. военный трибунал войск Министерства внутренних дел Молотовской области рассмотрел 965 дел в соответствии
с указом от 26 декабря 1941 г. Тем временем на все остальные преступления приходилось только 54 из рассмотренных им дел24.
В борьбе с «трудовым дезертирством» активно участвовали и
газеты. Так, на страницах газеты «Гремячинский рабочий», органа партбюро, шахткома и управления новых Гремячинских
шахт, регулярно появлялись заметки с такими заголовками, как
«Дезертиры производства наказаны». Обычно в таких публикациях кратко описывались от двух до четырех случаев «дезертирства» и приводились приговоры военного трибунала и народного
суда. Как следует из заметок, «дезертиров», как правило, ловили в
их родных селах, куда «они сбежали, покинув работу, демобилизовались» самовольно.
Несмотря на происходившую демобилизацию армии и массовое возвращение домой солдат-фронтовиков, мобилизованные
рабочие после окончания войны годами не могли покинуть место своей работы, вне зависимости от их личных обстоятельств.
Например, рабочий завода № 172, у которого в районном центре
Нытва остались жена и пятеро детей, долгое время безуспешно
пытался добиться разрешения вернуться к семье. В одном из своих обращений в Молотовский обком партии он писал:

Там же. Л. 150.
Там же. Л. 146.
24 Доклад о работе Военного трибунала войск МВД Молотовской области за
4 квартал 1947 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Л. 43.
23

303

Я был мобилизован на время войны 28 ноября 1941 года из г. Нытва,
где и сейчас проживает моя семья, каковая находится на иждивении, жена
и пятеро малых детей в возрасте от 12 до трех лет. Мне отсюда невозможно воспитывать такую семью. Я обращаюсь к вам уже вторично, разговаривали мы с вами в октябре м<еся>це и я дал согласие проработать
до 1 января, уже февраль и я все не могу добиться расчета. В случае отказа
<…> я вынужден буду оставить работу самовольно <…> жить на два дома
я больше не в силах25.

В направленном ему ответе говорилось, что он сможет вернуться домой, когда из Нытвы пришлют ему на замену другого
токаря. Однако едва ли в маленькой Нытве возможно было найти
свободного токаря, который безо всякой мобилизации захотел бы
поехать на работу в город Молотов.
Многие местные руководители пытались отложить демобилизацию, так как среди мобилизованных имелись хорошие, квалифицированные работники, которых предприятиям было особенно невыгодно отпускать. Об этом невольно свидетельствовал
автор одной из жалоб, направленных в обком в 1948 г.:
Моя обида на директора и тем более еще как Депутата Верховного Совета РСФСР заключается в том, что <…> честных преданных стахановцев рабочих заставляет принудительно работать, не смотря ни на какие их
мольбы и просьбы как это видно из моего примера. Я как награжденный
знаком почета за трудовую доблесть и десяток раз записанный в книгу почета за самоотверженную работу сто раз подавал заявления начальникам
цехов и директору завода об увольнении меня по моим домашним семейным обстоятельствам, так как на завод я попал не произвольно, а в порядке мобилизации был отозван на период войны сначала попал в стройбат,
стройбат направил на завод в 1941 г. и причем оставил дом и хозяйство и
престарелых родителей на произвол судьбы <…> такой завод: что мы удовлетворяем просьбы только умышленных лодырей, симулянтов и т. д., а
честным стахановцам рабочим не даем никаких привилегий и заставляем
принудительно работать <…>26.

Автор сам, по сути, объяснял причину того, почему ему не давали разрешения покинуть завод: даже спустя три года после окон-

25 Заявление от рабочего завода № 172 цеха № 15 Каменских – Секретарю
Молотовского обкома ВКП(б), 6 февраля 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14.
Д. 516. Л. 27.
26 Заявление от рабочего завода № 172 цеха № 9, 1-го участка Вялых Александра Яковлевича – Секретарю Молотовского обкома ВКП(б), 20 июня 1948 г. //
ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 516. Л. 9–10 об.

304

чания войны руководство завода охотно увольняло «лодырей» и
старалось сохранить у себя передовиков производства, пользуясь
постановлениями военного времени.
Мобилизованные рабочие, как правило, не могли выбрать место работы и должны были, как и в армии, следовать туда, куда
их направляли. Несмотря на то что законодательство требовало
обеспечивать работу по специальности, на практике людей могли
посылать на любые работы. Нередко рабочих переводили на другое место по желанию руководства, причиной чему могла служить
производственная необходимость, но также и простой произвол
или личные счеты. Например, рабочий Катаев
в 1946 г. окончил ремесленное училище и получил специальность слесаря. Катаев, будучи направленным на завод № 33, он вопреки его желания администрацией использовался там не по специальности слесаря,
а грузчиком и конюхом. Более того, Катаеву общежития администрация
не представляла, <…> он был вынужден длительное время проживать в
конюшне вместе с лошадьми, а затем уйти самовольно с работы27.

Этот пример показателен еще и тем, что демонстрирует, как
практики военного времени распространялись не только на мобилизованных во время войны, но и на молодых рабочих, попавших на заводы уже в послевоенные годы. Трудовые мобилизации
продолжались вплоть до середины 1950-х гг. Многие мобилизованные уходили с работы или старались любой ценной уклониться от мобилизации в отрасли промышленности, отличавшиеся
особо тяжелыми условиями труда. «Молодежь сотнями уходит из
колхозов, чтобы только избежать мобилизации в лес», – говорил
о проблемах лесозаготовительной промышленности секретарь
обкома К. Хмелевский в 1948 г.28 Но без мобилизации такие отрасли нередко не справлялись с планами.
Произвол начальников в отношении мобилизованных рабочих
в послевоенной промышленности отразился и в еще одной типичной жалобе. Директор завода решил «помочь отстающему цеху»,
где, видимо, не хватало рабочих рук и куда невозможно было привлечь рабочих из-за низкого заработка. В результате рабочий потерял квалифицированную работу и материальный достаток. Он
27 Доклад о работе Военного трибунала войск МВД Молотовской области за
4 квартал 1947 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Л. 45.
28 Доклад К. М. Хмелевского на 3-м Пленуме Молотовского обкома ВКП(б),
13 ноября 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 19. Л. 48.

305

жаловался в обком: «Я работал в 3м цехе на сборке экскаваторов
<…> я выполнял месячную норму свыше 200 % и поэтому хорошо
зарабатывал и подписался на заем 1000 руб. Сейчас меня перевели в цех 55 против моего желания <…> в цехе 55 работы по моей
специальности нет <…> поставили подчиненным котельщика с
окладом 335 руб.»29
Размер денежного оклада имел существенное значение в связи с вздорожанием нормированных продуктов, распределявшихся по-прежнему по карточкам. Один рабочий писал в обком в
1948 г.:
Вы хотели ударить по спекулянтам, но ударили по самому сердцу рабочего, который работает за копейку <…>. Если добавили рабочему, зарабатывающему 300 руб. в месяц 10 руб., это ему надбавка на один только
хлеб и то мало, ибо хлеб стоил 1 руб. кг, а теперь 3 руб. 80 к., это значит
280 % дороже, плюс к этому норму хлеба детям уменьшили <…> заработка с добавкой не хватает даже на выкупку месячного пайка, и от этих
мизерных продуктов мы вынуждены половину продать для того, чтобы
<…> позволить себе покушать по лишней картошке или купить ребенку
чекушку молока <…> нет блата, нет знакомства, значит нет тебе жизни
<…>. Даже соль и то нам попадает сплошная грязь, в то время, когда на
рынке продается мешками белоснежная соль30.

Как видно из письма, в послевоенные годы пайки и нормы
хлеба продолжали оставаться основной формой распределения
продуктов. Ситуация с нехваткой продовольствия для рабочих заводов также не слишком сильно отличалась от военного
времени.
Окончание войны не внесло в систему распределения пайков почти никаких изменений. Государственное нормированное
снабжение по-прежнему играло ведущую роль в обеспечении рабочих всем необходимым. Обязательства государства по снабжению мобилизованных рабочих воспринимались как нормальная
практика, так что даже военный трибунал не считал возможным
выносить обвинительные приговоры за «дезертирство» в ситуации, когда рабочих не кормили. Например, в одном следственном
деле говорилось: «Самовольно оставил работу в Половинкинском

29 Жалоба в Обком ВКП(б) от рабочего Молотовского завода № 172 цеха 55
В. И. Смирнова, 8 июля 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 516. Л. 49–49 об.
30 Анонимное письмо, 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 139. Л. 41–43.

306

Леспромхозе в связи с тем, что на протяжении месяца не выдавалось ему хлеба и совершенно не был, якобы, обеспечен горячей пищей вместе с другими 18 чел. рабочих <…>»31. В итоге дело
было отправлено на доследование. Как видно из данного примера, не только рабочие, но и советские чиновники ожидали, что
работники предприятий не обязаны покупать питание на свободном рынке, но должны получать его на предприятиях.
В послевоенной промышленности постепенно были восстановлены некоторые индустриальные нормы, характерные для
мирного времени. Так, после 14-летнего перерыва по постановлению Совета министров СССР от 4 февраля 1947 г. было возобновлено заключение коллективных договоров. Рабочие заключали с заводом коллективный договор, где были прописаны
размеры зарплат и периоды выплат, правила приема на работу и
увольнения, нормы рабочего времени, правила пользования заводскими квартирами, столовыми, спецодеждой, а также условия обучения. Однако функция коллективных договоров нередко
была чисто декоративной. Осознавая эфемерность зафиксированных в них норм, рабочие порой не желали подписывать договоры. Заманивать их на торжественные собрания, в которых
происходило подписание договоров, порой приходилось обещаниями выдать дефицитные продукты питания:
Вот например 11.03.1948 года на коротком совещании торжественно нам объявили, что 12.03.1948 проводится рабочее собрание с вопросом: заключение коллективного договора на заводе, и 2е продажа муки в
цехе всем рабочим! Оказалось муку стали продавать по биркам! Вначале
служащим, а что останется то – рабочим. Но рабочие возмутились и на
собрание не пошли. То администрация цеха решила задержать рабочим
номера и оставить всех рабочих на собрание и наобещали продать муку
после собрания. Собрание проводил от администрации т. Петрищев, а
от профорганизации никого не было, и заступиться за рабочих некому.
Поэтому и активность плохая, потому что все безобразия проходят мимо
партийно-профсоюзной организации и они не замечают и рабочих не защищают. 8-ми руб. муку 90 кг разделили, растащили нач<альни>к цеха и
парторг т. Минин и разные администраторы цеха и зам нач<альни>ка тов.
Конюхов унес 4 пакета муки с заднего хода? Тогда как участнику войны
т. Черепанову не дали и силой его вытащил из очереди начальник ОТК
т. Синицин и грубо наругал тов. Черепанова. А кадровые рабочие оста-

31 Доклад о работе Военного трибунала войск МВД Молотовской области за
4 квартал 1947 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. Л. 45.

307

лись без муки как т.т. Ощепков, Бушуев, Федотовских и Романова. Это
происходит, что вся администрация сжились семейно. А рабочие остаются в стороне особенно кадровые. Прошу разобрать это письмо и устранить
односторонние взгляды на рабочих, а иначе я буду вынужден написать в
ЦК нашей партии. Фамилию не оглашаю, потому что Администрация и
партийно-проф.<союзная> организация не уважают, когда им подсказывают провду (сохранена орфография подлинника. – А. К.)32.

Как следует из этого письма, рабочих интересовало не столько подписание коллективного договора, который они, видимо,
считали заведомо недейственным, сколько приуроченная к нему
выдача муки. И именно в качестве протеста против ограничений в продаже муки они отказались пойти на собрание, что заставило руководство запретить рабочим покидать предприятие
и вторично пообещать продать муку. Характерно, что рабочих
больше всего возмущало не столько то, что их насильственно задерживают на предприятии – эту практику военного времени они
уже воспринимали как норму, – а то, что им не дают обещанное
продовольствие.
В первые послевоенные годы, как говорится во многих свидетельствах, руководители предприятий могли с легкостью задерживать подчиненных на работе, переводить их с одной работы на другую без их согласия, и даже использовать их труд в
личных целях. Подобная практика настолько вошла в жизнь,
что уже не вызывала массового возмущения. Причиной жалоб
становился только произвол начальников, переходивший все
разумные границы. Так, пять работниц пункта заготовления
зерна Верещагинского района писали в 1950 г. в ЦК ВКП(б):
«Двоюродный брат нашего директора <…> заставляет матерей
одиночек работать в ночные смены <…>, оскорбляет рабочих
<…>. Работают исключительно под страхом <…> по сколько придется часов <…> беременные разгружали муку по 65 кг
<…>. Работать приходится не только по 8 часов, а зачастую по
10–12 ч, а за сверхурочную не платят»33. Следует отметить, что
сам по себе 10–12-часовой рабочий день уже стал довольно привычным, и возмущение вызывало в первую очередь отсутствие
выплат за сверхурочную работу. На шахте в городе Кизел рабо32 Письмо секретарю обкома от работницы Мотовилихинского завода цеха
№ 22 Шатуновой, 20 марта 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 516. Л. 30–
30 об.
33 Письмо рабочих загот.зерно Верещагинского района в ЦК ВКП(б), 15 марта 1950 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 16. Д. 217. Л. 64–67 об.

308

чие даже пойти к врачу в больницу могли только с разрешения
начальников участка и руководства шахтой34.
Нередки были случаи, когда хозяйственные руководители использовали труд подчиненных для собственных домашних нужд.
Начальник шахты им. Сталина «заставлял рабочих коммунального отдела шахты работать на его личном хозяйстве». Они косили
сено, сажали, окучивали и копали картофель, выполняли другие
хозяйственные работы. Работавший на шахте кучер в течение трех
лет находился у него практически на положении батрака:
Следил за чистотой во дворе и конюшне (подметал, вычищал навоз,
носил и стлал свежую подстилку), в зимнее время очищал двор от снега,
колол и пилил дрова, весной пахал огород и участок в поле, садил картофель летом окучивал <…>. Жена (начальника шахты. – А. К.) посылала в
выходной день продавать на базаре сало <…> по 30 рублей за килограмм,
зимой – картофель <…> по 10 рублей за ведро35.

В послевоенные годы быт рабочих, проживавших в заводских
квартирах или бараках, был очень близок к казарменным порядкам. Большое количество людей, живших в одном помещении,
отсутствие частной жизни, минимальное личное имущество,
отдельное проживание от семьи, казенное постельное белье и
одежда были частью рабочей повседневности послевоенных лет.
Справки Молотовского обкома ВКП(б) за 1946 г. о работе промышленности свидетельствуют, что условия проживания были
тяжелыми практически повсеместно. Например, около 400 рабочих комбината «Молотовуголь» по-прежнему жили в общежитиях с двухъярусными нарами36. Но особенно красноречиво об
условиях жизни рабочих говорят отчеты о том, как улучшалось их
положение: «Общежития пополнены на 7500 кроватей, 1200 тумбочек, 3000 табуреток, 4800 одеял, 10 600 матрасных наволочек,
30 000 простыней и 28 800 полученных наволочек. Организована
бесперебойная поставка воды и топлива в общежития»37. Из этого
следует, что до 1946 г., когда был составлен данный отчет, многие

34 Докладная записка о результатах проверки работы шахты № 6 Капитальная, 23 августа 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 159. Л. 116.
35 Справка по проверке фактов, компрометирующих члена КПСС
тов. Н. И. Камчедалова, сентябрь 1956 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 6. Д. 133. Л. 7.
36 Отчет отдела топливной промышленности Обкома ВКП(б) о работе предприятий в 1946 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 12. Д. 218. Л. 82.
37 Там же. Л. 83.

309

рабочие жили в неотапливаемых помещениях, без доступа к проточной воде, не имея постельного белья, одеял и даже кроватей.
Улучшение их положения происходило, так же как и в военное
время, за счет государственного обеспечения.
В течение многих лет на предприятиях сохранялось нормированное распределение товаров первой необходимости, в
частности одежды. Секретарь молотовского обкома ВКП(б)
К. Хмелевский докладывал 3-му Пленуму обкома 13 ноября
1948 г., что «Начальник облУРСа тов. Штильман не создал нужного запаса валенок, шапок, телогреек ватных, постельных принадлежностей и т. д.»38 И хотя рабочие платили деньги за предоставленные им предметы, цена была довольно символической.
И получить они их могли только по предъявлению соответствующего «жетона», «талона» или «карточки». Однако нередко рабочие и вовсе не получали предназначенные для них товары. Как
сообщал Хмелевский в том же докладе: «Хорошие промышленные товары до рабочих, как правило, не доходят. В ноябре в магазин лесоучастка пришло 16 пар валенок. Рабочим из этих 16 пар
попало 4 пары, а служащие конторы взяли 12 пар. Так распределяется и другая теплая одежда»39.

***
В послевоенные годы ликвидация порядков военного времени в промышленности происходила крайне медленно. Вначале,
не отменяя действие военных законов в целом по стране, власти
предпринимали попытки ограничить их действие на отдельных
территориях. Так как важнейшей причиной сохранения военного
положения в промышленности была текучесть кадров, советское
руководство пыталось бороться с этим, улучшая материальное
положение рабочих. Уже в 1946 г. было предложено прибегнуть к
экономическим мерам, чтобы удержать рабочих на предприятиях.
По постановлению Совета министров СССР от 25 августа 1946 г.
«О повышении заработной платы и строительстве жилищ для рабочих и инженерно-технических работников предприятий и строек, расположенных на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке»
предполагалось в этих регионах с 1 сентября 1946 г. на 20 % по-

38 Доклад К. М. Хмелевского на 3-м Пленуме молотовского обкома ВКП(б),
13 ноября 1948 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 19. Л. 46.
39 ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 19. Л. 48.

310

высить заработную плату рабочим и инженерно-техническим
работникам предприятий черной и цветной металлургии, угольной, нефтяной, химической, добывающей промышленности.
Планировались строительство индивидуальных и коммунальных
жилых домов и передача индивидуального жилья в собственность
рабочим и служащим по установленной цене. Например, деревянный рубленый дом (двухкомнатный с кухней) должен был обойтись рабочему в 8 тыс. руб., каменный – в 10 тыс. руб. Рабочим
предоставлялась возможность получить ссуду на покупку дома
под 1 % в год40. В документах Молотовского обкома о внедрении
данного постановления в жизнь название указа перефразировано
как «Постановление Совета министров СССР от 25 августа 1946 г.
о закреплении кадров на предприятиях Урала, Сибири и Дальнего
Востока»41, что довольно точно отражает не только смысл постановления, но и сохранявшееся военно-феодальное отношение к
рабочим.
Впрочем, как свидетельствуют документы молотовского обкома, постановление это едва ли выполнялось. Согласно справкам
обкома по итогам работы промышленности Молотовской области
за 1946 г., новые договоры с рабочими о введении повышенных
ставок оплаты почти не заключались: к 1 января 1947 г. за заводе
№ 90 из 360 намеченных к оформлению договоров было заключено только 1042, а зарплата рабочим завода даже была снижена на
8 %. То же самое происходило и на других предприятиях. Планы
по строительству жилья также не выполнялись.
Следующий шаг к ликвидации военного положения в промышленности был сделан в мае 1948 г., когда был отменен указ от
26 декабря 1941 г., санкционировавший наказание в виде 5–8 лет
лишения свободы за самовольный уход с работы. Однако предшествующий указ от 26 июня 1940 г. – о запрете ухода рабочих
и служащих с предприятий – продолжал действовать до 14 июля
1951 г., когда Верховный Совет постановил заменить судебную

40 Постановление Совета Министров СССР от 25 августа 1946 года «О повышении заработной платы и строительстве жилищ для рабочих и инженернотехнических работников предприятий и строек, расположенных на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке» // Известия Советов депутатов трудящихся СССР.
1946. 26 августа.
41 Отчет отдела топливной промышленности Обкома ВКП(б) о работе предприятий в 1946 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 12. Д. 218. Л. 81.
42 Справка о работе химической промышленности и цветной металлургии
Молотовской области в 1946 г. // ПермГАНИ. Ф. 105. Оп. 12. Д. 218. Л. 175.

311

ответственность за прогулы, кроме случаев неоднократных и длительных прогулов, «мерами дисциплинарного и общественного
воздействия». Окончательно судебная ответственность рабочих
и служащих за прогулы и самовольный уход с предприятий была
отменена Верховным Советом лишь 25 апреля 1956 г.

Часть третья
ВТОРАя МИРОВАя ВОйНА
В СОВЕТСКОй КУльТУРЕ
И ИСТОРИЧЕСКОй ПАМяТИ

Геннадий Эстрайх

СОВЕТСКАя КАЗАЦКО-ЕВРЕйСКАя ДОБлЕСТь
В ЖИЗНИ И лИТЕРАТУРЕ

ормула социалистического реализма, согласно которой
культура должна быть «национальной по форме, социалистической по содержанию» – на практике подразумевала, что
национальным могло быть и содержание. Так это трактовалось,
по крайней мере, применительно к литературе, написанной на
идише. Более того, русским переводам с идиша разрешалось быть
«более еврейскими», чем произведениям, изначально написанным на русском языке. Правда, такая трактовка могла стать западней, ибо граница, отделяющая дозволенное «национальное»
от наказуемого «националистического», всегда оставалась очень
подвижной.
В любом случае, наиболее значительный по объему корпус
советской литературы о евреях в годы Второй мировой войны
был создан на идише и только частично доступен в переводах на
русский и другие языки. Такие писатели, как Ихил Фаликман
(1911–1977) и Михаил Лев (1917–2013), писали преимущественно о войне, их книги выходили на идише и русском, обычно в издательстве «Советский писатель»1. Писатели работали в
1940-е гг. под контролем Еврейского антифашистского комитета. А те, кому было суждено пережить войну и репрессии последних сталинских лет, с 1961 г. группировались в основном
вокруг московского журнала «Советиш геймланд». Всем им был
хорошо известен один из главных ключиков, открывавших путь

1 См., например, русские переводы книг И. Фаликмана «Обреченные берут
оружие» (1959), «Черный ветер» (1968 и 1974), «Огонь и пепел» (1977); М. Лева
«Партизанские тропы» (1958), «Суд после приговора» (1982), «Если бы не мои друзья...» (1968, 1976 и 1986), «Избранное» (1983), «Длинные тени» (1989).

314

к печатному станку: дружба народов должна была быть четко прописана в повествованиях о войне. Чрезвычайно важно
было также соблюсти баланс национального состава «плохих»
и «хороших» героев. Об этом писала историк театра Виктория
Левитина на примере (забракованной в начале июня 1941 г.
для постановки в театре им. Евгения Вахтангова) пьесы Переца
Маркиша «Летописец Арий»: «Еврейский персонаж должен
быть уравновешен лицом другой “советской национальности”, и он ни в коем случае не должен уступать еврею в яркости
изображения»2. Иначе редакторский и цензорский глаз еще с
предвоенных времен неумолимо диагностировал национализм.
О необходимости поддержания баланса писателям напомнил
Никита Хрущев во время встречи с деятелями литературы и искусства 8 марта 1963 г. Советский вождь времен послесталинской
«оттепели» раскритиковал стихотворение Евгения Евтушенко
«Бабий Яр» за то, что поэт «не проявил политическую зрелость и
обнаружил незнание исторических фактов», изобразив события
«так, что жертвами фашистских злодеяний было только еврейское
население». Хрущев же рассказал о бывшем инструкторе киевского горкома комсомола с броской этнической фамилией Коган,
взятом вместе с немцами в плен под Сталинградом. Этот реальный или мифологический переводчик при штабе фельдмаршала
Паулюса должен был олицетворять евреев-коллаборационистов3.
В такой идеологической атмосфере этнический баланс героев и
злодеев неукоснительно соблюдался. Примером могут послужить
действующие лица романа Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок», в короткий срок переведенного на идиш для публикации в
«Советиш геймланд» (№ 4, 5 и 6, 1979). Арон Вергелис, редактор
этого московского еврейского журнала, отличился тем, что в написанном им романе «Время» один из центральных персонажей,
сионистский агент, сотрудничает с русским пособником нацистов и с немецким «супердиверсантом» Отто Скорцени.
О «балансе злодеев» в советской еврейской литературе мне уже
приходилось писать4. В этой статье речь пойдет о своеобразном
способе поддержания «героического баланса» – путем создания
сюжетов о дружбе евреев и казаков.

Левитина В. Еврейский вопрос и советский театр. Иерусалим, 2001. С. 105.
Хрущев Н. С. Высокая идейность и художественное мастерство – великая
сила советской литературы и искусства // Правда. 10 марта 1963. C. 4.
4 Estraikh G. Yiddish in the Cold War. Oxford, 2008. P. 97–101.
3

315

***
Традиционно евреи считали казаков своими извечными врагами. При этом в слове «казак» соединились два элемента исторической памяти: об украинских казаках, жертвами которых стали
десятки тысяч евреев, особенно в годы Хмельничины, а также о
донских, кубанских и других казачьих подразделениях царской
и белой армий, игравших заметную роль в актах антиеврейского
насилия ХХ в. «Самым живучим символом еврейских погромов в
Российской империи был казак», – писал историк Джон Клиер5.
В советской еврейской литературе взаимоотношения казаков и евреев выглядели совершенно иначе. Так, в жизни
Залмана Лифшица, центрального персонажа романа Хаима
Меламуда «В начале лета», важное событие произошло за пять
лет до начала войны во время соревнования между колхозниками еврейской колонии Новозлатополь, тогда Днепропетровской
(с 1939 г. Запорожской) области Украины, с казаками донской
станицы Цимлянская6. Залман, молодой председатель колхоза, родился и вырос в еврейской колонии, созданной в середине XIX в. в ходе очередной кампании по «нормализации» евреев
путем перековки «непроизводительных» местечковых жителей в
крестьян7. Годы службы в Красной армии сделали из него лихого
кавалериста. Станичники не знали о существовании такого рода
евреев и были поражены мастерством, продемонстрированным
Залманом в выездке. В качестве награды они решили включить
гостя в список местных казаков и вручить ему казачью униформу
и клинок. Эта награда определила судьбу Залмана в июне 1941 г. –
он был призван в казачью дивизию Красной армии. События
войны всплывают в романе в виде воспоминаний Залмана, вернувшегося в родную деревню летом 1945 г., где «хорошие» евреи
и неевреи выходят победителями в конфликте с «плохими» евреями и неевреями.
Залману, единственному еврею среди потомственных воинов
из донских станиц, не сладко было в казачьем эскадроне. Андрей,
один из станичников, особенно часто подшучивал над его именем
и неказачьим происхождением. Залман относился к этим шуткам
5 Клиер Д. Казаки и погромы. Чем отличались «военные» погромы? // Мировой кризис 1914–1920 годов и судьбы восточноевропейского еврейства / ред.
О. В. Будницкий и др. М., 2005. С. 47–70.
6 Меламуд Х. В начале лета / пер. А. Семеновкер. М., 1967.
7 Об истории Новозлатополя см., например: Орлянский В. Новозлатопольский
еврейский национальный район (1929–1939 гг.). Запорожье, 1999.

316

довольно спокойно, с понимаем того, что они помогали его товарищам по оружию переносить трудности войны, отступления.
Тем не менее он удивился, когда Андрей выбрал именно его в качестве партнера для выполнения боевого задания – командир поручил разведать ситуацию на шоссе в нескольких километрах от
линии фронта. Шоссе оказалось забитым немецкими танками и
транспортом, и разведчики поняли, что они оказались в ловушке,
выход из которой был только один – плен.
Андрею доводилось слышать, как его напарник говорил во сне
на идише, поэтому он предложил ему придумать для себя нерусское имя. Так Залман стал Закиром, татарином. Андрей этот выбор одобрил, так как, по его мнению, Залман мог внешне сойти
за татарина. К тому же он вспомнил, что у Григория Мелехова,
героя шолоховского «Тихого Дона», тоже в жилах текла татарская
кровь. На самом деле не легенда, а униформа спасла Залмана, так
как никому просто в голову не пришло искать евреев среди пленных казаков. Через какое-то время друзьям удалось бежать из
плена, но Залман при этом неудачно упал и сломал ногу. Андрей
не бросил товарища, а выходил его известными ему народными
средствами. В конце концов они присоединились к чешскому
партизанскому отряду и воевали с ним до мая 1945 г.
Тему взаимоотношений казаков и евреев не обошел вниманием и Самуил Гордон (1909–1998), писатель одного поколения с
Меламудом (1907–1993)8. В одном из рассказов Гордона нескольким еврейским колхозникам посчастливилось пережить немецкую оккупацию благодаря жителям кубанской станицы, спрятавшим их от расправы9. Колхозник Шия-Михл Ройз, главный герой
другого рассказа Гордона, героически воевал в составе казачьей
дивизии. В стиле шолом-алейхемовского Тевье-молочника,
Шия-Михл любил порассуждать с самим собой:
Немцы придумали о нас, евреях, больше небылиц, чем звезд на небе.
Одна из небылиц утверждает, что мы, евреи, трусы. Мне самому доводилось видеть столько пленных немцев с поднятыми вверх руками и с бледными, как смерть, лицами. Я спросил нескольких из них: скажи мне, удовлетвори мое любопытство, видел ли ты когда-нибудь еврея с оружием и

8 О Меламуде и Гордоне см., например: Krutikov M. Soviet Yiddish Literature of
the 1960s–80s and its Russian Translations // Yiddish in the Contemporary World / ed.
G. Estraikh and M. Krutikov. Oxford, 1999. P. 80–82; Эстрайх Г. Самуил Гордон: еврейский писатель в «океане русской литературы» // Русско-еврейская культура /
ред. О. В. Будницкий, О. В. Белова, В. В. Мочалова. М., 2006. С. 32–53.
9 Гордон С. Вечная мера / пер. автора. М., 1981. С. 189.

317

поднятыми руками? Было такое? Они ответили мне – нет, они не видели.
Теперь вы видите, кто трус – немец или еврей?10

***
Вряд ли можно считать случайностью тот факт, что Меламуд
и Гордон решили описать своих героев, солдат казачьих дивизий,
как жителей еврейских колоний. Частично это было связано с тем,
что довоенная жизнь писателей была так или иначе связана с еврейскими национальными районами в европейской части СССР,
где три таких района находились на территории Украины и два
района входили в состав Крымской Автономной ССР. Меламуд
жил в Новозлатополе, центре одного из таких районов, работал
там журналистом, редактировал местную газету «Колвирт-Штерн»
(«Колхозная звезда») и писал прозу. Гордон жил в Москве, но часто бывал в еврейских районах, особенно в Крыму, много писал
о жизни колонистов. Важно было и то, что создание и укрепление колоний вообще играло центральную роль в советской – и
не только советской – модели еврейской жизни. Американский
еврейский прозаик Борех Глазман (1893–1945) писал, что советская еврейская земледельческая колонизация «чрезвычайно радует всех нас, так как создание крестьянского класса среди евреев
означает также нормализацию нашей жизни»11.
Сравняться с казаком – в силе, ловкости, умении вести крестьянское хозяйство – означало одну из высших форм еврейской
«нормализации»12. Образцом для подражания был не какойнибудь исторический запорожский казак, а современный станичник или, скорее, тот красный казак, который олицетворялся с героями Гражданской войны и зачастую уже имел опосредованное
отношение к реальному казачеству. Ведь среди «красных казаков»
Гражданской войны были и евреи – не только молодой литератор
Исаак Бабель, но и командиры боевых подразделений, такие как
Дмитрий Шмидт (Давид Гутман), Семен Туровский, Михаил Жук
(Нехамкин), Илья Дубинский13.
10

Gordon S. Milkhome-tsayt. M., 1946. Z. 8.
Glazman B. Step un yishev: bilder fun a rayze iber di yidishe kolonyes fun Sovetrusland un Ukraine. Varshe, 1928. Z. 228–229.
12 О моделировании казака сионистами см.: Барталь И. Казак и бедуин: новый мир национальных образов // Вестник Еврейского университета. 2001. № 24.
С. 263–278.
13 Советский исследователь Абрам Приблуда напечатал в 1973 г. цикл статей
«Yidishe komandirn tsvishn di sovetishe kozakn» («Еврейские командиры среди со11

318

Хаим Меламуд не придумал соревнование евреев и казаков.
Действительно, в 1936 г. группа еврейских колхозников выиграла соревнование в станице Цимлянская, и память об этой победе была увековечена в очерках и рассказах. Писал об этом и немецкий писатель Лион Фейхтвангер, посетивший СССР в 1937 г.:
«Мне рассказывали о большом дружеском соревновании между
евреями-поселенцами и неевреями на Украине, в Крыму и в
Донской области. Донские казаки говорили мне: не победа евреев
в сельскохозяйственном соревновании рассеяла их старое недоверие к ним, а то, что евреи оказались лучшими наездниками»14.
27 апреля 1936 г. представители Новозлатопольского района
прибыли в старую станицу Цимлянская, ныне город Цимлянск,
что примерно в двухстах пятидесяти километрах от Ростована-Дону. Место известно своим игристым вином, упомянутым
Пушкиным в «Евгении Онегине» («Да вот в бутылке засмоленной, / Между жарким и блан-манже, / Цимлянское несут уже...»),
а также тем, что в Гражданскую войну это был один из центров
антибольшевистского сопротивления15. Пропагандистская нагрузка соревнования евреев и казаков была весомей обычных мероприятий, организуемых в канун Первого мая.
Во-первых, соревнование должно было продемонстрировать
успех программы, объявленной еще в 1926 г. В соответствии с
этой стратегией, пролетарские и другие активные элементы еврейских масс направлялись прямиком к социализму, а остальные
евреи, еще не готовые к такому маршу, должны были пройти этап
советского национального строительства, в частности через колонизацию в Крыму, Украине и (с 1928 г.) Биробиджане16.
Во-вторых, готовность казаков к дружбе с евреями должна была
показать успешную советизацию казачества. Время, выбранное
для прибытия делегации, было не случайным: 20 апреля 1936 г.,
за неделю до появления новозлатопольцев в станице, вышло
Постановление ЦИК СССР «О снятии с казачества ограничений

ветских казаков») в нью-йоркской еврейской газете: Morgn-Frayhayt. 1973. 26 сентября, 7 и 9 октября, 4 ноября. См. также Дубинский И. Трубачи трубят тревогу.
М., 1962.
14 Фейхтвангер Л. Москва 1937: отчет о поездке для моих друзей. М., 1937.
С. 69.
15 Holquist P. “Conduct Merciless Mass Terror”: Decossackization on the Don,
1919 // Cahiers du Monde russe. 1997. № 1–2. P. 127–162.
16 Estraikh G. The Soviet Shtetl in the 1920s // Polin: Studies in Polish Jewry. 2004.
Vol. 17. P. 203.

319

по службе в РККА». «Учитывая преданность казачества советской
власти, а также стремление широких масс советского казачества
наравне со всеми трудящимися Советского Союза активным образом включиться в дело обороны страны», казаки теперь могли
не только служить в Рабоче-крестьянской Красной армии, но и
делать это в казачьих дивизиях, созданных или переименованных
в таковые в это же время. Правительство явно стремилось использовать военно-патриотические традиции казачества17.
По заданию или по зову души, особое внимание казацкоеврейскому братанию уделил еврейский прозаик и драматург Самуил Годинер (1892–1942, погиб в боях под Москвой).
В 1936 г. московское еврейское издательство «Дер эмес» выпустило в виде брошюры документальный рассказ, написанный им
в соавторстве с неким Д. Липшицем (или Д. Липшиц, если это
была женщина). В 1939 г. это же издательство напечатало, тоже
в виде брошюры, «Праздник дружбы», рассказ – скорей художественный, чем документальный – на идише с указанием только
одного автора, Годинера18. Перипетии социалистического соревнования между казаками и евреями были представлены и на стендах выставки «Евреи в царской России и в СССР», открывшейся в Ленинградском государственном музее этнографии в марте
1939 г.19
Победитель соревнования, Матвей Бердышев, стал прототипом образа Залмана Лифшица. Как и Лифшиц, Бердышев был
одно время председателем колхоза. Что касается казачьей униформы, то, как пишет Годинер, ее получила в награду вся делегация, а не лично победитель. Бердышев же пообещал станичникам сформировать в Новозлатополе отряд «ворошиловских
всадников», что соответствовало духу времени – для активизации работы по кавалерийской подготовке молодежи 4 марта 1936 г. Центральный совет Осоавиахима утвердил нормы
«Ворошиловский всадник». В том же году сам маршал Климент
Ворошилов был воспет еврейским детским поэтом Львом Квитко
в стихотворении «Письмо Ворошилову»; в переводе Самуила
17 Скорик А. П. Многоликость казачества Юга России в 1970-е годы: Очерк
истории. Ростов-на-Дону, 2008. С. 177–213.
18 Годинер С., Липшиц Д. Встреча в Цымле: договор дружбы колхозников – казаков и евреев. М., 1936; Godiner S. Der yontev fun frayntshaft. M., 1939. См. также:
URL: www.evkol.nm.ru/druzhba.htm
19 Иванов А. «Евреи в царской России и в СССР» – выставка достижений еврейского хозяйственного и культурного строительства в Стране Советов // Новое
литературное обозрение. 2010. № 102. С. 172.

320

Маршака оно издавалось огромными тиражами, дети декламировали и пели: «Товарищ Ворошилов, а если на войне / Погибнет
брат мой милый – пиши скорее мне! / Нарком Ворошилов, я быстро подрасту / И встану вместо брата с винтовкой на посту».
В своей последней, автобиографической повести «Мои тридцатые годы» Меламуд вновь вернулся к соревнованию евреев и
казаков:
Две национальные группы, ненавидевшие друг друга на протяжении
столетий. Еврейских детей пугали казаками, а казацких детей пугали евреями. Единственной разницей было то, что евреи были жертвами погромов, а казаки – их виновниками. И вдруг история взяла и свела их вместе
в совершенно других обстоятельствах и раскрыла друг другу их истинные лица. Поначалу не все проходило гладко в их встрече. Я помню, как
в некоторых еврейских селах люди убегали, завидев группу казаков, одетых в синие брюки-галифе с красными лампасами. Я также помню, как в
Цимлянской, когда делегация нашего района приехала туда, один старый
казак, Кирей Иванович, сказал: «Пока я не увижу собственными глазами,
никогда не поверю, что евреи обрабатывают землю, сажают виноградники
и выращивают скот»20.

Меламуд фактически говорит о навязанной идеологическим
аппаратом смычке с казачеством. В то же время казацкая удаль,
несомненно, привлекала какую-то часть еврейского населения,
особенно молодежь, порвавшую с традициями прошлого.
В следующем году, тоже в конце апреля, Кирей Иванович и
несколько других казаков приехали в еврейский район. К концу
поездки старый казак был так переполнен впечатлениями, что
обратился к участникам прощального ужина:
«Я прошу вас простить меня. Всю свою жизнь я ненавидел евреев.
Поэтому, когда мой сын женился на еврейке в Ростове, я проклял его.
Сейчас я говорю вам, что беру назад свое проклятие».
Тогда доярка Роза Лурье <...> встала, подошла к старому казаку и сказала ему:
«Кстати... Моя дочь вышла замуж за казака в Ростове. Возможно, это
твой сын. Это означает, что мы теперь одна семья. Давай обнимемся!»21

Смущает то, что этот эпизод очень напоминает финальные
сцены – свадьбу еврейской девушки Розы и амурского казака
20
21

Melamud Kh. Mayne draysiker yorn // Sovetish heymland. 1991. № 1. Z. 61.
Ibidem.

321

Корнея – в фильме «Искатели счастья» (1936), события которого разворачиваются в Биробиджане22. Визит казаков выглядел
иначе по свежим следам событий, описанных Меламудом (или
точнее Маламудом, этим именем он подписывал свои довоенные
публикации) в соавторстве с кем-то по имени Лернер. Правда,
передовая колхозница Роза Лурье, видимо, действительно была –
она упоминается в репортаже, напечатанном в киевской еврейской газете «Штерн» («Звезда»). В версии 1937 г. представитель
цимлянской делегации на прощание сказал: «Раньше еврей даже
переночевать бы у нас не смог, а сейчас приезжают делегации.
Раньше бы казак побоялся потерять свою казацкую честь, подав
руку еврею. Сейчас же не редкость, когда местный казак женится
на еврейской девушке»23.

***
Мне осталась неизвестной статистика числа евреев в кавалерийских, в том числе казачьих, подразделениях Красной армии.
То, что «евреи на коне» воевали в ту войну, не вызывает сомнения.
Одним из них был Ефим Подоксик, рядовой, сержант, а потом
старшина в казачьем полку. Судя по воспоминаниям Подоксика,
его национальность не создавала никаких сложностей. Когда
Михаил Шолохов посетил их полк, командир был рад представить писателю еврейского казака24.
Евреи, несомненно, были экзотикой в казачьем полку. Ведь в
такие части старались призывать, прежде всего, станичников25. Я,
например, очень хорошо помню Матвея Бердышева, мужа одной
из сестер моей матери, и знаю, что он в войну служил офицером,
но – при всей его несомненной кавалерийской бравости – не в
казачьей части. Так что его боевой путь не совпадал с тем, что
увиделось литературному воображению Хаима Меламуда, дружившего до войны с Бердышевым. Правда, могло случиться и так,
что капитана Бердышева направили бы в казачье подразделение.
Офицеров ведь распределяли, руководствуясь обычно принципа22 Кобец Г., Зельцер И. Искатели счастья: киносценарий // Год за годом. 1988.
№ 4. С. 236–238.
23 Malamud, Lerner. Ershtmayike yidish-kazakishe bagegenish // Shtern. 6 may
1937. Z. 3.
24 Подоксик Е. Где наши корни? // Корни. 1999. № 12. С. 107–112.
25 См., например: Курков Г. М. Кубанские казаки на фронтах Великой Отечественной // Военно-исторический журнал. 2006. № 4. С. 13–17.

322

ми, далекими от географии их мест рождения. В качестве офицера 5-го Донского казачьего корпуса воевал Владимир Пятницкий,
чей отец, известный большевик Осип (Иосиф) Пятницкий, погиб
в мясорубке сталинских репрессий. Владимир Пятницкий писал,
что для оставшихся в живых друзей отца было шоком увидеть
его в униформе, с видом которой у них были связаны тяжелые
воспоминания:
...Открылась квартира, и я увидел двух седых старушек. Одна из них
была высокая и худая – Елена Димитровна Стасова, другая невысокого роста, тоже худенькая – Софья Сигизмундовна Дзержинская, жена
Феликса Эдмундовича. Они смотрели на меня с удивлением и испугом.
Я тоже оторопел от такой встречи и стал украдкой осматривать себя, желая убедиться, что у меня все в порядке. Пауза затянулась. Тут я услышал:
«Вовочка, во что ты одет?» Я объяснил, что это моя военная форма. Они
не отрывали глаз от лампасов. Наконец я понял, в чем дело. Их удивила и
испугала моя казачья форма26.

Несмотря на то что участие евреев в войне было центральной темой тех материалов, которые печатались и рассылались
Еврейским антифашистским комитетом, сюжеты, связанные с
еврейскими кавалеристами, среди материалов, опубликованных
в «Эйникайт», газете комитета, можно пересчитать по пальцам.
Например, романист Григорий Полянкер (1911–1998) написал
очерк об Абраме Ревуцком, с которым он познакомился в одном из
полков, воевавшем на северном Кавказе. В июне 1941 г. Ревуцкий
закончил среднюю школу и через несколько дней ушел добровольцем в кавалерийский полк, хотя до этого ему никогда не приходилось сидеть верхом на коне. Но он быстро освоился, стал
хорошим бойцом, и ему стали даже поручать работу с новобранцами, еще не прошедшими боевое крещение27.
Журналист Мойни Шульман (1911–1994) представил читателям газеты полковника Хаима (Ефима) Попова, командира
31-го кубанского гвардейского полка. Правда, еврейская составляющая очерка начиналась и заканчивалась именем героя
и не играла никакой роли в очерке «Казацкий полковник Хаим
Попов»28. (Попов был не единственным евреем-командиром ка26 Пятницкий В. Казаки в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.,
2007. С. 8.
27 Polyanker H. Der rayter Avrom Revutski // Eynikayt. 15 oktober 1942. Z. 2.
28 Shulman M. Der kazakisher polkovnik Khaim Popov // Eynikayt. 19 oktober
1944. Z. 3.

323

зачьего полка. Например, 37-м гвардейским Донским казачьим
кавалерийским полком командовал Михаил Ниделевич.) Более
явно оказалoсь представленным происхождение командира кавалерийской дивизии, а позже и кавалерийского корпуса генерала
Владимира Цейтлина. Самуил Персов (1889–1950), автор очерка
«Прославленный кавалерист», сообщил читателям, что Цейтлин,
родившийся в Одессе в семье еврейских рабочих, не разучился говорить на идише29.
Биографии еврейских генералов и полковников часто выявляли их участие в Первой мировой и Гражданской войнах, после
чего следовала карьера в Красной армии. Например, Цейтлин
был солдатом в царской армии, служил в дивизии под командованием генерала Деникина. Во время Гражданской войны он,
уже красный командир, воевал с деникинцами в составе бригады
под командованием Григория Котовского. «Эйникайт» не писала, конечно, о том, что Цейтлину выпал счастливый билет – его
не задели репрессии 1930-х гг., обескровившие командный состав Красной армии. Среди уничтоженных в 1937 г. военачальников был, например, Леонид Вайнер, командовавший в 1936 г.
6-й Кубано-Терской казачьей кавалерийской дивизией.
Споры вызвала национальность генерала Льва Доватора, командовавшего кавалерийским корпусом. Многие считали и считают его евреем, хотя, например, израильский историк Арон
Абрамович, писавший об участии евреев в Красной армии, был
убежден, что Доватор родился в семье белорусских крестьян30.
Так или иначе, но легенда о еврейском герое-генерале появилась
вскоре после (или даже до) его гибели в декабре 1941 г. Перец
Маркиш написал на идише поэму «Баллада о воинстве Доватора»;
на русский язык ее перевел Лев Озеров. В начале 1942 г. руководитель Московского государственного еврейского театра и
председатель Еврейского антифашистского комитета Соломон
Михоэлс объявил, что его театр, находившийся в то время в эвакуации в Ташкенте, запланировал поставить спектакль о «советском еврейском генерале» Доваторе31. В феврале 1943 г. советское
посольство в Вашингтоне цитировало Михоэлса: «Известный со-

Persov S. Der rumfuler kavalerist // Eynikayt. 31 may 1945. Z. 3.
Абрамович А. В решающей войне: участие и роль евреев СССР в войне против нацизма. СПб., 1999. С. 31. См. также, например: Ainsztein R. The War Record of
Soviet Jewry // Jewish Social Studies. 1966. № 1. P. 10.
31 Soviet Jews Honour General Dovator: Hero Who Beat Nazi Blitz // Jewish
Chronicle (London). 24 April 1942. P. 1.
30

324

ветский драматург Давид Бергельсон пишет для нас пьесу о талантливом еврейском генерале-кавалеристе Льве Доваторе, прославившем свое имя в этой войне»32. На самом деле Бергельсон,
больше известный как прозаик, чем драматург, если и собирался
или даже начинал что-то писать на эту тему, то до завершения эта
работа не дошла.
На вопросы, так или иначе связанные с казачеством, Михоэлсу
и поэту Ицику Феферу пришлось отвечать в 1943 г. во время их
зарубежной поездки в качестве представителей Еврейского антифашистского комитета. Во время одной из встреч с американскими евреями Фефер проиллюстрировал анекдотом тот факт, что
советские евреи стали сильней казаков:
Мне рассказали, что турист из Аргентины приехал в Биробиджан и
разговорился там с одним из еврейских переселенцев.
«Как дела?» – спросил он переселенца.
«Очень хорошо», – ответил биробиджанский еврей.
«А с кем вы живете по соседству?» – поинтересовался аргентинец.
«С казаками».
«С казаками?»
«Да, – подтвердил биробиджанец, – но мы их не обижаем»33.

К тому времени, когда Михоэлс и Фефер сделали остановку
в Великобритании на обратном пути из Америки, стало известно о решении советского руководства в октябре 1943 г. учредить
Орден Богдана Хмельницкого и переименовать Переяслав (где
не только состоялась Переяславская Рада, но и, в частности, родился Шолом-Алейхем) в Переяслав-Хмельницкий. Лондонская
«Jewish Chronicle» писала в своем комментарии по поводу этого
решения:
Этот человек, Хмельницкий, был казачьим гетманом в XVII веке, и
под его руководством казаки убили 300 тыс. или даже больше украинских евреев. Вполне естественно, что евреи болезненно воспринимают
придание ему статуса патриота или героя, чья деятельность должна вдохновлять всех русских. Неудивительно, что вопросы на эту тему были заданы двум выдающимся представителям Еврейского антифашистского
комитета...34

32 Soviet Art in Wartime: Information Bulletin. Special Supplement. Washington
D. C., 1943. P. 48.
33 Birobidzhan and the Jews in the Post War World. N. Y., 1943. P. 18.
34 A Cossack “Hero” // Jewish Chronicle (London). 5 November 1943. P. 10.
О масштабе еврейской трагедии времен Хмельницкого см.: Stampfer S. What

325

Отшутиться в этот раз не удалось, да и серьезный ответ – о
том, что Хмельницкий был, прежде всего, руководителем украинских народных масс, восставших против польского владычества, – не удовлетворил «Jewish Chronicle». Газета выразила надежду, что евреи не будут подвергаться такой обиде – награде
новым орденом35. На самом деле эта награда обычно не воспринималась офицерами и генералами еврейского происхождения
как обида36. Специально или случайно одним из первых кавалеров Ордена Богдана Хмельницкого стал подполковник Иосиф
Каплун37. Среди евреев, награжденных этим орденом, были
Герои Советского Союза генерал армии Яков Крейзер, генералполковник Леонтий Котляр и генерал-лейтенант Матвей Вайнруб.
Через четверть века после революции историческая память советских евреев о Хмельничине оказалась стертой или радикально
измененной. Не говоря уже о том, что орден этот был довольно
экзотический и как таковой особенно почетный. Учреждался он
без всякого «еврейского контекста»38, да и при представлении к
этой награде вряд ли кому-то в голову приходили исторические
ассоциации.

***
В романе Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок» упоминается
дядя того литературного героя, от лица которого ведется повествование: «Увлечением дяди Миши были лошади. Проскакать на
коне в казацком седле, в кавалерийском седле, без седла – за это
он готов был душу отдать...»39 Рыбаков писал образ дяди Миши
«с натуры»: во время Первой мировой войны его 16-летний дядя
убежал из местечка, присоединившись к кавалерийскому эскадрону, а потом воевал в Красной армии40. В анализе нашумевшего в конце 1970-х и начале 1980-х гг. романа Рыбакова американский литературовед Гари Розеншилд пришел к выводу, что
Actually Happened to the Jews of Ukraine in 1648? // Jewish History 2003. Vol. 17.
No. 2. P. 207–227.
35 Ibidem.
36 Случай отказа от награды описан, например, в: Эдельман Я. Незаконченные
диалоги. Москва и Иерусалим, 2000. С. 19.
37 Авербух С. Насытились мы презрением... Киев, 2000. С. 42.
38 См., например: Борисов В. А., Колесников Г. А. Орден Богдана Хмельницкого // Вопросы истории. 1981. № 5. С. 178–181.
39 Рыбаков А. Тяжелый песок. М., 1982. С. 70.
40 Рыбаков А. Роман-воспоминание. М., 2005. С. 13–16.

326

«дядя достигает того, о чем рассказчик казацких историй Бабеля
мог только мечтать: такого умения по-казачьи скакать на коне,
которое могло послужить гарантией того, что его никто никогда
не примет за еврея»41. Это напоминает утверждение одного из бабелевских персонажей: «Еврей, который сел на лошадь, перестал
быть евреем и стал русским!»42
Мой собственный опыт общения с дядей, тоже Мишей
(Меером), кадровым офицером, закончившим войну командиром
полка в Кантемировской дивизии, и с многими другими евреямиветеранами совсем не оставил у меня впечатления, что их общей
целью было достичь такого уровня ассимиляции, который бы не
выдавал их еврейского происхождения. Мой дядя Миша, получивший когда-то партбилет вместе с наганом, всегда оставался
твердо убежденным антисионистом, но дома он говорил на идише и, вообще, был горд своим еврейством. Такие люди как он садились на коня или, чаще, в танк совсем не для того, чтобы стать
русскими – уже не говоря о том, что в документах у них оставались
несмываемые имена (Меер Мошкович и т. п.) и национальность.
Их мотивация была сходной с мотивацией русских, украинцев и
других молодых людей, стремившихся стать офицерами, – ведь
статус красного командира был высок в советском обществе.
Что касается статуса еврея в казачьей униформе, то он был,
судя по всему, очень высок; таким он оставался, по крайней мере,
в глазах пропагандистского аппарата и еврейской творческой интеллигенции. Не случайно, видимо, даже Дер Нистер (Пинхас
Каганович, 1884–1950), считающийся одним из наименее конформистских советских еврейских писателей, включил казацкий
мотив в свою новеллу «Флора», написанную в 1946 г. В заключительной сцене празднования победы в мае 1945 г. вышедшие изпод пера писателя еврейские партизаны танцуют казацкий танец
на приеме в «еврейской организации», видимо – Еврейском антифашистском комитете43. Бывший символист, ставший практикующим соцреалистом, именно в казацкой пляске увидел олицетворение советского еврейского геройства.

41 Rosenshield G. Socialist Realism and the Holocaust: Jewish Life and Death in
Anatoly Rybakov’s Heavy Sand // PMLA. 1996. № 2. P. 245.
42 Бабель И. Закат: пьеса. М., 1928. С. 8.
43 Der Nister. Vidervuks. M., 1969. Z. 158–159.

Илья Кукулин

СОВЕТСКАя ПОЭЗИя О ВТОРОй МИРОВОй
ВОйНЕ: РИТОРИКА СКРыТОй АМАльГАМы1
Травмы сравнивать бессмысленно.
Доминик Лакапра2

оэзия, созданная на русском языке во время Второй мировой / Великой Отечественной войны, изучена довольно
подробно – в литературоведении сформировалось несколько
исследовательских традиций3. В историко-литературных работах обсуждались ее стилистическое и жанровое разнообразие и
специфика репрезентации собственно военных действий и политических и общественных событий первой половины 1940-х гг.
В 1990–2000-е гг. появилось несколько новых направлений исследований: о военной поэзии пишут как о выражении и рефлексии опыта коллективной психологической травмы, а также
как об особом феномене советской литературы4. Но до сих пор,
1

Автор благодарит М. Д. Шраера за ценные советы.
Из беседы с Еленой Трубиной. Цит. по: Трубина Е. Множественная травма // Травма. Пункты: Сборник статей / сост. С. Ушакин и Е. Трубина. М., 2009.
С. 910.
3 См., например: Лазарев Л. Поэзия военного поколения. М., 1966; Он же.
Это наша судьба: Заметки о литературе, посвященной Великой Отечественной
войне. М., 1978; Абрамов А. Лирика и эпос Великой Отечественной войны. М.,
1972; Он же. В огне великой войны. Проблематика. Стиль. Поэтика. Воронеж,
1987; Hodgson K. Written with the Bayonet: Soviet Russian Poetry of World War Two.
Liverpool, 1996; Сухих И. От стиха до пули // Cоветские поэты, павшие на Великой
Отечественной войне / сост. М. А. Бенина и Е. П. Семенова. СПб., 2005 и др.
4 Добренко Е. Метафора власти. Литература сталинской эпохи в историческом
освещении. München, 1993. С. 209–317; Кукулин И. Регулирование боли (Предварительные заметки о трансформации травматического опыта Великой Отечественной / Второй мировой войны в русской литературе 1940–1970-х годов) //
Память о войне 60 лет спустя. Россия. Германия. Европа / ред. М. Габович. М.,
2005. С. 617–658.
2

328

кажется, не рассматривался вопрос о том, какие эстетические методы рефлексии и компенсации коллективной травмы возникли
в русской поэзии во время войны, а какие – раньше, и почему эти
старые методы оказались пригодны для использования в военной
поэзии.
В рамках этой статьи я попытаюсь высказать предварительную,
рабочую гипотезу, описывающую один из таких ранее сформировавшихся методов рефлексии травмы – скрытая, или тектальная5
амальгама. В этом случае к «разрешенным» эмоциям скорби по
погибшим и призывам отомстить «подшивались» эмоции и ассоциации, связанные с темами, табуированными в советской подцензурной печати6. Я полагаю, что этот механизм был выработан
в культуре в 1930-е гг. и заново актуализирован во время войны.

***
Работу механизма скрытого амальгамирования в военной поэзии можно показать на примере произведений двух поэтов – Ильи
Сельвинского и Александра Твардовского, которые в жизни были
непримиримыми противниками. Точнее сказать, Сельвинский
на дух не переносил поэзию Твардовского, считая ее архаическитрадиционалистской по стилистике и националистической по
содержанию7. Твардовский же, насколько можно судить, был к
поэзии Сельвинского скорее равнодушен. В период войны эти

От латинских слов «tectus» – скрытый и «amalgama» – сплав.
История цензурных табу, связанных со Второй мировой войной, и
социально-культурная реакция на них исследованы в книге Ирины Щербаковой: Scherbakowa I. Zerrissene Erinnerung. Der Umgang mit Stalinismus und Zweitem
Weltkrieg im heutigen Russland. Göttingen, 2012. S. 7–62. Русский вариант текста см.:
Щербакова И. Победа вместо войны? Как складывалась память о войне в России
(1945–2010 гг.) // Сайт «Уроки истории. ХХ века». URL: http://www.urokiistorii.ru/
current/dates/3222
7 В 1953 г. в письме Г. М. Маленкову (на тот момент – председателю Совета
министров и фактическому руководителю СССР) Сельвинский писал о Твардовском: «…Творчество этого поэта, будучи само по себе очень талантливо, в поэтическом отношении консервативно, а в идейном реакционно», – и доносил на коллегу, что тот «на протяжении 5000 строк <поэмы “Василий Теркин”> не заметил
ни революции, ни партии, ни колхозного строя, а битву с германским фашизмом
рассматривает как войну с немцем» (Письмо И. Л. Сельвинского Г. М. Маленкову. 25 июля 1953 г. // Хрестоматия по новейшей истории России. 1917–2004: в
2-х ч. / ред. А. Ф. Киселев и Э. М. Щагин. М., 2005. Ч. 2. С. 240). Памфлетной
карикатурой на Твардовского во многом является образ Чернобаева, отрицательного персонажа стихотворной пьесы Сельвинского «Трагедия мира» (1958–1962),
которая была опубликована только в 1989 г.
6

329

поэты принадлежали к совершенно не близким направлениям в
советской литературе: Сельвинский представлял соцреалистическую адаптацию модернизма, «соцреализм для интеллигенции», а
Твардовский – неонародническую поэзию, сложившуюся в конце 1930-х8 и ставшую значимым фактором развития соцреалистической литературы.
Наиболее яркий пример работы скрытого амальгамирования
в военном творчестве Сельвинского представлен стихотворением
«Я это видел!» (1942). Историю написания и рецепции этого стихотворения очень подробно проанализировал Максим Д. Шраер9.
В этой статье я конспективно изложу основные выводы его работ
и дополню их некоторыми нюансами, важными для решения поставленной мною задачи.
В конце декабря – начале января 1942 г. в результате Керченско-Феодосийской десантной операции Керчь была отбита у
германской армии, хотя и ненадолго – 16 мая 1942 г. советские
войска вновь потеряли контроль над городом и окончательно
освободили его только в 1944 г. Илья Сельвинский участвовал в
боевых действиях в родном Крыму, публиковался во фронтовых
газетах, писал тексты для военных песен. Он вошел в Керчь с наступающими частями в первых числах января 1942 г. и увидел,
как и многие другие, ужасное зрелище: около семи тысяч тел погибших, в основном евреев, расстрелянных нацистами в течение
декабря 1941 г. за городом, в Багеровском рву. 11 января, стоя
над рвом, где лежали мертвые, он начал писать и через несколько
дней закончил стихотворение «Я это видел!», сразу получившее
огромную известность – оно не только несколько раз перепечатывалось, но и распространялось в списках10.

8 Подробнее см.: Добренко Е. Раешный коммунизм: поэтика утопического натурализма и сталинская колхозная поэма // Новое литературное обозрение. 2009.
№ 98. С. 133–180; Чудакова М. О. Теодицея Александра Твардовского // От слов к
телу: Сборник статей к 60-летию Ю. Цивьяна / ред. А. Лавров, А. Осповат, Р. Тименчик. М., 2010. С. 374–392.
9 Shrayer M. D. I Saw It: Ilya Selvinsky and the Legacy of Bearing Witness to the
Shoah. Boston, 2013; Шраер М. Илья Сельвинский, свидетель Шоа // Новый
мир. 2013. № 4. С. 146–166.
10 Сельвинский И. Я это видел! // Красная звезда. 1942. 27 февраля; Октябрь.
1942. № 1–2. С. 65–66; Сельвинский И. Баллады, плакаты и песни. Краснодар,
1942. С. 87–92; Зверства немецких фашистов в Керчи: Сборник рассказов пострадавших и очевидцев / Крымский обл. ком. ВКП(б). [Сухуми], 1943. С. 33–38;
Сельвинский И. Крым, Кавказ, Кубань. Стихи. М., 1947. С. 7–12. О распространении стихотворения в рукописи см., например: Ольшанская Е. Мне жизнь подарила

330

Вот тут дорога. А там вон – взгорье.
Меж нами
вот этак –
ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов11.

Расстрел в Багеровском рву стал первым актом геноцида евреев
на территории СССР, задокументированным советскими официальными лицами12. О расстреле в Бабьем Яре доподлинно узнали
на неоккупированной территории значительно позже: Киев был
освобожден только 6 ноября 1943 г.13 Сельвинский, по-видимому,
сначала точно не был уверен, что основную массу расстрелянных составляют евреи. В открытке жене, отправленной 12 января
1942 г., Сельвинский не упоминает этническую принадлежность
жертв: «Вчера посетил ров под Керчью, где лежат 7000 расстрелянных немцами. Впечатление убийственное. Я весь день сегодня болен этим зрелищем»14. В самом стихотворении указано, что
жертвы относились к разным этническим группам: «Семь тысяч
трупов. / Евреи… Славяне…»15
Советское руководство, начиная с 1942 г., все больше замалчивало информацию о том, что нацисты последовательно убивают
евреев. Иначе говоря, информация о Шоа подвергалась цензуре,
но использовалась в советской пропаганде при описании преступлений нацистов (при этом сведения о массовых убийствах по
этническому признаку интенсивно распространялись в СССР по
встречи с поэтом // Зеркало недели (Киев). 1998. 25 апреля (№ 17) (URL: http://
gazeta.zn.ua/CULTURE/mne_zhizn_podarila_vstrechi_s_poetom.html).
11 Цит. по изд.: Сельвинский И. Избр. произв.: в 2 т. / ред. И. Михайлов. Т. 1.
М., 1989. С. 176.
12 Степень информированности советского руководства о Шоа (Холокосте)
проанализировал Илья Альтман в книге: Альтман И. Жертвы ненависти: Холокост в СССР 1941–1945 гг. М., 2002.
13 Подробнее см.: Зельцер А. Тема «Евреи в Бабьем Яру» в Советском Союзе
в 1941–45 годах // Бабин Яр: Масове убивство і пам’ять про нього: Матеріали
міжнародної наукової конференції, 24–25 жовтня 2011 р., м. Київ. Київ, 2012.
С. 83–100.
14 См.: Шраер М. Илья Сельвинский, свидетель Шоа. С. 154.
15 В редакции 1960-х гг. была внесена поправка, не меняющая смысла этой
строки: «Семиты… Славяне…». Возможно, она была вызвана тем, что после антисемитской кампании конца 1940 – начала 1950-х гг. слово «еврей» надолго приобрело в русском разговорном (и официальном) языке характер отчасти табуированного. Результатом этой частичной табуированности стал эвфемизм «лица еврейской национальности», употреблявшийся в официальном языке вместо «евреи».

331

неофициальным каналам)16. Сталин в своей речи, произнесенной
6 ноября 1941 г., обвинил нацистов в организации «средневековых еврейских погромов». Но уже вскоре, 6 января 1942 г., была
обнародована «Нота Народного Комиссара иностранных дел
В. М. Молотова о повсеместных грабежах, разорении населения
и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими
советских территориях», где об этнической принадлежности погибших в Керчи – как и в других городах, где нацисты производили массовые убийства евреев – не было сказано ничего:
После освобождения нашими частями Керчи выяснились потрясающие подробности одного из самых кровавых преступлений германской
армии на нашей земле – расстрела свыше 7 тыс. мирных граждан, которые были обманным образом вызваны германской комендатурой по расклеенному в городе приказу № 4 на Сенную площадь, там арестованы,
вывезены за город и расстреляны из пулеметов17.

Во всей этой обширной ноте, занимающей 23 страницы некрупным шрифтом, евреи упомянуты один раз – но не как жертвы
последовательной политики нацистских властей, а как представители одного из народов СССР: «Сотни тысяч украинцев, русских,
евреев, молдаван и мирных граждан других национальностей погибли от руки гитлеровских палачей в городах Украины»18.
Прямое указание на этническую принадлежность погибших в стихотворении Сельвинского было легитимизацией темы
Холокоста в советской литературе, но в очень специфическом
смысле. Это не было сообщением о геноциде, но подтверждением
права евреев быть упомянутыми в общем списке уничтоженных.
Стратегия Сельвинского резко отличается от стратегии,
выбранной впоследствии поэтами Львом Озеровым и Ильей

16 См.: Арад И. Отношение советского руководства к Холокосту / пер. с
англ. А. Локшина // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. № 2(9).
С. 4–36; Gitelman Z. Soviet Reactions to the Holocaust: 1945–1991 // Holocaust in
the Soviet Union: Studies and Sources on the Destruction of Jews in the Nazi-Occupied
Territory of the USSR, 1941–1945 / ed. L. Dobroszycki, J. S. Gurock. N. Y., 1993.
P. 3–28; Блюм А. В. Отношение советской цензуры (1940–1946) к проблеме Холокоста // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. № 2(9). С. 156–167;
Berkhoff K. “Total Annihilation of the Jewish Population”. The Holocaust in the Soviet
Media, 1941–45 // Kritika. 2009. Vol. 10. No. 1. P. 61–105 и др.
17 Документы обвиняют: Сборник документов о чудовищных зверствах германских властей на временно захваченных ими советских территориях. Вып. I.
М., 1943. С. 26.
18 Там же.

332

Эренбургом, которые написали стихи памяти погибших в Бабьем
Яре. Ни Озеров, ни Эренбург не говорили о том, что расстрелянные – евреи19, но оба они писали о личной, кровной и/или эмоциональной связи с погибшими.
Здесь и ныне кости лежат,
Черепа желтеют в пыли.
И земли белеет лишай
Там, где братья мои легли.
Здесь не хочет расти трава,
А песок, как покойник, бел.
Ветер свистнет едва-едва:
Это брат мой там захрипел.
Так легко в этот Яр упасть,
Стоит мне на песок ступить, –
И земля приоткроет пасть,
Старый дед мой попросит пить.
Лев Озеров, «Бабий Яр», 194320
Мое дитя! Мои румяна!
Моя несметная родня!
Я слышу, как из каждой ямы
Вы окликаете меня.
Илья Эренбург, «Бабий Яр», 194421

Сельвинский говорит не о личной связи с жертвами, а только
о возмущении массовым убийством. Однако поэтическое претво-

19 Впрочем, в поэме Озерова есть прозрачный намек на то, что убитые – евреи. В описании последнего пути людей, которых ведут на окраину Киева, «на
похороны к себе», толпа должна пройти через еврейское кладбище: «Здесь плиты наставлены смертью хозяйственно-густо / И выход к Бабьему Яру, / Как
смерть, / Простой» (цит. по изд.: Озеров Л. Бабий Яр. Поэма // Октябрь. 1946.
№ 3–4. С. 161). Значение этого намека отмечает Максим Шраер, см. его анализ
произведения Озерова: Shrayer M. D. Jewish-Russian Poets Bearing Witness of the
Shoah, 1941–1946: Textual Evidence and Preliminary Conclusions // Studies in Slavic
Languages and Literatures (ICCEES Congress, Stockholm 2010) / ed. by S. Garzonio.
Stockholm, 2011. P. 87–88.
20 Озеров Л. Бабий Яр. С. 162. Впоследствии Озеров существенно переработал
текст, но этот «родственный» мотив был сохранен и в новом варианте.
21 Цит. по изд.: Эренбург И. Собр. соч.: в 9 т. М., 1964. Т. 3. С. 455.

333

рение этой эмоции имеет неочевидный литературный источник,
не связанный прямо с войной. Все стихотворение «Я это видел!»
основано на системе аллюзий на поэму Хаима Нахмана Бялика
«Сказание о погроме» («Бе-‘ир ха-харега», 1904, перевод оригинального ивритского названия – «В городе резни»), написанную
после страшного еврейского погрома в Кишиневе и известную в
России в переводе В. Жаботинского. М. Шраер также указывает
на эту реминисценцию Сельвинского из Бялика, однако его наблюдения могут быть дополнены.
Оба стихотворения используют сходные риторические и композиционные приемы. Это 1) мотивы невозможности высказать
горе (речь переходит в вой) и эмоционального надрыва и 2) описание места массового убийства в форме своеобразного репортажа, в котором трупы последовательно изображаются как чудовищные статуи – своего рода экфрасис смерти:

Но дальше. Видишь двор? В углу, за той клоакой,
Там двух убили, двух: жида с его собакой.
На ту же кучу их свалил один топор…
[...]
Распоротый живот – и гвоздь в ноздре живой;
С пробитым теменем повешенные люди;
Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди
Прильнувший губками, ребенок – и другой,
Другой, разорванный с последним криком «Мама!»
И вот он – он глядит, недвижно, молча, прямо
В Мои глаза и ждет отчета от Меня...
Х. Н. Бялик, пер. В. Жаботинского22

Парень. Он совсем налегке.
Грудь распахнута из протеста.
Одна нога в худом сапоге,
Другая сияет лаком протеза.
Легкий снежок валит и валит...
Грудь распахнул молодой инвалид.

22 Цит. по изд.: Бялик Х. Н. Сказание о погроме // Бялик Х. Н. Песни и поэмы / пер. В. Жаботинского с прилож. переводов Вяч. Иванова, В. Брюсова и др.
СПб., 1995. С. 119, 120.

334

Он, видимо, крикнул: «Стреляйте, черти!»
[…]
Бабка. Эта погибла стоя.
Встала из трупов и так умерла.
Лицо ее, славное и простое,
Черная судорога свела.
Ветер колышет ее отрепье...
В левой орбите застыл сургуч,
Но правое око глубоко в небе
Между разрывами туч.
И. Сельвинский23

Учитывая, что в стихотворении подряд поставлены слова «погром» и «резня», можно предполагать, что Сельвинский сделал
отсылки к Бялику узнаваемыми и даже обязательными для отдельной категории читателей – интеллигентов с дореволюционным читательским опытом.
И будешь ты для этого кошмара
Искать имен, и слов, и не найдешь...
…Оставь их, человече,
Встань и беги в степную ширь, далече:
Там, наконец, рыданьям путь открой,
И бейся там о камни головой,
И рви себя, горя бессильным гневом,
За волосы, и плачь, и зверем вой…
Х. Н. Бялик, пер. В. Жаботинского24

Нет! Об этом нельзя словами...
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,
Заржавленной, как руда.
[…]
Здесь нужно бы... Нужно созвать бы вече
Из всех племен от древкá до древкá
И взять от каждого все человечье,

23
24

Сельвинский И. Избр. произв.: в 2 т. Т. 1. С. 177.
Бялик Х. Н. Указ. соч. С. 123, 127.

335

Все, прорвавшееся сквозь века, –
Вопли, хрипы, вздохи и стоны,
Эхо нашествий, погромов, резни...
Не это ль
наречье
муки бездонной
Словам искомым сродни?
И. Сельвинский, курсив мой25

Сельвинский, в отличие от Бялика, знает, кто отомстит за убитых – Красная армия: «…Глаголом пророков гремят батареи»26.
По-видимому, здесь имеются в виду именно ветхозаветные пророки, так что эта отсылка тоже имеет иудаистические коннотации.
На цитаты из Бялика в стихотворении «Я это видел!» наслаиваются отсылки к речи И. Сталина, произнесенной 6 ноября
1941 г.:
Известно, что гитлеровцы… так же охотно устраивают средневековые
еврейские погромы, как устраивал их царский режим.
Гитлеровская партия есть партия врагов демократических свобод,
партия средневековой реакции и черносотенных погромов27.

У Сельвинского это присутствует как «Все, прорвавшееся
сквозь века...» и дальнейшие отсылки к «нашествиям, погромам,
резне» как архаическим реалиям.
Слово «погром» для Сельвинского имело точный биографический смысл. По происхождению поэт был крымчаком.
Крымчаки – небольшой тюркоязычный народ Крыма, традиционно исповедовавший иудаизм. При погромах они страдали наравне с евреями. В 1905 г. семья Сельвинского, жившая в
Симферополе, пережила еврейский погром – хотя самому поэту
было тогда 6 лет, увиденное он помнил до конца жизни28. Число
25

Сельвинский И. Избр. произв.: в 2 т. Т. 1. С. 176, 179.
Там же. С. 179.
27 Сталин И. В. Доклад на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы 6 ноября 1941 года // Сталин И. В. Cоч.: в 18 т. М., 1997. Т. 15. С. 77. Курсив
источника.
28 Из мемуарной прозы Сельвинского: «[Моя] мать и четверо детей мал мала
меньше бегут из “старого” города в “новый” город через каменный мост над рекой
Салгиром. По левую сторону моста – полицейский участок, по правую – дворец
губернатора. Из полицейского участка, при отеческом напутствии городовых, в
мрачном молчании выходит орава хулиганов, вооруженная дрекольем: они идут
26

336

погибших во время симферопольского погрома в октябре 1905 г. –
43 еврея и 20 караимов, армян и русских – превышало даже количество жертв печально известного кишиневского погрома, в котором погибли 49 человек29.
Себя Сельвинский в 1940-е гг. считал одновременно русским
и евреем30. Такое самосознание было характерно для многих русских интеллигентов еврейского происхождения. Следует учесть,
что Сельвинский в 1930-е гг. писал и печатал стихи на специфически еврейские темы. Можно упомянуть его поэму «От Палестины
до Биробиджана» (1930), подчеркнуто «еврейскую» образность
в стихотворении «Портрет моей матери» (1933) и написанную
«в стол», не для публикации трагедию «Тушинский лагерь» (1939).
В последней Лжедмитрий II изображен иудеем, который счел, что
он – Мессия, но призван, прежде всего, освободить от рабства не
евреев, а русских, среди которых он жил (по-видимому, намек на
русских революционеров еврейского происхождения). Эта трагедия была опубликована Александром Гольдштейном только в
2001 г.31 Таким образом, еврейская идентификация Сельвинского
в 1930-е гг. – и, можно думать, в начале 1940-х – была действующим фактором его самовосприятия, а не только памятью об этническом происхождении.
Эти данные дают мне основания для выводов, расходящихся
с концепцией М. Шраера32. Стихотворение «Я это видел!» имело

громить еврейскую нищету. Во дворце губернатора – духовой оркестр: у его высокопревосходительства званый обед, в силу чего его высокопревосходительство
ничего о погроме не знало, не ведало». Цит. по: Воскресенская Ц. А. В кругу родных // О Сельвинском. Воспоминания / сост. Ц. А. Воскресенская, И. П. Сиротинская. М., 1982. С. 69.
29 Королев В. И. Бунт на коленях: Политические партии в Таврической губернии в 1905–1907. Симферополь, 1993. С. 26. Помимо погрома 18–19 октября, в
Симферополе в 1905 г. произошел еще один погром – 22 апреля. Из автобиографических записок Сельвинского не вполне ясно, какой именно из этих двух погромов он описывает.
30 12 мая 1945 г. Сельвинский записывает в дневнике свой сон, в котором он
видел множество пленных нацистов: «Я шел по утоптанной тропинке у линии шеренг, и 10 000 глаз, принадлежавших злейшим врагам моего народа (русского и
еврейского) глядели на меня из строя…» (цит. по: Шраер М. Илья Сельвинский,
свидетель Шоа. С. 161).
31 Сельвинский И. Тушинский лагерь / предисл., публ. и подг. текста А. Гольдштейна // Зеркало (Иерусалим). 2001. № 15–16.
32 Шраер полагает, что это стихотворение прочитывалось многими его читателями именно как свидетельство о массовом уничтожении евреев и что именно
это стало причиной репрессий против Сельвинского в 1943 г. А строки из стихотворения «Россия», поставленные тогда поэту на вид, были лишь поводом.

337

двойную адресацию. Для «внешних» читателей оно было стихотворением обо всех жертвах войны. Для читателей, ориентирующихся в еврейском контексте (не обязательно этнических евреев!), это было стихотворение о новом, катастрофическом погроме
в Крыму – но таком, за жертв которого теперь, в отличие от ситуации начала века, есть мстители – Красная армия. Травматическая
память о симферопольском погроме оказалась «подшита» к стихотворению, посвященному памяти людей, погибших от рук
нацистов.
Зачем Сельвинскому могла понадобиться такая двойная адресация? Поворот к государственному антисемитизму в СССР в
январе 1942 г. только намечался, и предсказать его было трудно
для тех, кто не знал в подробностях о настроениях в советских
партийно-государственных элитах. Ведь и Сталин всего за два месяца до приезда Сельвинского в освобожденную Керчь публично
осудил антисемитизм нацистов. Скорее, Сельвинский, который в
стихах всегда представлял себя победителем, не мог открыто связать события в Керчи со своим личным травматическим опытом.
Поэтому он создал стихотворение с «двухслойной» структурой. Ее
функция заключалась в том, чтобы поставить на место невысказанного травматического опыта, связанного с его памятью о детстве, бяликовскую скорбь по погибшим, выраженный в его поэме
призыв к пробуждению еврейского народа – и сразу же идеологизировать эти «олитературенные» эмоции в советском духе.

***
Неожиданно сходный тип кодирования травмы можно видеть
в поэме Александра Твардовского «Дом у дороги» (1944–1946,
Сталинская премия 2-й степени за 1946 г.). Эта поэма, как известно, посвящена истории остарбайтеров – жителей оккупированных территорий СССР, угнанных на работы в нацистскую
Германию. Сравнение образа матери в этой поэме и в более позднем цикле Твардовского «Памяти матери» (1965) стало общим местом в литературоведении. Однако мало кто обращает внимание
на характер семантической связи «Дома у дороги» с более поздними произведениями Твардовского. Поэма 1946 г. содержит образы, которые впоследствии Твардовский использовал для описания жизни «раскулаченных» крестьян, сосланных в Сибирь, как и
его родители в 1931 г. (о жизни ссыльных прямо говорит входящее
в цикл «Памяти матери» стихотворение «В краю, куда их вывезли
гуртом…»). Особенно многочисленны такие переклички между
338

«Домом у дороги» и поэмой «По праву памяти» (1969). В обеих
поэмах значим образ ребенка, отверженного и стигматизированного с рождения.
Родился мальчик в дни войны,
Да не в отцовском доме, –
Под шум чужой морской волны
В бараке на соломе.
Еще он в мире не успел
Наделать шуму даже,
Он вскрикнуть только что посмел –
И был уже под стражей.
«Дом у дороги»33
Ты здесь, сынок, но ты нездешний,
Какой тебе еще резон,
Когда родитель твой в кромешный,
В тот самый список занесен.
[…]
Клеймо с рожденья отмечало
Младенца вражеских кровей.
И все, казалось, не хватало
Стране клейменых сыновей.
«По праву памяти»34

Кажется, источником обоих этих фрагментов является история, произошедшая не на оккупированной территории и не во
время войны, а в СССР в мае 1939 г. Тогда у брата поэта, Ивана
Твардовского, жившего в уральском рабочем поселке Северный,
родился сын, которого он не мог зарегистрировать как обычного
советского гражданина. Сам Иван подробно описал эту историю
в своих воспоминаниях:
…Я подал свой паспорт и справку от комендатуры на имя жены и
справку из больницы о рождении ребенка. Быстро взглянув, спросила
второй паспорт.
– У матери новорожденного паспорта нет – она спецпереселенка, –
ответил я, не предвидя, что из-за этого может не состояться акт регистра-

33 Цит. по изд.: Твардовский А. Дом у дороги // Твардовский А. Стихотворения
и поэмы / сост. М. Твардовская. Л., 1986. С. 533.
34 Твардовский А. По праву памяти // Твардовский А. Лирика. Поэмы. М.,
2009. С. 741, 746.

339

ции, и поспешил добавить, что вместо паспорта я подал справку от комендатуры.
– Нет, нет! – вспыхнула сотрудница.– Что вы! Регистрацию новорожденных спецпереселенцев производит только комендатура НКВД. Мы не
можем ее подменять!
– Боже мой! Как же так?! Получается, что я, являясь отцом ребенка,
гражданин СССР, но этого еще недостаточно?
– Ничего не знаю! Новорожденный – дитя спецпереселенки и по положению должен быть зарегистрирован по группе спецпереселенцев.
Не могу передать, что в те минуты происходило во мне, в моем сознании. Я готов был рыдать и проклинать все и вся35.

Достать для ребенка «обычное» свидетельство о рождении удалось только после долгой и сложной переписки с НКВД. Вскоре
после того как история успешно завершилась, Иван Твардовский
в том же 1939 г. проехал через Москву и остановился на ночь у
брата, который подарил ему первое отдельное издание «Страны
Муравии». Очевидно, Александр узнал о своем «нерегистрируемом» племяннике самое позднее во время этой встречи – если не
раньше, посредством переписки.
В обеих поэмах говорится о тоске, с которой герой-изгнанник
(в «Доме у дороги» – женщина, в «По праву памяти» – мужчина)
покидает родной дом, отныне заброшенный:
Другая речь – в годину бед
Жене самой, без мужа,
Из дома выйти в белый свет
И дверь закрыть снаружи.
[…]
С котомкой выйти на порог –
И, всей той мукой мучась,
Брести...
«Дом у дороги»36
…А может быть, в тоске великой
Он покидал свой дом и двор
И отвергал слепой и дикий,
Для круглой цифры, приговор.
«По праву памяти»37

35
36
37

Твардовский И. Родина и чужбина. Смоленск, 1996. С. 155.
Твардовский А. Дом у дороги. С. 528.
Твардовский А. По праву памяти. С. 743.

340

«…Центром “Дома у дороги” стала утраченная повседневность, “память горя”, “глухая память боли”»,38 – пишет Евгений
Добренко и констатирует, что поэма резко отличается от предыдущего большого произведения Твардовского о крестьянской
жизни – «Страны Муравии» (1934–1936).
Описывая в «Доме у дороги» детали прежде налаженного, а
теперь разрушенного быта, Твардовский, вероятно, вспоминал
жизненную историю собственных родителей. В начале 1930-х гг.
он фактически отрекся от своей семьи, отказавшись помочь своему отцу и брату, попытавшимся бежать из мест ссылки, но уже
в 1936 г. он помог родителям вернуться в смоленскую деревню
с Урала, где они тогда жили. По мемуарным свидетельствам о
Твардовском и по его стихотворениям можно судить, что на протяжении 1930-х гг. отроческий конфликт Александра с отцом стал
все более забываться, а необходимость доказывать свою «советскость», которой якобы могло повредить «неправильное» социальное происхождение, стала вызывать у поэта все большее чувство вины перед родителями.
Скорее всего, после возвращения родителей из ссылки
Александру Твардовскому рассказали об изгнании его семьи
из родного дома в 1931 г. Эта сцена подробно описана у того же
Ивана Твардовского:
…Плакали и прижимались к матери наши малыши – Павлик, Маша,
Василек.
– Мама! Куда нас? Мама-а! Куда мы?!
[…]
Ящики, торбы, узлы и мешочки – немудреный наш багаж – были погружены на сани. Сошла мать с крылечка. Малыши, закутанные Бог весть
во что, тут же рядом с ней. Мать оглянулась, попрощалась со всем тем,
чем жила, что было дорогим и родным, что было когда-то началом, и где
она была молодой, двадцатилетней, где держала на руках, стоя у порога
кузницы, второго сына – шурика39.

Во время советско-финской войны Иван Твардовский был
призван в армию и попал в финский плен. Впоследствии он перебрался в Швецию, а в 1947 г., поддавшись советской пропаганде,

38 Добренко Е. Раешный коммунизм: поэтика утопического натурализма и сталинская колхозная поэма // Новое литературное обозрение. 2009. № 98. С. 153.
39 Твардовский И. Родина и чужбина. С. 68. Вероятно, впрочем, на этот поздний мемуарный фрагмент ретроактивно повлияли описания изгнания семьи из
поэм А. Твардовского «Дом у дороги» и «По праву памяти».

341

вернулся в СССР, где был немедленно арестован и попал в учреждение ГУЛАГа. Во время написания поэмы «Дом у дороги» Иван
был еще в Швеции, и для Александра Твардовского тема плена и
изгнания была особенно близка. Разумеется, в поэме «Дом у дороги» Твардовский не описывал раскулаченных под видом остарбайтеров, его поэма – не аллегория. Произошло другое: личная
травматическая память об изгнании семьи и знание о невзгодах
брата оказались «подшиты» к общему нарративу о судьбах изгнанников времен Второй мировой войны.

***
Скрытая амальгама – особая художественная стратегия, при
которой разрешенное воспоминание о коллективно пережитом
травматическом событии неявно – метонимически, метафорически, через сходную образность – ассоциируется с воспоминанием о других травмах и кодируется через их описание. В случае
Сельвинского таким событием стал симферопольский погром, в
случае Твардовского – ссылка его родителей.
Этот тип «подсоединения» не был феноменом эзопова языка40.
Скорее, его можно охарактеризовать как создание гибридного
нарратива, в котором забытые на время жертвы включались – открыто (у Сельвинского) или намеком (у Твардовского) – в общий
список убитых и/или пострадавших. В произведениях, основанных на скрытом амальгамировании, происходило своеобразное
реструктурирование индивидуальной памяти – отчасти добровольное, отчасти продиктованное властными и цензурными инстанциями. Александр Эткинд проследил аналогичные процессы
на материале мемуаров, написанных в 1920-е гг. об октябрьской
революции 1917 г.41
В русской литературе периода Второй мировой войны скрытая амальгама соседствует с целым рядом тропов и риторических
фигур, основанных на ассоциативном сближении, в частности –
метафоризацией и использованием традиционной религиозной

Об эзоповом языке в советской литературе см.: Loseff L. On the
Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature / transl.
J. Bobko. München, 1984; Каспэ И. Смысл (частной) жизни, или Почему мы читаем
Стругацких? // Новое литературное обозрение. 2007. № 88. С. 202–231.
41 Эткинд А. «Одно время я колебался, не антихрист ли я»: субъективность,
автобиография и горячая память революции // Новое литературное обозрение.
2005. № 73. С. 41–69.

342

(в первую очередь православной) образности, в особенности при
описании жертвенной гибели героев. Как пример можно привести поэму Маргариты Алигер «Зоя» (1942), где в рассказе о казни
главной героини – Зои Космодемьянской – та уподобляется сначала Богородице, а затем Иисусу Христу. Бога-Отца в созданной
Алигер картине мира замещает Сталин:
Лица непроспавшиеся хмуры,
будто бы в золе или в пыли.
На рассвете из комендатуры
Зоину одежду принесли.
<…>
Свадебным чертогом встала плаха, –
голубица белая, гряди!42
<…>
Хриплый лай немецкого приказа –
офицер выходит из дверей.
Два солдата со скамьи привстали,
и, присев на хромоногий стул,
он спросил угрюмо:
– Где ваш Сталин?
Ты сказала:
– Сталин на посту43.

И при религиозной метафоризации, и при амальгамировании происходит включение памяти о погибших в более широкий
телеологический контекст, в рамках которого смерть невинных
людей может быть наделена социальным смыслом или, как минимум, отождествлена с событием максимально высокой символической значимости – например, крестной смертью Иисуса, за
которой, по христианскому вероучению, последовало воскресение. Однако очевидно, что скрытая амальгама и религиозная метафоризация – это разные стратегии: при амальгамировании автор «подшивает» к описанию коллективной травмы – аллюзии на

Цитата из Акафиста Сретению Господнему, – из Икоса 1, обращенного к
Богородице: «Гряди, Чистая Голубице, Святаго Духа Безмужная Невесто...».
43 Ср. в Евангелии от Матфея: «…Первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями, насмехаясь, говорили: других спасал, а Себя Самого не может спасти; <…> уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему»
(Мф.: 27: 41–43, синодальный перевод). Поэма «Зоя» цит. по изд.: Алигер М. Собр.
соч.: в 3 т. М., 1984. Т. 1. С. 312–313.

343

другую травму, более личную по своему характеру, а не на общеизвестные и универсализирующие религиозные смыслы.

***
Амальгамирование было особой формой самоцензуры, при
которой не называемое вслух содержание все же кодировалось в
произведении. Изучение этого тропа позволяет уточнить выдвинутую историком Диной Хапаевой концепцию памяти о Великой
Отечественной войне как о «заградительном мифе» советских и
постсоветских власти и общества. Хапаева пишет:
…Миф о <Великой Отечественной> войне – это заградительный миф.
Он возник, чтобы скрыть ГУЛАГ. <…> Главная функция мифа о войне,
которую он продолжает успешно выполнять и по сей день, – вселять в
души наших соотечественников непоколебимую уверенность в том, что
ГУЛАГ – всего лишь незначительный эпизод, иногда досадно торчащий
из-за могучей спины «воина-победителя». Миф о войне мешает понять,
что война – лишь элемент истории ГУЛАГа, неотъемлемая часть этой
истории44.

Хапаева не поясняет, в каком смысле она понимает слово «миф», но, очевидно, здесь оно употребляется в духе работы
Р. Барта «Мифологии», как представление исторических и социальных фактов в качестве природных, «естественных», общепонятных. Однако слово «возник» во втором предложении этой
цитаты не дает возможности поставить вопрос об акторе: кто был
автором «заградительного мифа»? (Напомню, что Барт в своей
книге обсуждает вопрос о том, кто и каким образом производит
современные мифы.) Из контекста статьи Д. Хапаевой вытекает,
что таким коллективным автором стали советские идеологические инстанции, которые разработали представление о Великой
Отечественной войне как о важнейшем историческом событии,
отделенном от Второй мировой войны и связанном с проявлениями самого большого героизма и самопожертвования в истории
СССР.
Анализ механизма амальгамирования показывает, что авторов у мифа о Великой Отечественной войне было минимум два:
идеологические инстанции и лояльная советская интеллигенция,
которая не была вполне подконтрольна этим инстанциям. По-

Хапаева Д. Готическое общество // Критическая масса. 2006. № 1. С. 92.

344

видимому, и миф в таком случае был внутренне неоднородным,
а поэтому реализовывал не только «заградительные» функции.
В самом корпусе текстов, создававших мифологическое представление о войне, закодировано знание о прежних травмах, связанных и с ГУЛАГом, и с другими историческими катастрофами.
Если этот миф и существует, то, скорее, напоминает по своему
действию не преграду, а воронку, вбирающую в себя другие травматические переживания45.

***
В заключение важно сказать о генеалогии стратегии скрытой
амальгамы и близкой ей стратегии религиозной метафоризации.
Обе они возникли в русской поэзии до начала Второй мировой
войны, а в военные годы были только заново актуализированы.
Религиозная метафоризация восходит к революционной риторике конца 1910 – начала 1920-х гг., часто использовавшей христианскую образность и отождествлявшей борцов за дело революции
с жертвами гонений за веру. Примером может служить название
книги С. Орловского «Конная армия, ее вожди, бойцы и мученики», изданной в Екатеринославе в 1921 г. Истоки этой стратегии
можно проследить и в еще более ранний период развития литературы, когда борцы за «народное счастье» ассоциировались со святыми. Ярким примером являются прямые аллюзии на проповедь
Христа в стихотворении Н. А. Некрасова «Не рыдай так безумно
над ним…» (1868), написанном под впечатлением от внезапной
гибели атеиста Дмитрия Писарева46.
Стратегия скрытой амальгамы в русской литературе появилась гораздо позже – по-видимому, в период Большого террора.
Большой Террор создал для миллионов людей психологически
труднопереносимую ситуацию. Речь идет не только об ужасе,
в котором проходила жизнь всех тех, кто ожидал ареста, – но и
о том, что о самом этом страхе и о безвозвратно ушедших близ45 Мне уже доводилось полемизировать с концепцией «заградительного
мифа» в другом контексте: Кукулин И. Прокрустова этика // Неприкосновенный
запас. 2006. № 6(50). С. 329–345.
46 «…Но, ты знаешь, кто ближнего любит / Больше собственной славы своей, / Тот и славу сознательно губит, / Если жертва спасает людей...» (Некрасов Н. А.
Полн. собр. соч. и писем: в 15 т. Л., 1982. Т. 3. С. 61). См. подробнее о роли религиозной метафорики в революционном движении в России: Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века
как предмет семиотического анализа. М., 1999.

345

ких нельзя было говорить вслух. Возникшая таким образом зона
умолчания породила множество реакций психологической компенсации – от параноидального поиска «вражеских» изображений на тетрадях и учебниках до массовой, почти истерической по
градусу скорби после смерти Георгия («Серго») Орджоникидзе в
1937 г. О том, что Орджоникидзе в действительности покончил
с собой47, знали только посвященные, но, по предположению
Карла Шлегеля, сама возможность публично оплакать внезапно
погибшего человека дала выход накопившимся у многих эмоциям скорби и ужаса48.
Наиболее значимые методы символической компенсации
этого травматического состояния в СССР были выработаны в
искусстве. Во второй половине 1930-х гг. в СССР публикуются многочисленные стихотворения (снимаются аналогичные по
духу фильмы, выходят романы…), герои которых добровольно
выбирают смертельный риск. Это – и романтические стихотворения, и песни о пиратах в духе известной песни Павла Когана
«Бригантина» на музыку Григория Лепского (1937), и культивирование памяти о «романтике» Гражданской войны. Оно казалось тем более уместным, что в том же 1937 г. отмечалось двадцать
лет октябрьской революции. С произведениями о революции и
Гражданской войне соседствовали стихотворения о гражданской
войне в Испании – к этой теме регулярно обращался молодой
Константин Симонов.
Друзья, тревожиться сейчас
стоит,
Республика опять в кольце
волчьем.
Итак, поднимем этот тост
стоя
И выпьем нынче в первый раз
молча…
[…]
За тех, кто вдруг, из тишины
комнат,
Пойдет в огонь, где он еще
не был…
«Новогодний тост», 193749
47 Хлевнюк О. В. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.,
2012. С. 274–285.
48 Шлегель К. Террор и мечта. Москва 1937 / пер. с нем. В. Брун-Цехового. М.,
2011. С. 211–212, 221–222.
49 Симонов К. Собр. соч.: в 10 т. М., 1979. Т. 1. С. 43.

346

Сообщения о боях в Испании в 1936–1939 гг. ежедневно публиковались в советских газетах с такой подробностью, как если
бы, по замечанию К. Шлегеля, война шла где-то по соседству с
Москвой50.
Авторы стихотворений и песен о революции, Гражданской
войне и испанских событиях чутко уловили те сдвиги в эмоциональной атмосфере, которые требовали катарсического разрешения в искусстве: общим знаменателем условно-романтической
поэзии и советской действительности предвоенной эпохи становилась внезапная смерть невинных людей. Советское искусство
не уставало демонстрировать, что невинные люди могут погибнуть только от руки заведомого врага. Это перекладывание ответственности, видимо, позволяло многим на некоторое время отвлечься от мучительного вопроса о том, являются ли врагами те
служащие НКВД, которые арестовали их близких.
Здесь мы видим прием скрытой амальгамы в фазе его зарождения. Однако у многих читателей сохранялась и потребность в
таких произведениях, где в образах общего, дозволенного к называнию страдания можно было увидеть аллюзии и на личное неназываемое несчастье.
Кажется, первой формирование особой поэтики описала
Мариэтта Чудакова, анализируя произведения рубежа 1930–
1940-х гг. – детские повести А. Гайдара «Судьба барабанщика»
(1938) и Л. Лагина «Старик Хоттабыч» (1940) и роман М. Булгакова
«Мастер и Маргарита» (1929–1940)51. Во всех этих текстах происходит ресемантизация комплекса переживаний, связанных с
Большим террором, или формирование компенсирующих эмоций. В случае повести Лагина (Чудакова подчеркивает, что имеет в виду первую редакцию повести, 1940 г.) и романа Булгакова
компенсирующей эмоцией становится надежда на иррациональную всемогущую силу, которая одна может покарать общественное зло. В случае Гайдара эмоции, получившие новый контекст и
новое оправдание, – тревога, а потом и страх, в атмосфере которых живет главный герой, мальчик Сережа.

Шлегель К. Террор и мечта. С. 122–126.
Чудакова М. О. Сквозь звезды к терниям: Смена литературных циклов // Чудакова М. О. Избранные работы. Т. I. Литература советского прошлого. М., 2001.
С. 339–366; Она же. Фантастика Булгакова, или Воланд и Старик Хоттабыч //
Чудакова М. О. Мирные досуги инспектора Крафта. Фантастические рассказы и
попутно. М., 2005. С. 100–110.
51

347

Но тревога – неясная, непонятная – прочно поселилась с той поры в
нашей квартире. То она возникала вместе с неожиданным телефонным
звонком, то стучалась в дверь по ночам под видом почтальона или случайно запоздавшего гостя, то пряталась в уголках глаз вернувшегося с
работы отца.
[…]
Пришла наконец весна, и отца моего отдали под суд.
Это случилось как раз в тот день, когда возвращался я из школы очень
веселый, потому что наконец-то поставили меня старшим барабанщиком
нашего четвертого отряда.
И, вбегая к себе во двор, где шумели под теплым солнцем соседские
ребятишки, громко отбивал я линейкой по ранцу торжественный маршпоход, когда всей оравой кинулись они мне навстречу, наперебой выкрикивая, что у нас дома был обыск и отца моего забрала милиция и увезла
в тюрьму52.

В финале повести искупивший свою вину отец возвращается,
и эти чувства – в отличие от миллионов аналогичных случаев в
«реальной» жизни – получают компенсацию: на смену им приходит чувство удовлетворенной справедливости и гордости за
отца.
У Гайдара «подшитая» к содержанию произведения травма
очень заметна, почти не скрыта. Скорее всего, именно поэтому
повесть «Судьба барабанщика» в ноябре 1938 г. была запрещена,
и Гайдар уже ждал ареста – но 1 февраля 1939 г. он в числе других советских деятелей культуры был награжден орденом «Знак
почета» и остался на свободе, а его произведения были переизданы. Возможно, его повесть сочли удачным пропагандистским
сопровождением первых шагов Л. П. Берии на посту наркома
внутренних дел, когда небольшая часть безвинно арестованных
была освобождена53.
Смысл произведенной Гайдаром реконтекстуализации объяснила М. Чудакова: по-видимому, наибольшей травмой для пи-

Цит. по: Гайдар А. Судьба барабанщика. М.; СПб., 2011. С. 190.
О возникновении и развитии замысла повести, о ее запрете и дальнейших
событиях см.: Камов Б. Аркадий Гайдар: Мишень для газетных киллеров. М.,
2009. С. 227–246. Камов, как и Чудакова, пишет о «подводном» сюжете повести
(С. 233). По данным Камова, в первом варианте повести отца главного героя должны были арестовать по доносу, то есть амальгама в ней вообще не использовалась
(биограф ссылается на свидетельства ряда людей, слышавших в чтении Гайдара
первые главы этого варианта), однако тогдашний главный редактор «Пионера»
Бениамин Ивантер сразу сказал, что такой текст никогда не пройдет цензуру и попросил писателя придумать другую мотивировку для ареста отца (С. 230).
53

348

сателя была невозможность в условиях государственного террора
передавать нравственные и культурные нормы – даже революционные по своему происхождению, не говоря уже о дореволюционных – от родителей к детям, и дискредитация самого социального института передачи этической и культурной традиции,
независимой от государства54.

***
Вторая мировая война внесла в использование приема скрытой амальгамы три принципиально новых элемента. Во-первых,
стало возможным описывать открытое насилие, происходящее
«здесь и сейчас» – на советской территории. Во-вторых, стало возможным говорить о том, что жизненный уклад многих людей разрушен и уже не будет восстановлен в прежнем виде. Уже в 1941 г.
К. Симонов отметил этот перелом в стихотворении «Словно смотришь в бинокль перевернутый…» – но для многих этот перелом
наступил не в 1941, а раньше:
Что-то очень большое и страшное,
На штыках принесенное временем,
Не дает нам увидеть вчерашнего
Нашим гневным сегодняшним зрением.
Мы, пройдя через кровь и страдания,
Снова к прошлому взглядом приблизимся.
Но на этом далеком свидании
До былой слепоты не унизимся.
Слишком много друзей не докличется
Повидавшее смерть поколение.
И обратно не все увеличится
В нашем горем испытанном зрении55.

И, наконец, в-третьих, в общественном сознании и в литературе появилась фигура главного внешнего врага, на которого
можно было возложить вину за безвинно погибших. При этом

54 Чудакова М. О. Заметки о поколениях в советской России // Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С. 73–91.
55 Симонов К. Собр. соч.: в 10 т. Т. 1. С. 91.

349

автор явно или неявно признавал, что среди погибших он или
она мог/могла оказаться сам/а. За этих жертв предлагалось отомстить реальным оккупантам, а не подставным «троцкистам» и
«шпионам»56.

***
Амальгамирование оказало влияние на стратегии перекодировки смысла в позднесоветской литературе. В 1970-е гг. одной
из немногих дозволенных мотивировок изображения экстремального опыта являлись сюжеты, связанные с периодом Второй
мировой войны. Поэтому образы Великой Отечественной стали восприниматься как метафоры для описания любого экстремального опыта, любой ситуации риска, любых безысходных,
трагических переживаний. Использование войны как материала
для построения тотальной метафоры экзистенциального опыта
произошло, в частности, в прозе Василя Быкова и в «военных»
песнях Владимира Высоцкого. Но и в этом случае последствием
скрытой амальгамы становилось реструктурирование исторической памяти, ее оформление вокруг сюжетов военного героизма.
Тем временем другие типы травматического опыта – от лагерей
до семейного насилия – по-прежнему занимали и занимают в
российской культуре подчиненное положение. Влияние застывших мифологизированных форм воспоминания о советском прошлом сохраняется в российской культуре вплоть до настоящего
времени, тогда как личный травматический опыт трактуется и сегодня как вытесненный и требующий «подшивания» к социально
санкционированным сюжетам57.
Однако скрытая амальгама, рассмотренная здесь на материале
поэзии – и наиболее заметная именно при анализе стихотворных
произведений, – демонстрирует один из важнейших аспектов советской исторической памяти – многослойность травматического
опыта. Говоря о советских травмах, мы чаще всего обнаруживаем
целую серию дискомфортных и вытесненных – или, во всяком

Щербакова И. Победа вместо войны?..
См. об этом, например: Гудков Л. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Память о войне 60 лет спустя. Россия. Германия. Европа. С. 83–
103; Кукулин И. Регулирование боли // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3.
С. 324–336.
57

350

случае, с трудом называемых вслух – воспоминаний. Некоторые
из этих воспоминаний, более социально-легитимные, оказываются знаковыми для других, которые индивид воспринимает
как менее легитимные. Исследование этого сложного культурнопсихологического феномена – дело ближайшего будущего.

Валери Познер

«В шЕСТь ЧАСОВ ВЕЧЕРА ПОСлЕ ВОйНы»:
ПАМяТь И ОЖИДАНИя МИРА В СОВЕТСКОМ
КИНЕМАТОГРАфЕ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

оветская кинохроника оставила сотни тысяч метров пленки,
запечатлевших многие яркие эпизоды войны. До сегодняшнего дня к ним часто обращаются авторы документального кино
о Великой Отечественной войне как в России, так и на Западе.
Однако отбирая материал, они следуют собственному подходу,
как правило, не совпадающему с той семантической конструкцией, частью которой изначально являлись эти кадры. Чаще всего используются самые яркие и впечатляющие кадры, а именно
эпизоды сражений. Я хотела бы здесь вернуться к полнометражным документальным картинам и сюжетам кинохроники, а также
к художественным фильмам, снятым непосредственно во время
войны, чтобы исследовать некоторые особенности их конструкции, проанализировать их основные мотивы и идеи.
По мнению исследователей, в первый период войны на территории Советского Союза в советской пропаганде наметился очевидный поворот. В течение первых месяцев после немецкого вторжения поражения Красной армии замалчивались и повсеместно
прославлялась советская военная доблесть1. Кинематограф также
пытался разрушить миф о непобедимости немецкой армии2. Но

1 В. Вуазен в своей диссертации насчитала 960 статей, посвященных Красной
армии, которые были опубликованы в газете «Красная звезда» во второй половине
1941 г.; тем временем в этой же газете за тот же период положению на оккупированных территориях и нацистским зверствам была посвящена только 91 статья, и
то – объемом не более нескольких строчек: Voisin V. L'épuration de guerre en URSS à
partir de l'exemple de Kalinine, 1941–1953. Université de Paris I, 2011. P. 309.
2 В помощь монтажерам приходят кадры военных маневров РККА, которыми
заменялись неснятыe (и несуществующиe) кадры с трофеями, немецкими военнопленными, подбитым немецким оружием. См.: Познер В. Советская кинохроника

352

уже с осени 1941 г. пропагандистская риторика стала постепенно
меняться3: власти начали осознавать мобилизационный потенциал рассказов, – а позже и кадров, – раскрывавших злодеяния
противника. Хотя в целом информация о действиях нацистов
оставалась секретной и подвергалась тщательной цензуре, со временем о политике уничтожения, проводимой Третьим рейхом,
стало возможно говорить более открыто. О ней упоминалось в
декларации советского правительства в связи с присоединением
СССР к Атлантической хартии в конце сентября 1941 г.4 К ней
обратился Сталин в своей ноябрьской речи. Затем на страницах
«Правды» 16 и 19 ноября также открыто было сказано о массовом
уничтожении евреев – взрослых и детей5. Первое контрнаступление РККА и освобождение части оккупированной территории
позволили документально подтвердить злодеяния противника.
Окончательный поворот в пропагандистской риторике произошел после ноты Молотова от 6 января 1942 г. и после публикации
15 января на страницах «Правды» и «Красной звезды» немецкого
документа, доказывавшего геноцидальные намерения Третьего
рейха (правда, об антисемитской направленности нацистской
политики на этот раз сказано не было)6. Начиная с этого времени, подобные свидетельства – будь то в виде рассказов очевидцев
или кинофотокадров7, – стали широко распространяться с двумя целями. Внутри страны они должны были подпитывать ненависть к противнику8. Тем временем на международной арене
они представлялись как материалы для будущего обвинения наВторой мировой войны: новые источники, новые подходы // Очевидная история.
Проблемы визуальной истории России ХХ столетия / ред. И. В. Нарский. Челябинск, 2008. С. 175–195.
3 Первое упоминание об антисемитских намерениях нацистов прозвучало
в радио- и кинообращении «Евреям всего мира» с участием Соломона Михоэлса, Сергея Эйзенштейна, Ильи Эренбурга, Переца Маркиша и др., записанном
24 августа 1941 г. Текст этого обращения появился в «Правде» на следующий день,
25 августа и в «Известиях» 26 августа. См.: Salomoni А. L’Union soviétique et la Shoah.
Paris, 2008. Р. 87–90.
4 Текст заявления опубликован в «Известиях» 26 сентября 1941 г. (С. 4). В нем
говорится об «уничтожении тысяч и сотен тысяч мирных жителей».
5 См.: Berkhoff К. Total Annihilation of the Jewish Population. The Holocaust in the
Soviet Media, 1941–1945 // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2009.
Vol. 10. № 1. Р. 74–75; Voisin V. Op. cit. P. 318.
6 Voisin V. Op. cit. P. 318.
7 Первые кадры жертв, обнаруженных в Керчи, были включены в «Союзкиножурнал» № 10, который был выпущен 6 февраля 1942 г.
8 Самым ярким примером мобилизационного кинопамфлета, построенного
на такого рода кадраx, является фильм «Отомстим!» (Николай Кармазинский,

353

цистских преступников, оттеняя, в то же время, тяжесть испытаний, выпавших на долю советского населения. Подчеркивалось,
что ответственность за развязывание войны целиком лежит на
Германии, и что немецкое нападение является преступлением
против мира, против мирной жизни. Такая смена акцентов сопровождалась полным исчезновением любых упоминаний о
финских событиях или об «освобождении» Западной Украины и
Западной Белоруссии.
Одновременно стала исчезать риторика борьбы (не говоря уже
о риторике «мировой революции»), и воинственный облик советского режима сменился прославлением его миролюбивой и
созидательной политики. Теперь разрушительная сила Третьего
рейха противопоставлялась советским усилиям по улучшению
быта, мирному строительству, модернизации. Именно кинематограф военного времени – по сравнению, например, с прессой или
радио – играл особенно важную роль в конструировании такого
дискурса. Я попробую исследовать это в трех аспектах: вначале я
проанализирую нарративную конструкцию, излюбленным приемом которой становится контраст; затем я рассмотрю мотивы
мира и мирной жизни и их вполне классический иконографический репертуар; в конце я остановлюсь на особом представлении
об историческом времени, которое отразилось в новом дискурсе.

1. Усиленный контраст
Ярким примером усиленного контраста могут служить два документальных фильма, снятых Александром Довженко: «Битва за
нашу Советскую Украину» (1943) и «Победа на Правобережной
Украине» (1945). Исходным материалом для обеих картин послужили кадры, снятые фронтовыми операторами и уже использовавшиеся ранее в усеченном виде в «Союзкиножурнале». Тем не
менее здесь речь идет о полноценных авторских картинах: их общее построение, тональность комментария, полностью написанного самим режиссером, – бесспорно авторские. Более того, комментарий Довженко, в отличие от анонимных и часто туманных
слов, сопровождавших кадры киножурнала, не повторял официальные заявления, а являлся авторским рассуждением, обращенным прямо к зрителю, с которым автор устанавливает диалог.

1942). Об этом фильме см.: Hicks J. First Films of the Holocaust. Soviet Cinema and
the Genocid of the Jews, 1938–1946. Pittsburg, 2012. P. 73–74.

354

При этом автор дал слово и свидетелям. Звуковые съемки были
редкостью в практике советской кинохроники. Звук в киножурнале систематически покрывался комментарием, записанным в
студии. Довженко же, наоборот, использовал оригинальный звук,
вернув, таким образом, голос свидетелям.
Первый фильм открывается длинной преамбулой, посвященной мирной довоенной жизни в Украине. Патетику авторского
комментария подчеркивает сильно ритмизованная проза, с высокой лексикой и эпической интонацией, из которой практически исключены штампы советской политической журналистики.
Комментарий представляет собой своеобразный гимн красоте
Украины и ее богатству, приумноженному в течение последнего
довоенного десятилетия. Сегодняшнему зрителю в этих кадрах
видится горькая ирония, если вспомнить раскулачивание, падеж скота, голодомор, последствия индустриализации, катастрофические условия жизни шахтеров, чистки и репрессии против
«украинских националистов». Но по сравнению с условиями
жизни под немецкой оккупацией довоенную Украину можно и,
вероятно, нужно было изображать как цветущий сад, символ счастья и благополучия. В длинной преамбуле Довженко показывает
промышленные центры, успехи сельского хозяйства. Крупным
планом сняты женщины в расшитых сарафанах, показаны богатые урожаи, большие стада, старинные города с церквями. В кадр
часто попадают беззаботно играющие дети.
На этом фоне резким контрастом выглядят последующие кадры, где изображены последствия военной агрессии и оккупации:
деревни, где бушует пламя, разрушенные дома, следы разорения
и грабежей. Крупные кадры с мертвыми детьми, не вошедшие в
«Союзкиножурнал», длинные панорамы открытых рвов с телами
убитых немцами жителей (тоже не попавшие в официальный киножурнал) – подчеркивают человеческое горе и входят в резонанс
с живой речью свидетелей. Следуя главной идее автора, война
выступает как синоним массового уничтожения людей, разрушений, потерь, скорби. Комментарий обращен непосредственно к
зрителю. Жертвы названы поименно. Обстоятельства, при которых совершены эти зверства, подробно описаны. Таким образом,
достигается идентификация зрителя со скорбящими родственниками, и он как будто сам вместе с матерями склоняется над гробами убитых.
Представления о мире, впрочем, связаны не только с идиллическим довоенным прошлым. Фильм с самого начала предвосхищает мир, который непременно наступит после войны. Об этом с
особым пафосом говорится в начале комментария:
355

Когда утихнет гром последних орудий, и аэропланы начертают в небесах слово «мир» на всех языках, когда не вернется домой такое множество
дорогих и любимых, когда миллионы людей возвратятся не в дома, а на
пепелища и, оглядываясь, не узнают ни домов, ни улиц, ни сел, ни городов своих и не найдут они уже никогда тех, к кому стремились их сердца,
тогда только увидит человечество, какой страшный путь оно прошло, в
какую бездну неописуемых страданий...

Таким образом, устанавливается связь между ожиданием мира
и памятью, которой отводится важнейшее место: когда наступит
мир, нужно будет помнить об ужасах войны и о понесенных жертвах. Временная конструкция предполагает одновременно скачок
вперед, в будущее, и оттуда назад, чтобы бросить взгляд на переживаемое сейчас время: предвосхищение будущего и ретроспективный взгляд ассоциируются в одном движении.
И наконец, мир связан не только с прошлым и будущим, он
наступает, как только приходит Красная армия. Освобождение
оккупированной территории и есть конец войны – по крайней
мере, так выглядит в кино. В этом и заключается главный мотив
фильма, который, благодаря ряду впечатляющих кадров, с особой
силой подчеркивает контраст между миром и войной. Режиссер
показывает крестьян, засевающих поля там, где только что шли
битвы. Кадры посевной кампании 1943 г. чередуются с орудийным огнем, с брошенными телами погибших немецких солдат,
часть из которых уже превратились в скелеты. В одном из кадров
и вовсе совмещены солдат-артиллерист, стоящий у своего орудия,
и крестьянин, засевающий поле. В этом видна ярко выраженная в
фильме авторская интонация, которая, впрочем, вполне совпадала с официальным дискурсом того времени.
Второй фильм Довженко – «Победа на Правобережной
Украине» – имеет прямо противоположную конструкцию. Первая
часть его посвящена ужасам войны, потерям и разрушениям: довольно подробно описан Бабий Яр; кадры, снятыe на месте, сопровождаются прочувствованным комментарием, связывающим
участь жертв с «Адом» Данте. Вторая часть говорит о созидательной силе украинского народа, который на полях, в шахтах, на
заводах, на стройках участвует в восстановлении своей страны.
В заключение фильма молодому лейтенанту, ослепшему в боях,
известный хирург возвращает зрение. Когда с глаз лейтенанта
наконец снимают повязку, перед ним открываются мирные пейзажи величественного Днепра и колеблющиеся под ветром пшеничные поля. Контрастная конструкция, противопоставляющая
356

ужасы войны изобилию мирного времени, повторяется дважды:
сначала в рассказе об освобождении Киева, затем – Львова. В последнем случае торжество мира иллюстрирует праздник в колхозе
с накрытыми столами, счастливыми колхозниками и танцами.
Комментарий также весь построен на противопоставлениях: «По
всесильному закону бытия жизнь побеждает смерть, как свет побеждает тьму, как разум побеждает безумие <…> остается добро, а
не зло, любовь, а не звериная ненависть».
Точно такой же контраст между войной и миром виден и в
«Союзкиножурнале», только там противопоставлены фронт и
тыл. Нередки сюжеты, посвященные детям – жертвам оккупации
и войны, которые потеряли родителей и теперь возвращаются
к нормальной мирной жизни в каком-нибудь среднеазиатском
колхозе, где их усыновил местный дедушка («Союзкиножурнал»,
№ 74, октябрь 1942). Камера показывает детей всех национальностей, мирно пьющими чай в залитом солнцем дворе вместе с
улыбающимся главой семейства. Начиная с мая 1943 г., сюжеты,
посвященные мирной жизни, занимают все больше места: школа, сельхозработы, спортивные состязания, культурные мероприятия, успехи науки показывают страну, которая, конечно, все еще
стремится к победе, но уже умеет утверждать ценности мирного
времени.

2. Иконография советского мира:
классика и нововведения
В перечне мотивов, связанных с миром, как и в иконографическом наборе советского кино военного времени, нет ничего сверхнеожиданного. Наоборот, эти мотивы и образы вполне вписываются в долгую традицию, восходящую к античности. Природа,
любовь, искусства (в частности музыка), наука, дети и семейное
счастье – вот основные компоненты этой устоявшейся палитры.
Остается посмотреть, какие изменения вносятся в принятую ранее шкалу ценностей и какими особыми оттенками наделены эти
мотивы в советских фильмах военного времени.
Символика природы
Природа принадлежит к самым распространенным мотивам,
связанным с миром, будь то прошлым или будущим. В советском
357

кино в этот период все чаще возникают кадры с колышущейся
под ветром пшеницей или с яблонями в цвету. Правда, в фильмах
Довженко эти мотивы использовались и ранее, так как яблоня у
него – излюбленный образ полноты и изобилия и одновременно символ Украины. Вынужденное решение сжечь хлеб, чтобы
он не достался врагу, изображается в фильмах как противоестественный жест («Партизаны в степях Украины», Игорь Савченко,
1942). Плодородие, связанное с миром, нередко иллюстрируется
кадрами со стадами, в особенности состоящими из молодняка
(«Союзкиножурнал», № 69, 1943; «Новости дня», № 14, 1944).
Символика дерева, к которому возвращается жизнь после зимы,
часто используется в партизанских фильмах («Новгородцы»,
Борис Барнет, 1942). Такую же роль играют и кадры с птицами,
вьющими себе гнезда весной, которые служат первым ознаменованием скорого окончания войны («Март–апрель», Василий
Пронин, 1943).
Семейные ценности
Как уже упоминалось, ребенок и – шире – семья также часто
служат символами мирных ценностей советского государства.
Тем не менее семейные ценности, как и прежде, не означают,
что предпочтение всегда отдается родственным связям. В фильме
Марка Донского «Радуга» (1942) противопоставлены две сестры:
одна стала любовницей немецкого офицера, другая – член партии, возглавила подпольный партизанский отряд. Сестры никак
не могут найти общий язык и начинают питать все более открытую ненависть друг к другу. Классовые различия, которые доминировали в сюжетах предыдущих двух десятилетий, заменяются
индивидуальным выбором. Психология берет верх над социальным детерминизмом. Центральное место в фильме занимает сцена, где любовница офицера предлагает сестре лекарства, чтобы
вылечить ее больную дочь. Но та отвергает эту помощь. Первая
одета в городское платье без рукавов (а на дворе была лютая зима).
Стоя в бедной избе сестры, она жеманно достает из сумки разные
вещи; ее интонации утрированы, жесты неестественны. Тем временем у ее сестры голова покрыта шерстяным платком, одежда
полностью скрывает ее тело, жесты выдают в ней крестьянку. Она
смотрит строго и прямо, отвечая низким голосом. Диалог кончается словами: «Неужели нас родила одна мать?»
358

Семейному разрыву Донской противопоставляет солидарность деревенских жителей. Когда другую беременную партизанку схватили фашисты и подвергли пыткам, ее соседка отправляет собственного маленького сына, чтобы принести ей немного
хлеба. Ребенка пристреливают охранники. Эта солидарность показана через предельно простые, но действенные детали. Перед
гестаповцем одна крестьянка отказывается назвать имя ребенка
и сказать, чей он, а отвечает так: «Все они – наши дети». Вся деревня показана как тесная семья.
Кадры, где беременная крестьянка рожает, чередуются с картинами мирного деревенского пейзажа. При помощи монтажа
устанавливается связь с ее мужем, который на фронте показывает
фотопортрет жены своим боевым товарищам. Все солдаты выражают свои чувства на разных языках Советского Союза – что
опять иллюстрирует мысль о семье, на этот раз большой и дружной семье советских народов.
Для всех мир – главный предмет ожидания. Освобождение
села должно принести с собой мир. Это подчеркивается в словах
одного крестьянина: «Они убивают людей, но всех не перебить.
Найдутся другие, чтобы сеять и строить. И жить будем еще лучше,
еще богаче, чем раньше».
В фильме Виктора Эйсымонта «Жила-была девочка» (1944)
война показана как преступление против детства: фильм насыщен
образами довоенного мира, с дружными и счастливыми семьями.
Но девочки-героини оказываются одни в блокадном Ленинграде:
отцы на фронте, мать одной из них умирает от голода, мать другой – поет во фронтовом оркестре. Как только наступает затишье,
девочки возвращаются в свой дом, чтобы забрать куклу, снова начинают играть, и именно в этот момент разрывается бомба.
Заботa о детях часто показана через мотив усыновления.
В первой новелле «Боевого киносборника» № 12 (1942) немцы
проходят вдоль линии советских бойцов, прикрываясь женщинами и детьми. Спасение их становится главной задачей советского
взвода. Оставленного на поле боя маленького ребенка спасают
два товарища – русский и казах. Они затем оба ухаживают за ним
в траншеях и дзотах, кормят и спорят о воспитании, оба претендуют на усыновление. Казах расхваливает свою страну – мирный
Казахстан и обосновывает свои претензии на усыновление собственным воспитательным стажем (у него уже четверо детей);
русский говорит о своем новом отцовском чувстве и упоминает
свою одинокую мать. Ему в итоге и отдается предпочтение.
359

Возвращение образа ученого
Герой-строитель, герой-рабочий, который был в центре внимания в кинокартинах 30-х годов, гораздо реже встречается в
картинах военного времени. В очень немногих фильмах действие происходит на заводах, переведенных на производство
военной продукции («оборонку»). Вспоминается фильм Льва
Кулешова «Мы с Урала» (1943), где молодые герои работают на
таком заводе, и то – речь там идет больше о влюбленности, чем
об оружии. В военные годы на смену герою-рабочему приходит
ученый, чья деятельность прервана войной («Боевой киносборник», № 2, 1941). В кинематографе вновь появляется традиционный образ ученого – в очках, с седыми волосами, который
в кино 30-х годов прочно ассоциировался с подозрительной
дореволюционной наукой. В 1930-е гг. подобную науку молодые политизированные советские ученые должны были расшатать, если не свергнуть. В фильмах же, снятых во время войны, седовласый ученый вызывает только пиетет. Ученый мог
быть врачом, как, например, в фильме «Непокоренные» (Марк
Донской, 1945), где доктора забирают немцы и расстреливают в
Бабьем Яру. То же случается и с героем новеллы Бориса Барнета
«Бесценная голова», снятой для «Боевого киносборникa» № 10
(1942). Старый врач изображен, прежде всего, как носитель духовных ценностей, как образец стойкости. Другой пример – это
образ доктора Таланова в «Нашествии» (Абрам Роом, 1944),
оставшегося в городе, чтобы помочь жителям, несмотря на грозившую ему опасность. Таким образом, он приравнял себя к
коммунисту-подпольщику. Заметим, что с появлением такого
героя восстанавливается преемственность с дореволюционной
наукой. Советская наука уже не предстает как особое, новое
построение.
Искусство и творчество в борьбе за мир
Искусство, в особенности музыка и живопись, очень часто
ассоциируется с ценностями мира, носителем которых в фильмах выступает советский народ. В одном сюжете из киножурнала, посвященном обороне новороссийского цементного завода,
во время недолгого затишья солдаты среди руин завода устраивают выставку своих рисунков. Смыслом этого сюжета является
то, что воюют солдаты лишь вынужденно, но на самом деле они
360

думают об искусстве («Союзкиножурнал», № 44, 1943). В другом сюжете, заснятом, вероятно, во время освобождения Львова,
группа офицеров задерживается в разоренном доме. Один из
них садится за фортепиано и начинает наигрывать мелодию, все
остальные – слушают. Этот хроникальный кадр затем был развит
в художественный фильм («Сказание о земле сибирской», Иван
Пырьев, 1947). В целом герой-музыкант или композитор – распространенная фигура в военном кино. В фильме «Дорога к звездам» (Эдуард Пенцлин, 1942) премьера симфонии, сочиненной
молодым композитором, отменена из-за немецкого нападения.
Вражеская авиация пролетает непосредственно над зданием консерватории, и вместо музыки звучат взрывы. В это время герой
сидит со своей возлюбленной на скамейке в скверике напротив
консерватории и говорит о музыке. В фильме любовь и искусство
становятся первыми жертвами войны. Вскоре герой оставит музыку и станет летчиком-бомбардировщиком. Но даже в воздухе
он будет сочинять симфонию, которую напишет, как только восстановится мир на земле.
В новелле «Три гвардейца» (Николай Садкович, 1943) выведен образ директора пушкинского музея в оккупированном городе (ее играет Фаина Раневская). Она не успела покинуть город,
так как хотела спасти экспонаты. Теперь в музеe живут немцы, и
сама она вынуждена стирать им белье. Когда город освобождает
гвардейский советский полк, она обращается к одному из советских солдат: «Не трогайте, пожалуйста, этот стол. Он еще помнит
Пушкина!» На что тот ей отвечает: «Ой, Пушкина!» – и немедленно ставит стол обратно. Далее она сама подбирает для солдат экспонаты, которые могут им послужить и которыми не страшно пожертвовать. Завязывается дружба, основанная на воспоминаниях
одного из героев о ее довоенных лекциях, на мечтах о будущем и
на общем для них пиетете перед культурой.
Поэзия и литература. Случай Льва Толстого
Литература, в особенности поэзия (изображенная как искусство мирного времени), занимает важное место как в хроникальных и документальных, так и в художественных фильмах.
В одном из киножурналов детально показано разрушенное имение Гончаровых, где гостил Пушкин («Союзкиножурнал», № 17,
1942). В другом – еще подробнее демонстрируются следы не361

мецкой оккупации в Ясной Полянe («Союзкиножурнал», № 47,
1942)9. Осквернение могил, захоронения немецких солдат рядом
с великим Толстым, проповедником мира, символом нравственности и духовности русской культуры, показаны как надругательство над всем советским народом. Использование Толстого и его
творческого наследия в военной кинохронике было не лишено
некоторой пикантности. Следует вспомнить более чем амбивалентное отношение советских властей к его творчеству до войны,
когда лишь часть его собрания сочинений получила признание,
тогда как другая была объявлена идеологически неприемлемой.
С самого начала 1930-х гг. Владимир Чертков, ближайший сподвижник Толстого, редактор и издатель его трудов, сталкивался с
препятствиями, связанными с репрессиями против толстовцев.
В толстовцах власти усмотрели подрывную силу именно по причине их активного пацифизма. Уже в 1930 г. Чертков обращался
к Сталину с просьбой смягчить участь толстовцев, томившихся в
заключении на Соловках10.
С началом войны ситуация полностью изменилась, по крайней
мере, на киноэкране. Исторические аналогии между нацистским
нашествием и наполеоновской кампанией 1812 г. снова привлекли внимание к шедевру Толстого «Война и мир». По указанию
Сталина издания романа специально распространялись среди
жителей блокадного Ленинграда11, а в 1943 г. Сергей Прокофьев
заканчивает одноименную оперу12. В кино снимается фильм
«Кутузов» (Владимир Петров, 1943). Эта якобы историческая

9 Разрушения в Ясной Поляне упоминаются в нотах советского руководства
от 6 января и 27 апреля 1942 г. См. также: Красная звезда. 13 января 1942 г. С. 3;
Минц И. И., Толстая-Есенина С. А. Статьи, документы. М., 1942.
10 ГА РФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 406. Л. 71–78. Документ опубликован в альманахе
«Возвращение памяти: Историко-публицистический альманах». Вып. 3. Новосибирск, 1997. URL: http://az.lib.ru/c/chertkow_w_g/text_0100.shtml. См. также
Гетель Е. И. Объединенный совет религиозных общин и групп как одно из проявлений русского пацифизма // Долгий путь российского пацифизма. М., 1997.
11 В первый раз «Война и мир» была переиздана во время блокады ленинградским Госполитиздатом осенью 1941 г. тиражом 100 000 экземпляров. См.: Барскова П. Вес книги: стратегии чтения в блокадном Ленинграде // Зарубежные задворки. 2011. № 9/1. URL: http://za-za.net/old-index.php?menu=authors&&country=usa
&&author=barskova&&werk=004
12 См.: Вечерняя Москва. 3 июня 1942 г. С. 3; Литература и искусство. 22 августа 1942 г. № 34. С. 2; Прокофьев о Прокофьеве. Статьи и интервью. М., 1991.
С. 205. Видимо, опера была задумана уже летом 1941 г. Эта реапроприация романа
Толстого, очевидно, была спонтанной (см. также первые строки «Записок блокадного человека» Л. Я. Гинзбург), и была затем поддержана властями.

362

картина на самом деле многими сценами и деталями, вплоть до
инсценировки бородинской битвы, была обязана толстовскому
роману. Русские в этом фильме предстают как глашатаи мира, а
французы (которые в данном случае заменяют немцев) – как разжигатели войны, одновременно грубые и неразумные.
Любовь и женщина
Любовь, женщина, плодородие традиционно принадлежат к
самым распространенным мотивам, связанным с миром и с определенным трансцендентным измерением. Неудивительно, что
война показана как агрессия против любви и никогда не предстает, например, как необходимый опыт для становления взрослого
мужчины или женщины, или для познания «настоящей» любви,
или для испытания любовных отношений на прочность. В этом
смысле ранние фильмы, снятые о советско-финской войне, такие
как «Фронтовые подруги» (Виктор Эйсымонт, 1941), отличаются
от снятых во время Великой Отечественной войны. В классических работах, как, например, в фильме «Жди меня» (Александр
Столпер, Борис Иванов, 1943), снятом по мотивам стихотворения Константина Симонова, или в фильме «Два бойца» (Леонид
Луков, 1943) на первый план выходит любовь, которая позволяет
солдатам выжить, пережить войну, чтобы воссоединиться с любимой в мирное время.
Этот простой мотив доведен, правда, почти до абсурда в
фильмe «В 6 часов вечера после войны» (Иван Пырьев, 1943).
В этой музыкальной комедии изгнан любой намек на реальные
сражения. На фронте артиллеристы заняты, кажется, только тем,
что ухаживают за девушками, и готовы проехать сотни километров, чтобы их навестить. Тем временем сами девушки трудятся на
оборонительных работах, которые показаны как легкий моцион.
Ожидания и приготовления к встречам оформлены в виде микроспектаклей с песнями, плясками и цветами: военная обстановка
заменена фольклором, где нет места реальной действительности.
Перипетии сюжета подчинены случайным встречам героя с героиней, которые дают друг другу обещание, что встретятся у кремлевской стены в «6 часов вечера после войны». Здесь стремление к
миру приводит к полному исчезновению войны. В фильме иногда
появляются короткие кадры с полыхающим пламенем, отсылающие к военной обстановке. Но пламя взятo не в фокусе, поэтому
363

зритель никак не может соотнести его с конкретной ситуацией;
скорее всего, оно просто символизирует общий контекст войны,
в который включены как зрители, так и герои.

3. Новый советский военный xронотоп
Теперь я остановлюсь на трактовке времени в фильмах, снятых между 1942 и 1945 гг. В первую очередь, в них заметны преодоление революционного разрыва и возвращение исторической преемственности, наметившиеся уже в конце 1930-х гг. (см.
«Александр Невский», Сергей Эйзенштейн, 193813). Война становится эпизодом в более долгой истории российского государства, где чередуются войны и периоды мирного существования.
Великая Отечественная ставится в один ряд с прошлыми победоносными войнами: против Наполеона, в первую очередь, но также
и против шведов («Союзкиножурнал», № 78, 1943) или тевтонских
рыцарей, не говоря уже о Первой мировой войне. Некоторые советские солдаты и офицеры уже сражались против тех же немцев
в составе императорской армии. Нередко киножурнал посвящает
сюжеты таким героям, хвалебно комментируя их прежний опыт
(«Союзкиножурнал», № 40–41, июнь 1943). В кино восстанавливается преемственность с дореволюционной историей. Показано,
что и советский режим, и царский борются против одного врага,
который повинен в таких же зверствах14.
В фильмах, поставленных во время Великой Отечественной,
происходит и странная, на первый взгляд, реинтерпретация
Гражданской войны. Она представлена уже не как результат социального и политического раскола внутри общества, а как следствие одной только иностранной интервенции. Гражданская война выступает как результат очередной немецкой агрессии. Очень
показательна в этом отношении экранизация романа «Как закалялась сталь» (Марк Донской, 1942). Молодые буржуи или казаки, которые в романе олицетворяют белых, сражаются за старый
13 Фильм Эйзенштейна вернулся на экраны вскоре после начала войны и
имел еще более оглушительный успех, чем при первом показе. В 1942 г. новые копии фильма включали первый титр со словами Сталина: «Пусть вдохновляет вас в
этой войне мужественный образ наших великих предков».
14 Подробнее об этом см.: Pozner V. L’image du combattant soviétique dans les
actualités filmées de la seconde guerre mondiale: entre témoignage et fiction // Les
Mises en scène de la guerre au XXe siècle: théâtre et cinéma / Dir. L. Véray. Paris, 2011.
P. 153–183 (сокращенную версию также см. в сборнике: Die Kamera als Waffe.
Propagandabilder des Zweiten Weltkrieges / Hrsg. J. Prokasky. Berlin, 2010).

364

режим и становятся в фильме… коллаборационистами, сообщниками оккупационных войск. Между интервенцией и оккупацией
ставится знак равенства. Несмотря на то что действие происходит
в 1918 г., сюжет несколько видоизменен, чтобы максимально приблизить его к современным событиям. Общая трактовка событий
тоже меняется. В фильме нет упоминания о революции, тем более мировой. Следуя сюжету, мир нарушили иностранные агрессоры и восстановлен он может быть только при помощи военных
действий. Как водится, герой и его возлюбленная дают друг другу
клятву, что познают семейное счастье только тогда, когда кончится война. Пока же, как красноречиво заявляет герой, «надо сражаться за жизнь, даже если придется за нее умереть». Последняя
реплика фильма звучит еще парадоксальнее: «Я пойду убивать,
чтобы больше никогда человек не убивал».
Когда восстанавливается историческая преемственность, война оказывается только эпизодом в более долгой исторической
традиции. Поэтому здесь уже нет речи о конце истории, об отмирании государства или установлении бесклассового общества.
Наоборот, вновь утверждается традиционное величие российского оружия. Прошлое оказывается источником примеров для
подражания, так как россиянам испокон веков приходилось сражаться в защиту своей земли. Как многозначительно утверждает
отступающий солдат в начале фильма «Нашествие» (Абрам Роом,
1944): «Русские всегда возвращаются». Следуя этой логике, русские – не завоеватели, не покорители новых земель, а наоборот,
мирный народ, который лишь чужеземное нашествие может вынудить вести оборонительную войну.
Таким образом, в кино военного времени исчезает агрессивный и воинственный дискурс предшествующих двух десятилетий – от «классовой войны» до «воинствующих безбожников» – и на первый план выдвигается мирное лицо режима.
В действительности этот новый дискурсивный и иконографический арсенал был впервые испытан в области внешней пропаганды еще в середине 30-х гг. на знаменитом конгрессе в
защиту культуры, прошедшем в 1935 г. в Париже. Новая гуманистическая риторика эпохи Великой Отечественной войны в
этом отношении была наследницей того дискурса. Однако при
ближайшем рассмотрении легко обнаружить и глубокие различия. Новый дискурс являлся, несомненно, первой пробой пера
для «борьбы за мир», которая начнет разворачиваться болeе
чем через десятилетие и которую прекрасно резюмируют стихи
365

Евгения Евтушенко «Хотят ли русские войны?» Интересно, что
именно Марку Бернесу, исполнителю главной роли в фильме
«Два бойца» (1943), было поручено петь эту песню в 1962 г. для
пластинки, выпущенной к Всемирному конгрессу за всеобщее
разоружение и мир. А музыка этой пацифистской песни выполнена в ритме военного марша.

Мария Майофис

ЖУРАВлИ КАК СИМВОл ПАМяТИ О ВОйНЕ
В СССР СЕРЕДИНы 1950–1960-х гг.:
ПЕРВыЕ ПОПыТКИ ПРОРАБОТКИ ТРАВМы*

та работа посвящена проблеме символической репрезентации травмы Второй мировой войны в русской советской
поэзии, кино и массовой песне с середины 1950-х до конца
1960-х гг., то есть в продолжение «оттепели». В центре моего внимания – образ журавлей. С самых первых моментов своей жизни
в послевоенном советском искусстве этот образ приобрел амбивалентное значение: он заключал в себе семантику смерти и невосполнимой утраты, но также и семантику надежды на новую
жизнь, на обновление мира и души. Это второе значение сразу
же придало этому образу катарсическую функцию и перевело его
в разряд общезначимых символов. Воспринимая этот образ, появляющийся несколько раз в продолжение стихотворения, песни или фильма, читатель / слушатель / зритель последовательно
переходил от чувства тяжелой и неоправданной потери к иному,
более оптимистическому взгляду, все еще окрашенному, тем не
менее, чувством горечи и вины.
Ведя речь об изображении исторической травмы в искусстве,
имеет смысл обратиться к работе Доминика Лакапры «Writing
History, Writing Trauma»1, посвященной разработке проблематики исторической травмы на материале Холокоста и нацистских
преступлений. В этой работе объяснительная модель, предложенная некогда Зигмундом Фрейдом («Скорбь и меланхолия»)
для процессов индивидуальной реакции на психологическую
* Статья подготовлена в рамках НИР Центра гуманитарных исследований
РАНХиГС «Утопия и проект: развитие советской образовательной системы 1960–
1980-х годов в сравнительной перспективе».
1 LaCapra D. Writing History, Writing Trauma. Baltimore; London, 2001.

367

травму, распространяется на процессы в коллективной памяти. Лакапра разделяет фрейдовские категории разыгрывания
(acting out) и проработки (working through) травмы. Разыгрывание
определяется для Лакапры прежде всего повторением травматического опыта – оно бывает иногда необходимо даже человеку,
не бывшему свидетелем трагических событий, или историку, воссоздающему их нарративно. Однако разыгрывание неизбежно
приводит к торжеству меланхолического модуса изображения и
меланхолического повествования. Проработка связана с трудоемким установлением критической дистанции по отношению к
травматическому опыту, со способностью различать настоящее,
прошлое и будущее. По мнению Лакапры, для жертвы выработать
такую дистанцию – означает суметь сказать себе: «Да, со мной это
случилось, это был горестный и подавляющий опыт, возможно,
я никогда не смогу освободиться от него, но я живу здесь и сейчас, и это “здесь и сейчас” отличается от того, что было “там и
тогда”»2. Возможность проработки Лакапра тесно связывает не
столько с индивидуальными, сколько с социальными и политическими процессами. По его мнению, проработка возможна только
в том случае, если человек или общество верят в жизнеспособную
демократическую политику; в иной политической системе воспоминание о травме будет неизбежно повторяться в меланхолических репрезентациях3.
Книге Лакапры уже более десяти лет. Ее центральные тезисы
достаточно быстро были экстраполированы на мемуарные тексты и искусство различных «посттравматических обществ», в том
числе советское и постсоветское. Методологически исследования
Лакапры могут быть соотнесены с развернутыми в 1990–2010-е гг.
исследованиями исторических травм на материале литературных
и иных репрезентаций4.
2

LaCapra D. Writing History, Writing Trauma. P. 21–22, 141–144.
Ibid. P. 152.
4 См., например: Toker L. Returning from Archipelago: Narratives of the GULAG
Survivors. Bloomington, 2000; Merridale C. The Collective Mind: Trauma and Shellshock in Twentieth-century Russia // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35.
No. 1. P. 39–55; Jones P. Memories of Terror or Terrorizing Memories? Terror,
Trauma and Survival in Soviet Culture of the Thaw // The Slavonic and East European
Review. 2008. Vol. 86. No. 2. P. 346–371; Murav H. Real Men and Phantom Stories:
Violence and Prosthesis in Soviet War Literature // Ab Imperio. 2008. No. 4. P. 521–
537; Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса
в русской культуре 1920–2000 годов. М., 2008. С. 73–114; Etkind A. A Parable of
Misrecognition: Anagnorisis and the Return of the Repressed from the Gulag // Russian
Review. 2009. Vol. 68. No. 4. P. 623–640; Барабан Е. Война в кино: одиночество
3

368

Лакапра в своей книге уточнил, что категории разыгрывания
и проработки не находятся в оппозиции друг другу, а, скорее,
сигнализируют о различии двух процессов5. Однако применительно к искусству, а особенно к искусству советской эпохи,
когда настоящей демократической политики не было, а те, кто
продолжал в нее верить, постоянно испытывали фрустрацию от
нереализуемости своих ожиданий, необходимо сформировать
еще более градуированную шкалу для описания модусов работы с травматическим прошлым. В подцензурных произведениях
представление о прошлом чаще всего не доходит до выработки
критической дистанции и четкого различения настоящего, прошлого и будущего.
Все послевоенные произведения, где встречается символика
журавлей, используют такие «промежуточные» модусы изображения травмы. Образы журавлей в некоторых произведениях советского искусства этого периода (подробно о них будет сказано
далее) косвенно отсылают к архаической семантике журавлей в
различных национальных мифологиях, однако не воспроизводят
механически какие бы то ни было архетипы. Эти образы можно
определить скорее как эстетические знаки, призванные одновременно продемонстрировать и скрыть утрату, подобные тем аллегориям, которые описал В. Беньямин в работе «Происхождение
немецкой барочной драмы». Но с семиотической точки зрения перед нами – не аллегории, а особый вид эмоциональносуггестивных символов, построенных на скрещении социального
и трансцендентного и рождающих тем самым своеобразные художественные эффекты.
Символы, которые сочетают в себе черты юнгианских архетипов с актуальной социальной семантикой, были определены российским философом Михаилом Эпштейном в работе 1983 г. как
«кенотипы»:
Если в архетипе общее предшествует конкретному, как изначально заданное, <…> то в кенотипе общее – это конечная перспектива конкретно-

травмы на фоне коллектива // Травма. Пункты / ред. С. Ушакин и Е. Трубина.
М., 2009. С. 631–655; Gullotta A. Trauma and Self in the Soviet Context: Remarks on
Gulag Writings // Avtobiografia (Padua). 2012. No. 1. P. 73–87. URL: http://journals.
padovauniversitypress.it/avtobiografija/sites/all/attachments/papers/01–2012–05–
Gullotta.pdf
5 LaCapra D. Op. cit. P. 144.

369

го, которое вырастает из истории и перерастает ее, прикасаясь к границам
вечного.
Все, что ни возникает, имеет свой сверхобраз в будущем, о чем-то пророчит или предостерегает, и эта кладовая сверхобразов гораздо богаче, чем
ларец первообразов, в котором замкнуто бессознательное древности6.

Моя предварительная гипотеза, таким образом, состоит в том,
что журавли – один из ключевых символов советского искусства,
посвященного Второй мировой войне, представляли собой такой
сложный кенотип, отсылавший к острым проблемам настоящего
и задававший перспективу будущего. Если принять во внимание
характерную для СССР 1940–1980-х гг. ситуацию резкого насильственного ограничения публичного пространства, цензуру
и самоцензуру, репрессии в отношении социальных и этнических групп, травмированных в период Второй мировой войны не
только действиями нацистов, но и политикой собственно советского режима, а, следовательно, затрудненность, а то и полную
невозможность трансляции исторической памяти7, становится
понятным, что такого рода суггестивный символ, в потенции содержащий и социальные, и исторические, и трансцендентальные
коннотации, должен был получить в культуре особое значение.
При невозможности демократической политики и проработки
травмы он предоставлял очень ограниченные, но все же до некоторой степени действенные возможности социальной терапии.
Преодолеть меланхолию с его помощью было невозможно, однако заданная в многочисленных «журавлиных» нарративах и визуальных репрезентациях перспектива будущего давала возможность регулярно выходить за границы этого состояния.
Этим и была обусловлена высокая популярность «журавлиных»
произведений в советской культуре. Судя по недавним политическим событиям, этот образ и связанные с ним коннотации, в том
числе и идея суггестивной символической замены отсутствующей демократической политики и открытой публичной сферы,
не утратили значения и по сей день8.

6 Эпштейн М. Архетип и кенотип // Эпштейн М. Парадоксы новизны. О литературном развитии ХIХ–ХХ веков. М., 1988. С. 388–392.
7 См. об этом, например, недавнюю обобщающую работу: Щербакова И. Победа вместо войны? Как складывалась память о войне в России (1945–2010 гг.) //
Уроки истории. 2012. 21 июня. URL: http://www.urokiistorii.ru/current/dates/3222
8 Путину дадут белый халат и клюв, чтобы журавли не испугались // Росбалт. 2012. 5 сентября. URL: http://www.rosbalt.ru/main/2012/09/05/1030560.
html; Englund W. Vladimir Putin leads cranes in flight // The Washington Post. 2012.

370

Открытие инобытия: стихотворение Н. Заболоцкого
В советской культуре 1920 – начала 1940-х гг. специального
интереса к образу журавлей не наблюдалось9. Впервые журавли –
как символ трагической гибели и, одновременно, как символ молодости и обновления – появляются в стихотворении Николая
Заболоцкого, написанном в 1948 г., вскоре после того, как поэт
вернулся из сталинских лагерей. Это стихотворение содержит
прямую отсылку к балладе Жуковского «Ивиковы журавли»10, где
журавли являются символом божественного возмездия и торжества правды и справедливости11.
ЖУРАВЛИ
Вылетев из Африки в апреле
К берегам отеческой земли,
Длинным треугольником летели,
Утопая в небе, журавли.
Вытянув серебряные крылья
Через весь широкий небосвод,
Вел вожак в долину изобилья
Свой немногочисленный народ.
Но когда под крыльями блеснуло
Озеро, прозрачное насквозь,
Черное зияющее дуло
Из кустов навстречу поднялось.

5 September. URL: http://articles.washingtonpost.com/2012-09-05/world/35496515_1_
young-cranes-vladimir-putin-winter-migration
9 За исключением разве что С. А. Есенина (см.: «Отговорила роща золотая…»,
«Иисус-младенец»). Этого нельзя сказать о литературе дореволюционной и эмигрантской: вспомним знаменитое стихотворение О. Мандельштама («Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» [1915]), стихотворение Велимира Хлебникова «Журавли» (1909), рассказ И. А. Бунина «Журавли» (1930). Однако все эти произведения
представляют, скорее всего, попытки индивидуальной работы с образом, но не
создания общего символического поля с оглядкой на предшественников.
10 Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 3: Баллады. М., 2008.
С. 39–44.
11 Стихотворение Заболоцкого может отсылать не только к балладе Жуковского, но и к басне А. Н. Радищева «Журавли», если она только была известна
Заболоцкому. Там тоже речь идет о журавле, который вместо перелета к теплым
землям (у Заболоцкого перелет совершается в обратную сторону – «из Африки»)
отправляется в иные небеса. И этот журавль тоже ранен человеком: «Ногу стрелой
перешиб ему ловчий…» Интересно также, что стихотворение Радищева было написано после 1797 г., т. е. после возвращения из ссылки, так что Заболоцкий мог
найти в нем и биографические рифмы. См.: Радищев А. Н. Полн. собр. соч. / ред.
И. Луппол, Г. Гуковский, В. Десницкий. Т. 1. М., 1938. С. 125–126.

371

Луч огня ударил в сердце птичье,
Быстрый пламень вспыхнул и погас,
И частица дивного величья
С высоты обрушилась на нас.
Два крыла, как два огромных горя,
Обняли холодную волну,
И, рыданью горестному вторя,
Журавли рванулись в вышину.
Только там, где движутся светила,
В искупленье собственного зла
Им природа снова возвратила
То, что смерть с собою унесла:
Гордый дух, высокое стремленье,
Волю непреклонную к борьбе, –
Все, что от былого поколенья
Переходит, молодость, к тебе.
А вожак в рубашке из металла
Погружался медленно на дно,
И заря над ним образовала
Золотого зарева пятно12.

Заболоцкий несколько изменяет семантику образа баллады
Жуковского. Движение журавлей вверх после убийства их вожака придает стихотворению очень важную смысловую динамику.
Пространство «верха», «неба» и появляющееся в тексте благодаря
ему трансцендентное измерение возвращают людям то, что они
теряют со смертью своих интеллектуальных и духовных лидеров («Гордый дух, высокое стремленье, / Волю непреклонную к
борьбе…»). Не менее значимо и то, что эти ценности, обретаемые
благодаря движению вверх, и являются объектом трансляции
от старших поколений к младшим. Однако журавли в этом стихотворении вряд ли могут быть соотнесены с памятью о Второй
мировой войне – скорее, с памятью о репрессиях. Пока перед
нами – только предыстория, воссоздать которую необходимо для
уточнения семантических нюансов этого образа.
Зеев Бар-Селла и Майя Каганская в своей недавней интерпретации стихотворения «Журавли» выдвинули версию о том,
что Заболоцкий изобразил здесь аллегорически гибель Соломона
Михоэлса, директора Московского государственного еврейско12

Заболоцкий Н. А. Собр. соч.: в 3 т. М., 1983. Т. 1. С. 226–227.

372

го театра и председателя Еврейского антифашистского комитета, убитого по специальному приказу Сталина в январе 1948 г.13
Можно по-разному относиться к этому толкованию. Однако вне
зависимости от того, содержится ли в стихотворении аллегория
на гибель Михоэлса, смысловая динамика текста, связанная с появлением «вертикального» измерения, равно как и идея межпоколенческой трансляции, играет здесь центральную роль. Каганская
и Бар-Селла замечают, что список качеств, которые наследуются
младшими поколениями, является парафразой библейского «из
рода в род».
Стихотворение было опубликовано только в 1956 г., в самом
начале «оттепели»14, и вскоре стало очень популярным. Оно стоит у истоков очень важной традиции в советском искусстве, центральным элементом в которой является идея трансляции травматического социального опыта и нравственных ценностей от
старших поколений к младшим15. К репликам этого стихотворения в оттепельном искусстве мне еще предстоит вернуться.

Инобытие как символизация утраты:
фильм Михаила Калатозова
Другая важная традиция начинается в фильме Михаила
Калатозова «Летят журавли» (1957). Фильм снят по пьесе известного драматурга Виктора Розова «Вечно живые» (первоначальное
название – «Семья Серебрийских»), написанной в 1943 г. Пьеса
была поставлена за год до появления фильма, в 1956 г.16, в самом
знаменитом «оттепельном» театре «Современник». Ее премьерой
15 апреля 1956 г. театр и открылся.
Хотя и пьеса, и фильм изображают психологическую травму,
которую переживают люди после смерти своих родственников и
друзей на войне, драматургический источник и его кинематографическая интерпретация довольно далеко отстоят друг от друга.
13 Бар-Селла З., Каганская М. Летят журавли… // Лехаим. 2012. № 3(239). URL:
http://www.lechaim.ru/ARHIV/239/kaganskaya.htm
14 См.: Литературная Москва: Литературно-художественный сборник московских писателей. Вып. 1. М., 1956.
15 Еще одно стихотворение, написанное вослед Заболоцкому и, что более
очевидно, Есенину – «Журавли» Николая Рубцова. Однако с темой послевоенной
травмы оно никак не связано.
16 Сразу после написания пьесы Розов предложил ее передвижному фронтовому театру, в котором тогда работал, однако она не была принята к постановке
(Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги: Биобиблиографический словарь: в 3 т. Т. 3. П–Я. М., 2005. С. 210–213).

373

В пьесе 1943 г. Розов изображает эту травму как непреодолимую
и неизлечимую, не давая читателям и зрителям никакой надежды
на ее излечение. Пьеса заканчивается красноречивой репликой
героини:
Вероника. Ты и представить себе не можешь, кем был для меня Борис. Нет, не был, а есть. Ночью, когда все спят, я разговариваю с ним, и он
всегда дает мне ответы. Черты его лица уходят из памяти... и это не беда.
Я люблю его, Володя! И жизнь свою хочу прожить хорошо! Я сейчас все
время спрашиваю себя: зачем я живу? Зачем живем мы все, кому он и
другие отдали свои недожитые жизни? И как мы будем жить?..17

В редакции 1955 г., предназначенной для театральных постановок, уже появляются мотивы постепенного излечения от утраты, надежды на новую жизнь. Финальный монолог Вероники
звучит здесь иначе. Вероника, Федор Иванович (отец Бориса),
Володя (молодой человек, спасенный Борисом в 1941 г.) и сестра
Бориса Ирина приезжают через несколько лет после окончания
войны к братской могиле, в которой предположительно похоронен Борис. И здесь Вероника не рассказывает Володе, как ночами
разговаривает с Борисом, а прямо говорит с ним, стоя у братской
могилы, и вслед за словами «Зачем живем мы все, кому он и другие отдали свои недожитые жизни?» звучит патетический и в то
же время примиряющий ответ: «Ты – мой, Боря, мой… И я беру
твою жизнь с собой!» (Бросает цветы за ограду, к обелиску, падает
на землю, целует ее… Кричит.) Иду! Иду»18.
В первой, военной, редакции пьесы Розова психологическая
травма войны была проговорена максимально эксплицитно. Одна
из героинь, соседка Вероники в эвакуации, например, говорит:
Анна Михайловна (резко). <…> Война калечит людей не только физически, она разрушает внутренний мир человека, и, может быть, это одно
из самых страшных ее действий. Вы же понимаете состояние раненых,
когда они кричат, стонут и своим поведением даже мешают вам лечить
их. Там вы терпеливы, снисходительны, а здесь... И вообще, когда мы об-

17 Розов В. Собр. соч. Т. 1: Пьесы 1943–1969. М., 2000. С. 51. В это собрание
сочинений пьеса включена именно в редакции 1943 г. В этой же редакции с подзаголовком «драма в 2 действиях, 6 картинах», а не «в 3 действиях, 7 картинах», как
для постановки «Современника», она была выпущена в 1967 г. в издании ВУОАП
(М., 1967).
18 Розов В. Вечно живые: драма в 3 действиях, 7 картинах. М., 1956. С. 97–102.

374

режем палец – бежим в больницу, а когда изранена душа – мы только и
кричим: крепись, мужайся!19

В фильме Калатозова, снятом в 1957 г. по сценарию все того же
Розова, травма, конечно, не преодолевается окончательно, однако в самой последней сцене, которой в пьесе просто нет, героиня
получает ответ на вопросы «зачем живем мы все» и «как мы будем
жить». Мы не знаем, как она формулирует этот ответ для себя на
вербальном уровне, однако по выражению ее лица совершенно
понятно, что ответ получен20. Этот эффект достигается благодаря
введению в фильм образа журавлей, которые в первый раз появляются в прологе, в сцене прогулки Вероники и Бориса ранним
утром 22 июня 1941 г., а потом в финале, рифмующем в сознании героини и зрителей два эпизода мирной жизни – последний,
предвоенный, еще не омраченный горечью утрат, и первый послевоенный, который до появления в небе журавлей приносит героине только ощущения растерянности и безнадежности21.
Калатозов и его оператор, Сергей Урусевский, находят удачную визуализацию той же самой смысловой динамики, которую
мы наблюдаем в стихотворении Заболоцкого – движение головы,
внешнего и, следовательно, внутреннего взгляда человека вверх,
очень точно отображенное на рекламном плакате к фильму (ил. 20,
21). Это открытие (по изобретательности, конечно, намного более
примитивное, чем впервые придуманные Урусевским для этого
фильма круговые операторские рельсы!) оказалось принципиальным для создания в советском искусстве визуального нарратива
о будущем, которое выстраивается на обломках горестного прошлого. Взгляд вверх дает возможность травмированному герою
обрести надежду на вхождение в общий поток жизни22.
19

Розов В. Собр. соч. Т. 1: Пьесы 1943–1969. С. 27.
См. в сценарии фильма: «Вероника смотрит вверх. В далеком небе летят
журавли. Продолжая смотреть в небо, она продвигается вперед, и кажется, что
сейчас мысли ее тоже летают где-то высоко, высоко. К Веронике подходит Федор Иванович, берет ее за плечи, и оба, остановившись, смотрят вслед улетающим
журавлям» (Розов В. Летят журавли: Киносценарий. М., 1959. С. 86). Этот эпизод
предваряется характерным жестом Вероники: она дарит цветок из своего букета
маленькой девочке, внучке вернувшегося солдата, и ребенок «цепко хватает его
пальчиками» (там же).
21 Образ журавлиной стаи, полет которой наблюдают герои, впервые появляется в тексте сценической редакции 1955 г., однако он еще не несет существенной
терапевтической функции: журавли появляются только в финале пьесы, когда семья Бориса, Вероника и Володя приезжают на его могилу.
22 Киновед Е. Марголит анализирует еще одно открытие, сделанное Урусевским в этом фильме – симметричный описанному нами взгляд снизу вверх:
20

375

В пьесе Розова 1943 г. нет ни этой финальной сцены, ни журавлей, летящих в небе. Зато есть стихотворение, вошедшее и в
фильм: оно, вероятно, стало первоисточником и самого символа как названия фильма. Это детский стишок, который читает
Вероника. Интересно, что в нем журавли выступают не в страдательной, как у Заболоцкого, а в охотничьей, или хищнической
функции – они пожирают лягушек. Из фильма, разумеется, этот
фрагмент стихотворения исключен – слишком уж он противоречит новой семантике образа:
Журавлики-кораблики
Летят под небесами.
И серые, и белые,
И с длинными носами.
Лягушечки-квакушечки
По берегу гуляли.
Все прыгали, да шмыгали,
Да мошек собирали.
Журавлики-кораблики
Лягушек увидали,
Спустилися, садилися
И тыщи их пожрали.
Лягушечки-квакушечки,
Что ж вверх не поглядели?
Все прыгали да шмыгали –
За это вас и съели23.

Вопрос о том, почему именно журавли стали символом не
проговариваемого вслух, но катарсического по сути переживания
травмы у Заболоцкого, Калатозова и других авторов, достаточно сложен. Вероятно, на формирование этого символа повлияли мифологические и фольклорные мотивы – во всяком случае,
для Расула Гамзатова, автора стихотворения о журавлях, которое
будет разобрано ниже, они были безусловно значимы. Можно
предположить, что важнейшую роль здесь сыграл и существую«Главный принцип здесь – смена масштаба. <…> Микрокосм отдельного индивидуального человеческого бытия сталкивается с природным макрокосмом, мгновение – с вечностью. Этот взгляд сверху, как будто потусторонний – с горних высот, – и есть точка зрения вечности, принадлежащая природе. <…> Этот подвижный взгляд с ужасом ощущает на себе человек, когда осознает тайну конечности
своего индивидуального бытия. Советское кино до Урусевского подобного восприятия не знало» (Марголит Е. Живые и мертвое: заметки к истории советского
кино 1920–1960-х годов. СПб., 2012. С. 402).
23 Розов В. Собр. соч. Т. 1. С. 16.

376

щий в русской культуре и восходящий к Жуковскому образ журавлей как невинной жертвы и хранителей памяти об убийстве.
Однако не менее важно и то, что и у Заболоцкого, и у Калатозова,
и у Гамзатова журавли, так или иначе, уподоблены большому сообществу, макросоциальной группе. Так, Заболоцкий метафорически определяет журавлиную стаю как «немногочисленный
народ». В русской литературе первым такое уподобление использовал Осип Мандельштам, сравнивший с журавлями воиновахейцев из «Илиады»: «Как журавлиный клин, в иные рубежи…»
(«Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»). Представляется особенно
важным, что с журавлями в этом стихотворении сравниваются
именно воины.

Между утратой и спасением:
вариации образа журавлей в послевоенной литературе и кино
Эмоционально действенный символический модус изображения, «переоткрытый» Калатозовым в фильме «Летят журавли»,
оказался очень продуктивным для последующего «оттепельного»
кинематографа. К нему часто прибегали разные режиссеры при
необходимости найти сюжетное, образное и, наконец, психологическое разрешение состояниям утраты, одиночества, неуверенности. Образ птицы (или стаи птиц), безусловно, легче всего поддавался воспроизведению и активно наполнялся самой
актуальной социальной семантикой. Приведу два контрастных
примера.
Первый – фильм 1960 г. «Прощайте, голуби!», снятый режиссером Яковом Сегелем. В этом фильме появляются герои старшего
поколения – мать протагониста и его наставник – мастер по газу,
оба одинокие, несущие груз обид и потерь, – в глазах зрителя той
эпохи, несомненно, связанный с войной. Эти герои соединяются
друг с другом, а молодой протагонист – Генка – хозяин большой
голубятни, уезжает на «стройку социализма» вместе со своей невестой, медсестрой Таней. Финальная сцена фильма – объяснение героев на голубятне, – несомненно, апеллирует к ключевым
образам и сценам «Летят журавли». Именно взмывающие вверх
птицы символизируют обнадеживающую перспективу будущего, открывающуюся для молодого поколения – их отцы и матери
могут только с сочувствием и симпатией наблюдать за «полетом»
своих детей и ждать писем с «великих строек». Но это все равно
лучше, чем в одиночестве и меланхолии коротать старость.
377

Другой пример – фильм Николая Москаленко «Журавушка»
(1968), снятый по повести Михаила Алексеева «Хлеб – имя
существительное»24. Повесть Алексеева – серия новелл о жителях
одной деревни, в числе которых есть очерк, посвященный героине по прозвищу Журавушка (ее «паспортное» имя – Марфа). Этот
очерк – один из самых больших в повести, он и завершает ее, хотя
повествование все-таки не центрировано на Марфе и Алексеев рассказывает о десятках обитателей деревни. Героиня Алексеева хранит верность погибшему мужу. Но много лет спустя после войны
все-таки сходится с односельчанином и даже беременеет от него,
и делает аборт (самостоятельно, раскаленной на огне спицей!), а
потом отказывается вступить в брак с отцом своего неродившегося
ребенка, так как продолжает безнадежно ждать давно погибшего
мужа25. Однако Марфе кинематографической этого не позволено.
Фильм «Журавушка», в сценарии которого текст и концепция
повести существенно переработаны, задуман как открытое оппонирование фильму «Летят журавли»26. Марфа в течение многих лет хранит верность погибшему на войне мужу, несмотря на
множество осаждающих ее поклонников. Одним из них является
бывший друг ее мужа, главный положительный герой фильма,
бывший фронтовик и партийный начальник. Он продолжает испытывать к ней сильное чувство на протяжении более чем двадцати лет, но, как показано в фильме, так и не добивается успеха27.
Крестьянка Марфа – прямая противоположность интеллигентке Веронике, изменяющей своему жениху с его кузеном
еще осенью 1941 г. Вероника находит адресованное к ней письмо Бориса только в эвакуации, когда его подарок – игрушечная
белка – попадает в руки чужой женщины. Марфа же, напротив,
ежедневно, вместо вечерней сказки или колыбельной, читает
наизусть засыпающему сыну последнее письмо его отца, бережно
хранит в сундуке его любимые вещи – например, телескоп, купленный накануне войны. Но этим противопоставления не за-

Алексеев М. Хлеб – имя существительное: Повесть в новеллах. М., 1964 (Серия «Роман-газета». Вып. 17).
25 Там же. С. 76–77.
26 Журавушка – это ласковое прозвище, которое муж дал Марфе и о котором
она постоянно помнит; показательно, что в фильме «Летят журавли», невзирая на
ключевой символ фильма, героиню зовут… Белкой.
27 У Алексеева этот герой лишь однажды сватается к Марфе и она отклоняет
его ухаживания потому, что видит в них только жалость.

378

канчиваются. В ключевых эпизодах фильма «Журавушка» лейтмотивом проходят кадры, изображающие полет журавлей. Но не
над городом, как у Калатозова, а над сельским полем. Этот полет
символизирует, конечно, не столько торжество жизни над смертью или память о погибших, сколько именно женскую верность
памяти погибших – верность трагическую, надрывную, по житейским меркам совершенно бессмысленную.
Перед нами – совсем другая трактовка проблематики военной травмы: это не то, что нужно изживать, надеясь на будущее
и строя новую жизнь, но то, что ради памяти о погибших нужно в себе культивировать и консервировать. Так и поступает героиня фильма: трансцендентное измерение появляется у почвенника Алексеева и его кинематографического интерпретатора
Москаленко не благодаря появлению неба и взгляда снизу вверх,
но как результат душевного самоистязания, которому подвергает
себя героиня. Поэтому и журавли выглядят в этом фильме, с первых же кадров вступающем в полемику с картиной Калатозова28,
совершенно иначе (ил. 24).
«Журавушка» Москаленко, а также повесть Алексеева были
репликами еще на одно произведение, имеющее непосредственное отношение к истории нашего образа: речь идет о повести
«номенклатурного» писателя Семена Бабаевского «Сыновний
бунт»29. Место ее действия – село Журавли, в которое приезжает сын председателя колхоза, Иван, молодой архитектор, который хочет перестроить село и изменить его до неузнаваемости.
Конфликт поколений, в котором симпатии автора явно склоняются в пользу молодежи, заканчивается «вничью». Само же село в
тексте повести неоднократно сравнивается с журавлиной стаей –
однако не в позитивном, а в негативном ключе:

28 В сцене прогулки с Борисом, с которой начинается фильм «Летят журавли»,
Вероника бежит по набережной, удаляясь от зрителя, и размахивает пиджаком
своего жениха; через несколько секунд, спустившись с набережной, она видит в
небе журавлей. «Журавушка» открывается сценой, в которой по полю, над которым раскинулось низкое, облачное небо, ходят журавли, – и им навстречу, издалека, приближаясь к зрителю, бежит героиня, которая размахивает платком – она
изо всех сил старается отпугнуть этим журавлей, чтобы они взмыли в небо и дали
ей насладиться зрелищем их полета.
29 Повесть была опубликована в той же серии «Роман-газета» тремя годами ранее. См.: Бабаевский С. Сыновний бунт. М., 1961 (Серия «Роман-газета».
Вып. 15, 16). Бабаевский был видным литературным чиновником сталинской
эпохи: в 1950–1958 гг. он был депутатом Верховного совета СССР, в 1949, 1950 и
1951 гг. был награжден Сталинской премией (три раза подряд!).

379

Отсюда, от моста (особенно в солнечную погоду), Журавли и в самом
деле напоминали стаю серых журавлей, которая летела-летела степью, а
потом приморилась и задневала на берегу Егорлыка. И вожаком этой журавлиной стаи был красный, из отлично выжженного кирпича двухэтажный дом с колоннами и радиомачтой, с цинковой крышей и вылинявшим
флагом. Здание было поставлено на холме, на егорлыкской круче, так что
издали, когда Журавли еще скрывались за горой, крыша, белея цинком,
уже маячила перед глазами. «Без меня вырос этот великан, – подумал
Иван. – И какое неуклюжее сооружение! И к чему эти колонны? Закрыли собой полсела, и человеку, который на них смотрит, как бы говорят: ох,
как же нам стыдно возвышаться на егорлыкской круче!..30

Алексеев, а затем Москаленко, отвечают, таким образом, не
только на «интеллигентский нарратив» Розова и Калатозова, но
и на трактовку национальной истории, данную в «номенклатурном соцреализме» Бабаевского: женская верность становится у
них фундаментальной ценностью, обеспечивающей сохранение
и самотождественность русской деревни даже перед лицом индустриализации и великих испытаний XX в.

Канонизация символа: Гамзатов–Бернес–френкель
Вернемся к традиции, начатой Заболоцким и Калатозовым.
Катарсический модус репрезентации травмы получил развитие в
стихотворении Расула Гамзатова, написанном в 1965 г. и переведенном на русский язык Наумом Гребневым. Гамзатов вспоминал, что написал это стихотворение после посещения Японии,
где в Хиросиме ему показали памятник Садако Сасаки – девочке, умершей в 1955 г. от лучевой болезни – последствия атомной
бомбардировки Японии (ил. 28). Садако Сасаки – героиня широко известной легенды, получившей распространение в том числе
и в СССР: заболев, девочка узнала, что после того, как изготовит
тысячу бумажных журавликов, она выздоровеет. По легенде и по
сюжету фольклорной советской песни, возникшей на ее основе,
Садако Сасаки не успела сделать 1000 журавликов. На самом же
деле – успела, и сделала много больше тысячи, – но не выздоро-

30 Бабаевский С. Сыновний бунт. С. 20. Фрагмент намекает на борьбу с «украшательством» в архитектуре, развернувшуюся в конце 1950-х гг. (после выхода
Постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР от 4 ноября 1955 г. № 1871
«Об устранении излишеств в проектировании и строительстве»).

380

вела, но упорно, до самой кончины, продолжала их делать31. По
воспоминаниям Гамзатова, впечатления от легенды и посещения
памятника сплелись у него с известием о смерти матери, которое
он получил там же, в Японии32. И по дороге из Японии в СССР –
а летел он через Пакистан – Гамзатов написал стихотворение,
которое даже в русском переводе Наума Гребнева звучит как эпитафия аварским солдатам и предкам, умершим и похороненным
на аварской земле – не только во время Великой Отечественной
войны, но и во время войн имперского периода.
Русский перевод этого стихотворения был опубликован в журнале «Новый мир», попался на глаза известному певцу Марку
Бернесу, тот сразу же заказал на него музыку композитору Яну
Френкелю – таким образом, в 1968 г. появилась знаменитая песня. Текст ее, правда, значительно отличается даже от текста русского перевода.
Сам Гамзатов рассказывал в воспоминаниях о том, как Бернес
уговорил его поступиться и несколькими строфами, и национальным колоритом:
Я много слушал неповторимого Бернеса, много слышал о нем. Однажды он позвонил мне из Москвы в Махачкалу. Бернес пел моих «Журавлей». Я растерялся и не мог в ответ ничего сказать. Песня была выше
моих одобрений. Бернес спросил меня: «Расул, ты не будешь против того,
если слово “джигиты” заменю словом “солдаты”»?
Мне казалось, что слово «джигит» придает стихотворению национальную окраску. Но, услышав песню, понял, что слово «солдаты» вносит в нее новое значение, делает ее не столько дагестанской, кавказской,
сколько русской, советской, общечеловеческой. Бернес попросил меня
также сократить несколько строк для песенного варианта. Мне было жаль
некоторые из них. Но Бернес доказал их «архитектурные излишества».
Он сказал: «Слабые строки каждый может сократить, но настоящий поэт
ради цельности произведения пойдет на сокращение и хороших строф».
Я пошел на это. И сделал песенный вариант стихотворения, хотя в некоторых изданиях его печатают полностью. И песня стала гимном памяти
погибших33.

31 [Б.а.] Sadako’s 4,675 Days of Life // Сайт Хиросимского мемориального музея мира (URL: http://www.pcf.city.hiroshima.jp/virtual/VirtualMuseum_e/exhibit_e/
exh0107_e/exh01071_e.html).
32 Гамзатов Р. В небе журавли // Гамзатов Р. Суди меня по кодексу любви. М.,
1991. С. 75.
33 Гамзатов Р. Зов белых журавлей (1990). Цит. по тексту на официальном сайте памяти Р. Гамзатова. URL: http://gamzatov.ru/articles/articles37.htm

381

Стихотворение Гамзатова
в переводе Н. Гребнева

Текст песни
(редакция М. Бернеса и Я. Френкеля)

Мне кажется порою, что джигиты,
С кровавых не пришедшие полей,
В могилах братских не были зарыты,
А превратились в белых журавлей.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сейчас я вижу: над землей чужою
В тумане предвечернем журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый,
Быть может, это место для меня.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле...

Летит, летит по небу клин усталый –
Мои друзья былые и родня,
И в том строю есть промежуток малый –
Быть может, это место для меня!

Мне кажется порою, что солдаты...2

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я улечу за тридевять земель,
На языке аварском окликая,
Друзей, что были дороги досель1.

Для обсуждаемой здесь проблемы не так существенно, сам ли
Гамзатов сократил свой текст или это сделали за него соавторы
(Гребнев, Бернес и Френкель). Важно, что до появления песенного текста стихотворение рассказывало о том, как летящие в небе
журавли – души павших воинов – окликают с небес «кого-то».
А лирический герой в финале предрекает, что полетит в стае журавлей, окликая «друзей, что были дороги досель», то есть отнюдь
не живых друзей, как это получилось потом в песне, а, скорее

1 Гамзатов Р. Собр. соч.: в 3 т. М., 1968. Т. 1. С. 504. Впервые опубликовано в:
Новый мир. 1968. № 4. С. 57. В журнальной публикации лирический герой окликает друзей все-таки не по-аварски, а «по-птичьи», но, скорее всего, эта поправка была внесена в текст именно для журнального варианта, т. к. в последующих
публикациях этой «допесенной» редакции Гамзатов по-прежнему наделял своего
журавля аварской, а не птичьей речью.
2 См., например: Гамзатов Р. Журавли. М., 1973. С. 115–116.

382

всего, тех, кто умер. Насколько можно судить, журавли в оригинальном тексте были «передовым отрядом» хранителей памяти в
царстве мертвых.
Песня показывает совершенно иные отношения мира живых
и мира умерших. Во-первых, джигиты в ней становятся солдатами – и речь уже идет о солдатах Великой Отечественной, а не о
солдатах всех войн. Во-вторых, герой должен теперь полететь в
журавлиной стае, окликая не мертвых, чтобы сохранить «для вечности» их имена и память о них, а живых – чтобы напоминать им
о погибших. И если в оригинале он делал это на том же языке, на
котором говорил и при жизни – аварском, то в песне, умерев, он
обретает непонятный людям язык («по-птичьи окликая»). Таким
образом, в стихотворении, если верить переводу, мир живых и
мир мертвых разделены непроницаемой границей, связь между
ними невозможна (мертвые могут окликать только мертвых, не
живых!) – но говорят там на одном и том же, аварском языке, который и гарантирует сохранение памяти. В песне между мирами
становится возможна медиация, однако язык мертвых перестает
быть понятным живым – он становится в чистом виде языком
символов, которые каждый из живущих может интерпретировать
произвольно.
В стихотворении Гамзатова появился еще один важный мотив, который, став центральным в песне, дал язык не только для
репрезентации травмы, но и для символического изображения
ее разрешения, хотя бы и в будущей жизни, посмертно: это образ «пустого места», «промежутка» в стае, которое со временем
займет не только лирический герой стихотворения / автор песни,
но, в принципе, любой, кто ее исполняет и примеряет на себя лирическое «я» стихотворения. Этот жест, изображающий возможность перехода, открытую для любого вспоминающего о войне,
дал возможность апеллировать к тяжелому и с трудом оформлявшемуся словесно чувству вины выживших на войне (или во время
войны). Этот эмоциональный фон, в свое время проговоренный
в знаменитом стихотворении Твардовского («Я знаю, никакой
моей вины…», 1966), хорошо знаком даже представителям моего поколения по общению с бывшими фронтовиками в 1980-е гг.
Что уж там говорить про 1960-е, когда и переживания потери
были острее, и живых свидетелей войны было больше!
В семантике этого мотива есть несколько важных нюансов, которые изначально были в его пресуппозиции и прекрасно считывались современниками. Во-первых, заняв место в «журавлиной
383

стае», в мире мертвых, герой встает в тот же строй или попадает
в тот же круг рая, что и погибшие на войне. Ему предназначена
та же участь и та же награда, он ничуть не хуже их, хотя и выжил.
Во-вторых, он оказывается по отношению к миру живых в том же
положении, в каком находились до его смерти погибшие на войне
по отношению к нему самому: иными словами, живые начинают испытывать к нему то же чувство вины, которое испытывал
он когда-то к погибшим на войне, а значит, и тут он оказывается
уравнен с ними. Наконец, третье: летящие в небе журавли – погибшие воины – воспринимались как отчетливый символ бессмертия души.
Эта символика открывала возможность – в ситуации фактического запрета на религию и религиозное искусство – дать травме
потери родственников и друзей трансцендентное разрешение. Не
случайно, по свидетельствам современников, песню Гамзатова /
Гребнева / Френкеля / Бернеса в разных регионах страны пытались исполнять в церквях и мечетях, а в самых разных уголках
страны – в течение 1970-х гг. – появилось множество памятников
погибшим на войне с использованием образа журавлей.
Песня «Журавли» стала последней аудиозаписью смертельно
больного Бернеса и воспринималась многими современниками
как его завещание: умиравший от рака легких Бернес исполнял
ее в своей обычной речитативной манере, еще больше, чем обычно акцентируя речевые, а не мелодические ходы. Многие представители фронтового поколения считали, что эта песня придает
смысл и завершенность их собственным биографиям, и завещали
хоронить себя под исполнение «Журавлей» (именно так, например, хоронили фронтовика Яна Френкеля).

Отказ от катарсиса и «новая меланхолия»
конца 1960-х гг.
Не прошло и года после появления песни Гамзатова / Френкеля,
как на экраны СССР вышел фильм «Доживем до понедельника»,
предложивший новую трактовку образа журавлей и новый модус репрезентации травмы. Сценаристом фильма был Георгий
Полонский (1939–2001) – на тот момент выпускник Московского
областного педагогического института и студент сценарного отделения ВГИКа, режиссером – фронтовик Станислав Ростоцкий
(1922–2001).
384

Этот фильм насыщен острыми политическими аллюзиями – к
проблематике европейского 1968 г. и, как можно предположить,
к ее советским последствиям – вводу войск в Прагу и демонстрации на Красной площади. Все эти аллюзии, конечно, считывались современниками. Выявление и анализ этих отсылок – тема
для отдельной работы, и я оставлю этот вопрос за границами своего исследования.
Георгий Полонский написал от лица молодого героя фильма
бунтарское стихотворение о журавле, вылетевшем из клетки назло тем, кто его пытался туда запереть: в этом эпизоде, равно как
и в концепции сценария, журавль выступает символом свободы и
нонконформизма. (Напомню, что по сюжету фильма это стихотворение молодой герой оставляет в учительской рядом с кучкой
пепла от сожженных им сочинений его класса на тему «Что такое
счастье?»)
Это не вранье, не небылица:
Видели другие, видел я,
Как в ручную глупую синицу
Превратить пытались журавля...
Чтоб ему не видеть синей дали
И не отрываться от земли,
Грубо журавля окольцевали
И в журнал отметку занесли!
Спрятали в шкафу, связали крылья
Белой птице счастья моего,
Чтоб она дышала теплой пылью
И не замышляла ничего...
Но недаром птичка в небе крепла!
Дураки остались в дураках...
Сломанная клетка...
Кучка пепла...
А журавлик –
снова в облаках!34

Это стихотворение написано тем же размером, что и «Журавли»
Заболоцкого, и явно отсылает к другому, запрещенному тогда
тексту Осипа Мандельштама:

34 Полонский Г. Доживем до понедельника: Киносценарий о трех днях в одной
школе. М., 1970. С. 94–95.

385

Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади...35

Эти литературные реминисценции не случайны. Вспомним,
что стихотворение Заболоцкого специально акцентирует момент
преемственности поколений. Если принять во внимание тот
факт, что учитель-фронтовик и любитель поэзии Илья Семенович
Мельников сумел оценить смелость поступка и художественные
достоинства стихотворения бунтаря Гены Шестопала и, в конце
концов, признать состоятельность и правоту некоторых своих
учеников, то станет понятно, что и в этом фильме журавль выступает как символ преемственности поколений, возникающей «поверх» подразумеваемой исторической травмы. Предпоследняя
сцена фильма – диалог Мельникова и его главной оппонентки,
учительницы литературы Светланы Михайловны:
– Что у нас есть, чтоб отдать, – вот вопрос... Послушайте! Вы учитель
словесности. Вам ученик стихи написал. Это хорошо, а не плохо, – сказал
он так, словно ей было пять лет, и она плохо слышала после свинки.
– Ну, не надо так! Я еще в своем уме, – вспылила она. – «Дураки остались в дураках», – он пишет. Это кто?
Вопрос был задан слишком в лоб, и Мельников затруднился.
– Боюсь, что в данном случае это и впрямь мы с вами... Но если он не
прав, у нас еще есть время доказать, что мы лучше, чем о нас думают, –
сказал он тихо, простодушно и печально, с интеллигентским чувством
какой-то несуществующей вины...
– Кому это я должна доказывать?! – опять вскинулась Светлана Михайловна, багровея.
– Им! Каждый день. Каждый урок, – в том же тоне проговорил Мельников. – А если не можем, так давайте заниматься другим ремеслом.
Где брак дешевле обходится... Извините, Светлана Михайловна. Меня
ждут36.

35 Мандельштам О. Камень / подгот. Л. Я. Гинзбург, А. Г. Мец, С. В. Василенко, Ю. Л. Фрейдин. Л., 1990. С. 30.
36 Полонский Г. Указ. соч. С. 92–93.

386

Именно идея преемственности поколений стала центральной
в «Журавлиной песне», текст которой Полонский написал для
начальных и финальных титров фильма (музыку к ней сочинил
композитор Кирилл Молчанов). Здесь о внутренней связи с образом журавля свидетельствуют и юный ученик школы, и пожилой
учитель-фронтовик:
Может быть, пора угомониться,
Но я грешным делом не люблю
Поговорку, что иметь синицу
Лучше, чем грустить по журавлю.
Я стою, машу ему как другу,
Хочется мне думать про него,
Будто улетает он не к югу,
А в долину детства моего.
Пусть над нашей школой он покружит,
Благодарный передаст привет.
Пусть посмотрит, все ли еще служит
Старый наш учитель или нет.
Мы его не слушались, повесы,
Он же становился все белей.
Помню, как любил он у Бернеса
Песню все про тех же журавлей.
Помню, мы затихли средь урока:
Плыл в окошке белый клин вдали.
Видимо, надеждой и упреком
Служат человеку журавли37.

Эта песня апеллирует и к идее памяти о прошлом и о погибших (умерших), и – к уже упомянутой идее преемственности
поколений – через рассказ о «старом учителе», с упоминанием
песни Гамзатова / Френкеля в исполнении Бернеса. Финальная
строка воспроизводит ту же амбивалентную семантику образа

37 Полонский не включал это стихотворение в многочисленные издания
сценария фильма, выходившие в 1970–1990-е гг. О своем сложном отношении к
этому тексту он рассказывает в эссе памяти писателя Камила Икрамова «Был у
меня друг». Сокращенная версия эссе была опубликована в 1990 г. в литературном
альманахе «Апрель» (вып. 2), полная – на Интернет-сайте, посвященном памяти
Полонского. URL: http://www.ruthenia.ru/polonsky/text/public/byl_u_menja.html

387

журавля – «надежда и упрек». Любопытно, что текст песни написан как будто бы из будущего: песня на стихи, опубликованные
в 1968 г., изображается в тексте как старая, классическая38, и размер ее – тот же, что в «Журавлях» Заболоцкого и стихотворении
Генки Шестопала: Полонский явно связывал проблематику молодежного протеста конца 1960-х гг. с «вольным» духом поколения 1940-х.
Однако Станислав Ростоцкий видел проблематику фильма
иначе, чем его сценарист: песня на стихи Полонского не была
включена в фильм, хотя до сих пор фигурирует во многих нотных
и текстовых собраниях и на сайтах в Интернете именно как песня
из фильма «Доживем до понедельника». Под этим обозначением
она еще в советское время исполнялась детскими хорами39. На самом деле в картине на фоне начальных и финальных титров звучит
только фортепианная аранжировка мелодии, сочиненной к этим
стихам композитором К. Молчановым. Решение Ростоцкого, который, в отличие от Полонского, участвовал в войне и был тяжело
ранен, по-видимому, не случайно: для него принципиально важной была «неразрешимость», неснимаемость военной травмы –
так же, как и травмы периода репрессий. Катарсиса не происходит – наоборот, вместо жизнеутверждающей песни про журавля
появляется другая песня, которую Мельников поет, аккомпанируя себе на рояле в темной комнате. Это романс не о журавле, а об
иволге – на стихи все того же Заболоцкого40 (ил. 25).

38 В титрах фильма указано, что он снят в 1969 г. Однако впервые фильм был
представлен («закрытым показом») делегатам Всесоюзного съезда учителей, проходившего в Москве 2–4 июля 1968 г. Зрители устроили фильму стоячую овацию,
после чего было принято решение допустить показ в кинотеатрах СССР – до этого
выходу фильма на экран противодействовали цензурные инстанции. Бернес записал песню «Журавли» – с одного дубля – через год, 8 июля 1969 г. Это дает основания предположить, что строфу или, во всяком случае, строки с упоминанием
Бернеса Полонский написал уже после выхода фильма на экраны.
39 См., например, один из многочисленных роликов – запись солистки
Большого детского хора, наложенную на титры фильма так, как если бы песня
действительно открывала картину Ростоцкого. URL: http://www.youtube.com/
watch?v=UBwjF2nRzAE
40 В сценарии этот фрагмент сопровождается авторской ремаркой: «А Мельников в это время запел… Тихо, серьезно. Это имело отношение не к вокалу, а
к жизни, к войне, к одиночеству, к водке и к дождю, к поиску утешения и надежды. Вот эта песня <…> Мать слушала его, перебирая фотографии. <…> Перед
нами беспорядочно проходит его жизнь и жизнь его семьи в фотографиях. Вот он
школьник, с отцом и матерью. Вот мать в халате врача среди медперсонала больницы. Вот Мельников с незнакомой нам девушкой <…> Вот Мельников в военной

388

По некоторым обмолвкам в самом фильме и в его сценарии
понятно, что Мельников прошел не только через войну, но и через сталинские лагеря или, во всяком случае, через публичную
травлю, маргинализацию и поражение в правах41. Пение песни
про иволгу становится для него редкой возможностью собрать
воедино трагически разорванные эпизоды его биографии. В этом
фрагменте очень важен визуальный ряд: фотографии Мельникова
в разные поры его жизни, которые во время исполнения романса перебирает мать героя, и прежде всего – его военная фотография, которая коррелирует с «военным» содержанием песни
(ил. 26–27). Контраст между темным силуэтом Мельникова, глухим голосом исполняющего романс, и светом лампы, под которой его мать рассматривает фотографии, призван усилить впечатление зрителя и подвести его к мысли: эти фотографии – лишь
бледная тень того, что представляется в этот момент внутреннему взору вновь переживающего, разыгрывающего «на клавишах»
свою травму Мельникова.
Романс «Иволга» в том виде, как он включен Полонским и
Ростоцким в сценарий фильма, т. е. с пропуском нескольких важнейших строф, представляет собой меланхолический нарратив par
excellence. Он предваряется характерной репликой Мельникова,
обращенной к матери: «Ты замечала, мама, что в безличных
предложениях есть безысходность? “Моросит”… “Темнеет”…
“Ветрено”. Знаешь почему? Не на кого жаловаться! И не с кем
бороться…»42

форме, с медалью. Вот его класс на выпускном вечере. <…> Вот Мельников студент, на какой-то вечеринке. Вот он рубит воздух рукой на трибуне, в школьном
актовом зале…. И опять фронтовой снимок» (Полонский Г. Указ. соч. С. 72–74).
41 См., например, диалог Мельникова со Светланой Михайловной, в котором
та неосторожно говорит ему о том, что ему «с политической точки зрения неудобно» быть «злым, безразличным и одиноким». Явно разглядев в этой реплике отзвуки былых пропагандистских кампаний, Мельников жестко парирует опасное
в прежние годы обвинение тем, что преподает историю «до семнадцатого года»
и «политически» безопасен (Там же. С. 17). Кое-какие намеки рассыпаны и в
разговоре Мельникова с директором школы, его бывшим однополчанином. Там
упоминаются начатая, но не завершенная диссертация Мельникова, его упреки директору – тоже учителю истории – в «эластичности взглядов», нежелание
Мельникова «замарать руки», а затем следует его красноречивая реплика: «Можно
перепечатать учебник, чтобы изъять одну фамилию, один факт, чтобы переменить
трактовочку… Если есть бумага, почему не сделать?» (Там же. С. 50).
42 Там же. С. 72.

389

Сократив стихотворение Заболоцкого с шести строф до трех и
исключив просветленный финал43, авторы фильма представили
своего главного героя как человека, глубоко травмированного и
войной, и режимом и не имеющего никаких надежд на то, что эти
травмы и сопутствующее им состояние меланхолии могут быть со
временем преодолены или даже артикулированы. В рамках этого
замысла Ростоцкого песня даже с более мягкой, чем у Гамзатова
и Френкеля, но все же катарсической концовкой («Видимо, надеждой и упреком / Служат человеку журавли…»), оказалась для
фильма неприемлемой.
Таким образом, в этом фильме возникает новый модус работы с травмой: проработка изображается как перспектива, известная и понятная автору и зрителю, но принципиально невозможная для героя. Невозможная потому, что само общество, против
многих сторон жизни которого Мельников выступает в различных эпизодах фильма, не предоставляет возможностей для проработки травмы. Лакапра сказал бы, что оно недемократическое,
Мельников – что оно формализованное и негуманистическое.
Однако невозможность проработки травмы и избавления от
меланхолии не означает, что в этой ситуации невозможна историческая трансляция ценностей. Следующий за исполнением трагического романса эпизод изображает урок истории, на котором
Мельников рассказывает школьникам о самом сокровенном – об
одном из самых любимых своих исторических героев – лейтенанте Шмидте. Этот рассказ звучит как очевидное эхо событий
1968 г.44
– Что ж это был за человек – лейтенант шмидт Петр Петрович? –
И сам ответил, любуясь далеким образом. – Русский интеллигент. Умница. Артистическая натура – он и пел, и превосходно играл на виолончели,
и рисовал… что не мешало ему быть храбрым офицером, профессиональным моряком. А какой оратор!.. Но главный его талант – это дар ощущать
чужое страдание более остро, чем свое. Именно из такого теста делаются
бунтари и поэты… <…> Петр Петрович шмидт был противником кровопролития, – продолжал Мельников. – Как Иван Карамазов у Достоев-

«И над рощей березовой, / Над березовой рощей моей, / Где лавиною розовой / Льются листья с высоких ветвей, / Где под каплей божественной / Холодеет
кусочек цветка, – / Встанет утро победы торжественной / На века».
44 Альтернативную интерпретацию этой сцены, равно как и всего фильма Ростоцкого, см. в недавней статье Галины Беляевой и Вадима Михайлина: Беляева Г., Михайлин В. Историк в истерике: Образ учителя истории в советском кино
рубежа 1960–1980-х годов // Неприкосновенный запас. 2012. № 5. С. 119–136.

390

ского, он отвергал всеобщую гармонию, если в ее основание положен хоть
один замученный ребенок... Все не верил, не хотел верить, что язык пулеметов и картечи – единственно возможный язык переговоров с царем.
Бескровная гармония... Наивно? Да. Ошибочно? Да! Но я приглашаю Батищева и всех вас не рубить сплеча, а прочувствовать высокую себестоимость этих ошибок! <…>
– Он сам объяснил это в своем последнем слове на военном суде. Так
объяснил, что даже его конвоиры, вроде бы – два вооруженных истукана,
ощутили себя людьми – и отставили винтовки в сторону!
Затем он достал из портфеля книгу, объявил ее название – «Подсудимые обвиняют» – и, листая ее в поисках нужной страницы, пробормотал
опять слова Батищева:
– Пятнадцать строчек...45

Цитирование книги «Подсудимые обвиняют» прерывается
приходом директора, который вызывает «на ковер» поджигателя Генку Шестопала. Но сказанного уже достаточно: Полонский
и Ростоцкий отчетливо показывают, что и без катарсиса, без
социально-психологической терапии и без горизонта будущего
для героя-фронтовика возможна трансляция ценностей и связь
с младшим поколением. Будущее для него существует только в
этой перспективе. Без всякого обещания личного освобождения – даже после смерти.

45 Полонский Г. Указ. соч. С. 85–87. Мельников держит в руках реально существовавшую книгу: Подсудимые обвиняют / сост. А. В. Толмачев. М., 1962.
Согласно аннотации, «сборник составлен из судебных речей деятелей коммунистического и рабочего движения в политических процессах. Речи обвиняемых
представляют определенный интерес как образцы разоблачений реакции, как
торжественный гимн свободе и прогрессу…»

Сергей Плохий

КАК СТАлИН ПОТЕРял ГОлОВУ: ВТОРАя
МИРОВАя ВОйНА И ВОйНы ПАМяТИ
В СОВРЕМЕННОй УКРАИНЕ
Операция «Сорвиголова»

громким визгом, но без особых усилий бензопила резала тонкий алюминий. Шея памятника была полой. Потом металлический стержень, направленный чьей-то рукой, ударил по верхушке монумента, и голова упала, стукнувшись о бетонный пол.
В остальном памятник не был поврежден. Это случилось темным
зимним вечером 28 декабря 2010 г. Несколько молодых людей забрались на огороженную территорию вокруг трехэтажного розового административного здания в центре города Запорожье. Они
заблокировали двери, чтобы охранник не смог выйти из здания.
Затем они направились к памятнику, стоявшему возле входа, и
включили бензопилу. Сделав свое дело, они оставили отрезанную
голову на ступеньках и удалились.
Молодые люди были членами «Тризуба», украинской националистической организации, носящей имя Степана Бандеры,
лидера фракции Организации украинских националистов (ОУН)
времен Второй мировой войны. Обезглавленная ими статуя была
памятником Иосифу Сталину. На следующий день, 29 декабря,
«Тризуб» взял на себя ответственность за то, что произошло в
Запорожье. В заявлении, сделанном организацией, говорилось:
«28 декабря неизвестная мобильная группа… “Тризуб” имени
Степана Бандеры в Запорожье успешно провела национальнозащитную акцию по ликвидации незаконно установленного на
территории запорожского обкома КПУ (Коммунистической партии Украины. – С. П.) Сталина-Джугашвили». Сами коммунисты
отрицали, что с памятником что-то произошло. Однако блеф их
392

был скоро разоблачен, когда на YouTube появилась видеозапись,
документально подтверждавшая случившееся. Молодые люди из
«Тризуба» засняли весь процесс отсечения головы на видео, которое на момент отправки этой статьи в печать было просмотрено
около 60 000 раз (в том числе несколько раз ee автором)1.
Ниже я попытаюсь объяснить, что произошло в Запорожье ночью 28 декабря 2010 г., а также в дни и месяцы, предшествовавшие
этому событию и последовавшие за ним. Непосредственная задача этой статьи – объяснить, почему памятник Сталину был установлен именно в Украине, еще недавно служившей олицетворением западного демократического проекта в Восточной Европе;
почему он был разрушен людьми, связанными с именем Степана
Бандеры, лидера наиболее радикальной группы украинских националистов во время Второй мировой войны; и, наконец, что
это говорит нам о политических войнах и войнах памяти в современной Украине. Конечная задача этого исследования – приблизиться к пониманию характера взаимоотношений между политикой и исторической памятью на постсоветском пространстве.

Постсоветский герой
Установка памятника Иосифу Сталину была связана с его возвращением в постсоветский публичный дискурс в качестве положительного героя. В России, соседствующей с Украиной, это
возвращение произошло вскоре после развала СССР благодаря
усилиям представителей двух российских политических сил –
коммунистов и националистов – и бросило вызов либеральному
проекту горбачевских времен с его фокусом на преступлениях
Сталина и его режима. Возвращению способствовало разочарование в либеральном проекте в период первого постсоветского десятилетия, отмеченного экономическим коллапсом, политическим
хаосом, потерей национальных окраин и самого статуса великой
державы. В результате значительная часть российского общества
1 Коммунисты хитростью установили Сталина в Запорожье // Украинская
правда. 5 мая 2010. URL: http://www.pravda.com.ua/news/2010/05/5/5010465/;
Обезглавлен скандальный памятник Сталину? // Украинская правда. 28 декабря
2010. URL: http://www.pravda.com.ua/news/2010/12/28/5727613/; Ответственность
за голову Сталина взяла на себя мобильная группа // Украинская правда. 29 декабря 2010. URL: http://www.pravda.com.ua/news/2010/12/29/5728631/; В Запоріжжі
ідол Сталіна знищено. URL: http://www.youtube.com/watch?v=RlmbIZfffNg&featu
re=related

393

с готовностью приняла ценности и символы, предложенные националистами и коммунистами, и популярность Сталина начала
расти как на дрожжах. По данным Левада-центра, в 1989 г. только 10 % опрошенных считали Сталина выдающимся лидером.
В 1994 г. таковых было уже 20 %, а в 2000 – 35 %. Популярность
Сталина достигла своего пика в 2004 г., в конце первого президентского срока Владимира Путина, когда она преодолела
50 %-ную отметку. Возле этой отметки она колеблется и по нынешний день.
Готовность постсоветского российского общества принять
Сталина в качестве положительного героя нуждается в пояснении.
Большинство россиян осуждают сталинский террор и репрессии,
но в то же время видят в Сталине эффективного менеджера и лидера, который привел страну к победе в кровавой войне и превратил СССР в мировую сверхдержаву. По мере того как советский
культ Великой Отечественной войны превратился в ключевой
миф постсоветской России, произошло и возвращение фигуры
Сталина-победителя, изначально находившегося в центре этого
мифа. Ностальгия по утраченной советской социальной стабильности и по имперскому величию, появившаяся в 90-е годы, помогла обеспечить Сталину особое место в российских медиа и
общественной памяти. Некоторые исследователи российского
общества полагают, что поддерживая Сталина, россияне принимают как данность авторитарное правление в качестве единственного эффективного способа управлять Россией2.
Начавшись в России, возвращение Сталина в публичный
дискурс в качестве респектабельного героя не остановилось на
ее границах и в полной мере проявилось и в Украине. Украина
во многом разделяла с Россией советский опыт и после развала
СССР прошла через те же – если не еще более суровые – испытания. Развал экономики, политический хаос и социальная не-

2 О формировании культа Сталина и об образе Сталина в годы перестройки
см.: Plamper J. The Stalin Cult: A Study in the Alchemy of Power. New Haven, London,
2012; Hochschild A. The Unquiet Ghost: Was Stalinism Really Necessary? N. Y., 1994.
О популярности Сталина в современной России см.: Левада Ю. От мнений к
пониманию. Социологические очерки 1993–2000 годов. М., 2000. С. 453–459;
Mendelson S., Gerber Th. Failing the Stalin Test // Foreign Affairs. 2006. Vol. 85.
No. 1. P. 2–8; Левинсон А. Зачем мертвый Сталин нужен живым россиянам //
Politics. 25 марта 2010. URL: http://polit.ru/article/2010/03/25/stalin/; Социологи
порассуждали над загадкой Сталина в связи с годовщиной смерти – и «кровавый
тиран» и «мудрый вождь» // News RU. 4 марта 2013. URL: http://www.newsru.com/
russia/04mar2013/stalin.html

394

стабильность стали неотъемлемой чертой украинской постсоветской трансформации. Кроме того, Украина в значительной
мере оставалась частью общего с Россией медиапространства.
Неудивительно, что украинские читатели и зрители испытали на
себе последствия реабилитации Сталина в России и сами стали
участниками этого процесса. В Украине, впрочем, «возвращение»
Сталина имело значительно меньшие масштабы. В 2010 г. только
28 % опрошенных считали его положительной фигурой, в то время как 64 % относились к нему негативно. Также популярность
Сталина различалась в зависимости от региона, где проживали
респонденты. На западе страны только 7 % относились к Сталину
положительно. Тем временем на востоке она достигала 44 % и в
целом была сравнима с российскими показателями3.
Однако если в России Сталин вернулся как герой коммунистов
и националистов, в Украине только коммунисты способствовали
его возвращению. Националисты видели в нем преступника, на
котором лежала ответственность за террор и репрессии против
деятелей украинского государственного и культурного возрождения и за геноцид украинского народа. В этом смысле не было
ничего удивительного в том, что памятник Сталину воздвигли
коммунисты на востоке страны, а обезглавили националисты,
имевшие опору преимущественно в западных районах Украины.

Алюминиевый генералиссимус
Запорожские коммунисты торжественно открыли бюст
Сталина 5 мая 2010 г., за несколько дней до празднования 65-летия Победы. Еще один памятник – жертвам преступлений бандеровской фракции ОУН во время и после Второй мировой
войны – был открыт 9 мая того же года в восточно-украинском
городе Луганске. Оба памятника были возведены по инициативе коммунистов и отражали новый этап в возвращении Сталина
в постсоветский публичный дискурс, а также роль мифа Великой
Отечественной войны в этом процессе. В то время как в России
сооружению памятников Сталину успешно сопротивлялись
остатки либеральной интеллигенции, в Украине такой памятник
стал реальностью.
3 Петро I у рейтингу героїв України обійшов Бандеру // Телевізійна служба
новин. 28 вересня 2010. URL: http://tsn.ua/ukrayina/petro-i-stav-geroyem-ukrayini.
html

395

На церемонии в Запорожье присутствовало много ветеранов
Красной армии. Некоторые из них, облаченные в военную форму
и с боевыми наградами на груди, встали у памятника в почетный
караул. «Мы поставили этот памятник по просьбе наших ветеранов», – заявил Алексей Бабурин, первый секретарь Запорожского
обкома КПУ, депутат украинского парламента. Надпись на памятнике говорила о Сталине не только как о главе советского государства, но и как о генералиссимусе. Изображение Сталина в
маршальском мундире и погонах, так же как и сам день проведения церемонии, военная форма участников почетного караула и
содержание надписи на памятнике не оставляли никаких сомнений в том, что коммунисты пытались легитимировать установку
памятника этой крайне противоречивой в Украине фигуре через
нарратив победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Ссылка на ветеранов Красной армии была ключевым элементом этой легитимации. «Только те, для кого деды
и отцы не святы, могут вступать в дискуссию о том, надо или не
надо», – заявил Бабурин, имея в виду памятник. «Мы выполняем
волю наших ветеранов»4.
Одним из главных ораторов на церемонии открытия был Иван
Шеховцов, который вложил в строительство памятника самую
большую сумму: 50 000 гривен (около $7000) из 106 000 гривен,
потраченных на сооружение монумента. Шеховцов, бывший советский следователь по уголовным делам из Харькова, впервые
заявил о себе в конце 1980-х гг., когда инициировал свой первый
судебный процесс в защиту чести и достоинства Сталина. Всего
Шеховцовым было подано почти двадцать исков в защиту репутации его героя от нападок со стороны таких людей, как, например,
белорусский писатель Алесь Адамович. Даже сейчас Шеховцов
по-прежнему утверждает, что именно немцы, а не сталинский
НКВД, виновны в гибели польских офицеров в Катынском лесу,
и что Великий голод 1932–1933 гг. в Украине никак не связан с
политикой Сталина и его соратников. Его активная публичная
защита Сталина разрушила семью Шеховцова. После многих лет
брака жена Шеховцова, как и двое его детей, оба юристы по про-

4 В Запорожье взорвали памятник Сталину // Украинская правда. 1 января
2011. URL: http://www.pravda.com.ua/news/2011/01/1/5740807/; Stalin Monument Opens in Zaporizhia, Ukraine. URL: http://www.youtube.com/watch?v=
exKx46yy0NQ

396

фессии, порвали с ним всякие отношения. Тем не менее он продолжил свою деятельность и после распада СССР.
В 2004 г. Шеховцов опубликовал четырехтомное исследование под названием «Дело Сталина-“преступника” и его “защитника”». Деньги на издание книги он пытался получить у своих
детей, располагавших достаточными средствами, но они отказались поддержать его проект. В конце концов Шеховцов нашел
спонсора в России, которому он пообещал вернуть заем. Не ясно,
кто именно был спонсором, и что случилось с этим займом, но
в 2010 г. Шеховцов неожиданно объявился с 50 000 гривен на
строительство памятника Сталину. Он утверждал, что делает пожертвование, сэкономив на это часть своей пенсии. Учитывая,
что средняя пенсия в Украине не превышает 300 долларов США,
и что большая часть денег уходит на еду, вклад Шеховцова был
поистине чудом. Не меньшим чудом была и установка памятника Сталину в стране, которая всего лишь пятью годами ранее отпраздновала победу Оранжевой революции5.
Шеховцов приветствовал всех собравшихся на торжественном открытии памятника как граждан Советского Союза. Затем
он воздал хвалу Сталину как великому вождю и полководцу. Он
подчеркнул связь Сталина со Второй мировой войной, упомянув
подвиг Зои Космодемьянской – комсомолки, которая по приказу верховного главнокомандующего поджигала деревни в немецком тылу во время битвы за Москву зимой 1941 г. Русские крестьяне, которые не хотели умирать под открытым небом, выдали
Зою немцам, казнившим юную диверсантку. Советская сторона,
в свою очередь, превратила ее в героиню войны. Согласно пропагандистскому мифу, перед казнью Зоя будто бы воскликнула:
«Сталин с нами! Сталин придет!». Миф о жизни, отданной за
Сталина, поразил воображение молодого Ивана Шеховцова, служившего тогда рядовым в Красной армии. Обращаясь к собравшимся в Запорожье, Шеховцов добавил еще один важный элемент к старому мифу: Сталин, как утверждалось, лично посетил
могилу Зои Космодемьянской. Упоминание о Сталине, отдавшем дань памяти одному из своих павших бойцов, подчеркивало связь между установкой памятника Сталину и темой Великой
Отечественной войны6.
5 Иван Шеховцов. Адвокат Сталина // Время. 29 ноября 2004. URL: http://
timeua.info/011204/shehovcov.html
6 Памятник Сталина в Запорожье. Речь ветерана ВОВ Шеховцова. URL:
http://www.youtube.com/watch?v=_W9mfJQMOR8

397

Эта же тема нашла отражение и в комментариях, которые запорожские коммунисты начали собирать в июне 2010 г. в специальной книге отзывов, посвященной памятнику Сталину.
Первоначально большинство посетителей, которых просили
оставить комментарии в книге, были приезжими из-за пределов
Украины. Некий Афиногенов, отставной майор из Архангельской
области в России, выражал похвалу храбрым запорожцам, осмелившимся воздвигнуть памятник Сталину, и закончил свою запись лозунгом военного времени – «За Родину, за Сталина!».
Отставной полковник А. Луганский из Одессы писал, что без
Сталина не было бы победы в войне. Он также завершил свой отзыв лозунгом военной эпохи: «Победа будет за нами!» Александр
Беленький из Израиля подчеркнул роль Сталина в построении
социализма и в «Великой Победе». Он также написал, что его
дед, солдат-артиллерист Красной армии, был убит в «Великой
Отечественной войне». Позже, когда местным жителям также
было предложено оставлять свои комментарии в книге, они отмечали, что считают победу в войне главным достижением Сталина.
Отец Василий, бывший архиепископ Украинской Православной
церкви Московского Патриархата, поблагодарил областной комитет коммунистической партии за сохранение памяти о «великом человеке». Он был особенно тронут тем, что Сталин якобы
отдал приказ поднять икону Казанской Божией Матери в небо
над Москвой и Ленинградом, чтобы вымолить небесное покровительство столиц и защитить их от немецкого захвата. Многие
подчеркивали в своих комментариях, что это был памятник генералиссимусу Сталину7.
Далеко не все в Запорожье оказались довольны установкой памятника Сталину или считали возможным терпеть его из уважения к ветеранам Второй мировой войны. Среди самых ярых его
противников были члены украинских националистических организаций. Их членам не позволили прийти на открытие памятника,
но они пообещали, что тот долго не простоит. 28 декабря 2010 г.
могло показаться, что они выполнили свое обещание. Однако
коммунисты сделали вид, что ничего не произошло. Вместо того
чтобы обратиться в милицию с заявлением о разрушении памятника, который был установлен ими без надлежащего разрешения на то со стороны властей, они приделали голову обратно к
7 Книга отзывов. Открытие памятника И. В. Сталину. Запорожский обком
Компартии Украины. С. 2, 4, 5, 11.

398

металлическому бюсту, заявив, что в результате акта вандализма
пострадали лишь пара букв в надписи под бюстом. Но памятник
ожидала еще более плачевная участь8.

Сталин против Бандеры
За полчаса до полуночи 31 декабря 2010 г. некоторые жители Запорожья услышали странный звук, донесшийся от здания
коммунистического обкома. В этот час люди открывали бутылки
шампанского и запускали фейерверки. Но звук не имел ничего
общего с празднованием Нового года. Это был звук взрыва, который уничтожил бюст Сталина, спешно отремонтированный
всего за несколько дней до этого. Правда, постамент остался цел,
но сам бюст разорвало на части. Самым большим из уцелевших
фрагментов была левая рука генералиссимуса с маршальскими
погонами на плече. В здании обкома стекла вылетели из окон, а
над входом свисал покривившийся серп и молот. Кто взорвал памятник? Мнения читателей интернет-издания «Украïнська правда», известного своими национально-либеральными взглядами,
разделились. Были ли это националисты, решившие довести дело
до конца? Или же сами власти, преследовавшие собственные политические интересы? «Как бы там ни было – все равно радостно! С Новым Годом, господа!» – отметил один читатель в колонке
комментариев9.
Как и несколькими днями ранее, нашлась организация, готовая взять на себя ответственность за случившееся. Разница была
только в том, что никто никогда раньше не слышал об организации «Движение 1 января», которая взяла на себя эту ответственность. В заявлении, распространенном от имени организации,
говорилось: «В честь 102-й годовщины со дня рождения лидера
украинского народа Степана Бандеры специальный боевой отряд
“Движения 1 января” взорвал капище палача Украины Сталина
(Джугашвили). Это только первая наша акция по уничтожению
врагов украинской нации. Нашими следующими целями станут

8 В Запорожье взорвали памятник Сталину // Украинская правда. 1 января
2011. URL: http://www.pravda.com.ua/news/2011/01/1/5740807/; Памятник Сталину восстановили // Украинская правда. 29 декабря 2010. URL: http://www.pravda.
com.ua/news/2010/12/29/5731032/
9 В Запорожье взорвали памятник Сталину // Украинская правда. 1 января
2011.

399

антиукраинские чиновники, полицаи и бандиты “СБУ” (Службы
безопасности Украины. – C. П.), прокуроры и судьи, которые
преследуют украинских патриотов. Мы уничтожим на нашей
святой украинской земле всех сионистов и их поганые синагоги,
им не будет пощады! Мы призываем всех патриотов объединиться
в автономные боевые отряды, тренироваться и изучать военное
дело и взрывчатые материалы. Наш час настал, Национальная
Революция не за горами! Свобода или смерть!»10
Хотя некоторые из прозвучавших формулировок не были новшеством в заявлениях националистов, открытые призывы к террористическим актам и антисемитизм этого послания не имели
аналогов в недавней истории Украины. Власти расценили уничтожение памятника Сталину как террористический акт. Начался
поиск виновных. Найти членов «Тризуба», взявших на себя ответственность за обезглавливание памятника, не составило большого труда – они были вскоре задержаны, допрошены и посажены
за решетку. Но гораздо сложнее было выследить тех, кто несколькими днями позже взорвал памятник и выступил с призывами к
насилию и этнической ненависти. Многие деятели националистического и либерального лагерей считали, что найти виновных
в принципе невозможно, так как за организацией взрыва стояли
сами власти. Эти подозрения усилились в связи с арестом лидеров
крупнейшей националистической партии «Свобода», имевшей
опору в Западной Украине, но набиравшей популярность также
в центре и на востоке страны. Губернатор одной из западных областей страны заявил, что лидеры организации готовили государственный переворот и планировали сбить самолет президента
Януковича. Многие полагали, что взрыв памятника был провокацией со стороны властей, которые могли бы использовать его как
предлог для объявления чрезвычайного положения и переноса
парламентских выборов11.
Вне зависимости от того, кто на самом деле являлся организатором взрыва, разрушившего памятник Сталину в Запорожье,
виновники первого нападения на памятник были известны и
связаны с организацией имени Степана Бандеры. Это обстоятельство сразу же тесно связало взрыв с украинскими войнами
памяти, которые со времен Оранжевой революции вели ветераны
10 Віповідальність за підрив пам’ятника Сталіну взяла на себе організація «Рух
Першого Січня». Офіційна заява // Politiko. 1 января 2011. URL: http://politiko.ua/
blogpost50828
11 У пошуках терористів // Галицький корреспондент. URL: http://www.gkpress.if.ua/node/4236

400

Красной армии и ветераны Украинской повстанческой армии,
партизанского формирования времен Второй мировой войны,
возглавляемого членами ОУН. Заявление «Движения 1 января»
выдвигало антисемитизм и насилие в качестве отличительных
черт образа мышления и действий националистов. Два противоположных нарратива Второй мировой войны, а именно – советский миф о Великой Отечественной войне и миф о героическом
сопротивлении коммунистам и нацистам со стороны украинского националистического подполья, – снова ворвались в украинскую общественную жизнь. Не было ничего случайного в том,
что первый из этих мифов оказался воплощен в фигуре Сталина,
второй – Бандеры.
Если верить данным опроса, проведенного в Украине осенью
2010 г., Бандера имел негативный рейтинг среди украинского населения (54 % опрошенных относились к нему отрицательно),
уступая лишь еще более негативному рейтингу Сталина (64 %
отрицательных отзывов). Тем временем сторонники Сталина
и Бандеры были численно равны и составляли по 28 %. Как и в
случае со Сталиным, различия между западными и восточными
районами страны были существенные. Если на западе героем
Бандеру считали 58 % респондентов, то на востоке их число составляло только 9 %12.
Разделение украинской исторической памяти о Второй мировой войне между лагерем Сталина и лагерем Бандеры наиболее
ярко отразилось в двух событиях января 2010 г. Они произошли,
когда Виктору Ющенко оставался всего месяц до ухода с поста
президента Украины. 13 января Киевский суд признал Сталина,
наряду с другими коммунистическими руководителями России
и Украины, виновным в геноциде, так как он своей политикой
вызвал Великий голод в Украине 1932–1933 гг. Приговор суда
приобрел силу закона 21 января. На следующий день в своей
речи, посвященной украинскому национальному празднику Дню
Соборности Украины, президент Ющенко объявил, что он подписал указ о присвоении Степану Бандере звания Герой Украины.
В промежутке менее чем в десять дней Сталин официально
был объявлен преступником, а Бандера – героем. В тот момент
Ющенко оставалось провести на посту президента всего несколько недель. На смену ему должен был прийти Виктор Янукович из

12 Петро I у рейтингу героїв України обійшов Бандеру // Телевізійна служба
новин. 28 вересня 2010.

401

Партии регионов, пользовавшейся поддержкой коммунистического электората. Всем было очевидно, что эти последние официальные шаги Ющенко будут оспорены новой администрацией13.
Памятник Сталину в Запорожье во многом был реакцией
на многочисленные памятники Бандере, возведенные в западных районах страны в течение предшествовавшего десятилетия.
Самый значительный из этих монументов был открыт в 2007 г. во
Львове. После победы Януковича на выборах коммунисты сочли,
что теперь они могут установить памятник анти-Бандере, а именно – Сталину. Это желание вполне разделяли некоторые представители властных кругов. Так, отвечая на вопрос о памятнике
Сталину, Василь Хара, депутат парламента от правящей Партии
регионов, назвал Бандеру и командующего Украинской повстанческой армией Романа Шухевича «врагами нашего народа, негодяями и предателями, которые уничтожали людей». Затем он задал
риторический вопрос: «Так почему можно возводить монументы
этим мерзавцам, но нельзя поставить памятник Сталину?»14
После разрушения памятника Сталину в канун нового 2010 г.
войны памяти в Украине еще более обострились. Украинское пространство памяти разделилось по линии Сталин против Бандеры.
Петро Симоненко, лидер Коммунистической партии Украины,
призвал своих соратников «проявить солидарность и объединиться для борьбы против неонацистов, националистического зла и
олигархов, которые спонсируют фашистские организации и партии». Он также обратился к президенту Януковичу с просьбой отменить награды, пожалованные его предшественником националистическим лидерам времен войны. «Если самые решительные
меры не будут предприняты, чтобы положить конец терроризму
со стороны свободовцев, тризубовцев и других националистических групп и образований, это может закончиться трагедией для
народа Украины», – декларировал Симоненко. «Я обращаюсь к
президенту Украины: немедленно отменить незаконные указы
своего предшественника Ющенко о присвоении звания Героя
Украины изменникам и гитлеровским прислужникам Шухевичу
и Бандере»15.
13 Степан Бандера – герой Украины // Радио Свобода. 23 января 2010. URL:
http://www.radiosvoboda.org/content/article/1936818.html
14 Луканов Ю. Спасибо Бандере за памятник Сталину // Livyi bereh,
LB.ua. 10 мая 2010. URL: http://society.lb.ua/life/2010/05/10/43269_spasibi_banderi_
za_pamyatnik_sta.html
15 Через підрив пам’ятника Сталіну КПУ вимагає забрати героя у Бандери // Zaxid.net. 1 января 2011. URL: http://zaxid.net/home/showSingleNews.

402

Симоненко был не единственным коммунистом, противопоставившим «хорошего» Сталина «плохому» Бандере. Точно так же
поступили многие коммунисты, оставившие свои записи в книге
отзывов о памятнике Сталину в Запорожье. Один из них утверждал летом 2010 г., что Сталин был настоящим вождем, не таким как
лидеры Украины Ющенко, Тимошенко и Яценюк, которые якобы предали свой народ, как до них это сделали Бандера, Шухевич
и украинский гетман Иван Мазепа, поднявший в XVIII в. восстание против Петра I. Требования коммунистов, в конечном счете,
были услышаны в Киеве. Взрыв подготовил политическую атмосферу для того, чтобы лишить националистического лидера ордена
Героя Украины. Спустя одиннадцать дней после взрыва памятника Сталину администрация Януковича официально объявила об
отмене решения о присвоении Бандере звания Герой Украины.
Основанием для этого послужило формальное судебное решение,
указывавшее, что в соответствии с буквой закона такое звание не
может быть присвоено человеку, не являющемуся гражданином
Украины. Бандера же, находившийся после войны в эмиграции
в Западной Германии, где он был убит агентом КГБ в октябре
1959 г., являлся гражданином Польши и никогда не имел украинского гражданства16.

либеральная дилемма
Указ президента Ющенко о присвоении Бандере звания Герой
Украины застал украинскую либеральную элиту врасплох. Долгие
годы наиболее яркие ее представители были так или иначе связаны с национально-либеральным лагерем украинской политики – коалицией националистических и либеральных сил, которая
стояла за провозглашением украинской независимости в 1991 г. и
поддержала Оранжевую революцию 2004 г., приведшую Ющенко
к власти. Указ о Бандере стал сигналом того, что этой коалиции
больше не существует. Если интеллектуалы националистической

do?cherez_pidriv_pamrzquoyatnika_stalinu_kpu_vimagaye_zabrati_geroya_u_
banderi&objectId=1119893
16 Levy C. J. Hero of Ukraine Prize to Wartime Partisan Revoked // New York
Times. 12 January 2011. Р. A11; EU to Ukraine’s New President: Please Reverse
Honoring Nazi Collaborator // RT. 25 February 2010. URL: http://rt.com/politics/euresolution-bandera/; Книга отзывов. Открытие памятника И. В. Сталину. Запорожский обком Компартии Украины. С. 2.

403

направленности восприняли его с пониманием, то их либеральные коллеги категорически его отвергали.
Так, либералы утверждали, что Бандера был слишком противоречивой фигурой, чтобы его можно было возвести в ранг национального героя; он разделил, а не объединил Украину. Указ
Ющенко имел и важные политические последствия: он дал основание российскому руководству обвинять Оранжевый лагерь в
пронацистских симпатиях. Также указ лишил Ющенко поддержки со стороны польской политической элиты, которая ранее являлась одним из главных его сторонников по вопросу о вступлении Украины в Европейский союз. Именно поэтому в первую
очередь либералы отвергли попытку Ющенко сделать из Бандеры
героя. Не менее важной причиной неприятия Бандеры со стороны либеральной интеллигенции был и радикальный национализм
бандеровской идеологии, а также ксенофобские и антисемитские
взгляды, которые исповедовали руководители ОУН17.
Хотя многие либералы не приветствовали героизацию Бандеры, заявление нового президента Януковича о лишении его
звания героя они также не сочли удачным выходом из положения. Ярослав Грицак, один из известных интеллектуалов
из национально-либерального лагеря, указал в своем блоге во
львовском интернет-издании Zaxid.net, что ранее указ Ющенко
разделил Украину, но отмена его не поможет уладить конфликт.
Многие сторонники национально-либерального лагеря не одобрили резолюцию Европейского парламента, который в феврале
2010 г. призвал нового президента Украины отменить указ своего предшественника. Украинская интеллигенция была особенно
разочарована тем, что эта резолюция получила поддержку части
польских делегатов Европейского парламента. Последние, как
утверждалось, не оценили сложность политической ситуации в
Украине и своей резолюцией сыграли на руку новым авторитарным лидерам Украины и их российским покровителям. Грицак
предположил, что идеальным решением для Украины было бы
согласиться на некую историческую амнезию. Не будучи в этом
отношении оптимистом, он призвал своих читателей принять как
норму ситуацию, когда меньшинство имеет право на собственные исторические нарративы и собственных героев. В качестве

17 См. статьи К. Бондаренко, Я. Грицака, М. Рябчука, В. Кулика и А. Портнова в сборнике: Страстi за Бандерою / сост. Я. Грицак, Т. Сирил Амар, И. Балинский. Киев, 2010.

404

примера такой политики памяти Грицак привел Лондон с его памятниками, как Кромвелю, так и Карлу I18.
Несмотря на то, что антисемитизм громко прозвучал в заявлении несуществующего «Движения 1 января», и на то, что и коммунисты, и либералы в своих дебатах упоминали участие членов
бандеровской фракции ОУН в Холокосте, в целом этот вопрос для
них оставался второстепенным. Значительно более важное место
он занял в спорах о роли и значении Бандеры среди исследователей украинской истории в Северной Америке – спорах, которые также были вызваны указом Ющенко. Дебаты внесли раскол
в среду ученых, так или иначе связанных с Канадским институтом украинских исследований при Альбертском университете и
ранее придерживавшихся близких позиций в оценке украинской
истории. Большинство участников этой дискуссии, состоявшейся в первой половине 2010 г., подчеркивали тесную связь между
идеологическими установками бандеровской организации и европейским фашизмом. Они делали упор на антисемитской составляющей в идеологии национализма и на соучастии украинских националистов в Холокосте. Один из участников дискуссии,
Джон-Пол Химка, сослался, в частности, на свое недавнее исследование о еврейском погроме во Львове, последовавшем сразу за
взятием города немцами в конце июня и начале июля 1941 г.19
Многие из выступлений, которые прозвучали в ходе этой дискуссии в Канаде, были опубликованы в том же году в украинском
переводе в книге, изданной Тариком Амаром, Игорем Балинским
и Ярославом Грицаком. Однако они практически не повлияли
на обсуждение наследия Бандеры в Украине. В лагерях памяти в
Украине, разделившихся по линии Бандера против Сталина, тема
Холокоста оставалась в лучшем случае маргинальной.

Возвращение Иосифа Сталина
Запорожские коммунисты считали восстановление памятника
Сталину делом чести. И действительно, новый бюст Сталина был
открыт уже в годовщину большевистской революции 7 ноября
2011 г., по прошествии чуть более десяти месяцев после того, как

18 Грицак Я. Ще раз про Ющенка, ще раз про Бандеру // Страстi за Бандерою.
С. 340–45; Его же. Хлопоты з памятью // Там же. С. 346–57.
19 См. статьи Д. Марплса, З. Когута, Т. Снайдера, А. Мотыля, П. А. Рудлинга,
Дж.-П. Химки и М. Фишбейна в сборнике: Страстi за Бандерою. С. 129–309.

405

памятник был взорван преступниками, личности которых так и
остались неизвестными. Теперь установка памятника встретила
гораздо большие препятствия со стороны властей, чем в первый
раз. Власти, как в Киеве, так и в Запорожье, выступили против
возведения памятника. Городской совет, в итоге, согласился на
его установку только при условии, что он будет размещаться внутри здания местного отделения Коммунистической партии.
В результате, коммунисты установили новый бюст Сталина
в застекленном выступе своего вновь отремонтированного здания. Еще одним новшеством было то, что наряду со Сталиным,
в другом крыле здания коммунисты установили памятник... Зое
Космодемьянской, героине Ивана Шеховцова. На этот раз, видимо, у пенсионера из Харькова кончились средства, но не идеи.
Его имя не упоминалось среди главных спонсоров реконструкции, но Космодемьянская заняла в запорожском пантеоне героев
такое же видное место, как и сам Сталин. В новом исполнении
памятник еще более явно подчеркивал связь диктатора с историей Второй мировой войны и легитимировал его культ при помощи мифологии войны Великой Отечественной20.
Тем временем преступники, взорвавшие первый памятник,
по-прежнему оставались на свободе – власти вынуждены были
освободить лидеров националистической партии «Свобода» после того, как убедились в их непричастности к взрыву. В свою
очередь, члены «Тризуба», отрезавшие голову Сталина за несколько дней до взрыва, были упрятаны за решетку. Теперь, казалось, никто не осмелился бы совершить еще одно нападение на
памятник. Но новая атака на него все же произошла, хотя и с неожиданной стороны, и была осуществлена в необычной манере.
Местные журналисты сообща изготовили и вывесили на одном из
центральных городских рекламных щитов плакат, ставивший под
вопрос законность памятника Сталину. При этом они ссылались
на ту же самую историческую мифологию, которая должна была
легитимировать этот памятник, – на мифологию Второй мировой
войны. Плакат, вывешенный в декабре 2011 г., изображал фигуру Адольфа Гитлера, который в разочаровании разводил руками.
Текст на плакате гласил: «Чем я хуже Сталина? Ставьте и мне памятник!» Мелким шрифтом внизу плаката объяснялись причины

20 В Запорожье с драками и скандалом открыли новый памятник Сталину //
MIG.news.com.ua. 7 ноября 2011. URL: http://mignews.com.ua/ru/articles/92033.
html

406

такого выступления: «Избавим город от позора!» Это высказывание относилось, конечно же, к памятнику Сталину21.
Теперь пришла очередь коммунистов выступить против вывешенного плаката. Они нашли для этого юридическое обоснование: портрет Гитлера можно было истолковать как пропаганду фашизма, которая в Украине запрещена законом. Плакат с
Гитлером вскоре был снят. Но на его месте появился новый плакат, созданный той же группой журналистов. На нем уже был изображен Сталин. К этому плакату юридических претензий быть не
могло, так как в Украине, конечно, нет закона, запрещающего
пропаганду сталинизма. Текст нового плаката гласил: «Я убил
миллионы украинцев! А за что тебе поставят памятник?» Строка
внизу плаката, написанная мелким шрифтом, как и прежде, призывала: «Избавим город от позора!» В этот раз вызов памятнику
Сталину бросили, опираясь на другой исторический миф – о
Великом голоде 1932–1933 гг.22
Если героизация Бандеры расколола и дезориентировала украинскую национально-либеральную интеллигенцию, то попытки
возвеличить Сталина при помощи памятника в Запорожье предоставили возможность вновь сплотить национально-либеральные
ряды. Параллели между Сталиным и Гитлером и роль Сталина
как преступника, ответственного за смерть миллионов украинцев
во время Великого голода, были двумя главными темами, по которым у либералов и националистов не было разногласий. Пока
районный суд Запорожья решал судьбу членов «Тризуба», обвинявшихся в отсечении головы у памятника Сталину, Валентин
Наливайченко, новый лидер партии Виктора Ющенко «Наша
Украина», в ноябре 2011 г., по сообщениям СМИ, «напомнил
представителям прокуратуры и судьям, разбиравшим дело, что
решением Киевского апелляционного суда от 13 января 2010 года
Сталин и его соратники были признаны виновными в организации
Голодомора – геноцида украинского народа». Наливайченко, сам
родом из Запорожья, заявил: «Я напоминаю всем представителям
власти, которые допустили установление памятника Сталину в
Запорожье, что преступность сталинского режима признали пар-

21 В Запорожье Гитлер вопрошает горожан, чем он хуже Сталина и требует себе памятник // Багнет. 6 декабря 2011. URL: http://www.bagnet.org/news/
society/168114
22 В Запорожье продолжается борьба с памятником Сталину // Новости.
12 января 2012. URL: http://abzac.org/?p=12383

407

ламентские ассамблеи ОБСЕ и Совета Европы, и их резолюции
должны выполняться нашим государством»23.
12 декабря 2011 г. суд в Запорожье приговорил девятерых членов организации «Тризуб» – большинство из них молодые люди
родом из Восточной Украины – к тюремному заключению на
срок от одного года до трех лет. Исполнение приговора было отложено, и осужденных освободили из-под стражи после решения
суда. Они также должны были выплатить Коммунистической
партии 106 000 гривен, которые были потрачены на сооружение
памятника и 50 000 из которых пожертвовал Иван Шеховцов.
Осужденные обжаловали решение суда, но в июне 2012 г. областной апелляционный суд оставил приговор без изменений. Тот же
самый суд постановил, что возведение памятника Сталину было
незаконным. Тризубовцы были осуждены за причинение ущерба имуществу, принадлежавшему Коммунистической партии.
В интервью СМИ после судебного разбирательства виновные не
высказали раскаяния в содеянном. Следуя их заявлению, с момента вступления Януковича в должность Украина оказалась под
иностранной оккупацией, и установка памятника Сталину стала
оскорблением для украинской нации. К разочарованию многих
либералов в высказываниях тех, кто обезглавил Иосифа Сталина,
символизировавшего для либералов воплощение зла, не было и
следа либеральной идеологии24.

Незакончившаяся война
В Украине память о Второй мировой войне продолжает служить полем битвы двух противоположных интерпретаций прошлого. Одну версию продвигают сторонники советского мифа о
Великой Отечественной войне, центральным элементом которого после 1991 г. вновь стал Сталин-победитель. Как альтернатива
этому видению истории выступает нарратив о героической борьбе
националистического подполья против оккупантов – советских и
нацистских. Если миф о Великой Отечественной войне сближает

23 ‘Наша Украина’ призвала добить Сталинизм и спасти ‘тризубовцев’ //
Gazeta.ua. 23 ноября 2011. URL: http://gazeta.ua/ru/articles/politics/_nasha-ukrainaprizvala-ukraincev-dobit-stalinizm-i-spasti-trizubovcev/410984
24 Справа Сталіна живе, або державний тероризм в Україні 21 століття //
Погляд. 27 июня 2012. URL: http://poglyad.te.ua/podii/sprava-stalina-zhyve-aboderzhavnyj-teroryzm-v-ukrajini-21-stolittya/

408

Украину с ее восточными соседями – Россией и Белоруссией, то
нарратив о войне на два фронта объединяет ее с находящейся к
западу Польшей. Но в то время как в исторической памяти соседних с Украиной стран мифологии Второй мировой войны являются консолидирующим фактором, в самой Украине память о
войне, культивируемая разными политическими партиями, разъединяет общество.
Борьба вокруг памятника Сталину в Запорожье, в которой столкнулись две диаметрально противоположные политические силы
и два видения истории – коммунистическое и националистическое, – не оставила места для компромисса в толковании истории
Второй мировой войны в Украине. И последние парламентские
выборы также показали рост как коммунистических, так и националистических сил в украинском обществе. Националистическая
партия «Свобода» получила более 10 % голосов избирателей на
октябрьских выборах 2012 г., в то время как коммунисты набрали 13 %. В результате, по сравнению с предыдущими парламентскими выборами 2007 г., коммунисты увеличили число голосов
на 5 %. Тем временем националисты совершили почти 10 %-ный
скачок (в 2007 г. их поддержка составляла менее 1 %). Почти половина электората партии «Свобода» имеет высшее образование.
Примерно такое же количество людей, проголосовавших за националистов, живет в больших городах. Данные о масштабах
массовой поддержки националистических сил стали ударом для
многих либералов25.
«Последний либеральный бастион – офисная интеллигенция – дал глубокую трещину», – писал либеральный комментатор Михаил Дубинянский. «Конечно, “недобитые либералы” все
еще шевелятся и по-прежнему грезят о каких-то политических
проектах. Но на деле любой украинский политик, заигрывающий
с либеральным электоратом, берет его лишь в нагрузку – как неходовой товар. Избегая конкретики, туманные Тигипки-Клички
(лидеры правоцентристских украинских политических партий. –
С. П.) позволяют верить в свой либерализм, но одновременно
охмуряют избирателей с противоположным мировоззрением.
Оно и понятно: партия, ориентированная исключительно на либеральную аудиторию, наверняка провалится. Что поделаешь,

25 Выборы-2012. Результаты голосования // Украинская правда. 29 октября
2012. URL: http://www.pravda.com.ua/articles/2012/10/29/6975859/

409

если трепетное отношение к личности и собственности в Украине
так и не прижилось?»26
Означает ли резкое сокращение либерального электората в
Украине то, что уже нет надежды на возобновление диалога между Восточной и Западной Украиной по вопросам политики, языка, культуры и истории? Означает ли это, что Украина останется полем столкновений двух непримиримых нарративов Второй
мировой войны, которые не оставляют места для человеческого
ее измерения, для истории страданий и преследований гражданского населения и которые очень мало внимания уделяют другим
ключевым моментам украинской истории во Второй мировой
войне, в том числе Холокосту? Представленная здесь история показывает, что дебаты о Сталине и Бандере, а также о советском и
националистическом наследии, вероятно, в ближайшем будущем
по-прежнему будут определять формирование исторической памяти в Украине и служить полем битвы между различными политическими проектами.
Перевод с англ. Ю. Герасимовой

26 Дубинянский М. В кавычках и без: свобода по-украински // Украинская
правда. 22 ноября 2012. URL: http://www.pravda.com.ua/articles/2012/1/22/
6977980/

УКАЗАТЕль ИМЕН
Абрамов А. — 328
Абрамович А. — 324
Авербух С. — 326
Аветисян А. — 92
Адамович А. — 27, 396
Азолин, крестьянин — 37
Аймермахер К. — 16
Аксенов П. И. — 281
Алексеев М. Н. — 378, 379, 380
Алигер М. И. — 343
Альтман И. А. — 11, 12, 50–52, 55, 56, 63,
84, 98, 331
Альтшулер М. — 50, 51, 55
Амар Т. С. — 404, 405
Андроников В. М. – 102
Андросова З. В. — 291, 293
Антонова Т. — 136
Арад И. — 51, 63, 79, 80, 97, 332
Аристов С. В. — 5, 15, 16, 112–114, 120,
123, 412
«Артем», окружной референт Службы
безопасности ОУН в городе Станиславе — 144
Артемьев А. П. — 58, 60
Артизов А. — 136
Афанасьев П. А. — 281
Афиногенов, майор в отставке — 398
Ахлюстин И. П. — 290
Бабаевский С. П. — 379, 380
Бабель И. Э. — 318, 327
Бабурин А. — 396
Багно О. — 77
Бакланов И. И. — 152, 156–158, 160,
162–164, 167, 168, 170, 172
Балек С. — 156
Балинский И. — 404, 405
Бандера С. А. — 392, 393, 395, 399–410
Барабан Е. — 368
Барбер Дж. — 222
Барнет Б. В. — 358, 360
Бар-Селла З. — 372, 373
Барскова П. — 362

Барт Р. — 344
Барталь И. — 318, 344
Бартушка М. — 76, 82, 87
Бассин Я. — 95
Баталина Ю. — 288
Бачевская М. — 146
Беленький А. — 398
Белл У. Т. — 190,
Беллами К. — 194
Белова О. В. — 317
Белозеров Б. П. — 250
Бельские, братья — 84
Бельский Т. — 84
Беляев В. И. — 62
Беляева Г. — 390
Бенина М. А. — 328, 348
Беньямин В. — 369
Бергельсон Д. — 325
Бердышев М. — 320, 322
Берия Л. П. — 241, 348
Беркхофф К. — 12, 28, 38, 40, 51, 61, 64,
332, 353
Берлянт С. Б. — 117
Бернес М. Н. — 23, 366, 380–382, 384,
387, 388
Бернштейн Ю. — 90, 91
Бианки В. В. — 250
Бидерман, эвакуированная — 294
Биструхін Г. — 139, 140
Битюков И. В. — 152, 156–160, 162–169,
172
Бич З. Г. — 121, 122
Блобель П. –129
Блюм А. В. — 332
Бобков, командир партизанской группы — 91
Богатырев Н. Н. — 88
Богодист И. — 135
Боженко, командир партизанской группы — 94
Бойко М. — 106
Бойчук В. С. — 124
Бок Г. — 137
Болдырев А. Н. — 254, 259–261

411

Бондаренко К. — 404
Бордюгов Г. А. — 16
Борисов В. А. – 326
Борцов П. Г. — 276
Ботвинник М. Б. — 72
Бранденбергер Д. — 54, 59, 64, 179, 292
Браун И. (Абрамсон Л.) — 89
Бродская И. — 56
Бродский — 65
Брукс Дж. — 178
Брун-Цеховой В. — 346
Брюсов В. Я. — 334
Будник Д. — 101, 117, 122
Будницкий О. В. — 5, 7, 9, 56, 291, 316, 317
Булгаков М. А. — 347
Бунин И. А. — 371
Буриков П. Д. – 102
Бухарин Н. И. — 188
Бухаров М. А. — 168
Бушуев, рабочий — 307
Быков В. В. — 64, 350
Быльев И. — 262
Быстров В. В. — 117, 124, 125
Бэм Э. — 40
Бялик Х. Н. — 334–336
Вайль С. С. — 214
Вайнер, заключенный — 295
Вайнер Л. — 324
Вайнруб М. — 326
Ваксман, следователь — 108
Валякин А. В. — 117
Варцок Ф. — 116
Василенко С. В. — 386
Василий, архиепископ — 398
Васильев В. — 93
Венингер Л. А. — 116
Вергелис А. — 315
Верт Н. — 191
Вестерманн Э. — 35
Вещиков П. И. — 223, 240
Вєдєнєєв Д. — 139, 140
Вилльхауз Г. — 116
Вилльхауз О. — 116
Вильдт М. — 114
Виноградов А. В. — 35
Винтер М. А. — 116
Виола Л. — 190, 191
Владимирцев Н. И. – 31
Власов, художник — 260
Власов Н. И. — 163, 165, 167, 170, 172
Власова М. Г. — 172
Водопьянов А. — 77
Воеводская А. И. — 253

Воронцов, старший зоотехник районного
земельного отдела — 277, 301
Ворошилов К. Е. — 320, 321
Воскресенская Ц. А. — 337
Вострова А. А. — 254
Вуазен В. — 352, 353
Высоцкий В. С. — 350
Вялых А. Я. — 304
Габович М. — 328
Гайдар А. П. — 347, 348
Гамзатов Р. Г. — 23, 376, 377, 380–384,
387, 390
Гатагова Л. — 54
Гебауэр Ф. — 116
Гейер М. — 185, 191, 193, 194
Гелер ш. — 82
Герасимов, сержант — 74
Герасимова И. П. — 74, 80, 81, 84, 86, 88,
89
Герасимова Ю. — 5, 6, 174
Герлах К. — 16, 191
Герман М. — 287
Гетель Е. И. — 362
Гиммлер Г. — 118
Гинзбург Л. Я. — 253, 362, 386
Гительман Ц. — 5, 7, 13, 51–53, 71, 332,
412, 416
Гитлер А. — 30, 34, 50, 116, 154, 280, 406,
407
Глазман Б. — 318
Говоров И. В. — 269, 270
Говорова К. Е. — 264
Гогун А. С. — 82
Годжаев, партизан — 92
Годинер С. — 320, 420
Голдман В. — 6, 19, 20, 204, 221, 412
Голубев Г. И. — 281
Гольдштейн А. — 337
Гонцова М. В. — 203, 207, 208
Горбачевский Б. С. — 50, 61
Гордон С. — 317, 318
Горлицкий Й. — 18, 178
Горшков — 288
Горький М. — 291
Горьков Ю. А. — 232
Гранин Д. А. — 56
Гребнев Н. И. — 380, 381, 382, 384
Грицак Я. — 404, 405
Гроссман В. С. — 54, 66, 180
Грубер А. — 151
Грязнов Ф. А. — 251, 264
Губер И. — 160
Гудков Л. — 53, 350
Гуковский Г. — 371
Гуревич З. — 80, 83

412

Гуркин В. В. — 102
Гусаров Н. И. — 270, 287–293
Давыдов В. Ю. — 117, 122, 130
Данилко Т. А. — 46
Данте Алигьери — 356
Данько Т. А. — 38
Даценко, секретарь Октябрьского райкома Киева — 105
Дегтярев Е. — 289
Делятинский, белорусский коммунист —
90
Деникин А. И. — 324
Дер Нистер (Каганович Пинхас) — 327
Десницкий В. — 371
Дзержинская С. С. — 323
Дзержинский Ф. Э. — 95, 302
Добренко Е. — 178, 182, 328, 330, 341
Доватор Л. М. — 324, 325
Довженко А. П. — 354, 355, 356, 358
Долинер И. Я. — 117, 122, 124, 127
Донской М. С. — 358–360, 364
Дразнин, боец — 60
Дроздецкий П. Г. – 100
Дубинский И. — 318, 319
Дубинянский М. — 409, 410
Дудко, партизан — 93
Дьяконов И. — 98
Дэвид-Фокс М. — 5, 7, 18, 176, 179, 180,
194, 412, 418
Дяченко М. («Гомон») — 141, 144–147
Евстафьева Т. — 114, 124
Евтушенко Е. А. — 315, 366
Егоров, комиссар — 92, 93
Елькин, заведующий отделом пропаганды и агитации райкома ВКП(б) —
277
Енусалиев Б. — 67, 68
Ермолов И. — 31
Есенин С. А. — 371, 373
Жаботинский В. Е. — 334, 335
Жангуттин Б. О. — 283
Жданов А. А. — 28, 259
Жилинский И. И. — 252, 253
Жирнов Е. — 269
Жук (Нехамкин) М. — 318
Жуковский В. А. — 371, 372, 377
Забальт О. — 104
Заблоцкая Л. — 172,
Заболоцкий Н. А. — 371, 372, 373,
375–377, 380, 385, 386, 388, 390
Захаревич С. — 71, 76
Зелник Р. — 186

Зеленская И. Д. — 256, 258, 262
Зельцер А. — 5, 14, 49, 54, 331, 413
Зельцер И. — 322
Земляникин С. С. — 123, 125, 131
Земсков В. Н. — 297, 300
Зимак З. О. — 90–94
Зорин ш. (С.) Н. — 84
Зубкова Е. Ю. — 194, 297, 298, 301
Иванов А. –320
Иванов Б. — 363
Иванов Вс. В. — 260, 261
Иванов Вяч. — 334
Иванов Я. М. — 275
Иванова И. А. — 38
Иванова О. — 123
Ивантер Б. — 348
Извеков В. — 67–69
Изиксон А. — 96
Икрамов К. А. — 387
Иноземцев Н. — 50, 54, 57, 60, 63–64
Иоффе Е. Г. — 79
Исакова Н. Д. — 38
Исерс Г. — 74
Исупов А. Ф. — 163, 165, 170
Исупов В. А. — 63
Ищук О. — 141, 145–147
Ільюшин І. — 136
Іщук О. см. Ищук О.
Каваленя А. А. — 71, 78
Каганович Л. М. — 292
Каганская М. — 372, 373
Кадников — 280
Кайгородов В. М. — 278
Калатозов М. К. — 373, 375–377, 379, 380
Калинин М. И. — 292
Кальтенбруннер М. — 5, 7, 17, 149, 155,
156, 158–160, 413, 418
Кальтенбруннер Э. — 157
Каменских, рабочий — 304
Каммерштеттер П. — 151, 156, 159
Камов Б. — 34
Камчедалов Н. И. — 309
Кандельштейн, партизан — 92
Каневский С. — 107
Капер Я. — 101
Капица П. В. — 67, 259
Каплун И. — 326
Кармазинский Н. — 353
Карасев А. В. — 251
Карваль, лейтенант — 65
Каров Д. П. — 32
Карч М. — 159

413

Касем Дад Майванд — 5, 97
Каспэ И. — 342
Катаев, рабочий — 305
Катцман Ф. — 129
Кваша И. — 77
Квитко Л. М. — 320
Квятковский К. А. — 105
Кедров А. Т. — 265
Кейтель В. — 29, 30
Кентій А. — 134
Кетлинская В. К. — 260
Кимерлинг А. С. — 6, 21, 269, 285, 297,
413
Киндяк, председатель киевского исполкома — 105
Кириллов В. М. — 163, 218
Киселев А. Ф. — 329
Киссин В. Э. — 294, 295
Кісь О. — 134
Клаузевиц К., фон — 188
Клебанер Т. — 78
Клиер Д. — 316
Климов, секретарь партийной организации партизанского отряда — 80
Кобец Г. — 322
Ковалев Б. — 31–34, 36
Ковальчук В. М. — 250, 251
Коган И. Я. — 77
Коган П. Д. — 346
Когут В. — 143
Когут З. — 405
Козак К. И. — 79
Козлова Е. — 265
Койфман Г. — 74
Колесников Г. А. — 326
Коллингем Л. — 196, 201
Колонке, шарфюрер СС — 120
Коль В. — 152, 172
Конюхов, заместитель начальника
цеха — 307
Корж В. З. («Комаров») — 91
Корн М. С. — 116, 129
Королёв В. И. — 337
Космодемьянская З. — 343, 397, 406
Костырченко Г. В. — 50, 282
Котек Ж. — 112, 118, 127, 128
Котляр Л. И. — 98, 326
Котовский Г. И. — 324
Кошкин, партизан — 37
Кравченко В. — 196
Краковский Ш. — 51
Краузе П. — 117
Крейзер Я. — 326
Кривободрова Е. — 258

Кривошеев Г. Ф. – 102
Кротенко, руководитель комбината —
271
Круглов А. И. — 10, 109
Кудрявцев Н. — 37, 38
Кудрясов, партизан — 94
Кудряшов С. — 130
Кузнецова, счетовод — 294
Кузнецов А. А. — 28
Кукля В. — 117, 122, 130
Кукулин И. — 6, 22, 23, 328, 345, 350, 413
Кулешов Л. В. — 360
Кулик В. — 404
Куляпин Д. Н. — 295
Куманев Г. А. — 283
Куница Р. — 91, 92
Кунц К. — 137
Куповецкий М. — 63
Курилов, партизан — 94
Курков Г. М. — 322
Куртиев Х. — 122
Кусков А. А. — 255
Кучеров Л. — 254
Лавров А. — 330
Лагин Л. — 347
Лазарев Д. Н. — 260
Лазарев Л. — 328
Лакапра Д. — 328, 367–369, 390
Лангталер М. — 152, 159, 171, 172
Ланская Р. В. — 167, 169, 171–173
Ларин Ю. — 282, 283, 286
Лебедева Н. С. — 26
Лебединцев А. З. — 66
Лев М. — 314
Левада Ю. — 394
Левинсон А. — 394
Левитина В. — 315
Левоцкий В. Я. — 282
Легасова Л. В. — 164
Лееб В., фон — 32
Лейбович, партизан — 89
Лейбович О. Л. — 6, 21, 269, 279, 280, 282,
297, 298, 413
Ленин В. И. — 93, 186, 188, 189
Леное М. — 178
Лепский Г. С. — 346
Лернер, литератор — 322
Лжедмитрий II — 337
Лившиц Р. — 84
Ликер (Блюменфельд) Л. — 89–92
Линденбойм А. — 77
Линн К. — 104
Липовецкий М. — 368
Липшиц Д. — 320

414

Литвин А. — 63
Литвинец, крестьянин — 143
Лихачев Д. С. — 262
Ловелл С. см. Lovell S.
Логинова Е. В. — 123, 124
Логоватовский В. И. — 159, 160
Локшин А. — 332
Луганский А. — 398
Луканов Ю. — 402
Лукницкий П. — 26, 29
Луков Л. Д. — 363
Луппол И. — 371
Лурье Р., колхозница — 321, 322
Любимов А. В. — 241, 244
Лятершевский П. С. — 117
Магаева С. — 258
Мазепа И. С. — 403
Мазихин, агроном — 277
Майде Я. Ю. — 31
Майофис М. — 6, 23, 367, 413
Макаров В. –190
Макарова Л. М. — 120
Максимова Э. — 90, 93
Максимович, муж А. Максимович — 143
Максимович А. — 143, 144, 146
Малаков Д. — 101
Малиа М. — 178
Маленков Г. М. — 329
Мальц Ф. И. — 271, 272, 273, 278
Мальцев В. — 251
Мандельштам О. Э. — 371, 377, 285, 386
Манусевич Д. ш. — 129
Мао Цзэдун — 289
Марголина Р. — 90
Марголит Е. — 375, 376
Маркедонов М. А. — 152, 156–158, 160,
162, 163, 165, 166, 168, 169, 173
Маркиш П. — 315, 324, 353
Марплс Д. см. Marples D.
Мартин Т. — 281
Маршак С. Я. — 320
Маршалек Г. — 150, 151, 158, 171
Масличенко Л. А. — 162, 173
Масловский В. — 135
Махалова И. — 5, 195
Машков Е. — 60
Меламуд (Маламуд) Х. — 316–319, 321,
322, 420
Мелл Г. — 59
Мельгунов С. П. — 291
Мельников Д. Е. — 113
Мерзляков К. — 91, 92
Мец А. Г. — 386

Мешков — 288
Мидыбер, эвакуированная — 294
Микоян А. И. — 245, 246
Милютина З. А. — 258
Минин, парторг цеха — 307
Минц И. И. — 362
Митрофанова А. В. — 228, 237
Митрохин Н. — 286
Михайлин В. — 390
Михайлов И. — 331
Михеенков А. М. — 152, 156–158, 160,
162, 164, 166, 167, 170
Михоэлс С. М. — 324, 325, 353, 372, 373
Могильнер М. — 345
Мойковская З. Н. — 258
Молотов В. М. — 332, 353
Молчанов К. В. — 378, 388
Морозов И. — 120, 124
Москалевский, зам. председателя киевского исполкома — 105
Москаленко Н. — 378, 379, 380
Москофф У. — 196, 222, 243, 248
Мотыль А. — 405
Мохов В. П. — 269, 270
Мочалова В. В. — 317
Мочульская М. — 77
Мошкович М. — 327
Мудра Н. — 137
Мухин Ю. И. — 66
Мухина Е. — 265
Мухина С. Д. — 260
Мэддокс С. — 5, 13, 26, 414
Мюллер Ш. — 122
Наливайченко В. — 407
Наполеон Бонапарт — 364
Нарский И. В. — 353
Настенко И. — 98
Нахманович В. — 114
Небелицкий, врач — 107
Нейвирт К. — 156
Некрасов Н. А. — 345
Ниделевич М. — 324
Никитин М. Н. — 28, 29, 31
Никитин Ф. М. — 252
Никулин А. П. — 258, 259
Никулин Н. Н. — 47, 57
Новикова Л. Г. — 5, 9, 48
Носенко И. И. — 245
Огуречников А. — 290
Озеров Л. А. — 324, 332, 333
Окороков А. В. — 29, 32
Окулов С. Н. — 282

415

Ольшанская Е. — 330
Онишко Л. — 136
Орджоникидзе Г. К. — 263, 346
Орлов И. Б. — 267, 268
Орловский С. — 345
Орлянский В. — 316
Осипов Ю. — 50
Осокина Е. А. — 183
Осповат А. — 330
Островский Л. К. — 117, 126, 130
Остроумова-Лебедева А. П. — 258
Ощепков, рабочий — 307
Павлова Е. Я. — 78
Павлюц Ц. — 89
Пагенштехер К. — 113, 131
Пайцур А. К. — 116, 127
Панкин Б. — 171
Панов С. В. — 79
Пантелеев А. И. — 263, 265, 266
Пантелеев Л. см. Пантелеев А. И.
Паркачев, житель молотовской области — 275
Паршин Н. И. — 164, 167, 169, 171
Пастушенко Т. — 5, 15, 98, 414
Паулюс Ф. — 315
Пацьора Н. А. — 128
Пентер Т. — 27, 48, 141
Пенцлин Э. — 361
Персов С. — 324
Петр I — 395, 401, 403
Петренко О. — 5, 7, 15, 16, 134, 138, 139,
414, 417
Петришин Н. — 143
Петрищев, представитель администрации завода — 307
Петров В. — 362
Петрушко Б. — 107
Пилецкий В. И. — 93
Писарев Д. И. — 345
Плейсиер А. — 35
Плохий С. — 6, 23, 24, 392, 414
Подоксик Е. — 322
Познер В. — 6, 8, 22, 352, 364, 414, 421
Полковникова Н. — 6, 249
Полонский Г. — 384–389, 391
Полян П. М. — 98, 99, 153, 161
Полянкер Г. — 323
Померанцев В. — 68, 69
Пономаренко П. — 75
Попов — 291–293
Попов Х. (Е.) — 323
Попудренко Н. — 62
Портнов А. — 404

Портной Н. А. — 281
Посацкий В. — 143
Потичный П. — 136
Пратнер М. О. — 119, 121, 126
Приблуда А. — 318
Пристер Е. — 171
Пришвин М. М. — 49
Пришляк Г. — 139
Прокофьев С. С. — 362
Прокупек А. — 123
Пронин В. — 358
Пронягин П. В. — 89–93
Прощенок Т. В. – 286
Путин В. В. — 370, 394
Пушкарев В. С. — 241
Пушкин А. С. — 319, 361
Пшеничников, командир группы партизан — 92
Пырьев И. А. — 361, 363
Пянкевич В. Л. — 260
Пятницкий В. — 323
Пятницкий О. (И.) А. — 323
Радищев А. Н. — 371
Радомский П. — 116, 117
Раневская Ф. Г. — 361
Раух, унтерштурмфюрер СС — 129
Ревич Б. — 77
Ревуцкий А. — 323
Редлих Ш. — 50
Рейн Л. — 35
Ривин Г. — 94, 95
Ригуло П. — 112, 118, 127, 128
Розенблат Е. С. — 79, 80, 85
Розенфельд М. — 56
Розеншилд Г. — 326, 327
Розов В. С. — 373, 374, 375, 376, 380
Рокита Р. — 127
Романова, рабочая на заводе — 307
Романько О. В. — 125
Роом А. М. — 360, 365
Ростоцкий С. И. — 384, 388, 389, 390, 391
Рохманов — 288
Рубенчик, узник Минского гетто — 93
Рубцов Н. М. — 373
Руденко, преподаватель университета —
280
Рудерман Н. — 162
Рудлинг П. А. — 29, 31, 36, 134, 140, 405
Рудницька М. — 138
Рудая В. И. — 281
Рудницкая М. см. Рудницька М.
Рудченко — 288, 291, 292, 293
Рыбаков А. Н. — 315, 326

416

Рыбчинская Н. М. — 159, 173
Рыбчинский М. Л. — 152, 160–162,
171–173
Рябчий К. — 59
Рябчук М. — 404
Саванин А. С. — 261
Савицкая Л. А. — 163, 172
Савка Б. — 134
Савченко, уполномоченный КПК по
Молотовской области — 273, 274
Савченко И. — 358
Садкович Н. — 361
Садовский — 288, 291
Садако Сасаки — 380
Сахаров А. Н. — 222
Сахаров В. И. — 171
Свердлов Ф. Д. – 52, 98
Сегель Я. А. — 377
Сельвинский И. Л. — 22, 66, 329–338, 342
Семенова Е. П. — 328
Семеновкер А. — 316
Семиряга М. И. — 31
Сенявский А. С. — 222
Сикорский В. — 286
Симоненко П. — 402, 403
Симонов К. М. — 346, 349, 363
Синицин, начальник ОТК — 307
Сиротинская И. П. — 337
Скорик А. П. — 320
Скорина Ф. — 72
Скорцени О. — 315
Скотт Дж. — 191
Скрипник — 289
Слобин Л. Н. — 88
Слуцкий Б. А. — 65
Смирнов В. И. — 306
Смирнов С. С. — 152, 164–166, 170, 173
Смірнова В. І. — 164
Смолій В. А. — 152
Смоляр Г. — 93
Снайдер Т. — 96, 97, 186, 405
Соколов А. К. — 240
Соловьева Э. — 260
Соломянский Ф. — 88
Сорин — 292
Соседко В. И. — 156, 160, 164, 167, 169,
171, 172
Софски В. — 123, 131
Сталин (Джугашвили) И. В. — 6, 18, 23,
28–30, 31, 59, 80, 93, 163, 176–178,
186, 190, 192, 193, 219, 234, 279, 280,
282, 285, 286, 288, 293, 300–302, 309,

332, 336, 338, 343, 346, 353, 362, 364,
373, 392–403, 405–410, 412
Старков А. — 5, 6, 174, 220
Стасова Е. Д. — 323
Столпер А. Б. — 363
Стуков А. Н. — 275, 276
Сурис Б. Д. — 56, 57
Сухих И. — 328
Сучугов М. И. — 281
Сычева — 281
Такер Р. — 177
Такман Е. С. — 289
Татарников А. В. — 157, 169
Твардовская М. — 339
Твардовский А. Т. — 22, 329, 330,
338–342, 383
Твардовский И. Т. — 339–341
Тек Н. — 82, 84, 89
Терушкин Л. — 55, 56
Тимашев Н. — 178
Тименчик Р. Д. — 330
Тимошенко Ю. В. — 403
Тихомиров М. — 258
Ткаченко Ю. — 157, 167, 168, 170
Тодт Ф. — 142
Толмачев А. В. — 391
Толстая-Есенина С. А. — 362
Толстой Л. Н. — 361, 362
Томский М. П. — 248
Трайтс М. — 88
Трайтс Ю. — 88
Трофимов П. П. — 263
Троцкий Л. Д. — 193, 293
Трубаков З. — 101, 122
Трубина Е. — 328, 368
Трунк И. — 83
Туровский С. — 318
Тяпкин М. Я — 263
Украинцев В. Н. — 159, 160, 164–167
Украинцев Н. В. — 173
Умяров Х. — 125
Урусевский С. П. — 375, 376
Услер А. — 157
Утевский Б. С. — 45
Ушакин С. — 328, 368
Фаликман И. — 314
Федик, крестьянин — 143
Федотовских, рабочий — 307
Федорович Е. — 90
Федька-мясник, партизан — 92
Федюшка П. («Готур») — 145
Фейнберг М. — 77

417

Фейхтвангер Л. — 319
Фенота И. — 167, 168
Феттіх Н. — 101
Фефер И. — 325
Фибих Д. В. — 56
Фильцер Д. — 6, 20, 196, 228, 297, 300, 414
Фицпатрик Ш. — 178, 185, 186, 191
Фишбейн М. — 405
Фофанов В. Д. — 277
Фрейд З. — 367
Фрейдин Ю. Л. — 386
Френкель Я. А. — 23, 380–382, 384, 387,
390
Фрик, начальник кавалерийского взвода — 103
Фритцше П. — 142, 185
Хаген М., фон — 187, 190
Хайнцен Дж. — 269
Хакл А. — 152
Халмер Т. — 160
Хапаева Д. — 344
Хара В. — 402
Харрисон М. — 222, 229
Хватов, начальник политотдела 5-й
армии — 59
Хелльбек Й. — 185
Хилл А. — 29, 30, 39, 40
Хильберг Р. — 98, 152
Химка Дж.-П. — 405
Хлебников В. — 371
Хлевнюк О. В. — 18, 178, 192, 346
Хмелевский К. М. — 271, 272, 280, 288,
301, 305, 310
Хмель М. — 105
Хмельницкий Богдан — 325, 326
Ходорков Л. А. — 256
Ходыкин И. Ф. — 152, 163, 168, 170
Хозин М. С. — 28
Холквист П. — 185, 187, 188, 189, 194, 319
Холявский ш. — 85
Хонигсман Я. С. — 114
Хоперский В. Ф. — 171
Хоффманн Д. — 178
Хрущев Н. С. — 164, 171, 280, 315,
Худяков Ф. Ф. — 101, 106
Цейтлин В. — 324
Цейтлин Е. — 77
Цемкало Н. Р. — 159, 160, 166, 171
Цемкало Ю. Н. — 173
Цирайс Ф. — 157
Цыганок Н. Л. — 79
Цюпа Б. — 107, 108

Чащухин А. В. — 297, 298
Чекризов В. Ф. — 252, 253, 257, 259, 264,
265
Чемерис Е. — 142
Чемерис О. — 16, 17, 140–148
Черепанов, рабочий — 307
Черная М. И. — 113
Чернобаев А. А. — 223
Чернышев В. Е. («Платон») — 86
Чернявский У. Г. — 201, 204, 205, 207, 209,
222–230, 236–239
Чертков В. Г. — 362
Чинчевой, секретарь райкома — 105
Чубченков К. М. — 163, 165, 170
Чудакова М. О. — 330, 347–349
шабалин В. В. — 6, 21, 267, 414
шабаршин Н. А. — 275
шаль К. И. — 127
шапиро П. — 5, 9, 415
шапорина Л. В. — 251, 262
шаркевич, командир партизанского
отряда — 94
шарц А. К. — 275
шатунова, работница Мотовилихинского завода — 308
шатц, председатель юденрата в селении
Куренец — 83
шашеро Л. Р. — 159, 160
Шварц С. М. — 282
шверник Н. М. — 235, 236, 245
Шевченко М. Ю. — 164
шепетинский И. — 91
шепетинский С. — 91
шепетинский Я. И. — 90–93
шепетя А. П. — 173
шепетя В. Н. — 152, 157, 158, 160–168
шепетя Д. Э. — 172, 173
шехирева В. Н. — 295
Шеховцов И. — 396, 397, 406, 408
шидловский, районный прокурор
Октябрьского района Киева — 105
шкирятов М. Ф. — 271, 280
Шлёгель К. — 346, 347
шмидт Д. (Давид Гутман) — 318
шмидт П. П. — 390
Шнеер А. — 98
Шеферд Б. — 30, 37, 40
шнеур-Залман (Алтер Ребе) — 68
шолом-Алейхем — 325
шолохов М. А. — 322
шпеер А. — 154
шпекман К. — 117

418

Шраер М. Д. — 51, 66, 328, 330, 331, 333,
334, 337
штильман, начальник Молотовского областной расчетной службы — 310
Штрайт К. — 34, 98, 99, 151
Шулькин В. — 254
шульман М. — 323
шульц, оберштурмбанфюрер СС — 157
шустерович З. — 92
Шухевич Р. — 402, 403
шэллок, унтерштурмфюрер СС — 129
Щагин Э. М. — 329
Щербаков А. С. — 58
Щербакова И. — 153, 329, 350, 370
Эделе М. — 19, 193, 194
Эдельман О. — 281
Эдельман Я. — 326
Эйзенштейн С. М. — 353, 364
Эйке Т. — 118
Эйсымонт В. В. — 359, 363
Эпштейн Б. — 87
Эпштейн М. Н. — 369, 370
Эренбург И. Г. — 11, 50, 51, 54, 60, 67–69,
333, 353
Эстрайх Г. — 6, 8, 22, 314, 315, 317, 319,
415, 420
Эткинд А. — 190, 342, 368
Юркова А. С. — 152, 156–160, 162–173
Ющенко В. А. — 401–405, 407

Barber J. см. Барбер Дж.
Barcata L. — 171
Beevor A. — 54
Bellamy Ch. см. Беллами К.
Benz W. — 112, 113
Berger H. — 153
Berkhoff K. см. Беркхофф К.
Biber A. — 72
Billig J. — 113
Blatt Т. — 160, 174
Bobko J. — 342
Boll B. — 99
Boren A. — 72
Botz G. — 153
Bourtman I. — 47
Brandenberger D. см. Бранденбергер Д.
Brandon R. — 10
Braude-Heller A. — 214
Browning C. — 44, 184
Brožek J. — 212
Bruder F. — 134,
Budnitskii O. см. Будницкий О. В.
Burnett D. — 32
Caplan J. — 113
Cegielski J. P. — 213
Cholavski Sh. — 71, 85
Cohen D. — 84
Collingham L. см. Коллингем Л.
Connelly J. — 184
Cybulski B. — 113

Яковлев И. И. — 274, 275
Янике Г. — 41–43, 44
Янковская Г. – 284
Янукович В. Ф. — 400–404, 408
Янушевич З. В. — 262
Ярдяков П. И. — 275
Яров С. В. — 6, 21, 125, 204, 250, 415
Ярыгин П. С. — 125
Яценюк А. П. — 403

David-Fox M. см. Дэвид-Фокс М.
Davis D. E. — 189
Dean M. — 12, 27, 31, 40, 140
Der Nister см. Дер Нистер
Desbois P. — 128
Dieckmann C. — 114
Distel B. — 112, 113
Dlugoborski W. — 113
Dobrenko E. см. Добренко Е.
Dobroszycki L. — 332
Dumitru D. — 86
Dunham V. S. — 178

Ainsztein R. — 324
Albrich T. — 159
Altman I. см. Альтман И.
Altshuler M. см. Альтшулер М.
Anderson T. — 99
Anshel Zh. — 66
Arad Y. см. Арад И.
Assmann A. — 153

Edele М. см. Эделе М.
Eigelsberger P. — 159
Elbinger R. — 214
Endlich S. — 119
Englund W. — 370
Epstein B. см. Эпштейн Б.
Erickson J. — 79
Estraikh G. см. Эстрайх Г.
Etkind A. см. Эткинд А.

419

Fabréguet M. — 113
Fest J. — 296
Filtzer D. — 8, 197, 418
Finkel S. — 187
Fitzpatrick Sh. см. Фицпатрик Ш.
Friedler Е. — 174
Friedman A. –114
Friedman P. — 113,
Fritz R. — 153
Fritzsche P. см. Фритцше П.
Füllberg-Stolberg С. — 120
Garscha W. R. — 159
Garzonio S. — 51, 333
Gehmacher J. — 137
Gerber Th. — 394
Gerlach Ch. см. Герлах К.
Geyer M. см. Гейер М.
Gitelman Z. см. Гительман Ц.
Glazar R. — 160, 174
Glazman B. — 318
Gleason A. — 186
Godiner S. см. Годинер С.
Gordon S. см. Гордон С.
Gorlizki Y. см. Горлицкий Й.
Grinberg M. — 65
Gullotta A. — 368, 369
Gurevich Z. см. Гуревич З.
Gurock J. S. — 332
Halagida I. — 136
Hansen I. — 153
Harrison M. см. Харрисон М.
Hauch G. — 137,
Heer H. — 16, 34, 99
Hellbeck J. см. Хелльбек Й.
Henschel A. — 212
Herbert U. — 114, 154, 155
Herrmann G.-U. — 73
Hicks J. — 60, 354
Hikel C. — 138
Hilberg R. см. Хильберг Р.
Hill А. см. Хилл А.
Himka J.-P. см. Химка Дж.-П.
Hochschild A. — 394
Hodgson K. — 328
Holquist P. см. Холквист П.
Ibel J. — 151
Ingber A. — 84
Izikson A. — 86, 96
Johnson C. — 86
Jones P. — 368

Kagan J. — 84
Kaganovitch M. — 81
Kalcheim M. — 71
Kaltenbrunner M. см. Кальтенбруннер М.
Kammerstätter P. см. Каммерштеттер П.
Kaper Y. — 130
Kaufmann S. H. E. — 211
Kay A. J. — 29
Keller R. — 98, 151
Kenez P. — 186, 192
Kerler D. B. — 51
Keys A. — 212
Khlevniuk O. см. Хлевнюк О. В.
Kilian А. — 174
Koenker D. P. — 186
Kohl W. см. Коль В.
Kohn W. — 189
Kolpanitzkii K. — 72
Koonz C. см. Кунц К.
Kravchenko V. см. Кравченко В.
Krutikov M. — 317
Kudelia S. — 136
Kurilo O. — 73
LaCapra D. см. Лакапра Д.
Lanwerd S. — 137
Lavi T. — 66
Lerner см. Лернер, литератор
Levin B. –84
Levin Z. — 51
Levy C. J. — 403
Longstreet Taylor H. — 212
Loseff L. — 342
Lovell S. — 18
Lower W. — 10
Malamud L. — 322
Malia М. см. Малиа М.
Manley R. — 19, 231
Marples D. — 136
Maršálek H. см. Маршалек Г.
Marszałek J. — 114
Martin A. — 194
McMurray D. N. — 213
Megargee G. — 113
Melamud (Malamud ) Kh. см. Меламуд
(Маламуд) Х.
Mendelson S. — 394
Merridale C. — 49, 53, 55, 153, 368
Mickelsen O. — 212
Mitsuyoshi Y. — 135
Moskoff W. см. Москофф У.
Mosse G. — 185
Motyka G. — 134

420

Mueller R.-D. — 32
Murav H. – 51, 65, 66, 368
Musial B. — 94, 95
Naumann K. — 34, 99
Naumov V. — 11
Nikitin M. N. — 46
Ofer D. — 82
Orth K. — 113, 114, 118
Otto R. — 98, 151
Overmans R. — 102
Pagenstecher C. см. Пагенштехер К.
Pätzold K. — 121
Penter T. см. Пентер Т.
Pershai A. — 72
Persov S. см. Персов С.
Petrenko O. см. Петренко О.
Pflock A. — 120
Piper F. — 113, 128
Plamper J. — 394
Pohl D. — 10, 16, 98, 104, 105, 140
Polaschek M. F. — 159
Polyanker H. — 323
Pozner V. см. Познер В.
Prenninger A. — 153
Priestland D. — 180
Prokasky J. — 364
Prusin A. — 43, 113, 116
Read Ch. — 78
Rein L. см. Рейн Л.
Rosenberg W. G. — 186
Rosenshield G. см. Розеншилд Г.
Rotbalsam I. — 214
Rubinstein J. — 11, 50
Rudling P. см. Рудлинг П. А.
Rybčinskij M. L. см. Рыбчинский М. Л.
Safrian H. — 99
Salomoni А. — 353
Sandkühler Т. — 113
Schaible U. E. — 211
Scherbakowa I. см. Щербакова И.
Schmidt B. — 120
Schraut S. — 138
Schupljak P. — 73
Scott J. C. см. Скотт Дж.
Shapiro R. M. — 7, 51
Shepherd B. см. Шеферд Б.
Shneer D. — 51
Shrayer M. D. см. Шраер М. Д.
Shulman M. — 323

Siebert В. — 174
Singer H. — 142
Slepyan К. — 30, 74, 75, 83
Snyder T. см. Снайдер Т.
Sofsky W. см. Софски В.
Speckner H. — 129, 151
Spector S. — 130
Spoerer M. — 154
Stampfer S. — 325
Statiev A. — 32, 134
Stites R. — 186
Stoehr I. — 137
Streim A. — 98
Streit C. см. Штрайт К.
Suny R. G. — 186
Tamari M. — 85
Tec N. см. Тек Н.
Terlecki O. — 286
Thürmer-Rohr C. — 135
Timasheff N. см. Тимашев Н.
Toker L. — 368
Trunk I. см. Трунк И.
Tucker R. C. см. Такер Р.
Vagin P. I. — 46
Van Ree E. — 178
Véray L. — 364
Vinogradova L. — 54
Viola L. см. Виола Л.
Voisin V. см. Вуазен В.
Von Hagen M. см. Хаген М.
Wachsmann N. — 113
Wall R. — 151
Weigelt A. — 113
Weiner A. — 17, 48, 50, 51, 185, 194
Weitzman L. J. — 82
Wells L. — 129
Wells S. — 212
Werth N. см. Верт Н.
Westermann E. см. Вестерманн Э.
Wildt C. — 30, 135
Winick M. — 214
Wormser-Migot O. — 113
Yoffe Y. — 84
Zaytshik М. — 85
Zelnik R. см. Зелник Р.

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Аристов Станислав Васильевич, кандидат исторических наук, доцент Московского областного гуманитарного института, автор
публикаций по истории нацистской лагерной системы.
Гительман Цви, профессор политологии и иудаики Мичиганского университета в Энн Арборе (США), автор многочисленных работ о российском, советском и восточноевропейском еврействе. Среди его публикаций – книги «A Century of
Ambivalence: The Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to the
Present. 2nd edition» (Bloomington: Indiana University Press, 2001,
рус. пер. «Беспокойный век: Евреи России и Советского Союза
с 1881 г. до наших дней» [М.: Новое литературное обозрение,
2008]) и «Jewish Identities in Postcommunist Russia and Ukraine: an
Uncertain Ethnicity» (N. Y.: Cambridge University Press, 2012).
Голдман Венди, профессор истории Университета КарнегиМеллон (США), автор работ по советской политической и социальной истории. В переводе на русский язык вышли ее книги «Женщины у проходной. Гендерные отношения в советской
индустрии (1917–1937 гг.)» (М.: РОССПЭН, 2010) и «Террор и
демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий»
(М.: РОССПЭН, 2010).
Дэвид-фокс Майкл, профессор Школы международных отношений и Факультета истории Джорджтаунского университета
(США), один из основателей и многолетний редактор журнала «Kritika: Explorations in Russian and Soviet History». Русский
перевод его последней книги «Showcasing the Great Experiment:
Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921–
1941» (N. Y.: Oxford University Press, 2012) выйдет из печати в издательстве «Новое литературное обозрение» в 2014 г.
422

Зельцер Аркадий, доктор наук, директор Центра изучения
истории советских евреев в годы Холокоста при Мемориальном
комплексе Яд Вашем (Иерусалим), автор книги «Евреи советской
провинции: Витебск и местечки 1917–1941» (М.: РОССПЭН,
2006).
Кальтенбруннер Маттиас, докторант и научный сотрудник
Венского университета (Австрия), автор книги «Flucht aus dem
Todesblock. Der Massenausbruch sowjetischer Offiziere aus dem
Block 20 des Konzentrationslagers Mauthausen und die “Mühlviertler
Hasenjagd”. Hintergründe, Folgen, Aufarbeitung» (Innsbruck; Wien;
Bozen: Studienverlag, 2012) о массовом побеге советских офицеров
из концлагеря Маутхаузен.
Кимерлинг Анна Семеновна, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Лаборатории социально-исторических
исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Пермь), автор публикаций по истории сталинизма в провинции и истории советской
повседневности.
Кукулин Илья Владимирович, кандидат филологических наук,
доцент отделения культурологии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Москва),
автор статей по истории русской литературы ХХ в., социологии
современной русской культуры, а также о современной русской
поэзии.
лейбович Олег леонидович, доктор исторических наук, профессор Пермской государственной академии искусства и культуры,
автор ряда работ по советской истории, в том числе монографии
«В городе М. Очерки политической повседневности советской
провинции в 40–50-х гг. XX века» (М.: РОССПЭН, 2008).
Майофис Мария львовна, кандидат филологических наук, доцент Российской академии народного хозяйства и государственной службы, автор публикаций по истории русской культуры и
интеллектуальной истории России XIX–XX вв., в том числе монографии «Воззвание к Европе: Литературное общество “Арзамас”
и российский модернизационный проект 1818–1815 годов» (М.:
Новое литературное обозрение, 2008).
423

Мэддокс Стивен, доктор наук, доцент (Assistant Professor)
истории в Канисиус колледже (США), его книга «Saving Stalin’s
Imperial City: Historic Preservation, Restoration, and Commemoration
in Leningrad, 1930–1950» готовится к публикации в издательстве
Indiana University Press.
Пастушенко Татьяна Викторовна, кандидат исторических наук,
старший научный сотрудник Института истории Украины
Национальной академии наук Украины, автор публикаций об
остарбайтерах и положении бывших принудительных рабочих и
военнопленных в Украине.
Петренко Олена, докторант и научный сотрудник кафедры
восточно-европейской истории Рурского университета в Бохуме
(Германия), автор ряда статей об участии женщин в Организации
украинских националистов и Украинской повстанческой армии.
Плохий Сергей, профессор истории и директор Института
украинских исследований Гарвардского университета, автор ряда
книг по истории Украины и России, его последняя монография –
«The Cossack Myth: History and Nationhood in the Age of Empires»
(Cambridge: Cambridge University Press, 2012).
Познер Валери, доктор наук, историк российского и советского
кино, старший научный сотрудник французского Национального
центра научных исследований, председатель французской
Ассоциации историков кино, координатор коллективного проекта по истории кино на территории СССР в 1939–1949 гг.
фильцер Дональд, профессор российской истории в Университете Восточного Лондона (Великобритания), автор ряда публикаций о рабочих в Советском Союзе, включая вышедшую в русском переводе книгу «Советские рабочие и поздний сталинизм.
Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны» (М.: РОССПЭН, 2011). Его последняя книга – «The Hazards of Urban Life in Late Stalinist Russia:
Health, Hygiene, and Living Standards, 1943–1953» (Cambridge:
Cambridge University Press, 2010).
Шабалин Владислав Валерьевич, кандидат исторических наук,
доцент кафедры гуманитарных дисциплин Национальноисследовательского университета «Высшая школа экономи424

ки» (Пермь), автор статей о советской и партийной бюрократии
1920–1940-х гг.
Шапиро Пол, директор Центра высших исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста (Вашингтон, США);
ранее являлся соредактором журнала «Problems of Communism» и
редактором журнала «Journal of International Affairs».
Эстрайх Геннадий, профессор Нью-Йоркского университета,
автор работ по истории еврейской интеллектуальной жизни, среди
его монографий – «Soviet Yiddish: Language Planning and Linguistic
Experiment» (Oxford: Clarendon Press, 1999) и «In Harness: Yiddish
Writers’ Romance with Communism» (Syracuse: Syracuse University
Press, 2005).
Яров Сергей Викторович, доктор исторических наук, профессор
Европейского университета в Санкт-Петербурге и Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена,
автор работ о политических представлениях рабочих и крестьян
в годы Гражданской войны, о конформизме в Советской России.
Его последняя книга – «Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг.» (М.: Центрполиграф, 2012).

ABSTRACTS
Steven Maddox. Crimes and Punishment: Punitive Detachments in
Leningrad Oblast’, 1941–1944
This chapter focuses on the composition and actions of punitive
detachments operating in Leningrad Oblast’ during the Nazi
occupation, as well as the motivations of the various groups employed
in these formations. It argues that in the late Stalin years, the diverse
ethnic makeup of punitive detachments was obscured by the Soviet
authorities, who sought to strengthen the emerging myth of the war by
silencing discussions of collaboration and emphasizing the monstrous
nature of German crimes.
Arkadii Zeltser. The Holocaust as Viewed by Red Army Servicemen
This article discusses the attitude of soldiers and officers of the
Red Army toward the Holocaust. Nazi mass murder of Jews did not
remain secret from the Red Army servicemen who received information
about it through official Soviet propaganda, heard stories of Holocaust
witnesses and survivors, and observed the absence of Jews in liberated
territories. While they sympathized with individual Jewish suffering, the
great majority of Soviet soldiers and officers did not consider the mass
murder of Jews a result of a unique Nazi policy based in antisemitism.
The majority of Red Army servicemen did not grasp the scale of the
mass murder of the Jews because of the general devaluation of human
life during the war, the transformation of daily life on the front, and
silence in Soviet propaganda about the specific antisemitic component
of Nazi racial policy.
Zvi Gitelman. Jewish Partisans in Belorussia: Context, Conflict and
Comparison
This essay discusses Jewish partisans’ experiences in World War II in
Belorussia. Roughly 12,000 Jews were members of partisan brigades and
were ignored by Soviet literature and media. Drawing upon memoirs
and studies published outside the USSR, post-Soviet publications
and oral histories, this essay compares the motives and experiences of
426

Jewish partisans from Polish or west Belorussia and those from Soviet
or east Belorussia. In the western part of the newly expanded Soviet
republic, self-preservation frequently motivated Jews, who often had
just escaped from ghettos to join partisan units. In contrast, Soviet
patriotism served as a greater motivation for Jewish partisans from pre1939 Soviet Belorussia. Jewish partisans in west Belorussia experienced
more antisemitism and had less support from the local population than
did the east Belorussian Jews.
Tatiana Pastushenko. The Kiev Encirclement and the Murder of Jewish
Soviet POWs: The Topography of the Holocaust
This chapter reconstructs the circumstances and locations of
the murder of Soviet prisoners of war, particularly Jews, during the
encirclement of Kiev using NKVD interrogation materials, interviews
and recently published memoirs. It focuses on the murder of Jews and
political commissars that took place immediately after their capture or
in provisional divisions’ and army camps. The chapter emphasizes that
in many cases regular troops carried out the execution of Jewish POWs
without the involvement of Einsatzkommandos. It also locates eight
previously unknown sites of executions of Jewish POWs.
Stanislav Aristov. Nazi Concentration Camps in Occupied Ukraine
The article approaches Nazi concentration camps in occupied
Ukraine both as part of the camp “empire” of the Third Reich and as
a particular phenomenon of the Eastern front. It focuses on the three
Nazi camps in Ukraine that can be classified as concentration camps:
Janowska in Lviv; Syretskii in Kiev; and the camp at the former state
farm “Krasnyi” near Simferopol. The functions of these camps were
similar to those of other concentration camps in the Third Reich during
World War II. At the same time, their internal structure and the chaotic
conditions of detention resembled pre-war camps in Germany. Thus,
concentration camps in Ukraine were a complex phenomenon that
combined features of Nazi camps from different periods.
Olena Petrenko. Subjective Responsibility: Women’s Participation in the
Organization of Ukrainian Nationalists and the Ukrainian Insurgent Army
(1930–1950s)
This chapter discusses women’s participation in the OUN and UPA
and its reflection in the historical memory of the Ukrainian nationalist
resistance. Methodologically, this article makes use of approaches of
gender studies that were developed in the historiography of the Nazi
regime and applies them to the analysis of the Ukrainian nationalist
underground. It is argued that women in OUN and UPA should not be
427

regarded simply as victims of violence, but rather it is important to assess
their role as accomplices and participants of crimes (concept of women
as Mitmacherin, Täterin and Mittäterin). Furthermore, the dichotomy
of “victims – perpetrators” does not fully reflect the complexity of
women’s role in Ukrainian underground and a differentiated approach
is appropriate. These complexities are analyzed on the example of the
MGB interrogation files of Olga Chemeris.
Matthias Kaltenbrunner. “Kugel-Prisoners” and the “Rabbit Chase in
Mühlviertel Region”
The article investigates the mass escape of Soviet POWs from
Mauthausen concentration camp in Austria on February 2, 1945. Almost
all of the 500 escapees were murdered in a joint action by SS guards
and the local populace, a crime later called “Mühlviertler Hasenjagd”
or “Rabbit Chase in the Mühlviertel Region”. The chapter focuses on
the eight known survivors of the chase. It discusses their conflicting
memories of the escape as well as their fate in the post-war Soviet
Union. Having been shunned as traitors under Stalin, they struggled to
negotiate a heroic version of the events during the Khrushchev Thaw in
order to present themselves as resistance fighters to Soviet society.
Michael David-Fox. Reflections on Stalinism, War, and Violence
This chapter examines the relationship between understandings
of Stalinism, on the one hand, and war and violence, on the other. It
argues that historical definitions of Stalinism must take into account the
cyclical patterns of the successive subperiods that made up Stalin’s rule.
In this light, Stalinism appears as an evolving, hybrid mix and cannot be
conceived as a single, unified phenomenon. Whereas Nazism reached
its apotheosis in war and directed its murderous energies outward toward
racial colonization, Stalinism, although shaped by total and civil war,
subordinated military affairs to politics–conceived as political warfare
and directed internally toward transforming society. Building on these
observations, the chapter interprets the phenomenon of Stalinism
during World War II.
Donald Filtzer. Starvation Mortality in Soviet Home-Front Industrial
Regions during World War II
During most of World War II, the Soviet Union did not have enough
food to feed both its military and civilian populations adequately.
The first priority was to feed its soldiers, and then to provide enough
nutrition to workers in defence industry to allow them to carry on
working. In such circumstances mass civilian deaths from starvation
were inevitable. Starvation and starvation-dependent tuberculosis
428

became the largest single cause of death among the non-child urban
population, and affected mainly men between the ages of 30 and 59.
Women suffered acute malnutrition, but had very low mortality. In 1944
starvation deaths as a whole declined, but morbidity from starvation
among workers in priority defence industries increased. By mid-1944
the regime had sufficient food stocks to place these workers on refeeding
programmes.
Wendy Goldman. Not By Bread Alone: Food, Workers, and the State
This article surveys the complex system of food provisioning that
existed on the home front in the Soviet Union. Focusing on workers
and the factories, it shows that the state relied on many sources of
provisioning in addition to central state stocks. These sources included
subsidiary farms, local purchasing, personal gardens, and collective farm
markets. Although there was hunger and, at the nadir of consumption
in 1942, many workers survived on one hot meal of soup and bread per
day, state food policy was effective in organizing and distributing scarce
resources. The state’s strategy, which relied on both rationing and
markets, also allowed ordinary people to participate in collective forms
of organization.
Sergei Iarov. “Cookbook” of the Blockade
This chapter analyzes daily life in besieged Leningrad, focusing on
the changing dietary practices of city dwellers as the drastic decrease
of food supplies created an acute famine. Survivors of the siege tried as
long as possible to adhere to a traditional diet but gradually they had to
switch to substitutes and food surrogates. Over time, Leningrad dwellers
overcame disgust they had felt earlier for certain food substitutes.
The collapse of traditional dietary practices went hand in hand with
the erosion of civilized norms of behavior. Nonetheless, even amidst
famine, people tried to improve their surrogate foods by using spices,
salt and other additives that would remind them of civilized food.
Vladislav Shabalin. Bureaucratic Cohorts in Home-Front Regions of the
Soviet Union
This article discusses the ways in which the Soviet state and party
bureaucracy in home-front regions adapted to the conditions of the
war. When the war caused chronic shortages of all consumption goods,
the Soviet bureaucracy increasingly began to rely on practices of selfsupply. In addition to its legal privileges and higher ration norms,
Soviet nomenklatura used illegal means to access rationed goods and
state and collective property to increase its consumption. Such illegal
429

practices that proliferated during the war fostered solidarity among the
Soviet elite. This solidarity became its characteristic feature in the postwar era.
Oleg Leibovich. Antisemitic Sentiments in Home-Front Regions of the
Soviet Union
This article discusses the spread of antisemitism in home-front regions
during World War II. Antisemitism is interpreted as a result of both
growing xenophobia in the Soviet Union during the war and hardships
of everyday life on the home front. In industrial centers in the east, a
“Jew” became a symbol for an alien person who was evacuated from
the western regions of the country and who claimed scarce resources
such as food, clothes and shelter from the local population. Local Soviet
and party authorities did not promote antisemitism. However, they also
did not make any serious efforts to curb it because they were afraid of
further increasing discontent among the local population.
Anna Kimerling. Unknown Soldiers of the Home Front: A Long Way
Home
This essay deals with the everyday life of industrial workers in the
immediate aftermath of the World War II. Focusing on Molotov
(Perm’) region, it discusses the persistence of the militarized practices
in industry such as continuing mobilizations of the work force, barrack
dwelling, and military-style administration. The article provides
numerous examples of how workers repeatedly but unsuccessfully tried
to demobilize and return to their home towns and villages after the war’s
end. It was not until 1956 that war-time practices in industry were finally
eliminated.
Gennady Estraikh. Soviet Jews’ Cossack Valor in Literature and Real
Life
This article provides an insight into Soviet Jews’ attitude towards
contemporary and historical Cossacks. The 1936–1937 competition
between Don Cossacks and Ukrainian Jewish colonists fascinated such
writers as Shmuel Godiner, Khaim Melamud and Lion Feuchtwanger,
who saw the Cossack kind of valor as a hallmark of successful
Sovietization of the Jews. During World War II, Cossack units of the
Red Army had Jews among their soldiers and officers. In 1943, the
decision to introduce the Order of Bogdan Khmelnitsky was met with
outrage by foreign Jews, while a number of Soviet Jewish officers and
generals were decorated with this gallantry award.
430

Ilya Kukulin. Soviet Poetry of World War II: Rhetoric of Concealed
Amalgam
This essay discusses a particular psychosemiotic mechanism of the
representation of collective trauma in Soviet poetry, termed here a
“concealed amalgam”. It is suggested that some of traumas that could not
be explicitly discussed in the Soviet society – such as pre-revolutionary
Jewish pogroms or state terror of the 1930s – were implicitly addressed
in Soviet poetry of World War II. The essay reveals an “amalgamated”
structure of the poetic works by Ilya Selvinsky (“I Saw It!”, 1942) and
Alexander Tvardovsky (“A House by the Road”, 1942–1946) both
of which contain concealed references to pre-war collective trauma.
Using these examples, the article seeks to describe the genesis of the
“concealed amalgam”.
Valérie Pozner. “At Six O’Clock in the Evening after the War”: Memory
and Expectation of Peace in the Soviet War-Time Cinematography
This article analyzes Soviet films and documentaries produced
during the Great Patriotic War, focusing on the motif of superiority of
the Soviet regime over the Nazi one. If Nazism was associated with war,
aggression and violence, the Soviet side was portrayed as non-aggressive
and actively seeking peace. In war-time films this contrast was conveyed
by the episodes depicting atrocities and destruction brought by the Nazi
occupation that are followed by the scenes of the reconstruction of
peaceful life on the liberated territories of the Soviet Union. This chapter
also analyzes the particular iconography of this pacifist discourse in
Soviet films as well as the connection that was made between the Soviet
struggle against the aggressor and Russia’s heroic past.
Maria Mayofis. Cranes as a Symbol of Memory of the War in the Soviet
Union in the mid-1950 – 1960s: First Attempts to Cope with the Trauma of
War
This article focuses on the image of cranes as a symbolic representation of World War II trauma in Soviet poetry, popular music and film in
the mid-1950s and 1960s. On the example of Nikolai Zabolotsky’s poem
“Cranes” (1948), Mikhail Kalatozov’s film The Cranes are Flying (1957),
Rasul Gamsatov and Jan Frenkel’s song “Cranes” (1965), and Stanislav
Rostotsky’s film We’ll Live till Monday (1969), it is demonstrated that in
post-war Soviet culture the image of cranes had an ambivalent symbolic
meaning; it implied the sense of death and a grievous loss, but also a
hope for a new life and renewal of the world and the soul. This image
had an important meaning for people of the war generation seeking a
transcendental explanation for their incurable trauma.
431

Serhii Plokhy. When Stalin Lost His Head: World War II and Memory
Wars in Contemporary Ukraine
In late December 2010, unknown people decapitated the head of
a recently constructed monument to Joseph Stalin in the Ukrainian
city of Zaporizhia. This essay discusses the significance and broader
implications of events that happened in Zaporizhia on that December
night. Its immediate goal is to answer questions of why a monument to
Stalin appeared, of all places, in Ukraine, a recent poster child for the
Western democratic project in Eastern Europe; why it was damaged by
people associated with the name of Stepan Bandera, the leader of the most
radical group of Ukrainian nationalists during World War II; and what
this tells us about political and memory wars in contemporary Ukraine.
The essay’s ultimate goal is to contribute to our understanding of the
interrelation of politics and memory in post-communist societies.

Научное издание

СССР ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ
Оккупация. Холокост. Сталинизм
Ведущий редактор Н. А. Богатырева
Редактор М. А. Айламазян
Художественный редактор А. К. Сорокин
Художественное оформление А. Ю. Никулин
Технический редактор М. М. Ветрова
Выпускающий редактор Н. Н. Доломанова
Компьютерная верстка Т. Т. Богданова
Корректор Т. Г. Суворова
ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 07.03.2014.
Формат 60×90 / 16. Печать офсетная. Усл. печ. л. 27.
Тираж 1000 экз. Заказ
Издательство «Политическая энциклопедия»
127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1
Тел./Факс 8(499) 685-15-75 (доб. 116 – отдел реализации)

Ил. 1. Советские офицеры и местные жители возле вскрытой ямы с телами
жертв Холокоста, местечко Ляды, Белоруссия. Октябрь 1943 года.
Yad Vashem Archive, Photo Collection

Ил. 2. Эксгумированный труп еврейского ребенка,
местечко Ляды, Белоруссия. Октябрь 1943 года.
Yad Vashem Archive, Photo Collection

Ил. 3. Места расстрелов советских военнопленных евреев и коммунистов, попавших в окружение под Киевом, осень
1941 года. Условные обозначения:
Места расстрелов евреев и коммунистов по свидетельским показаниям
Места расстрелов евреев айнзацкомандами

Ил. 4. Пленные красноармейцы киевского окружения в немецком
армейском сборном пункте. 1941 год. Центральный государственный
кинофотофоноархив Украины – ЦГКФФА Украины

Ил. 5. Лагерь для советских военнопленных в Житомире. 1941 год.
ЦГКФФА Украины

Ил. 6. Пленные красноармейцы под конвоем немецких солдат закапывают
тела евреев, расстрелянных нацистами в Бабьем Яре. 1 октября 1941 года.
ЦГКФФА Украины

Ил. 7. Женщины ищут родственников у ограждения Дарницкого лагеря для
советских военнопленных в Киеве

Ил. 8. Заключенные-евреи – члены «зондеркомманды 1005» рядом
с машиной по дроблению костей, оставшихся после сожжения тел убитых,
Яновский концентрационный лагерь. 1943 год.
United States Holocaust Memorial Museum

Ил. 9. Лагерный оркестр Яновского концентрационного лагеря.
1941–1943 годы. United States Holocaust Memorial Museum

Ил. 10. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер (справа) пожимает руку
коменданту Яновского концентрационного лагеря Фридриху Варцоку;
за Гиммлером — Фридрих Катцман, командующий СС Галиции. 1942 год.
United States Holocaust Memorial Museum

Ил. 11. Снимок члена УПА Ольги Чемерис в окружении работников УМГБ
Станиславской области, сделан при попытке завербовать Чемерис на
службу УМГБ, Украина. 1948 год

Ил. 12. Оборотная сторона снимка Ольги Чемерис с компрометирующей
надписью

Ил. 13. Аэроснимок концентрационного лагеря Маутхаузен,
сделанный британским летчиком. 2 апреля 1945 года.
Archiv der KZ-Gedenkstätte Mauthausen – Archive of the Mauthausen Memorial, Zwischenarchiv, Luftbilddatenbank Dr. Carls

Ил. 14. Австрийская семья Лангталер со спасенными ею советскими
военнопленными, бежавшими из лагеря Маутхаузен. Май 1945 года.
Стоят: Альфред Лангталер, Николай Цемкало, Анна Лангталер (Хакль),
Йосеф Лангталер, Михаил Рыбчинский; сидят: Мария Лангталер, Йоганн
Лангталер, Мария Лангталер. Личный архив Анны Хакль

Ил. 15. Комната блокового в «блоке смерти» концентрационного лагеря
Маутхаузен после побега заключенных. 2 февраля 1945 года.
Коллекция Drahomír Barta, Прага, Чехия

Ил. 16. Стена «блока смерти» лагеря Маутхаузен со сторожевой вышкой.
2 февраля 1945 года. Amicale de Mauthausen, Париж, Франция

Ил. 17. Иван Бакланов,
бежавший из лагеря
Маутхаузен и скрывавшийся
в лесу на севере Австрии, май
1945 года. Фотография сделана
чешским партизаном.
Личный архив
М. А. Маркедонова

Ил. 18. Встреча бывших узников «блока смерти» лагеря Маутхаузен
в Москве. 26 сентября 1962 года. Слева направо: Владимир Соседко,
Иван Бакланов, писатель Сергей Смирнов (сидит), Александр Михеенков,
Иван Битюков (сидит), Виктор Украинцев, журналист Ариадна Юркова,
Владимир Шепетя. Личный архив М. А. Маркедонова

Ил. 19. Открытие памятника узнику «блока смерти» лагеря Маутхаузен
Николаю Ивановичу Власову в Люберцах, Московская область.
9 мая 1966 года. Личный архив М. А. Маркедонова

Ил. 20. Рекламный плакат
к фильму Михаила Калатозова
«Летят журавли» (1957)

Ил. 21–23. Кадры из фильма
Михаила Калатозова
«Летят журавли» (1957)

Ил. 24. Кадр из фильма Николая Москаленко «Журавушка» (1968)

Ил. 25–27. Кадры из фильма Станислава Ростоцкого
«Доживем до понедельника» (1968)

Ил. 28. Памятник Садако
Сасаки в Хиросиме
(Япония)

Ил. 29. Памятник
И. Сталину в Запорожье,
Украина
(до его разрушения).
2010 год

Ил. 30. Восстановленный
после взрыва памятник
И. Сталину в Запорожье

Ил. 31. Памятник
Зое Космодемьянской
в Запорожье