/
Author: Травников С.Н. Ольшевская Л.А. Трофимова Н.В. Каравашкин А.В.
Tags: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран древнерусская литература
ISBN: 5-691-00899-4
Year: 2003
Text
УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ ДЛЯ ВУЗОВ
ЛИТЕРАТУРА
МП ЕЁ.
Под редакцией В.И. Коровина
Допущено
Министерством образования Российской Федерации
в качестве учебного пособия
для студентов высших учебных заведений,
обучающихся по специальности 032900
«Русский язык и литература»
Москва
ГУМАНИТАРНЫЙ
ИЗДАТЕЛЬСКИЙ /
ЦЕНТР/
''\ВЛАДОС
2003
УДК 82’04(075.8)
ББК 83.3(2 Рос-Рус)1я73
Д73
Научное, научно-методическое, материально-техническое
и информационное обеспечение системы образования
Авторы:
Л.А. Ольшевская, Н.В. Трофимова, А.В. Каравашкин,
С.Н. Травников
Введение, главы I ц VI написаны ЛА Ольшевской и СИ. Травнико-
вым; §2, 4, 6 главы II, §1—3 главы III, §2—3 главы IV, §3, 5 главы
V — Н.В. Трофимовой; §5 главы II, §4 главы III, §1 главы IV
и §1—2,4 главы V —АВ. Каравашкиным; §1 главы II — ЛА Оль-
шевской, Н.В. Трофимовой и СИ. Травниковым; §3 главы II —
НН. Трофимовой и А.В. Каравашкиным
Рецензенты:
кафедра русской литературы МПГУ;
старший научный сотрудник отдела древнерусской литературы
ИМЛИ РАН, кандидат филологических наук
О.В. Гладкова
Древнерусская литература. XI—XVII вв.: Учеб, пособие для
Д73 студ. высш. учеб, заведений / Под ред. В.И. Коровина. — М.:
Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2003. — 448 с.
ISBN 5-691-00899-4.
Учебное пособие заключает в себе полный курс истории русской сред-
невековой словесности, развивавшейся на протяжении семи веков. Студен-
ты найдут в нем не только необходимую информацию, но и образцы фило-
логического анализа средневековых текстов различных жанров,
разновидностей и стилей. В соответствии с программой курса пособие со-
держит как обзорные разделы, характеризующие целые литературные пе-
риоды, так и параграфы, посвященные идейно-художественным особен-
ностям шедевров древнерусской литературы.
Адресовано студентам-филологам высших учебных заведении.
УДК 82’04(075.8)
ББК 83.3(2Рос-Рус)1я73
ISBN 5-691-00899-4
© Коллектив авторов, 2003
© Коровин В.И., 2003
© ООО «Гуманитарный издательский
центр «ВЛАДОС», 2003
© Серия « Учебное пособие для вузов »
и серийное оформление. ООО «Гу-
манитарный издательский центр
«ВЛАДОС», 2003
© Макет. ООО «Гуманитарный изда-
тельский центр «ВЛАДОС», 2003
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ..........................................5
§1 . Особенности литературы Древней Руси........5
§2 . Проблема периодизации русской средневековой
литературы..................................13
§3 . Специфика древнерусской книжной культуры.18
Глава I. ЛИТЕРАТУРА КИЕВСКОЙ РУСИ.
ФОРМИРОВАНИЕ ЖАНРОВОЙ СИСТЕМЫ
ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ..............27
§1 . Переводная литература и ее значение
в истории русской культуры..................27
§2 . История русского летописания XI—XII вв.
«Повесть временных лет» как литературный
памятник начала XII столетия................44
§3 . Становление жанров ораторской прозы
в литературе Древней Руси...................58
§4 . Национальное своеобразие агиографической
литературы Киевской Руси...................... 70
§5 . Формирование жанра «хождения» в литературе
Древней Руси................................89
Глава II. ПОЯВЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУР ОТДЕЛЬНЫХ
КНЯЖЕСТВ В ЭПОХУ ФЕОДАЛЬНОЙ
РАЗДРОБЛЕННОСТИ..............................106
§1 . Развитие литературы Киевского княжества. 107
§2 . Литература Новгородского княжества...... 123
§3 . Владимиро-Суздальская литература........ 130
§4 . Галицко-Волынская летопись как памятник
галицкой литературной традиции.............140
§5 . Жанр торжественных поучений в творчестве
Кирилла Туровского........................ 146
§6 . Поэтическое своеобразие и основные проблемы
в изучении «Слова о полку Игореве».........151
Глава III. НОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ В ЭПОХУ
НАЧАЛА ТАТАРО-МОНГОЛЬСКОГО
ИГА..........................................168
§1 . Разновидности жанра воинской повести
в летописях. Появление нелетописных воинских
повестей.................................. 168
3
§2 . Новые тенденции в агиографии........... 177
§3 . Художественное своеобразие и проблема жанра
«Слова о погибели Русской земли» .......... 181
§4 . Поучения Серапиона Владимирского...... 184
Глава IV. ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ КУЛИКОВСКОЙ
БИТВЫ........................................ 189
§1 . Жития Епифания Премудрого. Особенности стиля
«плетения словес».......................... 190
§2 . Пути развития летописных и внелетописных
воинских повестей...........................206
§З .Жанр «хождений». Возникновение купеческих
«хождений» .................................225
Глава V. ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ РУССКОГО
ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО ГОСУДАРСТВА
(XVI в.)......................................236
§1 . Основные особенности литературы Московского
царства.....................................236
§2 . Русская средневековая публицистика конца
XV—XVI вв. Эволюция авторских концепций
и стилей....................................241
§3 . Развитие исторического повествования....273
§4 . Нетрадиционное в агиографии. «Повесть о Петре
и Февронии Муромских»........................293
§5 . Новая разновидность жанра «хождений» эпохи
Московского царства....................... 300
Глава VI. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XVII ВЕКА:
ТРАНСФОРМАЦИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ
СИСТЕМЫ ЖАНРОВ И ЗАРОЖДЕНИЕ
НОВЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ФОРМ.......................306
§1 . Общая характеристика историко-литературного
процесса XVII в.............................306
§2 . Новые тенденции в развитии житийного жанра.... 319
§3 . Русская повесть XVII в. в ее движении
от исторического к вымышленному.............337
§4 . Путевая литература переходного периода..362
§5 . Проблемно-тематическое и жанрово-стилевое
многообразие русской сатиры XVII в..........379
§6 . Переводная литература XVII столетия....397
§7 . Возникновение стихотворства и драматургии.416
Заключение.....................................443
4
ВВЕДЕНИЕ
§1. Особенности литературы Древней Руси
Словесное искусство средневековья — это особый мир,
во многом потаенный для современного человека. У него особая
система художественных ценностей, свои законы литературно-
го творчества, непривычные формы произведений. Постижение
истоков отечественной духовной культуры сравнимо с хожде-
нием в «землю незнаемую», что сопряжено с большими труд-
ностями. Освоить художественное пространство средневековой
литературы может лишь посвященный в его тайны.
Русская литература XI—XVII вв., базировалась на системе
религиозных представлений о мире, в основе ее лежал религи-
озно-символический метод познания и отражения действитель-
ности. Исходя из библейской концепции сотворения мира, древ-
нерусский писатель воспринимал Бога как творца всего сущего,
потому, приступая к работе, стремился заручиться поддержкой
«небесных сил» и, как правило, начинал свое произведение с мо-
литвенного обращения к Богу о помощи. Он высоко ценил есте-
ственную красоту мира и негативно относился к «искусственной
красоте», т. е. созданной руками человека, поэтому в литерату-
ре средневековья был развит мотив «нерукотворности» икон,
«чудесного» основания монастырей и городов. В Киево-Печер-
ском патерике рассказывается, как место для строительства
главной святыни монастыря — Успенского собора — Бог «зна-
менует» трижды: то обильной росой, то ее отсутствием, то ог-
нем, который «спаде... съ небеса и пожже вся древа и тръние, и
росу полиза, долину сътвори, якоже рвомь подобно»1. Церков-
ные строители и иконописцы были посланы в Киев из Царьг-
рада самой Богородицей; она «явила» мастерам образ храма,
где «желает жити», дала им «на 3 л’кта злата», мощи му-
чеников («Сиа положите во основании») и икону («Та
нам’Ьстнаа, — рече, — да будет»).
Понятие красоты в средние века отличалось иерархичностью:
абсолютная красота — вечное и истинно прекрасное, воплоще-
ние которой суть Бог; красота «небесная» и «земная» (при этом
церковь уподоблялась «небу на земле»). Связь трех уровней осу-
ществлялась через понятие «духовной красоты», которая явля-
лась высшей ценностью человека и позволяла ему постигать бо-
’ Текст древнерусских памятников цитируется по изд.: Библиотека литерату-
ры Древней Руси. — СПб., 1997—1999. Т. 1—7.
5
жественную красоту мира. Знаменательно, что первый из извес-
тных нам художников — печерский монах Алимпий — был свя-
тым. Ему, тяжело больному, помогал писать иконы «н^кто
юноша св’Ьтелъ» — ангел; краски художника исцелили прока-
женного. Когда ростовская церковь, где хранилась Богородич-
ная икона письма Алимпия, «изгор’кот пожара», икона «та безъ
вреда пребыстъ, ни знамении огненаго на себ'к имущи».
Для искусства средневековья характерен органический
сплав категорий этического и эстетического: красиво то, что
нравственно, согрето любовью к Богу и милосердием к ближ-
нему. Добро всегда божественно прекрасно, оно ассоциирует-
ся с понятиями «свет» и «тепло», в то время как зло являет
собою безобразное, дьявольское, нечто мрачное и холодное. От-
сюда контрастность в изображении героя древнерусской лите-
ратуры, душа которого представляет арену борьбы сил добра
и зла. Источник добра — Бог и его небесные силы — ангелы и
святые. Первопричиной зла является дьявол и его воинство —
бесы, способные изменять свой облик и «уловлять в сети дья-
вола» души людей. Бог допустил временную и ограниченную
известными пределами власть дьявола, чтобы испытать нрав-
ственную стойкость человека и истинность его веры, закалить
его в борьбе со злом. За человеком признается право выбора
между добродетельным и греховным образом жизни, с него
не снимается ответственность за совершенные поступки. Бог,
как высший Судия, вознаграждает праведников и наказывает
грешников. Молитвой и покаянием можно избыть грех и избег-
нуть кары, ибо Бог «не хощеть зла челов’Ькомъ, но блага». Для
древнерусской литературы характерен «светлый» взгляд на че-
ловека, вера в возможность его нравственного возрождения.
В произведении средневекового искусства большую роль иг-
рает символика света и цвета. По утверждению Василия Вели-
кого, « красота есть свет, по сравнению с которым свет Солнца —
тьма». Этот свет воспринимается не физическим зрением, а
«мысленным взором», «очами души», потому в христианском
представлении и слепой зряч. Мотивы «озарения», «духовного
прозрения» человека, «божественного сияния» как знака свя-
тости становятся устойчивыми в литературе Древней Руси.
Древнерусское искусство обладало хорошо разработанной,
семантически богатой цветовой символикой, тоже иерархич-
ной. Восхождение начиналось с черного цвета — символа гре-
ха и раскаяния — к белому, означавшему торжество духовно-
го над плотским, чистоту, невинность, прощение. Красный
цвет воспринимался как символ очищения через страдание на
6
пути к спасению души; золотой, заключавший в себе идею ду-
ховной высоты и славы, уподоблялся божественному свету.
Роль эпитетов цветового характера в понимании идейного за-
мысла писателя велика. Для автора «Слова о полку Игоревен
обращение Святослава Киевского к русским князьям с призы-
вом к единству действий, прозвучавшее накануне монголо-та-
тарского нашествия, — «злато слово, слезами смешено».
Древнерусскому кцижнику было ясно, почему происходят те
или иные события, он не терзал себя вопросами, над решением
которых будут мучиться русские классики XIX столетия: «кто
виноват» и «что делать», чтобы изменить к лучшему человека и
мир. Для средневекового писателя все происходящее на земле —
проявление Божьей воли. Если являлась «звезда превелика, луч’к
имущи акы кровав’к», то это служило русичам грозным предуп-
реждением о грядущих испытаниях, половецких набегах и кня-
жеских распрях: «Се же проявляющи не на добро. По сем же быша
усобиц’к многы и нашествие поганыхъ на Руськую землю, си бо
зв’Ьзда, акы кровава, проявьляющи крови пролитье». Природа
для средневекового человека еще не обрела своей самостоятель-
ной эстетической ценности; необычное природное явление, будь
то затмение солнца или наводнение, выступало как некий сим-
вол, знак связи между «горним» и «дольним» мирами, истолко-
вывалось как злое или доброе предзнаменование.
В угоду средневековой символике писатель подчас отступал
от реальных фактов. В «Повести об убиении Андрея Боголюб-
ского» рассказывается, как в неравном бою заговорщики от-
рубили князю правую руку, что приходит в противоречие
с данными научных исследований: у князя были раны на ле-
вой руке. Нарушение автором повести (современником описы-
ваемых событий, хорошо осведомленным человеком, сочув-
ствующим князю) исторической правды объясняется тем, что
меч — символ княжеской власти — должен находиться (по
традиции) в правой руке (деснице), а не в левой (шуйце).
Христианское искусство развивалось как антитеза антич-
ному, с его культом формы, «телесной красоты». Согласно
средневековым представлениям, тело — «одежда души», оно
материально и греховно, поэтому такое распространение в ис-
кусстве получают мотивы «наготы» и «немощности», контра-
стные построения: материальная нищета — духовное богат-
ство, внешнее безобразие — внутренняя красота.
Средневековое искусство основано на эстетике аскетизма,
сознательного и добровольного отречения от мирских радос-
тей жизни, идеализации монашеского подвига, стремления
7
человека пострадать за веру. Святой (монах, мученик, юроди-
вый) — типично средневековый герой литературы. Изображая
его жизнь, писатель старательно избегает любовных сцен, гру-
бо натуралистических или высоко поэтических, связанных
с культом женской красоты. Женщина — «сосуд дьявола»,
земная любовь греховна, а истинное предназначение челове-
ка — любовь к Богу. Руководствуясь этими постулатами, древ-
нерусский писатель признавал любовь .только к одной «Пре-
красной Даме» — Богородице, почитание которой на Руси
часто затмевало собою культ ее сына.
Древнерусскую литературу отличает высокая духовность.
Жизнь человеческой души — центр тяжести литературы сред-
невековья, воспитание и совершенствование нравственной при-
роды человека — главная ее задача. Внешнее, предметное отсту-
пает здесь на второй план. Как на иконе, где крупным планом
даются «лик» и «очи», то, что отражает внутреннюю сущность
святого, «свет» его души, так и в литературе, особенно житий-
ной, изображение человека подчинено прославлению должно-
го, идеального, вечно прекрасных нравственных качеств: мило-
сердия и скромности, душевной щедрости и нестяжания. Если
духовность древнерусского искусства, по мнению В.В. Бычко-
ва, была унаследована из Византии вместе с идеалами христи-
анства, то софийность — осознание «единства-мудрости, красо-
ты и искусства» — возникла как национальный феномен на ос-
нове синтеза мифологического сознания восточных славян и
христианской духовной культуры; уникальность ее — в умении
выразить духовные ценности своего времени и вечные пробле-
мы бытия в их общечеловеческой значимости.
Древнерусская литература носила ярко выраженный истори-
ческий характер и не допускала литературного вымысла (как
категория начинает складываться в XVII в.). Долгое время част-
ный человек с его радостями и горестями оставался за предела-
ми литературного интереса. Исторические события государ-
ственного масштаба: военные походы князей, феодальные съез-
ды, нашествия кочевых народов, восстания смердов, борьба за
великокняжеский стол, строительство монастырей, основание
городов — вот что находилось в центре внимания древнерусского
книжника. Героями его произведений являлись лица, истори-
чески реальные и исторически значимые. Это князья и бояре,
воеводы и митрополиты, а народ выступал как безмолвный
и безликий свидетель или участник их деяний.
Историзм средневековой литературы особого рода. Часто
в произведении самым причудливым образом переплетаются
8
два плана: реально-исторический и религиозно-фантастичес-
кий, причем человек того времени верил в существование бе-
сов так же, как и в то, что княгиня Ольга путешествовала
в Царьград, а князь Владимир крестил Русь. Бесы в изобра-
жении древнерусского писателя — «черни, крилаты, хвосты
имущи»; они наделялись способностью совершать человечес-
кие поступки: рассыпать муку на мельнице, разливать заквас-
ку, носить на гору бревна для строительства монастыря и т. п.
Смешение факта и вымысла характерно для древней части
«Повести временных лет», истоки которой в фольклоре. Расска-
зывая о путешествии княгини Ольги в Царьград и принятии ею
христианства, летописец идет вслед за народной легендой, со-
гласно которой Ольга, «мудрая дева», «переклюкала» (перехит-
рила) византийского императора. Пораженный ее «лепотою»,
он решил «пояти» Ольгу за себя (взять в жены), но после кре-
щения иноверкй (условие брака, выдвинутое Ольгой) был вы-
нужден отказаться от своего намерения: крестный отец не мог
стать мужем. Последние исследования этого летописного фраг-
мента, сопоставление его с данными переводных хроник свиде-
тельствуют, что княгиня Ольга в то время находилась в весьма
преклонном возрасте, византийский император был значитель-
но моложе ее и имел жену. Летописец использовал народно-по-
этическую версию этого исторического события для того, что-
бы показать превосходство русского ума над иноземным, возвы-
сить образ мудрой правительницы, понимавшей, что без веры
в единого Бога невозможна консолидация славянских племен
и образование единого государства.
С этим летописным рассказом связана и другая особенность
древней русской литературы — отсутствие эстетических кате-
горий трагического и комического. Трагическое выносилось
за рамки природно-познаваемого. Смерть расценивалась как
торжество духа над плотью, как избавление от земных тягот.
Плачи по умершим в произведениях древнерусской литерату-
ры — результат влияния фольклорной традиции, основанной
на языческих представлениях о жизни и смерти. Официаль-
ной церковью в средние века преследовались и вопленницы, и
скоморохи, носители смеховой народной культуры. В образе
скоморохов бесы являются в келью киево-печерского святого
Исакия и, играя на гуслях и сопелях, заставляют затворника
плясать до полусмерти. Комическое вплоть до XVII в. не су-
ществует как особая эстетическая система, элементы юмора
в летописном рассказе о крещении княгини Ольги имеют
фольклорное происхождение, проявление «смехового начала»
9
носит стихийный характер, нарушая нравственный закон
христианского смирения, ибо «смех от гордыни, а гордыня от
ДЬЯВОЛЯТ•
Прославляя силу духа и мудрость русского народа, средне-
вековый писатель был выразителем идеи веротерпимости, гу-
манного отношения к иноверцам. В XI в. Феодосий Печерский
в послании к Изяславу Ярославичу, обличая «неправую латин-
скую веру», тем не менее призывает князя: «Милостынею же
милуй, не токмо своея в’кры, нъ и чюжея.Аще ли видиши нага,
ли голодна, ли зимою, ли б^дою одьржима, аще ти будеть ли
жидовинъ, ли сорочининъ, ли болгаринъ, ли еретикъ, ли лати-
нинъ, ли от поганыхъ, — всякого помилуй и от б^кды избави,
якоже можеши, и мъзды от Бога не погр’кшиши».
«Воинствующий дидактизм», по мнению И.П. Еремина,
является одной из основных примет древнерусской литерату-
ры. Средневековый писатель не боялся прослыть тенденциоз-
ным, он не мог писать, «добру и злу внимая равнодушно». Его
позиция, политическая и нравственная, всегда четко выраже-
на в произведении. Публицистическое начало, страстное, взы-
вающее к совести, пронизывает лучшие произведения лите-
ратуры Древней Руси. Думой о будущем страны проникнуто
«Завещание» Ярослава Мудрого сыновьям: «Се азъ отхожю
св'кта сего, а вы, сынов’Ь мои, имейте межи собою любовь, по-
неже вы есте братья единого отца и единой матере. Да аще
будете в любви межи собою, и Богъ будешь в васъ и покорить
вы противныя подъ вы. И будете мирно живуще.Аще ли буде-
те ненавистьно живуще, въ распряхъ, которающеся, то и са-
ми погибнете, и землю отецъ своихъ и д’кдъ погубите». Толь-
ко политика братолюбия, мира и единства действий, по мысли
князя, может привести Русь к умножению богатств, упроче-
нию военной мощи и государственного авторитета.
В средние века существовала иная, чем в наше время, систе-
ма художественных ценностей, господствовала эстетика подо-
бия, а не эстетика неповторимости. Древнерусский писатель
исходил в своем творчестве из понятия «литературный этикет»,
который слагался из представлений о том, «как должен был со-
вершаться тот или иной ход событий», «как должно было вести
себя действующее лицо», «какими словами должен описывать
писатель совершающееся»1. Перед нами этикет миропорядка,
этикет поведения и этикет словесный. Автор воийской повести,
следуя этикету, должен был описать сборы войска и выступле-
’ Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 3-е, доп. — М.,
1979. - С. 90.
10
ние его в поход, решающее сражение и его последствия. Если
русичи проигрывали битву, он рассуждал о «казнях Божиих»,
о наказании народа за грехи, и вера в высшую справедливость
служила ему утешением. Князь перед боем обращался к дружи-
не с призывом «не посрамить земли Русской». В создании об-
раза врага использовались готовые стилистические формулы:
противник всегда выступал «всилетяжце», «пыхаядухомрапг
ным», был «нечестивым» и «немилостивым».
Древнерусская литература дорожила общим, повторяю-
щимся, легко узнаваемым, избегая частного, случайного, не-
привычного для читателя, вот почему в памятниках XI—
XVII вв. так много «общих мест» в изображении воинского или
монашеского подвига, в некроложных характеристиках рус-
ских князей и в похвальных словах святым. Сравнение героев
отечественной истории с библейскими персонажами, цитиро-
вание книг Священного Писания, подражание авторитетным
отцам церкви, заимствование целых фрагментов из произве-
дений предшествующих эпох — все это в средние века свиде-
тельствовало о высокой книжной культуре, мастерстве писа-
теля, а не являлось признаком его творческого бессилия.
Традиционность не лишала средневековую литературу мно-
гообразия и подвижности: различные литературные традиции
могли сосуществовать в рамках единого художественного це-
лого; новое в своем росте всегда опиралось на старое. Феномен
«Слова о полку Игореве» во многом объясняется органическим
сплавом в произведении фольклорных и литературных жан-
ровых традиций, связанных с поэтикой «плача» и «славы»,
воинской повести и ораторской прозы Древней Руси. Береж-
ное отношение средневековья к традиционному в искусстве
ярче всего проявляется на жанровом уровне.
Жанровая система древнерусской литературы
Для литературы Древней Руси характерна особая система
жанров. Она в большей мере, чем в литературе нового време-
ни, связана с внелитературными обстоятельствами, с практи-
ческими потребностями древнерусского общества. Каждый
литературный жанр обслуживал определенную сферу жизни.
Так, например, возникновение летописания было обусловле-
но потребностью феодального государства иметь свою письмен-
ную историю, где были бы зафиксированы важнейшие собы-
тия (рождение и смерть правителей, войны и мирные договоры,
основание городов и строительство церквей).
11
В XI—XVII вв. существовало и активно взаимодействовало
несколько жанровых систем: фольклора и деловой письменно-
сти, переводной и оригинальной литератур, как богослужебно-
го, так и светского характера. Разумеется, что жанры богослу-
жебной литературы (Пролог, Часослов, Апостол и др.) были тес-
нее связаны со сферой их бытования, отличались большей
статичностью. Среди жанров существовала своя иерархия, осо-
бенно строгая применительно к тем, что использовались в от-
правлении культа: верхнюю ступень занимали книги Священ-
ного Писания, вслед за ними шли гимнография и «слова», тол-
кующие Писание и разъясняющие смысл христианских
праздников, затем жития святых, в зависимости от назначения
сгруппированные в сборники — Прологи, Минеи, Патерики.
В основе выделения жанров в литературе Древней Руси ле,-
жал объект изображения. Ратные подвиги русичей изобража-
лись в воинских повестях, путешествия в другие страны снача-
ла только с паломнической, а впоследствии с торговой и дипло-
матической целями — в « хождениях ». Для каждого жанра был
свой канон. Так, для агиографического произведения, где
объект изображения — жизнь святого, обязательна трехчастная
композиция: риторическое вступление, биографическая часть
й похвала одному из «воинства Христова». Тип повествователя
в житии — условно многогрешный человек, «худый и неразум-
ный» , что было необходимо для возвышения героя — праведни-
ка и чудотворца, поэтому главным был идеализирующий спо-
соб изображения, когда поведение героя освобождалось от все-
го временного, греховного и он представал как «положительно
прекрасный человек». Стиль памятников агиографической ли-
тературы, в отличие от летописной, витиеват и словесно укра-
шен, особенно во вступительной и заключительной частях,
которые часто называют «риторической мантией» жития.
Вслед за Д.С. Лихачевым исследователи древнерусской ли-
тературы различают жанры «объединяющие» и «первичные»1.
Последние являются как бы строительным материалом для
сборников-ансамблей. Деление жанров на «первичные»
и «объединяющие» условно, производится только исходя из
конкретного литературного контекста. Жанр жития по отно-
шению к патерику — образование первичное, а по отношению
к видению, молитве, чуду — объединяющее. В состав житий-
ных сборников устойчивого, традиционного содержания —
Патериков, Прологов, Миней — могли входить на правах «пер-
’См.: Лихачев Д.С. Развитие русской литературы X—XVII веков: Эпохи и сти-
ли. — Л„ 1973. — С. 50-54.
12
вичных» жанровых образований сказания и поучения, жития
и послания, повести и чудеса. Способность объединять в рам-
ках большого художественного целого произведения малых
форм отличает древнюю литературу от фольклора.
Жанровой системе в целом и каждому жанру в отдельности
присущ динамизм. Древнерусская литература в XVII в. обога-
щается стихотворными формами, жанрами сатиры и драмы, а
традиционное житие святого все больше превращается в по-
весть бытового или мемуарно-автобиографического характе-
ра. Развитие жанровой системы литературы Древней Руси идет
во многом благодаря процессу творческого взаимодействия ее
с жанровой системой фольклора: топонимические легенды
входят в состав летописных сводов, плачи придают произве-
дениям особую лирическую взволнованность; в свою очередь,
русская народная сказка испытывает влияние житийной ли-
тературы. До XVII в. устное народное творчество удовлетво-
ряло потребность в драме и стихотворстве, причем во всех сло-
ях древнерусского общества, в то время как письменная
литература в основном культивировала интерес к эпическим
(повесть, сказание), лирическим (слово, поучение) и лиро-эпи-
ческим (героическая поэма, житие) формам. Литература Древ-
ней Руси — «царство прозы», но прозы ритмически организо-
ванной. Не случайно большая часть переводов и переложений
«Слова о полку Игореве» выполнена стихами.
Судьба древнерусских жанров сложилась по-разному: одни
из них ушли из литературного обихода, другие приспособились
к изменившимся условиям, третьи продолжают активно фун-
кционировать, наполняясь новым содержанием. Литератур-
ные путешествия XVIII столетия, очерковая литература XIX—
XX вв. восходят к традиции древнерусских хождений — одного
из самых устойчивых жанровых образований средневековья.
Истоки русского романа исследователи видят в бытовых пове-
стях XVII в. Поэтика оды в литературе русского классициз-
ма, безусловно, складывалась под влиянием произведений
ораторского искусства Древней Руси. Таким образом, многие
жанры литературы Древней Руси, претерпев эволюцию, обре-
ли вторую жизнь в литературе XVIII—XX вв.
§2. Проблема периодизации
русской средневековой литературы
Древнерусская литература — это литература русского сред-
невековья, которая прошла в своем развитии долгий семиве-
13
ковой путь, от XI в. к XVII в. Три.первых столетия она была
общей для украинского, белорусского и русского народов. Лишь
к XIV в. складываются различия между тремя восточнославян-
скими народностями, их языком и литературой. В период фор-
мирования литературы, ее «ученичества», средоточием поли-
тической и культурной жизни страны являлся Киев, «матерь
городов русских», поэтому литературу XI—XII вв. принято
называть литературой Киевской Руси. В трагические для рус-
ской истории XIII—XIV вв., когда Киев пал под ударами мон-
голо-татарских орд и государство лишилось независимости,
литературный процесс утратил свое былое единство, его тече-
ние определяла деятельность областных литературных «школ»
(черниговской, галицко-волынской, рязанской, владимиро-
суздальской и др.). Начиная с XV в. в истории литературного дела
на Руси намечается тенденция к объединению творческих сил,
и литературное развитие XVI—XVII вв. идет под знаком возвы-
шения нового духовного центра — Москвы.
Исходя из особенностей исторического пути, пройденного
русским народом, в литературе Древней Руси долгое время
выделяли три основных периода:
1. Литература древнерусского государства XI — первой по-
ловины XIII вв., или литература Киевской Руси.
2. Литература периода феодальной раздробленности и борь-
бы за объединение Северо-Восточной Руси второй половины
XIII—XV вв.
3. Литература периода создания и развития централизован-
ного Московского государства XVI—XVII вв.
В последнее время ученые-«древники» не довольствуются
этой схемой, ибо, во-первых, она не учитывает в полной мере
внутренних, собственно литературных факторов развития.
Периодизация литературного процесса должна основываться
на учете присущих определенному периоду принципов худо-
жественного творчества, круга идей, актуальных проблем,
повторяющихся мотивов и образов, устойчивых жанрово-сти-
левых примет произведений.
Во-вторых, периодизация во многом зависит от того, как
ученые определяют хронологические границы литературы
Древней Руси. К началу XXI в. в решении этого исходного воп-
роса наметились и прошли испытание временем две тенденции.
Согласно первой, древнерусскую литературу ограничивали
XI—XVI вв., считая XVII столетие переходным этапом между
средневековьем и Новым временем (А.С. Орлов). Привержен-
цы второй, напротив, раздвигали границы русской средневе-
14
ковой литературы, относя ее начало к концу X в. (Д.С. Лихачев)
или включая в нее доклассицистический период XVIII столетия
(А.М. Панченко). Это обстоятельство привело к тому, что в науч-
ной и учебной литературе существуют периодизационные
системы, различающиеся и количеством выделяемых этапов
(от трех до шести-семи), и их хронологическими рамками (ли-
тературу Киевской Руси то завершают началом XII в., то про-
длевают до установления монголо-татарского ига). Мнения
ученых расходятся и в историко-литературных характеристи-
ках отдельных периодов, например, в зависимости от того,
признают ли они существование Предвозрождения на Руси и
русского барокко. Системы периодизации отличаются объемом
включаемого для анализа материала, так как многие произве-
дения средневековой литературы не датированы и зачастую
трудно решить не только в каком году, но и в каком столетии
они были созданы. Долгое время «Повесть о Петре и Февронии
Муромских» рассматривали как памятник русской житийной
литературы XV в., сравнивая героиню с «тихими ангелами»
на иконах Андрея Рублева. Автограф произведения, обнару-
женный Р.П. Дмитриевой в одном из архивов страны, позво-
лил причислить «Повесть» к сочинениям известного публици-
ста XVI в. Ермолая-Еразма. В курс древнерусской
литературы то включают «Повесть о Фроле Скобееве», ана-
лизируя ее в контексте других бытовых повестей XVII столе-
тия, то исключают, доказывая принадлежность произведения
литературе петровского времени.
Периодизация литературного процесса всегда сопряжена
с большими трудностями, поскольку она условна и заведомо уп-
рощает многообразие художественных явлений, выделяя в них
по преимуществу общее. Творчество писателя, тот или иной
стиль редко укладываются в «прокрустово ложе» литературно-
го периода, измеряемого такими крупными единицами време-
ни, как столетие, половина, треть или четверть века. Предлага-
емая схема не претендует на бесспорность, она лишь позволяет
выделить главные закономерности в движении русской литера-
туры от XI в., которым датируются самые ранние из известных
памятников, до XVIII столетия, с которого по традиции начи-
нают историю литературы Нового времени.
Первый период (XI — первая треть XII вв.) характеризует-
ся относительным единством литературы, которое опре-
деляется взаимосвязью двух главных культурных центров
древнерусского государства — Киева и Новгорода. Это началь-
ный этап в истории русской литературы, период ученичества,
15
когда в роли литературных наставников выступают более раз-
витые, раньше приобщившиеся к христианской культуре стра-
ны — Византия и Болгария. Разумеется, что на этой стадии
переводная литературная продукция преобладает над ориги-
нальной, жанровая система которой находится в процессе фор-
мирования. В переводной литературе вначале доминируют
тексты, связанные с богослужебной практикой, а также тол-
кующие книги Священного Писания и популяризирующие
Священное Предание — произведения отцов церкви и их жиз-
неописания. С течением времени в переводной литературе уве-
личивается доля светских памятников, которые знакомят чи-
тателей в популярной форме с основными понятиями
христианской нравственности, с занимательными сюжетны-
ми рассказами об исторических событиях и деятелях. Глав-
ная тема литературы этого периода — тема Русской земли и
ее положения в семье христианских народов. Идея приорите-
та христианства над язычеством и мысль о равноправии всех
христианских народов пронизывают лучшие произведения
первых русских писателей, созданные в жанре летописи («По-
весть временных лет»), жития святого («Житие Феодосия Пе-
черского »), торжественной проповеди (« Слово о Законе и Бла-
годати» митрополита Илариона), хождения («Хождение»
игумена Даниила). Литература прославляет величие Русской
земли, живет заботой о ее единстве и суверенности.
Второй период в развитии древнерусской литературы (вто-
рая треть XII — первая треть XIII вв.) связан с появлением
областных литературных центров во Владимире и Росто-
ве, Смоленске и Галиче, Полоцке и Турове. Это следствие фео-
дальной раздробленности страны, закономерного историчес-
кого процесса, который для развития литературы имел и
негативные, и позитивные стороны. Центробежные силы при-
вели к расцвету местных школ, что обогатило литературу чер-
тами неповторимого своеобразия памятников, созданных в раз-
ных «уделах». Наметился процесс «расподобления» стилей
русского летописания, агиографии, ораторского искусства.
«Слова» Кирилла Туровского нельзя спутать с произведения-
ми этого жанра, написанными Климентом Смолятичем и Се-
рапионом Владимирским. Однако по-прежнему, в силу инер-
ции центростремительных тенденций в развитии культуры,
были сильны традиции Киевской Руси, отчетливо проявив-
шиеся в идейном содержании и поэтике «Слова о полку Иго-
реве», Киево-Печерском патерике, «Молении» Даниила Заточ-
ника, что дает основание рассматривать оба периода как
единый этап и, следуя теории стилей академика Д.С. Лихаче-
16
ва, считать главной приметой этого времени господство мону-
ментально-исторического стиля в искусстве.
Литература третьего, самого трагического периода в истории
Древней Руси связана с монголо-татарским нашествием и
борьбой с ним (вторая треть XIII — конец XIV вв.). Отсчет вре-
мени обычно ведут с 1240 г., когда под ударами завоевателей пал
Киев, и завершают победой русского оружия на Куликовом поле
1380 г., хотя после этого Русь еще сто лет платила дань Орде.
Литература «сжимается» до одной темы — героической, а мо-
нументально-исторический стиль обретает трагический оттенок
и лирическую взволнованность. При этом тематическая ограни-
ченность — признак не ослабления литературы, а концентрации
духовных сил, сосредоточения внимания на главном — вере
в национальное возрождение.
Четвертый период — время творческих исканий и откры-
тий в литературе, что вызвано подъемом национального само-
сознания, формированием великорусской народности и возвы-
шением нового центра — Москвы — в борьбе за консолидацию
русских земель. Литературу конца XIV—XV вв. принято свя-
зывать с движением русского Предвозрождения, расцветом
экспрессивно-эмоционального стиля в искусстве, началом про-
цесса раскрепощения творческой личности. В этот период скла-
дывается новый нравственный идеал эпохи, что нашло от-
ражение в житиях святых, созданных Епифанием Премудрым.
В читательской среде растет интерес к беллетристической
и историко-публицистической литературе.
Пятый период — самый спорный в определении его харак-
тера этап, литература эпохи Московского централизованного
государства (конец XV—XVI вв.). Возрождение на Руси не уда-
лось из-за недостаточного развития городской культуры, по-
давления еретических движений и падения Новгородской и П-
сковской республик, из-за завоевания турками Византии,
что замкнуло Русь в собственных культурных границах, из-за
поглощения духовных сил народа государственным строитель-
ством. Централизация русских земель привела к слиянию ме-
стных литератур в общерусскую. Обилие и сложность проблем
государственной жизни, в том числе и литературного дела,
вызвали небывалый расцвет публицистики. Ренессансные тен-
денции еще видны в самой возможности публичного обсужде-
ния вопросов, в гуманистической идее «Повести о Петре и Фев-
ронии Муромских», в стремлении областных школ
противостоять процессу унификации, однако к середине века
набирает силу официальная литература, отличающаяся мо-
нументальностью форм и пышностью стиля. Традиционное на-
17
чинает преобладать над новым, литература переживает пери-
од второго монументализма, но интерес к истории приобрета-
ет новый оттенок — внимание к биографиям тех, кто, по сред-
невековым понятиям, определяет ее ход и направленность.
Последний период в истории русской средневековой лите-
ратуры — время «смутное», столкновение новых и старых
принципов художественного творчества. Развитие индиви-
дуального начала видно во всем: в росте чувства авторской соб-
ственности, в силе и самоотверженности протеста личности,
в профессионализации литературного труда. В настоящее вре-
мя в литературоведении наметилась тенденция членить этот
период на два этапа: начало XVII в. — 60-е годы,
когда в литературе идет активный процесс разрушения основ
старого метода изображения действительности и обновления
жанровой системы; 60-е годы — конец XVII в.
(иногда с выходом в литературный процесс первой трети ХУШ сто-
летия). Второй этап в истории русской литературы XVII в. от-
крывается церковной реформой патриарха Никона, воссоеди-
нением Украины с Россией, за чем следуют Крестьянская
война под предводительством Степана Разина, Соловецкое вос-
стание, чреда стрелецких бунтов. Литература уже не представ-
ляет собой единого потока, разделившись на демократическую,
тесно связанную с наследием устного поэтического творчества
народа, и официальную, где усиливается процесс «врастания»
в европейскую культуру через активизацию переводческой де-
ятельности и освоение барочного искусства. С барокко связано
утверждение в русской литературе книжной силлабической по-
эзии и становление отечественной драматургии. Общим для раз-
ных ветвей литературы является внимание к личности челове-
ка, неповторимой и самоценной, поэтому в литературе второй
половины XVII столетия так стремительно растет автобиографи-
ческое начало, пронизывающее и сочинения гонимых старооб-
рядцев, и произведения их духовных оппонентов. Эмансипация
творческой личности в дальнейшем приведет к тому, что в лите-
ратуре Нового времени главным будет не стиль жанра, а стиль
индивидуально-авторский, развитие же литературы будет опре-
делять борьба различных художественных направлений и школ.
§3. Специфика древнерусской книжной культуры
Литература Древней Руси, как и фольклор, не знала поня-
тий «авторскоеправо», «каноническийтекст». Произведения
бытовали в рукописном виде, причем переписчик мог высту-
18
пать в роли соавтора, творить произведение заново, подвергая
текст выборке, стилистической правке, включая в него новый
материал, заимствованный из других источников, например,
летописей, местных преданий, памятников переводной лите-
ратуры. Так возникали новые редакции произведения, отли-
чавшиеся друг от друга идейно-политическими и художествен-
ными установками. Даже если переписчик просто копировал
текст, список всегда чем-то отличался от оригинала: появля-
лись ошибки, пропускались отдельные буквы, слова и даже
целые строки. Средневековый копиист невольно отражал
к языке произведения особенности своего родного говора (мос-
ковского, рязанского или новгородского, а если был иностран-
цем — сербского или болгарского), что вело к возникновению
разных изводов одного и того же памятника.
Прежде чем издать произведение, созданное в средние века,
। необходимо проделать огромную черновую работу по изучению
и сопоставлению различных списков и редакций, чтобы выя-
вить наиболее близкие к первоначальному тексту. Этим целям
служит наука текстология; в ее задачи также входят атри-
буция произведения (установление его авторства), датировка
памятника, выявление места его создания, причин редакторс-
кой правки и характера вносимых в текст изменений1.
Проблема атрибуции текста в литературе Древней Руси воз-
11 икает чаще, чем в литературе Нового времени, потому что в си-
пу коллективного процесса создания произведений (автор —
писец — редактор) большая часть их анонимна. В галерее рус-
ских писателей XI—XVII вв. много чистых холстов. До сих пор
среди ученых ведутся споры о том, кто мог написать «Словоо пол-
ку Игоревен и «Повесть о Горе-Злочастии». Автор произведения
11 редпочитал оставаться неизвестным или скрывался за авторитет-
иым именем «отца церкви» — Иоанна Златоуста, Василия Вели-
кого и др. Судить о мировоззрении средневекового писателя, его
политических взглядах, степени литературного мастерства мож-
но, как правило, лишь исходя из анализа созданного им произве-
дения, помня, что авторский текст со временем разрушался, под-
вергаясь изменениям со стороны писцов и редакторов. В древний
। гериод развития литературы текст произведения являлся первым
и часто единственным источником информации о его авторе, в от-
личие от литературы Нового времени, где исследователь обраща-
ется к письмам и дневникам, мемуарам и записным книжкам пи-
сателя, критическим статьям.
' Лихачев Д.С. Текстология: На материале русской литературы X—XVII ве-
ков. Изд. 2-е, перераб. и доп. — Л., 1983.
19
Анонимность памятников средневековья следует рассмат-
ривать не только как проявление монашеской скромности, но
и как стремление древнерусского книжника придать своему
произведению вечное и общечеловеческое значение. Писание
книг на Руси считалось святым делом, плоды которого пожи-
нает не одно поколение людей. Об особо бережном отношении
в средние века к «словесной мудрости», «сладости книжной»
свидетельствуют строки «Повести временных лет», первой из
дошедших до нас летописей: «Велика бо полза бываешь чело-
веку отъ учения книжнаго... мудрость бо обр^таемь и вьздер-
жание от словесъ книжныхъ. Се бо суть рекы, напаяющи все-
леную всю... Аще бо поищеши въ книгахъ мудрости прилежно,
то обрящеши велику ползу души своей».
Преимущественно рукописный характер бытования памят-
ников древнерусской литературы (книгопечатание на Руси
появилось только в XVI в., было ограничено объемом и тема-
тикой издаваемых книг) заставляет ее исследователей обра-
щаться за помощью к палеографии — науке, в задачи кото-
рой входит датировка рукописей и определение места их
написания на основе анализа бумаги, типа письма и украше-
ний, встречающихся в книге.
Текст в древности писался в ширину всей страницы или в два
столбца без деления на слова и предложения. При этом книгу
писец держал на коленях, размещая на столе письменные при-
надлежности. Он одушевлял продукт своего труда, поэтому
в монастырских книжных описях можно встретить выраже-
ние, что книга «живет» в келье у того или иного монаха, «пере-
ходит» от владельца к владельцу. Палеографы, исходя из внеш-
него вида и цели письма, выделяют три типа почерка: устав,
полуустав и скоропись. Тип письма может рассматриваться
как довольно устойчивый датирующий признак рукописи.
XI—XIV вв., когда письменность носила в основном литургический харак-
тер, — время господства устава, который, по словам В.Н. Щепкина, «имеет це-
лью красоту, правильность, церковное благолепие». Уставное письмо торже-
ственное и спокойное, буквы четкие и крупные, их написание раздельно, без
наклона, так что каждую букву можно вписать в прямоугольник. Для устава ха-
рактерны четкость архитектурно-графического оформления текста, малое чис-
ло сокращений, на что указывали выносные знаки над строкой — «титла». Дан-
ный тип письма требовал особого искусства — каллиграфии, к настоящему
времени почти утраченного. Даже для героев романа Ф.М. Достоевского «Иди-
от» талант князя Мышкина, проявляющийся в копировании древних текстов,
был редким, вымирающим.
2 Там же. С. 106.
20
С XIV в. в рукописной практике получает развитие полуустав — письмо бо-
лее беглое и менее строгое, но сохраняющее четкость и раздельность написа-
ния букв. Широкое и быстрое распространение полуустава в XV—XVII вв. свя-
зано с возросшей в русском обществе потребностью в книге. Полуустав по срав-
нению с уставом ускоряет процесс письма, удобен для переписчика, так как
мельче и проще, допускает наклон и большее количество сокращений. Полуус-
тавное письмо требует от книжника меньшего искусства, так как дорожит не
столько красотой букв, сколько их четкостью.
Расширение сферы письменности и ее практической значимости для сред-
невекового человека приводит к выработке нового типа письма — скорописи.
Если в XI— XIV вв. она обслуживала деловую письменность, то в XV—XVII вв.
скорописью начинают переписывать и литературные памятники, прежде всего
светского содержания. Цель скорописи — экономия времени, значительное
упрощение и ускорение процесса письма. Скоропись — письмо наклонное, где
буквы соединяются, а многие известные читателю слова подвергаются сокра-
щению, поэтому скоропись экономит и материал, необходимый для письма.
Безусловно, это самый демократичный и продуктивный тип письма, доживший
до XXI в., несмотря на конкуренцию с машинописным и компьютерным, однако
чтение скорописи, где буквы утратили единообразие и правильность рисунка,
подчас сопряжено с большими трудностями. Прочитать скорописный текст
XVII в. может далеко не каждый, обычно только специалист.
Материалом для письма был вначале пергамен — особым
образом выделанная кожа. Для деловой и частной переписки
в Древней Руси иногда использовалась береста, о чем свиде-
тельствуют данные археологических раскопок, особенно на
севере — в Новгороде и Пскове. На стыке XIV—XV вв. доро-
гой пергамен и недолговечную бересту потеснила бумага, сна-
чала привозная, а затем русского производства. Время и место
изготовления бумаги можно определить по филиграням.
При изготовлении бумаги измельченной и мокрой тряпичной массой напол-
няли специальные формы — прямоугольные рамки с сетчатым дном, в углу ко-
торого помещался рисунок из тонкой проволоки — марка бумажной мельни-
цы. В этом месте бумажная масса ложилась на проволоку более тонким слоем,
поэтому рисунок просматривался на свет, «говоря» не только где, но и когда
была изготовлена бумага, ибо проволочная сетка отличалась недолговечнос-
тью, через год-два ее вместе с филигранью меняли, при этом изменяя или со-
вершенствуя старый знак производства. Для бумаги XV в. характерны филигра-
ни в виде дельфина, винограда, якоря, рога на перевязи; приметой XVI в. стано-
вятся различного рода тиары, бычьи головы, кувшинчики, гербы. В XVII столетии
внешний вид знака усложняется — это гербовый щит под короной с лилией,
дом с крестом, увитым змеей; рисунки дополняют даты выпуска бумаги и ини-
циалы ее производителей.
Бумага на Руси до конца XVI в. была только привозной. На итальянское про-
исхождение бумаги указывали такие филиграни, как ножницы, перстень, пер-
чатка, корона; на французское — три лилии на геральдическом щите, дель-
фин. Немецким бумажным знаком считают изображение свиньи (или вепря).
Голландская бумага получила широкое распространение в России в период
21
правления Петра I; ее типичные знаки — мельница, рожок в геральдическом
щите, лев с мечом, стоящий на задних лапах. С XVII в. русские начинают ис-
пользовать бумагу собственного производства, которую легко узнать по гер-
бам городов: медведь — Ярославль, олень — Ростов, корабль — Кострома.
В XIX в. на смену филиграням приходят бумажные штемпели. Водяные знаки
с датированных рукописей собраны в справочные альбомы, которые помога-
ют исследователю древнерусской литературы датировать ту или иную рукопись.
Украшения, встречающиеся в рукописных книгах: мини-
атюры, заставки, концовки, инициалы — представляют инте-
рес не только для искусствоведов. Отражая связи государств,
удельных княжеств и книгописных школ, характер и уровень
художественного вкуса эпохи, развитие техники и стиля испол-
нения, украшения помогают определить время и место создания
рукописной книги. Любой каталог древнерусских рукописей
обязательно содержит сведения о миниатюрах (изображения
персонажей или сюжетов книги), заставках (украшения в нача-
ле текста или отдельных его разделов), инициалах (заглавные
буквы, относящиеся к тому или иному типу орнамента).
Орнамент — рисунок, основанный на повторении природных,либо геомет-
рических мотивов, «ритмическое зрительное искусство в пределах плоскости»
(В.Н. Щепкин). Самый ранний тип орнамента — византийский — появился на
Руси вместе с принятием христианства и переводами богослужебных книг. Его
отличительным признаком является преобладание по-античному строгих в сво-
ей простоте и выразительности геометрических форм. Это вписанные в рамки
круги, прямоугольники, арки, повторение одного и того же составляющего букву
элемента. Разновидностью «старовизантийского» орнамента являются иници-
алы с мотивами зооморфического и антропоморфического характера, когда
изображения птиц, рыб, животных или людей становятся необходимым эле-
ментом буквы, открывающей текст, или своими контурами создают ее графи-
ческий образ. Византийский стиль оформления рукописей характерен для XI—
XIII вв., он встречается в древнейших из дошедших до нашего времени книгах —
в «Остромировом Евангелии» и «Изборнике» Святослава 1073 г.
Много выдумки, художественного вкуса и таланта вложили в оформление
древних рукописей славянские книжные мастера, которые пытались упростить
византийские оригиналы, ввести в них элементы народной фантазии. В совре-
менной палеографии за этим типом орнаментики, ярким образцом которого
считают древнеболгарскую «Саввину книгу», закрепилось название «южносла-
вянского стиля». Характерными признаками стиля, широко распространенно-
го в Болгарии и встречающегося в древнерусских рукописях начиная с XII в.,
принято считать грубоватость рисунка, громоздкость композиций, тенденцию
к превращению растительных форм орнамента в звериные.
С XIII столетия на Русь из Болгарии начинает проникать «тератологичес-
кий» стиль, господствовавший вплоть до XV в. Свое название стиль получил от
греческого слова «teras» («чудовище»). Изображение живого существа (змеи,
птицы, фантастического существа, позднее — человека) обрело независимое
от буквы самостоятельное значение. Инициал превратился в своего рода мини-
атюру, его буквенный образ стало трудно узнать.
22
Начиная с XV столетия в русских рукописях появляются украшения, выпол-
ненные в новом, «балканском» стиле, который становится особенно популяр-
ным во второй половине XV — начале XVI вв. Традиционные мотивы этого сти-
ля — жгуты, «плетенки» из лент, кругов и восьмерок.
Яркой приметой книжного искусства второй половины XVI—XVII вв. стано-
вится орнамент «старопечатного» типа. Его легко узнать по крупным травам со
стилизованными цветами и плодами. Наряду с ним, во второй половине
XVII столетия имеет хождение орнамент стиля барокко, где растительные моти-
вы причудливо сочетаются с элементами геометрического характера (спиралями,
кривыми, ломаными линиями). Стиль барокко в орнаменте книги, поражающий
необычностью и пышностью форм, как правило, соответствовал барочному сти-
лю самого литературного произведения, усиливая его воздействие на читателя.
В средневековом искусстве связь между словом и изображе-
нием была более тесной, чем в современности: миниатюры
создавали зрительный ряд книги, облегчая или заменяя ее про-
чтение, слово могло «комментировать» и иллюстрацию в кни-
ге, и даже инициал. Древние художники остов буквы «М»
(«мыслите») часто представляли в образе двух рыбарей, ибо
мудрец, ловящий мысль, подобен рыбаку, забрасывающему
сети. Рыбаки-мыслители изображались в состоянии «прения»,
но сеть между ними была уравновешена, что символизирова-
ло истину, рождающуюся в споре. Словно забыв о том, что укра-
шает церковную книгу, один из русских художников превратил
религиозно-символическое изображение буквы в диалогическую
сцену бытового характера. Сеть тяжела от улова, поэтому рыбак
призывает другого к более активному действию: «Потягни, кур-
вин сын!» — «Сам ecu таков!» — слышится в ответ. Использо-
вание в одной картине приемов изобразительного и словесного
искусств погружает нас в народный быт средневековья, переда-
вая живые интонации разговорной речи, которая может быть то
прямой и грубой, то озорной и лукавой.
Судьба древнерусской книжности
Наше представление о литературе Древней Руси отличается
приблизительностью и неполнотой, ибо некоторые памятники
со временем были утрачены, например, «Житие Антония Печер-
ского », на которое ссылался Нестор; другие сохранились в един-
ственном списке, не погибли во время войн, пожаров и стихий-
ных бедствий лишь благодаря счастливой случайности ( « Поуче-
ние» Владимира Мономаха). Большие потери понесла
древнерусская книжность во время набегов степных кочевни-
ков, монголо-татарского нашествия, польско-шведской интер-
венции. И в Новое время пласт древнерусской книжности посто-
23
янно истощался. Из-за пожаров в Кремле в XVIII в. до нас не
дошли сокровища некогда богатой библиотеки русских царей.
В период московского пожара 1812 г. сгорели рукописные со-
брания многих коллекционеров и библиофилов (Мусина-Пуш-
кина, Демидова, Бутурлинаи др.). Большой урон древнерусской
книжности причинили восстания, революции и войны, которы-
ми была богата история России в XX столетии. Рукописные
книги гибли от естественного износа и в результате вытеснения
печатной продукцией. Борьба официальной церкви с «отречен-
ными» книгами тоже уменьшила их состав. Массовой была ги-
бель древнерусских книг в результате человеческого небреже-
ния, преступного равнодушия к их судьбе. Крупнейший рус-
ский археограф XIX в. П.М. Строев вспоминал, в каком
состоянии находился архив Иосифо-Волоколамского монасты-
ря в 1817 г.: он «помещался в башне, где в окнах не было рам.
Снег покрывал на пол-аршина кучу книг и столбцов, навален-
ных без разбора, и я рылся в них, как в развалинах Геркулана.
Этому шесть лет, следовательно, снег шесть раз покрывал руко-
писи и столько же на них таял, теперь, вероятно, осталась одна
ржавая гниль. Судите же, сколько погибло тут материала». Со-
гласно реконструкции размеров и состава книжного фонда толь-
ко Киевской Руси, выполненной Б.В. Сапуновым, в XI—XIII вв.
в обращении находилось около 140 тысяч книг нескольких сот
названий, из которых до наших дней дошла лишь некая доля
процента былых книжных богатств.
Наше представление о древнерусской книжной культуре от-
личается не только неполнотой, но, видимо, искажено тем от-
бором, который вело и время, и люди. Раннюю утрату «Жития
Антония Печерского», не обнаруженного в царской библиоте-
ке уже в XVI в., можно объяснить тем, что культ основателя
монастыря со временем затмил культ его ученика, печерского
игумена Феодосия. Авторами и переписчиками книг в древнос-
ти были в основном монахи, не заинтересованные в распростра-
нении светской литературы. Крупнейшие монастырские собра-
ния рукописных книг (Иосифо-Волоколамское, Троице-Серги-
евское, Кирилло-Белозерское), конечно, включали сборники
произведений, предназначенных для душеполезного чтения,
однако среди них редко встречались памятники оригинальной
и переводной беллетристики — «неполезная» литература. Из
708 пергаменных рукописей XI—XIV вв. только 20 — нецерков-
ного содержания. Правы ученые, полагающие, что «мы пред-
ставляем нашу древнюю литературу в большей степени церков-
ной, чем она была на самом деле» (Б.В. Кусков).
24
По одному списку произведения, часто позднему, трудно су-
дить о его первоначальном виде, точно так же, как из множества
списков, число которых может измеряться сотнями («Сказание
о Борисе и Глебе», Киево-Печерский патерик, «Хождение Три-
фонаКоробейникова»), выделить самый совершенный, близкий
к авторскому. Не удивительно, что многие памятники древне-
русской книжности пока не имеют научных изданий, опубли-
кованы по случайным спискам или поздним редакциям.
С находками новых рукописных книг расширяется наше
представление о репертуаре и общем характере русской лите-
ратуры XI—XVII вв. Достаточно вспомнить, что «Слово о пол-
ку Игореве» было открыто в конце XVIII столетия и во време-
на А.С. Пушкина представлялось оазисом в «пустыне нашей
древней словесности», а «Житие протопопа Аввакума» впер-
вые было издано в 1861 г., около двух веков являясь «потаен-
ной» книгой русского старообрядчества. Не изучены в долж-
ной мере большие компилятивные памятники Древней Руси,
такие, как Палеи, Минеи-четии, Прологи, а также сборники
устойчивого содержания— «Златоуст», «Златоструй», «Изма-
рагд» и т. п. Не имеют полных научных изданий сочинения
Максима Грека и Симеона Полоцкого. Не все сборники, хра-
нящиеся в архивах, расписаны «постатейно», поэтому не из-
вестны произведения, входящие в их состав. Монастырские
собрания и частные коллекции рукописных книг часто «ра-
зорваны» по разным архивохранилищам, крупнейшие из ко-
торых сосредоточены в Москве (Государственный Историчес-
кий музей — ГИМ, Российский государственный архив
древних актов — РГАДА, Российская государственная библио-
тека — РГБ) или в Санкт-Петербурге (Библиотека Российской
Академии наук — БАН, Институт русской литературы (Пуш-
кинский дом) — ИР ЛИ, Российская национальная библиоте-
ка — РНБ). Кроме этого, рукописи рассредоточены по много-
численным краеведческим музеям, научным библиотекам
университетов, областным архивам, частным собраниям, что,
безусловно, затрудняет их изучение.
Наука о древней русской литературе молода и перспектив-
на, у нее впереди великие открытия. О том, как в последнее
время резко расширилось представление о ее объеме и харак-
тере, а интерес к ней вышел за рамки узкого круга специалис-
тов, свидетельствует минимальный разрыв между двенадца-
титомным изданием «Памятников литературы Древней Руси»
(М., 1978—1994) и двадцатитомной «Библиотекой литерату-
ры Древней Руси» (Т. I. — СПб., 1997). Продолжающаяся
25
работа над последним изданием, а также создание фундаменталь-
ного «Словаря книжников и книжности Древней Руси» (Л. —
СПб., 1987—2002) и «Энциклопедии «Слова о полку Игореве»
(СПб., 1995) сплотила «древников» России в коллектив еди-
номышленников, центром которого стал Отдел древнерусской
литературы Пушкинского Дома, до недавнего времени руко-
водимый академиком Д.С. Лихачевым.
Вопросы
1. Определите своеобразие русской средневековой эстетики.
2. Перечислите основные особенности древнерусской литературы.
В чем заключаются ее отличительные черты по сравнению с ли-
тературой Нового времени?
3. Охарактеризуйте «первичные» и «объединяющие» жанры древ-
нерусской литературы. Каков принцип их разграничения?
4. Какие принципы в основе периодизации древнерусской лите-
ратуры? В чем специфика каждого из периодов?
Литература
История русской литературы. Т. 1: Древнерусская литература. Литерату-
ра XVIII века. — Л., 1980. — С. 11—23.
История русской литературы XI—XVII веков / Под ред. Д.С. Лихачева.
Изд. 2-е. — М., 1985. — С. 3—31.
Бычков В.В. Русская средневековая эстетика XI—XVII веков. — М., 1992.
Калугин В.В. «Кънигы»: отношение древнерусских писателей к книге //
Древнерусская литература: Изображение общества. — М., 1991. — С.
85—117.
Кусков В.В. История древнерусской литературы. Изд. 7-е,. — М., 2002.
— С. 4—26.
Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 3-е, доп. — М.,
1979.
Лихачев Д.С. Текстология: На материале русской литературы X—
XVII веков. Изд. 2-е, перераб. и доп. — Л., 1983.
Прокофьев НИ. О мировоззрении русского средневековья и системе жан-
ров русской литературы XI—XVI вв. // Литература Древней Руси. —
М., 1975. Вып. I. — С. 5—39.
Орлов А.С. Древняя русская литература XI—XVII вв. — М.; Л., 1937.
Сапунов Б.В. Книга в России XI—XIII вв. — Л., 1978.
Щепкин В.Н. Русская палеография. — М., 1967.
Юрганов АЛ. Категории русской средневековой культуры. — М., 1998.
26
ЛИТЕРАТУРА КИЕВСКОЙ
РУСИ. ФОРМИРОВАНИЕ
ЖАНРОВОЙ СИСТЕМЫ
ДРЕВНЕРУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
§1 . Переводная литература и ее значение
в истории русской культуры
Возникновению литературы предшествовало крещение
Руси (988 г.). В процессе становления феодальных отношений,
регулярных контактов с Византией и другими европейскими
государствами восточные славяне осознали превосходство
христианского монотеизма над первобытным культом многих
богов. Христианизация Руси не была единовременным актом.
988 г. — год признания христианства официальной религией,
однако новое религиозное учение проникло на Русь значительно
раньше. В 945 г., заключая мирный договор с Византией, князь
Игорь и языческая часть населения присягали Перуну, хрис-
тиане делали это в церкви Святого Ильи. Христианами были
наряги, служившие Игорю, и его жена княгиня Ольга, крес-
тившаяся в Царьграде в 958 г. После принятия христианства
среди народа осталось много приверженцев старых обычаев.
Краковский епископ Матвей в XII в. свидетельствовал, что
русский народ «Христа лишь по имени признает, а по сути и
в глубине души отрицает». О синтезе языческих и христиан-
ских верований можно судить по многим литературным памят-
никам русского средневековья, от первых летописей и «Слова
о полку Игоревен до бытовых и сатирических повестей
XVII столетия.
Процесс христианизации языческих восточнославянских
племен и образования раннефеодального государства обнару-
жил настоятельную потребность в письменности, а она, в свою
очередь, послужила основой для рождения книжной литера-
туры. Христианство пришло на Русь из Византии через по-
средничество югославянских стран, прежде всего Болгарии,
поэтому первыми книгами, которые стали читать русские,
27
были переводы с греческого, часто выполненные болгарскими
книжниками. При этом на Руси между литературным (старо-
славянским) и разговорным (древнерусским) языками не су-
ществовало такой пропасти, как в странах Западной Европы,
где большинство прихожан не понимало церковной пропове-
ди на латинском языке. Близость книжного и разговорного
языков способствовала интенсивному литературному строи-
тельству, ускоренному процессу развития литературы Киевс-
кой Руси.
Историческое повествование
В период формирования русская литература была литера-
турой «одной темы и одного сюжета. Этот сюжет — мировая ис-
тория, и эта тема — смысл человеческой жизни» Ч Интерес к про-
цессу «сотворения мира», к истории других стран и народов,
к подвигам великих мужей древности русский человек удов-
летворял за счет переводов византийских хроник, из которых
на Руси большую известность имели «Хроника» Георгия Амар-
тола и «Хроника» Иоанна Малалы. Особенностью повествова-
ния в хрониках являлось сочетание династических рядов (пе-
речни римских и византийских императоров) с сюжетными
рассказами занимательного толка о судьбах исторических де-
ятелей и событиях далекого прошлого (о походах Александ-
ра Македонского, об основании Рима). «Хроника» Иоанна
Малалы содержала пересказы греческих мифов (о битве богов
с гигантами, о Зевсе, Кроне, Персее), а одна из ее книг была
полностью посвящена истории Троянской войны. Переводные
хроники входили в состав источников русского летописания,
являлись непременным компонентом русских хронографов.
Шедевром переводческого искусства ученые считают став-
шую известной на Руси не позднее XII в. «Историю Иудейской
войны» Иосифа Флавия. Принадлежа к роду жрецов, Иосиф
Флавий во время борьбы Иудеи за независимость сначала уча-
ствовал в организации сопротивления в Галилее, но после побед
римлян перешел на их сторону, стал пользоваться расположе-
нием императоров Веспасиана и Тита. Он безуспешно пытался
уговорить оборонявших Иерусалим сдаться, и на его глазах го-
род был разрушен, о чем Иосиф Флавий, как очевидец этих тра-
гических событий, рассказал в «Истории Иудейской войны»,
написанной в 75—79 гг. и состоящей из семи книг. Большой
'Лихачева В.Д., Лихачев Д.С. Художественное наследие Древней Руси и со-
временность. — Л., 1971. — С. 56.
28
резонанс, который получило произведение в древнерусской
литературе (на него ссылаются автор «Жития Александра Не-
вского», Иосиф Волоцкий, Иван Грозный, протопоп Аввакум),
объясняется не только высокими художественными достоин-
ствами «Истории», но и авторской трактовкой бед, обрушив-
шихся на Иудею. Для Иосифа Флавия это «Божья кара» за то,
что еврейский народ отверг истинную веру, исполнение проро-
чества Иисуса Христа о грядущем разорении Иерусалима.
Однако автор не мог спокойно повествовать о разрушении
родного города, поруганных иудейских святынях, не испыты-
вать сочувствия к погибающим защитникам Иерусалима.
В отличие от «Хроники» Георгия Амартола, где также опи-
сывается взятие Иерусалима римскими легионами, рассказ
Иосифа Флавия согрет неподдельным чувством сопережива-
ния тем, кого он обвиняет в «безумии» и гордости, в пренебре-
жении к знамениям, предвещавшим городу страшный конец.
Кульминация повествования — описание гибели в огне Иеру-
салимского храма: «И невозможно помыслити, что лют'кй-
ша и страшн’кйша тогдашняго вопля: римстии плъци бо мя-
тущеся кликаху, мятежници же обступлени огнемъ и
оружиемъ въпияху, иже остася людий б'Ьжаху съ ужасомъ
кличюще, противу страсти плачюще». На крик людей отзы-
вались окрестные горы и леса. И только кровь была обильнее
всепожирающего огня. И не было видно земли, потому что вся
она покрылась трупами, и по ним бежали римские воины, до-
бивая отступающих, некоторые из которых бросались в огонь,
разделяя судьбу храма. Эта картина, созданная Иосифом Фла-
вием с поистине апокалипсическим размахом, должна была
послужить «историческим уроком» тем, кто еще не пришел
в лоно христианства, напомнить, что жизнь отдельного чело-
века и целого народа предопределена свыше.
С традициями эллинистического романа древнерусского
читателя знакомили «Александрия» и жития византийских
святых. Особой популярностью пользовался на Руси роман об
Александре Македонском, главное в котором не историческая
достоверность описываемых событий, а остросюжетность рас-
сказа о приключениях героя и диковинных землях, населен-
ных гигантами, где водятся шестиногие звери, растут деревья,
исчезающие и появляющиеся вновь. Легендарный характер
обретала и сама личность полководца. Не дорожа историчес-
ким фактом, автор приписывал Александру Македонскому
полубожественное происхождение, походы в Сицилию и по-
корение Рима. Ореолом таинственности окружена смерть ге-
29
роя, которую сопровождало знамение: появившаяся на небе
яркая звезда «нисходила» в пучину моря.
Житийная литература
Из византийской агиографии наибольшее распространение
на Руси получили переводы житий Алексия, человека Божье-
го, Андрея Юродивого, Антония Великого, Георгия Победо-
носца, Димитрия Солунского, Евстафия Плакиды, Козмы и
Дамиана, Марии Египетской, Николая Мирликийского, Па-
раскевы-Пятницы, Саввы Освященного, Симеона Столпника,
Феодора Стратилата и другие. Переводные жития (византий-
ские, реже — болгарские и сербские) имели не меньшее хож-
дение, чем оригинальные русские. На Руси в равной мере по-
читались все православные святые, независимо от того, какой
они были национальности и в какой стране жили. Благодаря
памятникам переводной агиографии русские «списатели» жи-
тий смогли воспользоваться готовой формой повествования
о святом и его чудесах, быстро достигли профессиональных
высот в этом деле, а сам жанр стал продуктивным в литерату-
ре, обрел читателей и почитателей в народной среде.
Исключительное место в русском религиозном сознании
занимал святитель Николай, архиепископ Мирликийский,
чудотворец. По результатам исследования Б.А. Успенского,
это наиболее любимый на Руси святой, почитание которого
приближалось по своей значимости к культу Богородицы и
даже самого Христа. Не случайно в церковных росписях он
нередко «замещал» Иоанна Предтечу, стоя по левую руку от
Христа (справа изображали Богородицу). Среди народа быто-
вало мнение, что святой Никола входит в Троицу, что любая
икона с его изображением является чудотворной. В народном
восприятии Николай Мирликийский, как и языческий бог
славян Волос (Велес), — покровитель земледелия и скотовод-
ства, поэтому он считался «крестьянским» святым, «мужицким
заступником», в отличие от карающего грешников Ильи Проро-
ка. Своим небесным покровителем его почитали купцы и мореп-
лаватели, ибо святой Николай, по преданию, помогает всем пу-
тешествующим, всем терпящим стихийные бедствия.
С именем Николая Чудотворца было связано множество
религиозных преданий и легенд, он стал любимым героем на-
родной духовной поэзии. В древнерусской книжности насчи-
тывалось около сорока произведений о святом Николе, в том
числе и несколько его житий. Ученые выделяют по меньшей
30
мере три варианта его биографии, отличающихся друг от дру-
га, ибо в житии святого Николая, бывшего в IV в. епископом
в ликийском г. Миры, иногда путают с другим Николаем —
епископом Пинарским, жившим в Ликии в VI в.
Уже в детстве святой удивлял всех своим стремлением к
воздержанию: в постные дни, в среду и в пятницу, он лишь раз
в день вкушал материнское молоко, по другой версии — вооб-
ще отказывался от пищи. Николай проявлял усердие в учебе,
быстро осваивая грамоту, и не тратил время на детские игры.
Не интересуясь мирской жизнью, он посвятил себя служению
Богу — стал священником, а затем получил архиерейский пре-
стол в Мирах. Мудрость и красноречие, дар исцеления боль-
ных принесли ему прижизненную славу. По преданию, во вре-
мя Никейского собора Николай, не стерпев «богохульства»,
ударил еретика Ария по лицу. Только заступничество Христа и
Богородицы помогли ему сохранить святительский сан.
Святого Николая прозвали чудотворцем, так как и при жиз-
ни, и после кончины он совершил, по свидетельству агиогра-
фов, около сорока чудес: исцелял «сухоруких» и прокажен-
ных, умножал хлеб и вино, не раз одерживал победу над
бесами. Рассказы о чудесах Николая Мирликийского могли
существовать и в составе жития, и как отдельные произведе-
ния, причем некоторые из них, по всей вероятности, имели рус-
ское происхождение. Истории о чудесах святого заниматель-
ны и остросюжетны, полны бытовой конкретики и «зримых»
деталей. Одна из них о благочестивых родителях и их един-
ственном сыне, попавшем в плен к «сарацинам» в день памяти
святого Николая Мирликийского. Церковный праздник при-
нес им вместо радости «рыдание» и «сетование». Однако, как
только родители юноши «створиша канонъ» Николе, их сын
чудесным образом был возвращен из плена домой. Во время
ужина раздался громкий лай собак, хозяин приказал слугам
посмотреть, не волки ли беспокоят овец. Слуги вернулись ни с
чем, а лай сторожевых псов усилился. Когда сам хозяин и гос-
ти дома со свечами вышли во двор, то увидели «отрока уна
стояща и въ руц'Ь дьржаща стъкляницю пълну вина». Отец
не сразу узнал сына, в чужих одеждах и с покрывалом на голо-
ве стоявшего, «как идол », безмолвно и неподвижно. Лишь спу-
стя время, оправившись от удивления и испуга, юноша рас-
сказал, что с ним произошло. Прислуживая во время пира
«сарацинскому князю», он протянул чашу вина господину —
и оказался во дворе родного дома. Он не знал, кто его «вънеза-
пу похыти», казалось, «яко бо в'Ьтръмъ носимъ б’кхъ», пока
31
не увидел ставившего его на землю святого Николу, «избрани-
ка Божия и заступника теплого».
К ранним памятникам переводной литературы на Руси от-
носится «Житие Алексия, человека Божия», действие кото-
рого происходит на рубеже IV—V вв., во времена римских им-
ператоров Аркадия и Гонория. «Моленный» сын богатых и
благочестивых родителей, обрученный с девушкой «царского
рода», Алексий тайно покидает Рим и совершает подвиг добро-
вольной нищеты: ходит в рубище и кормится подаянием, избе-
гая людской славы. Вернувшись в родительский дом, долгое вре-
мя живет в нем никем не узнанный; как нищий, питается
объедками и смиренно сносит оскорбления слуг, которые «пако-
сти ему творяху: ови пъхающе, а друзии ругающеся, инии же
помыями обливаху». Тайна раскрывается лишь после смерти
Алексия благодаря «писанию», где он рассказал о своей
жизни. Беспредельно горе отца и матери, узнавших, что в их доме
17 лет жил в нищете тот, кто должен был стать наследником бо-
гатого имения, тот, которого они так любили и преждевременно
оплакали. Когда отец Алексия услышал послание сына, то
«въскочи съ престола скоро, и растьрза ризы себя, и сЬдины
тьрзаше, текыи надъ пткло его, въргъ же себе на пърси его. Любе-
зна ц’кповаше его глаголя: «Увы, мън’к, чадо мое! Почто ми cuipk
сьтворилъ ecu, почто ми нанесе сице въздыхание?»
Известное на Руси с XI в., особую популярность «Житие»
обрело в XVII в., в период правления Алексея Михайловича,
чьим небесным покровителем считался святой. В фольклоре
широкое распространение получил духовный стих о «челове-
ке Божием», который существовал в более чем 70 вариантах.
«Житие» святого Алексия оказало влияние на многие агиог-
рафические памятники Древней Руси («Сказание о Борисе и
Глебе», жития Александра Невского и Меркурия Смоленско-
го), послужило основой для произведений ранней русской дра-
матургии, «вирш» и «слов» Симеона Полоцкого, Стефана
Яворского, Лазаря Барановича.
Не позднее XII столетия русскому читателю стало известно «Житие Васи-
лия Нового» — памятник византийской агиографии X в., ибо оно нашло отра-
жение в «Повести временных лет». Особый интерес в житии представлял рас-
сказ о Феодоре — старице, прислуживавшей святому Василию. Явившись во
сне Григорию, ученику святого, старица поведала, как после смерти за ее душу
шла борьба между ангелами и демонами и что она видела в раю и аду. В другом
видении перед Григорием, от имени которого ведется повествование, развора-
чивалась картина Страшного суда. Видимо, эта эсхатологическая тема и при-
влекала внимание читателей к памятнику.
32
«Житие Андрея Юродивого», где рассказывалось о любимом слуге визан-
тийского вельможи, скифе, принявшем христианство, но изгнанном хозяином
за «буесть», в немалой степени способствовало развитию на Руси такого явле-
ния, как юродство. Рассказ «Жития» о видении Андрею во Влахернской церк-
ви Богоматери явился основой цикла древнерусских произведений, посвящен-
ных празднику Покрова Богородицы.
«Житие Антония Великого» — один из древнейших памятников греческой
агиографии, созданный около 365 г., — оказало определяющее влияние на
становление другой жанровой разновидности житий — жизнеописаний мона-
хов, в частности основателей монастырей. Оно послужило одним из источни-
ков для авторов русских житий Антония и Феодосия Печерских, Авраамия Смо-
ленского.
Широко известным произведением мировой литературы
средневековья являлась «Повесть о Варлааме и Иоасафе», ко-
торую на Руси часто именовали «Индийским патериком». Воз-
никшая в Индии или Центральной Азии, она была переведена
на арабский язык, а с него — на грузинский, и через гречес-
кую переработку сюжета стала известна в Древней Руси (не по-
зднее начала XII в.). В основе «Повести» лежит сказочный
сюжет: сыну индийского царя-идолопоклонника Иоасафу звез-
дочетцы предсказывают будущее великого христианского под-
вижника; хотя царевича изолировали от внешнего мира, к
нему во дворец под видом купца проникает пустынник Варла-
ам, под влиянием которого Иоасаф становится приверженцем
христианства и после многих испытаний, как и учитель, от-
шельником; на могиле Иоасафа и Варлаама происходят чуде-
са и исцеления. Рассказ о благочестивом восточном царевиче
стал восприниматься в Европе как житие святого.
Популярности произведения способствовала и его занима-
тельная форма. Через диалог учителя и ученика читатель по-
стигал сложные вопросы веры и приобщался к народной муд-
рости. Рассказы Варлаама имели вид притч. Одна из них о
неразумном птицелове, который, поймав соловья, отпустил
птицу, доказавшую, что ею он не насытится. Взамен соловей
дал человеку три заповеди: никогда не стремись достичь не-
возможного; не жалей о том, что прошло мимо; не верь сомни-
тельным речам. Чтобы проверить, стал ли человек от этого муд-
рее, птица готовит ему испытание. Летая над головой
птицелова, она смеется над его неразумием и говорит, что, от-
пустив ее на волю, он лишил себя богатства, так как в ней со-
крыт жемчуг величиною со страусовое яйцо. Неразумный пти-
целов пытается вновь поймать соловья, прибегая к хитрости.
«Прии в домъ мой, и друга створившему тя добр’к с честию
отпущю», — ласково увещевает он птицу. Та понимает, что ее
2—3037
33
«урок» пропал даром: охотник поверил в невероятное (страу-
совое яйцо больше соловья), пытался достичь невозможного
(поймать птицу, не умея летать) и главное — пожалел, что со-
вершил добрый поступок. Вывод из этой притчи — «тако убо
не разум’Ъютъ надеющиеся на идолы своя» — связан с утвер-
ждением идеи приоритета христианства над язычеством.
Некоторые из притч вошли в состав Пролога, были исполь-
зованы в сочинениях Кирилла Туровского и Иосифа Волоцко-
го. Списки «Повести» находились во многих монастырских
библиотеках Руси. Сюжеты жития Варлаама и Иоасафа
получили художественную обработку в памятниках русской
драматургии петровского времени, в творчестве В.А. Жуков-
ского, А.Н. Майкова, Л.Н. Толстого и П.И. Мельникова-Пе-
черского.
За счет переводной житийной литературы удовлетворялась
и потребность древнерусского человека в беллетристическом
чтении. Многие переводные жития святых напоминали «бла-
гочестивые романы». «Житие Евстафия Плакиды» имело
лишь традиционно агиографические начало и конец, повеству-
ющие о крещении стратига (полководца) Плакиды и его му-
ченической смерти, в то время как основу жития составляла
история об удивительной судьбе этого человека, где использо-
вались типично романные мотивы мнимой смерти, долгой раз-
луки, случайной встречи. Прославление христианского муче-
ника шло через увлекательный рассказ о злоключениях героя,
прошедшего испытание нищетой, безвестностью, утратой
близких и вознагражденного за терпение славой полководца
и счастьем воссоединения с семьей.
«Народными книгами» средневековья часто называют па-
терики, или «отечники». Это сборники рассказов о святых оп-
ределенной местности, на что указывают их названия: Синай-
ский, Египетский, Иерусалимский, Римский. Синайский
патерик, или «Луг Духовный», был составлен монахом Иоан-
ном Мосхом в VI—VII вв. и рассказывал, в основном, о быте
палестинского монашества. Положенный в основу патерика
мотив хождения учителя и ученика по монастырям христиан-
ского Востока позволил насытить повествование сведениями
географического и этнографического порядка, вести рассказ
о святых в разной жанрово-стилевой манере. Некоторые фраг-
менты патерика, состоящие из двух-трех строк, написаны в ду-
хе документального свидетельства о подвижниках. Они име-
ют вид «памятки», где перечислены главныё добродетели
святого. «Беллетристический» характер отличает рассказ аввы
Палладия о том, что поведал ему «корабельный старейшина»:
во время плавания судно не могло сдвинуться с места, пока на
борту находилась великая грешница, убившая детей от перво-
го брака, чтобы снова выйти замуж. Из опасения, что злодея-
ние откроется, Мария бежит из родного города; пожалев жен-
щину, корабельник дал ей лодку, которая тотчас пошла ко дну,
а корабль смог продолжить свой путь.
Остросюжетными являются также рассказы патерика о раскаявшихся раз-
бойниках. «Страшную повесть» поведал вор, обкрадывавший могилы, но пос-
ле того, как неожиданно воскресшая девушка обличила его в неправедном об-
разе жизни («Не должен ли ты был пощадить меня, мертвую, как я пред-
стану нагой перед Христом; обнажив меня, ты укорил и мать свою,
родившую тебя женщину»), раскаявшийся и ставший монахом. Характерно
включение в повествование прямой речи, диалогических сцен, что усиливает
драматизм ситуации, подчеркивает «живость» героев и достоверность неверо-
ятного. Другому разбойнику не удалось избыть грех постом и молитвой: по со-
вету старца Зосимы он стал отшельником, однако его продолжало преследо-
вать видение невинно убиенного ребенка.
Особый цикл рассказов Синайского патерика посвящен тро-
гательной дружбе между монахами и животными. Святые кор-
мят из рук свирепых львов, переходят невредимыми реку,
кишащую крокодилами. После смерти отшельника кошка
помогает найти вход в пещеру, закрытый деревьями и снегом,
чтобы монахи могли погрести его тело. Хорошо известна ис-
тория старца Герасима, который исцелил льва, вынув занозу
из его лапы, а зверь потом преданно служил ему (пас осла, но-
сил воду из Иордана), как верный ученик, всегда следовал за
11 им. После смерти Герасима лев на могиле старца «ударяя гла-
вою о землю з*кло и ревы», пока не умер от тоски.
Рассказы Египетского патерика, сложившегося в IV—V вв., в большинстве
своем прославляют затворников и отшельников, которые, дав обет молчания,
подолгу обходились без еды и сна, совершая молитвенный подвиг. Бесы, при-
нимая разное обличье (духовного учителя, юной и красивой девы, ангелов и
святых), подвергали их искушениям. Ангелы же помогали им, исцеляя от бо-
лезней и обеспечивая пищей.
В Скитском и Иерусалимском патериках, составленных в V—VI вв., аноним-
ные рассказы и изречения «отцов» распределены по тематическим главам,
каждая из которых призвана раскрыть ту или иную монашескую доброде-
тель («О смирении», «О провидцах» и т. п.), в Азбучном патерике материал
расположен согласно алфавитному порядку имен подвижников. В этих пате-
риках получают дальнейшее развитие демонологические мотивы, для которых
характерно отождествление «языческого» и «дьявольского». В Скитском па-
терике один из отшельников Фиваидской пустыни, бывший сыном языческого
жреца, «видит» и «слышит», что в храме Сатана допрашивает демонов о том,
как они искушают христиан. Сурово наказывает за «непроворство» тех, кто
в течение тридцати дней устраивал «брань и многъ мятежъ и пролитье кро-
ви» среди людей, за двадцать дней «воздвигал» бури и топил корабли на море,
за десять — ссорил жениха и невесту. Поцелуя Сатаны, его венца и особой че-
сти восседать вместе с ним на троне удостаивается тот демон, который сорок
лет искушал святого в пустыне, а «в сию нощь низложить и в любодеяние».
Патерики содержали не цельные жизнеописания святых, а
короткие рассказы о самых ярких эпизодах подвижнической
деятельности монахов — «воинства Христова»: о том, как ста-
рец Феон «связал молитвой» пришедших к нему грабителей;
как благочестивая черноризица выколола себе глаза, узнав, что
ее взгляд возбуждает в юноше любовную страсть. Стиль патери-
ковых сказаний обычно сравнивают со скромной, одноцветной
и простой покроем монашеской рясой, настолько он далек от
установки поразить читателя «красноглаголанием».
Переведенные с греческого языка на славянский уже в X—
XI вв., патерики рано вошли в круг чтения древнерусского
человека, помогая ему через простые по стилю и заниматель-
ные по форме рассказы о жизни монахов приблизиться к вы-
соким истинам христианства, формируя новый идеал поведе-
ния. Под влиянием переводной литературы «отечников»
складываются русские патериковые своды, обычно монастыр-
ские, — Киево-Печерский, Волоколамский, Псково-Печер-
ский и Соловецкий. Рассказы патериков, позднее включенные
в Пролог, привлекали «прелестью простоты и вымысла» Пуш-
кина и Л. Толстого, Лескова и Гаршина.
Ораторская проза
Почетное место в переводной литературе занимала патри-
стика. Из сочинений богословов, которые пользовались на
Руси авторитетом и почитались как «отцы церкви», популяр-
ными были произведения Иоанна Златоуста, Василия Вели-
кого, Григория Богослова, Ефрема Сирина, Иоанна Лествич-
ника и др. Свою главную задачу они видели в толковании и
пропаганде основополагающих догматов христианства. В со-
вершенстве владея искусством дидактического и торжествен-
ного красноречия, они через красоту словесную приобщали
христиан к красоте духовной. У них древнерусские писатели-
риторы учились метафорической емкости образов, когда свя-
той мог уподобляться виноградной лозе или небесному свети-
лу, слова молитвы сравниваться со стрелами, бьющими в цель,
а суетная жизнь ассоциироваться с волнующимся морем. Это
36
развивало поэтическое мыь. >итателя, формировало его
литературный вкус.
К античной и византийской мудрости древнерусский чело-
век приобщался, читая переводные сборники типа «Пчелы».
Переведенный в XII в., он состоял из коротких рассказов, анек-
дотов, поговорок, цитат, расположенных в зависимости от ха-
рактера прославляемых добродетелей или обличаемых пороков
(«О богатстве и бедности», «О молчании и о тайне», «О грехе и
о раскаянии», «Об истине и о лжи»). В 71 главе русского текста
«Пчелы» содержалось более двух с половиной тысяч высказы-
ваний на темы морали, политики, философии, педагогики. Мно-
гие изречения приписывались библейским персонажам, антич-
ным философам, христианским богословам. Апостол учил: «Не
dimu бывайте умомъ, но злобою млади будите, а умомъ же свер-
шена». Иоанн Златоуст наставлял приобретать книги, заботясь
о душевной пользе, а не желая «явити богатьство свое и гор-
дость» . Сократу приписывались слова о том, что начало любого
дела должно быть справедливым и верным, как крепким — ос-
нование дома или корабля. По преданию, он же, увидев учени-
ка, отдающего все силы пашне и не радеющего в учении, предо-
стерег, сколь опасно, возделывая землю, душу оставлять
«пустынной и необработанной». Иносказательность, дидак-
тизм и лаконизм — главные приметы произведений, вошедших
н состав «Пчелы». Многие из них со временем обрели статус
«крылатых выражений», вобравших в себя многовековой на-
родный опыт и мудрость: «Врагъ, истину испов'кдавъ, луче
лицемерна друга»; «Кротъко слово разрушаешь гн'Ьвъ».
Апокрифы
Устойчивым в средние века на Руси был интерес к апокри-
фической литературе, к запрещенным официальной церковью
произведениям. В переводе с греческого «апокриф» означает
«сокровенный», «тайный». Действительно, в начале это были
произведения, рассчитанные на узкий круг образованных чи-
тателей. Позднее еретики использовали апокрифы для крити-
ки ортодоксальной христианской догматики, поэтому офици-
альная церковь причислила апокрифы к разделу «богоотмет-
иых» книг. Индексы памятников «отреченной» литературы с
течением времени менялись, ибо граница между «истинными»
и «ложными» книгами была подвижной. В XVII в. в разряд «ис-
тинных» попал в «Кирилловой книге» (1664) и ряд апокрифи-
ческих текстов. Отдельные сюжеты запрещенных церковью
37
произведений читались в составе Прологов и Требников, встреча-
лись в сборниках типа «Златоуста» или «Златоструя». Древнерус-
ский читатель мог познакомиться с ними через переводные Хро-
ники, откуда апокрифические образы и мотивы проникали в рус-
ское летописание и агиографию. Даже сборники
церковно-служебного характера могли включать апокрифические
произведения, как, например, «Успенский сборник» (ХП—Х1П
вв.), содержащий «Хождение Аталия в рай». Апокрифы прони-
кали на Русь не только через переводную литературу, но и че-
рез устные рассказы паломников, побывавших в Святой земле.
Апокрифы принято делить на группы, исходя из их тема-
тики или особенностей формы. Первую группу образуют вет-
хозаветные сказания и легенды, где давалась нетрадиционная
трактовка событий и лиц библейской истории. Героями этих
апокрифов являлись Адам и Ева, праотцы Енох и Мельхисе-
дек, цари Давид и Соломон. Специалисты насчитывают около
трех десятков ветхозаветных и примерно столько же новоза-
ветных апокрифов, имевших хождение в Древней Руси. Ново-
заветные апокрифы были богаты бытовыми подробностями
о жизни Христа и его учеников. Эсхатологические апокрифы
разрабатывали темы Страшного суда и конца света, живопи-
сали загробную участь праведников и грешников. В разряд
неканонических попал и ряд агиографических произведений,
например, жития Федора Тирона и Георгия Победоносца.
В жанровом отношении апокрифы следуют за разнообрази-
ем форм текстов Священного Писания, которое складывалось
на протяжении столетий из разных источников, устных и пись-
менных. Апокрифы, входившие в круг чтения древнерусско-
го читателя, могли иметь форму «евангелия» («Евангелие
Фомы») или «видения» («Видение пророка Даниила»), «жи-
тия» («Житие Андрея Юродивого») или «беседы» («Беседа
трех святителей»), при этом различные жанровые образова-
ния могли смешиваться.
Основной путь проникновения апокрифов на Русь, открытый с началом хри-
стианизации страны, шел через Болгарию и был связан с ересью богомилов. Ее
основатель — болгарский поп Иеремия Богомил — подверг пересмотру хрис-
тианское учение о монотеизме, считая, что в мире господствуют две равновели-
кие силы: добро — от Бога, и зло от дьявола. Человек, в силу своей двойствен-
ной природы — божественной души и дьявольской плоти, должен был посто-
янно бороться с мирскими искушениями ради торжества духа, находиться в
непрерывном процессе нравственного самосовершенствования.
Дуалистическое учение богомилов отразилось в апокрифе «Како Бог со-
твори Адама». Процесс творения человека, в отличие от библейского, не мгно-
венный, а протяженный во времени акт. Если в книге «Бытие» Бог создает Ада-
38
ма из персти земной по своему образу и подобию, то в апокрифе для творения
человека он использует землю (тело), камень (кости), море (кровь), солнце (очи),
облако (мысли), свет (свет), ветер (дыхание), огонь (тепло). Каждая из восьми
частей представляет собой неразвернутую метафору, что отражает образность
поэтического мышления народа. Процесс творения омрачен «пакостями» дья-
вола, который измазал Адама нечистотами (из них Бог создал собаку и оставил
ее охранять свое творение) и истыкал тело человека деревом, наделив 70 неду-
гами, чтобы он чаще вспоминал своего создателя. «Аще приидетъ кая бол’кзнь
человеку сему, да не постигнетъ, до скончания всего Тобя не помянетъ, —
объясняет свой поступок дьявол, — аще ль поболить, кой недугъ вь немъ по-
страждетъ, тогда всегда имать на помощь призывати вь недузехь сихъ».
Апокрифическая легенда была более доходчива для вчерашнего язычника, чем
сухой и лаконичный рассказ канонического писания.
Большая часть ветхозаветных апокрифов читалась в составе
особого сборника — «Палеи», что в переводе с греческого озна-
чает «старая». Здесь был помещен цикл апокрифических ска-
заний, героями которых выступали Енох, Авраам, Мельхисе-
дек, Иосиф, царь Соломон. Апокриф о Енохе сложился на осно-
ве библейского упоминания о том, что праотец Енох за
праведность «преложен быстъ не видети смерти». В славянс-
кой версии этого апокрифа рассказывалось, как Енох был взят
живым на небо, где удостоился чести предстать пред престолом
Господа. Возвращенный на землю, он описал увиденное в 366
книгах, обратился к людям с поучением и снова был вознесен
на небо. По мнению Н.А. Мещерского, краткая редакция апок-
рифа о Енохе была переведена на Руси уже в XI—XII вв.1
Царь Соломон был особенно популярен у народов Ближне-
го Востока, где, видимо, и сложились легенды о нем, извест-
ные на Руси как «Сказание о Соломоне и Китоврасе», «Суды
царя Соломона», «Соломон и царица Савская». «Сказание о Со-
ломоне и Китоврасе» рассказывает о том, как царь заставил
служить себе получеловека-полубыка Китовраса (такую огла-
совку на Руси получило греческое слово «кентавр»). При стро-
ительстве Иерусалимского храма Китоврас, пойманный по
приказу Соломона, помогает людям обрабатывать камень не
с помощью железа, а с помощью добытого им «шамира» (ал-
маза). Хотя Китоврас — существо демоническое, наделенное
необыкновенной силой, он не уступает в мудрости Соломону;
ему присущи такие человеческие качества, как доброта и со-
страдание. Именно Китоврас — главное действующее лицо
апокрифа, тогда как царю Соломону в нем принадлежит весь-
ма пассивная роль. Стиль «Сказания» близок к народному язы-
1 Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. I. — Л., 1987. — С. 41.
39
ку, меткому и образному. В нем много афористических выра-
жений, напоминающих пословицы и поговорки: «Всяк пьяй
вино не умудряешь», «Мягко слово кость ломит, а жестоко
слово гнев вздвизает». Возможно, «Сказание о Соломоне и Ки-
товрасе» стало известно на Руси уже в XI — начале XII в., ибо
изображения Китовраса содержат каменные рельефы Георги-
евского собора начала XIII в. в г. Юрьеве-Польском. На Руси
переводились и охотно читались апокрифические сказания
о судах Соломона, привлекавшие образом мудрого и справед-
ливого судьи.
К новозаветным апокрифам относят «Евангелие Никоди-
ма», тайного ученика Христа, пришедшего после его казни
снять с креста тело Иисуса, чтобы похоронить его. «Евангелие
Никодима» попало в разряд апокрифических потому, что рас-
сказывало, как после воскресения Христос сошел во ад и вы-
вел оттуда грешников. «Первоевангелие Иакова» содержало
немало интересных подробностей о детстве девы Марии и ее
родителях. В эту группу апокрифов входит и «Сказание Аф-
родитиана о чуде в Персидской земле», где развивалась мысль
о неизбежности смены язычества христианством, что было ак-
туальным для Руси XI — начала XII вв., в которой пережитки
«многобожия» были еще сильны. Согласно этому апокрифу,
языческие боги и их жрецы признали свое поражение перед
родившимся Христом. В «Сказании» самым причудливым об-
разом были соединены культ девы Марии и языческой богини
Геры-Урании. Когда в языческую кумирницу в Персии яви-
лась звезда в ночь рождества Христова, все изваяния пали ниц,
кроме статуи Иры (Геры), на голове у которой оказался цар-
ский венец. Персидские мудрецы поняли смысл знамения —
и были посланы волхвы, чтобы поклониться Марии и Хрис-
ту. Антиязыческую направленность имеют также «Мучение
Федора Тирона», повествующее о бескомпромиссной борьбе
святого воина с «поганством», и «Мучение апостола Филип-
па» , проникнутое мыслью о неизбежности возмездия всем го-
нителям христианства.
Большой интерес для русского читателя представляли апок-
рифы эсхатологического характера. В них развертывались
фантастические картины потустороннего мира, напоминалось
о конечности всего сущего на земле и неизбежности второго
пришествия Христа. К этому типу апокрифов относились
«Павлово видение», «Сказание о Макарии Римском», «Откро-
вение» Мефодия Патарского, «Хождение Богородицы по му-
кам».
40
Апокриф о Макарии Римском — объединение двух сюжетов, которое про-
изошло, как полагают ученые, еще на греческой почве. Первый сюжет пред-
ставляет собою «хождение» трех иноков в поисках места, где небо «приле-
жит к земле». Их путь лежит через неведомые страны, населенные диковин-
ными зверями и полные «чудес». Странники видят столп, возведенный
Александром Македонским, людей-гигантов, прикованных к горам и терзае-
мых вечными муками. Наконец, они попадают в пещеру, где обитает святой
Макарий, «иже есть близ рая обретен за 20 поприщ». Старец, в услужении у
которого находились два льва, поведал инокам историю своей жизни и убедил
оставить поиски «земного рая». Эта часть апокрифа создана в житийных тра-
дициях. Сюжет поисков «земного рая» разрабатывался также в других апокри-
фах, например в «Хождении Зосимы к рахманам» и «Хождении Агапия в рай».
Сказание о Макарии Римском оказало влияние на текст «Александрии», на
апокриф есть ссылка в «Послании архиепископа новгородского Василия (Ка-
лики) ко владыке тверскому Федору о рае».
«Хождение Богородицы по мукам» в индекс «отреченных
книг» попало на Руси в XI в. Особая популярность этого апок-
рифа в древнерусской литературе была связана с глубокой ве-
рой народа в Богородицу как молитвенницу и заступницу за
людей перед Богом. Богородица в сопровождении архангела
Михаила совершает «хождение» по аду и, потрясенная уви-
денным, просит Христа проявить милосердие к грешникам.
«И сшедъ Господь отъ невидимого престола», и, вняв моле-
нию матери своей, дал «мучащимся день и нощь» временный
покой, от Великого четверга до святой Пятидесятницы.
Потусторонний мир в апокрифе — пространство, где хож-
дение Богородицы, сопровождаемой сонмом ангелов, опреде-
ляется странами света. На юге в «тме великой» обретаются
язычники, в «р^ке огненой» находится «множство мужъ и
женъ, бяху погружении ту, овии до пояса, овии до пазуху, овии
до шия, а друзии до верха». Это, объясняет архангел Михаил,
проклятые родителями, враждовавшие с близкими людьми,
совершившие клятвопреступления. Подвешенный за ноги и
поедаемый червями человек — ростовщик, «жена, висяща за
зубъ, и различным змия исхожаху изо устъ ея и ядяху ея» —
сплетница. Богородица направила свой путь на север и была
потрясена мучениями тех, кто попов не почитает (они горели
на огненных столах); служителей культа, продававших цер-
ковную утварь (подвешенные за края ногтей рук и ног, они
исходили кровью, а языки их от огненного пламени скрути-
лись, так что не могли вымолвить: «Господи, помилуй меня»).
Ксли канонические церковные книги лишь грозили согрешив-
шим неизбывной мукой после смерти, то апокриф поражал
воображение средневекового читателя яркими в своей конк-
ретности картинами адских мучений.
41
Подвижная вопросно-ответная форма «Хождения», постро-
енного на диалоге между Богородицей и архангелом Михаилом,
позволила русским переписчикам и редакторам произведения
распространить текст за счет введения новых сцен « неизбывных
мук» грешников. Уже в раннем списке «Хождения» (ХПв.)упо-
минается о встрече Богородицы в аду с язычниками, которые
обожествляли силы природы и поклонялись славянским богам
Трояну, Хорсу, Велесу и Перуну. Бытуя в демократической сре-
де, апокриф дополнялся сценами наказания немилостивых бояр
и неправедных судей. Таким образом, апокрифическая литера-
тура, проникнутая идеей воздаяния в загробной жизни за по-
ступки, совершенные человеком в жизни земной, была дей-
ственным средством воспитания христианской морали. Мотив
моления Богородицы Христу за всех грешников позднее был
использован Ф.М. Достоевским в «Легенде о великом инквизи-
торе» в романе «Братья Карамазовы». «Хождение Богородицы
по мукам», как и близкие к нему эсхатологические «открове-
ния» и «видения», сформировали представления русских о рае
и аде, являлись основным источником для создания церковных
росписей на эту тему, поэтому апокрифическое начало так силь-
но в древнерусской живописи.
Апокрифы привлекали внимание древнерусского читателя
тем, что в занимательной форме рассказывали о сложных ми-
ровоззренческих вопросах: смысле бытия, начале и конце
мира, земной и загробной жизни. Занимая промежуточное
положение между книжной литературой и фольклором, они
стали «народной Библией» средневековья. Не случайно мно-
гие апокрифические сюжеты обрели вторую жизнь в духовных
стихах русского народа («Сон Богородицы», «Стих о Голуби-
ной книге» и др.).
Естественнонаучная литература
Своеобразной «естественнонаучной энциклопедией» сред-
невековья, с которой через переводы рано познакомился древ-
нерусский человек, был «Физиолог». Он содержал сведения
о растительном и животном мире подчас экзотического, а не-
редко и фантастического характера. Согласно его рассказам,
крокодилы плачут, пожирая жертву; львы спят с открытыми
глазами; а птица феникс, якобы обитающая в Индии, облада-
ет способностью возрождаться из пепла. «Физиолог» симво-
лически истолковывал повадки и свойства животных, соотно-
ся их с состоянием души человека. Так, образ горлицы, на
42
сухом дереве оплакивающей «мужа», выступал в нем как сим-
вол супружеской верности. Рассказ о льве, который, дунув
в ноздри своему мертвому детенышу, мог оживить его, иллю-
стрировал мысль о необходимости принятия христианской
веры: люди «прежде бо крещения мьртви суть, по крещении
же просв’кщаютъся от Святаго Духа» и воскресают. Два рога
антилопы, которая, по «Физиологу», живет «близър'ккыаки-
ана на крайни земли», символизировали Ветхий и Новый За-
веты, данные человеку, чтобы он не запутывался в сетях жи-
тейских наслаждений, подобно антилопе, продирающейся
сквозь прутья, спасаясь от охотника.
Общее представление об устройстве Вселенной формирова-
ла «Христианская топография» александрийского купца-пу-
тешественника Космы Индикоплова. В центре мироздания она
помещала плоскую и неподвижную Землю, со всех сторон омы-
ваемую океаном; на сфере видимого неба располагала свети-
ла, управляемые ангелами, благодаря чему происходила сме-
на дня и ночи. За видимой небесной твердью простиралась
невидимая, где на седьмом небе пребывал Бог.
Комментарий библейского рассказа о том, как Бог в тече-
ние шести дней создал небо, светила и землю, животных, рас-
тения и человека, содержал «Шестоднев». Цель этой книги —
прославить мудрость Творца, выразить восхищение перед мно-
гообразием и красотой мира. В «Прологе» к «Шестодневу»
Иоанна, экзарха Болгарского, писателя и переводчика конца
IX — начала X вв., разграничиваются человеческий и боже-
ственный акты творения. Если люди, строящие здания и ко-
рабли, изготавливающие золотые изделия, шерсть или кожу,
нуждаются в материале и работают по готовым образцам, при-
бегая к помощи друг друга, то Богу для созидания ничего не
нужно и силы его безграничны: «Богу творцю все мощьно иже
хощетъ». Он является создателем всего, что «нами видимо
и знается», всего небесного и земного, «бессмысленного» и на-
деленного разумом и языком, как человек — вершина его тво-
рения. Гимн Богу-творцу перерастает в «Слове шестого дня»
в гимн человеку, где «в мал’к т’клЪ» заключена высокая
мысль, способная «обыидущи всю землю и выше небесъ възы-
дущи».
Переводная литература Древней Руси претерпела эволю-
цию. Ее начало связано с переводами богослужебных книг,
интересом к творениям отцов церкви и житиям святых. С те-
чением времени в переводах увеличивается доля светской ли-
тературы — произведений легендарно-исторического и апок-
43
рифического характера, к которым принадлежат, например,
эсхатологическое «Сказание о двенадцати снах царя Шахаиши»
или утопическое «Сказание об Индии богатой». Переводная
литература в дальнейшем оказала большое влияние на станов-
ление оригинальной русской беллетристики и публицистики,
книжного стихотворства и драматургии.
Памятники переводной литературы на Руси продолжали
свое существование, подобно тому, как «пересаженное расте-
ние начинает жить и расти в новой обстановке»1. Создавались
новые русские переводы и редакции. Они становились орга-
нической частью национальной культуры, стимулировали ее
развитие, «подсказывая» новые темы и формы, «подпитывая»
опытом художественного творчества других стран и народов.
§2 . История русского летописания XI—XII вв.
«Повесть временных лет» как литературный памятник
начала XII столетия
Появление каждого жанра в литературе исторически обус-
ловлено. Летописание на Руси возникло из потребности ранне-
го феодального общества иметь свою письменную историю и
было связано с ростом национального самосознания русского на-
рода. Обслуживая определенную сферу общественной жизни,
летописи являлись историческим документом государственно-
го значения, включающим договорные грамоты, завещания
князей, постановления феодальных съездов и т. п. Фиксируя
наиболее значительные вехи исторического развития древнерус-
ского государства, летописец отстаивал мысль о его политичес-
кой, религиозной и культурной независимости, изображал ис-
торию Руси как часть мирового исторического процесса. Он ра-
дел о том, чтобы не прервалась «живая связь времен», чтобы
человек не лишился «исторической памяти».
Русское летописание в процессе своего становления опира-
лось на опыт мировой литературы, причем освоение этого опы-
та носило творческий характер. Летопись, в отличие от рим-
ских анналов и византийских хроник, строилась погодно, а не
по циклам, соответствующим периодам пребывания у власти
того или иного императора, правящей династии. Она имела
коллективный характер создания и не замыкала рассказ в рам-
’ЛихачевД.С. Развитие русской литературы X—XVII веков: Эпохи и стили. —
Л., 1973. -С./2.
44
ках творчества одного писателя, его видения истории. Отсюда
более широкий масштаб охвата событий, спонтанное отраже-
ние народной точки зрения на ход истории. Повествование
в летописи носило «открытый характер», было разомкнуто
в пространстве и времени, могло быть продолжено «до сего
дня», вобрав события и русской, и мировой истории.
Вопрос о времени возникновения русского летописания от-
носится к разряду спорных в науке. Разрозненные записи важ-
нейших исторических событий, видимо, существовали уже
в конце X в., однако летописание еще не имело системного
и целенаправленного характера, какой обрело в период прав-
ления Ярослава Мудрого, т. е. не раньше 30-х годов XI в. На-
звание первого из дошедших до нас летописных сводов начала
XII в. имеет пространный вид: «Повесть временныхъ л’кт чер-
норизца Федосьева монастыря Печеръскаго, откуду есть по-
шла Рускаяземля... и хто в ней почалъ п'крв'ке княжити, и от-
куду Руская земля стала есть», — ибо в древности название
не столько сигнализировало о жанре, сколько указывало на
тему повествования, настраивало читателя на определенный
тип восприятия.
«Повесть временных лет» — произведение, над созданием
которого трудилось не одно поколение русских летописцев, это
памятник коллективного творчества. В результате долгой и кро-
потливой работы ученым удалось реконструировать не дошедшие
до нас летописные своды, лежавшие в основе «Повести». На то,
что она в отдельных фрагментах вторична, указывала хорошая
осведомленность летописца начала ХП в. о событиях, отстоявших
от него на столетие, будь то рождение князя или битва русских с
печенегами. Точные выкладки хронологического и топографи-
ческого порядка в этих летописных статьях доказывали, что о
событиях писали по «горячим следам». Во-вторых, исследовате-
лиувиделив «Повести» напластования текстов, созданных в раз-
ное время. Например, к разряду позднейших дополнений ученые
отнесли текст о четвертой мести княгини Ольги древлянам, ког-
да она обложила Искоростень легкой данью: по голубю и воробью
от дома, чтобы потом вернуть ее жителям города, привязав к хво-
стам птиц горящую паклю. Этот фрагмент нарушал принцип тро-
екратного действия, пришедший в литературу из фольклора.
Княгиня Ольга уже трижды мстила восставшим, повелев зажи-
во погрести послов Древлянской земли, сжечь вторую депутацию
древлян в бане, истребить вражескую дружину после тризны на
могиле мужа. Кроме того, даже при беглом чтении летописи не-
трудно заметить различия в политических взглядах и уровне
45
литературного мастерства ее составителей, в использовании ими
фольклорных и книжных источников.
Восстановление летописных сводов, предшествовавших
«Повести временных лет», — труднейшая задача, которая
была решена благодаря трудам А.А. Шахматова и М.Д. При-
селкова, Б.А. Рыбакова и Д.С. Лихачева. Причем последний,
в отличие от А.А. Шахматова, в истории русского летописа-
ния XI—XII вв. увидел не только динамику идей, но и эволю-
цию литературной формы их воплощения.
Формирование «Повести временных лет»
Первый этап в становлении летописного дела на Руси
Д.С. Лихачев относил к 30—40 годам XI в. и связывал с про-
светительской деятельностью князя Ярослава Мудрого и
книжников его «гнезда». Центром летописания стала София
Киевская, где Ярослав Мудрый пытался утвердить в качестве
митрополита русского, а не грека. Обострение борьбы Руси за
религиозную, а следовательно, и политическую независимость
от Византии привело к тому, что ядром древнейшего Киевско-
го летописного свода стало «Сказание о распространении на
Руси христианства». По форме это произведение еще не лето-
пись, а скорее патерик — сборник рассказов о христианизации
Руси: например, о крещении княгини Ольги, о выборе веры кня-
зем Владимиром, о первых русских святых Борисе и Глебе. За-
канчивалось «Сказание» похвалой Ярославу Мудрому.
Второй этап работы над летописным сводом приходится на
70-е годы и связан с другим центром русского просвещения —
Киево-Печерским монастырем, куда летописание перемещает-
ся после смерти Ярослава Мудрого и замены русского митропо-
лита Илариона греком Ефремом. Печерский монастырь не был
ни княжьим, ни митрополичьим, он проводил самостоятельную
политическую линию, направленную против феодальных меж-
доусобных войн, и защищал принцип наследования киевского
престола «по старшинству». Составление первого Печерского
летописного свода 70-х годов, как полагают исследователи, не
обошлось без участия игумена Никона, ученого книжника и де-
ятельного политика, которому не раз приходилось спасаться от
княжеского гнева в далекой Тмутаракани.
На этом этапе в истории летописания появляется тенден-
ция к строгой хронологии событий, без чего история была ли-
шена движения. Погодную форму расположения материала
в летописи Никону могли подсказать пасхальные таблицы, где
46
для каждого года указывалась дата Пасхи. В качестве источ-
ника исторических сведений Никон широко использовал фоль-
клор Причерноморья: легенды о хазарской дани и взятии Кор-
суня князем Владимиром, сказания о крещении княгини
Ольги в Царьграде и поединке князя Мстислава с касожским
богатырем Редедею. В своде Никона церковная история Руси
постепенно стала перерастать в светскую.
Составление второго Печерского летописного свода ученые
относят к 90-м годам XI в. и приписывают игумену Иоанну.
К этому времени усилилась оппозиция монастыря по отношению
к новому киевскому князю Святополку Изяславичу, который,
по словам летописца, «много насилии людям сътвори». Пуб-
лицистическая направленность свода заключалась в прослав-
лении былого могущества Руси и обличении князей, ведущих
братоубийственные войны.
В конце 90-х годов произошло примирение князя Святопол-
ка с монастырем, и около 1113 г. в Киево-Печерской лавре в его
интересах создается новый летописный свод — «Повесть вре-
менных лет», первая редакция которой принадлежит Несто-
ру. Из оппозиционной летопись становится официальной, на-
чинает носить общерусский характер, отсюда стремление
Нестора к широким историческим обобщениям. Он открыва-
ет «Повесть» рассказом о Великом потопе и разделении земель
между сыновьями Ноя, рассматривая историю Руси как часть
общего мирового процесса развития. Нестор-летописец высту-
пает в роли исследователя-историка. На основании изучения
различных исторических источников он вычисляет точные
даты тех или иных событий, пытается истолковать значение
слова «Русь», включает в летопись легенду о призвании варя-
гов, тексты договоров русских с греками. Народность видения
истории Нестором сказалась в том, что в «Повесть временных
лет» он вводит предания, противоречащие официальной точ-
ке зрения на историю страны как историю княжеских деяний.
Это рассказы, воспевающие народную мудрость, отвагу и пат-
риотизм (легенда о белгородском киселе, сказание о юноше
Кожемяке). Индивидуально-авторское начало, слабо выражен-
ное в эпоху средневековья, присутствует в рассказах Нестора
о событиях, участником или непосредственным свидетелем
которых он был. Повествование о перенесении мощей Феодосия
Печерского, о набеге половцев на монастырь в 1096 г. ведется
от первого лица, пронизано лирическим чувством: в одном слу-
чае, благоговения перед «земным ангелом», в другом — горе-
чи утрат.
47
Новые редакции «Повести временных лет» создаются за пре-
делами Печерского монастыря. Вторая редакция была состав-
лена в 1116 г. попом Сильвестром, которому Владимир Моно-
мах поручил «выправить» работу Нестора, прославлявшую его
политического противника (на этом этапе в « Повесть » был вклю-
чен рассказ об ослеплении Василька Теребовльского, где князь
Святополк рисуется одним из участников злодеяния). В1118 г.
летопись снова подвергается редакторской правке в интересах
преемника Владимира Мономаха — князя Мстислава.
Русская история в «Повести временных лет»
«Повесть временных лет» — ценнейший исторический ис-
точник. Летописец, следуя христианской концепции истории,
открывал ее библейской легендой о разделении земли после
потопа между сыновьями Ноя — Симом, Хамом и Яфетом.
Славяне являются потомками Яфета и, как греки, входят в се-
мью европейских народов. Летопись содержит обширные ис-
торико-географические сведения о славянских племенах, их
обычаях и нравах, взаимоотношениях с соседними народами.
Составитель «Повести» подчеркивает единство восточных сла-
вян (полян, древлян, дреговичей, полочан, словен, северян), а
также их кровное, языковое и культурное родство с другими сла-
вянскими народами, южными и западными. Он отдает дань ува-
жения великой миссии первых славянских учителей и филосо-
фов Кирилла и Мефодия, создателей азбуки «словенской».
Первая, датированная 852 г. статья связывалась летопис-
цем с началом Русской земли: при византийском императоре
Михаиле III «приходишаРусь наЦесаръград, якоже писашетъ
в летописании грецком». Под 862 г. помещалась легенда о
призвании варягов, где устанавливался единый предок рус-
ских князей — Рюрик, вместе с братьями Синеусом и Труво-
ром приглашенный новгородцами «княжить и володетъ» Рус-
ской землей. Эта легенда не свидетельствовала о неспособности
русских самостоятельно устроить свое государство, она слу-
жила актуальной в то время цели — доказательству полити-
ческой независимости Руси от Византии.
Следующий поворотный этап в истории связан с крещени-
ем Руси при князе Владимире Святославиче (988 г.), что при-
общило страну к христианской культуре, упрочило ее связи
с европейскими народами. Дальнейшие успехи в христиани-
зации Руси, в государственном и культурном строительстве ле-
тописец относил ко времени правления Ярослава Мудрого, при
48
котором «нача eipa крестъянъская плодитися и раширяти-
ся, и чернорисци поча множитися, и манастыреве почаху
быти... И собра писц’к многы, и пр’ккладаш.е от гр’ккъ на сло-
венъскый языкъ и писмо. И списаша многы книгы... ими же по-
учаються в^рнии людье и наслажаютъся учения божествена-
го гласа». Если Владимир, по словам летописца, землю вспахал
и размягчил, т. е. крещением просветил, то его сын Ярослав
«насЬя книжными словесы сердца в’крныхъ людий. А мы по-
жинаемы учение приемлюще книжъное».
Заключительные статьи «Повести временных лет» рассказы-
вали о княжении Святополка Изяславича. Это время омрачено
участившимися половецкими набегами на Русь, феодальными
распрями и народными бунтами. Символической антитезой эпо-
хи становится противопоставление «креста» и «ножа» («цело-
вать крест» — скрепить клятвой договор о миролюбии и еди-
нодушии князей; «ввергнуть нож» — посеять вражду между
князьями-братьями). Высшей степени драматизма это противо-
поставление достигает в «Повести об ослеплении Василька Те-
ребовльского», помещенной в летописи под 1097 г.
«Повесть временных лет» и фольклор
«Повесть временных лет» — наиболее значительный при-
мер использования фольклорной традиции в литературе Ки-
евской Руси. И это неудивительно. Восстанавливая дохристи-
анский, дописьменный период в истории Руси, летописец был
вынужден обращаться за сведениями к родовым преданиям, то-
понимическим легендам, дружинной поэзии. При этом он не был
простым регистратором событий, но часто выступал в роли ис-
следователя, приводя и анализируя несколько фольклорных вер-
сий одного исторического факта. Рассказывая о возникновении
Киева, летописец излагал две точки зрения на происхождение
основателя города: одни «ркоша, яко Кий есть перевозникъ
быстъ», другие «сказаютъ: яко велику честь приялъ есть от
цесаря». И, следуя логике официального историографа, утвер-
ждал: «Аще бо быль перевозникъ Кый, то не бы ходиль къ Цеса-
рюграду. Но сий Кий княжаше в роду своем».
Воздействие фольклора прежде всего сказывается на изоб-
ражении героев начальной части летописи. Как и в произве-
дениях устного народного творчества, летопись дает первым
русским князьям (Олегу, Ольге, Игорю, Святославу, Владими-
ру) немногословные, но яркие характеристики, выделяя до-
минирующую черту в образе героя, причем индивидуального
49
порядка. В образе княгини Ольги летописец поэтизирует муд-
рость государственного деятеля, которая выражается и в по-
иске единой веры, способной сплотить восточнославянские
племена, и в мести древлянам, которые, убив ее мужа, князя
Игоря, отказались подчиняться Киеву.
Эпически лаконична летописная характеристика князя Святослава, сына
княгини Ольги. Перед нами человек прямодушный и мужественный, простой в
общении с воинами; он предпочитал победу в открытом бою военной хитрости,
поэтому, выступая в поход, неизменно предупреждал врагов: «Хочюнавыити!»
Зная о засаде, с малыми силами вступил в бой и погиб, строго следуя закону
воинской чести. Причем характеристика герою дается через его поступки, со-
вершенные им подвиги, она насквозь действенна и предельно конкретна: «Кня-
зю Святославу възрастьшю и възмужавшю, начя воя съвокупляти многы и
храбры. БЪ бо и самъ хоробръ и легокъ, ходя аки пардусъ, войны многы
творяше. Возъ бо по себ'й не возяше, ни котла, ни мясъ варя, но потонку
изр^завъ конину, или зверину, или говядину, на угълехъ испекъ, ядяше, ни
шатра имяше, но подькладъ постилаше, а с^дло въ головах; тако же и
прочий вой его вси бяху».
В более поздних фрагментах летописи на смену эпическому
стилю в изображении героя пришел монументально-историчес-
кий, где идеализация князя предполагала восхваление его
христианских добродетелей: любви к Богу, почитания церк-
ви, милости к убогим, воздержания от похоти и пьянства. Ле-
тописные характеристики князей-христиан официальны, па-
радны, лишены индивидуальных примет. Однако их
изображение не лишено метаморфоз: князь-убийца мог пре-
вратиться в князя-праведника, разумеется, в результате чуда,
ибо герой средневековой литературы еще не знал внутренней
борьбы. Поэтика фольклора не допускала двухцветной палит-
ры в изображении князя, в то время как литературный герой
мог перевоплощаться. Ярослав Мудрый из непокорного сына,
отказавшегося платить дань отцу, киевскому князю, превра-
щается в орудие божественного наказания Святополку Ока-
янному за смерть братьев-мучеников Бориса и Глеба.
Всеслав Полоцкий — легендарный князь-оборотень, политический авантю-
рист, «не милостивый на кровопролитье»} однако в 1068 г. киевляне освобо-
дили его из «поруба» и посадили на великокняжеском столе. «Злодей» стал
«мучеником», обрел народную поддержку и симпатию, ибо Изяслав Яросла-
вин обманом заманил его в Киев и, нарушив крестное целование, заключил брата
в темницу.
О влиянии фольклорных источников на «Повесть времен-
ных лет» свидетельствует решение в ней темы воинского под-
50
вига. Победа русичей над врагами может изображаться без
религиозной мотивировки, без появления на поле боя небес-
ного воинства, как результат единодушного желания «хороб-
рой» русской дружины «не посрамить земли Русской и лечь
костьми тут, ибо мертвые срама не имут». Но уже в описа-
нии поединка князя-христианина Мстислава с касожским бо-
гатырем Редедею есть эпизод, когда ослабевший в бою князь
молится Богородице и дает обет в случае победы воздвигнуть
храм в ее честь. Религиозный мотив «чуда» позднее будет про-
низывать батальные описания, ставя судьбу человека и народа
в зависимость от воли Бога, помощи небесных покровителей.
Выполненные в эпической манере рассказы летописи содер-
жат больше бытовых реалий, чем эпизоды о деяниях князей-
христиан. Это и уздечка в руках отрока, который во время оса-
ды Киева, якобы в поисках пропавшей лошади, пробирается
сквозь вражеский стан; упоминание, как, испытывая себя пе-
ред боем с печенежским богатырем, юноша Кожемяка профес-
сионально сильными руками вырывает из бока пробежавшего
мимо быка «кожю с мясы, елико ему рука я». Подробности
бытового характера помогают читателю представить происхо-
дящее в зрительно конкретных образах, стать как бы свидете-
лем событий, запечатленных исторической памятью народа,
а затем летописью.
Если в рассказах, выполненных в стиле монументального
историзма, все известно читателю заранее, судьба героя пре-
допределена, то в развитии сюжета эпической части летописи
часто используется эффект неожиданности. Княгиня Ольга
как бы всерьез принимает сватовство древлянского князя
Мала, втайне готовя смерть его послам; конь, от которого, по
предсказанию волхвов, Олегу Вещему суждено было погиб-
нуть, давно мертв, однако его череп таит смертельную опас-
ность: «выникнувши змиа изо лба, и уклюну в ногу», после чего
князь «разболеся и умре». Судьбы эпических героев русской
истории иллюстрируют антитезу, где «биографиям наказания»
князей-язычников противопоставлены «биографии спасения»
князей-христиан. Если Олег, наказанный за святотатство, уми-
рает в зените своей славы неожиданной и страшной смертью, то
княгиня Ольга, крестившись, обретает духовное спасение и уми-
рает в преклонном возрасте естественной смертью.
Особая роль устно-поэтической традиции в формировании
летописи хорошо видна при анализе ее художественной фор-
мы. Ведущее место в рассказах, выросших на фольклорной
основе, занимает диалогическая, а не монологическая речь.
51
Диалог составляет не менее половины рассказа о мести княги-
ни Ольги древлянам, сами же поступки Ольги фиксируются
с предельным лаконизмом. Ранним летописным текстам чуж-
да риторическая украшенность речи, они отличаются предель-
ной скупостью в использовании художественных средств, ча-
стым повтором одних и тех же слов, употреблением простых
синтаксических конструкций типа: «Иде Святославъ на ко-
зары» или «Победи вятичь Святославъ и дань на нихъ възло-
жи». Это особенности живой разговорной речи, недаром в ле-
тописи так много пословиц и поговорок, впитавших народную
мудрость. «Аще ся въвадить волкъ въ овц’к, то относить по
единой все стадо, аще не убьють его; тако и сий, аще не убьем
его, то ecu ны погубить», — рассуждают древляне, узнав, что
князь Игорь идет за повторной данью.
Несмотря на то, что в поле зрения летописца часто попада-
ли трагические события русской истории: убийство по прика-
зу брата князей Бориса и Глеба, набеги кочевников и «разоре-
ние» Русской земли, — как и народный сказитель, он верил
в конечное торжество добра и справедливости, его произведе-
ния пронизаны чувством исторического оптимизма. Осуждая
политику княжеских «котор», летописец выступал против
князей, прозванных в народе Гориславичами и Окаянными.
В летописной «Повести об ослеплении Василька Теребовльс-
кого» истинным героем является не «сотона», который «вле-
зе» в сердца некоторых мужей, «нашептавших» ]\&выр,у, что
Василько и Владимир «куют крамолу» на киевского князя,
нарушая Любечский договор; не Давыд, убедивший Святопол-
ка Изяславича ослепить Василька и тем самым лишить поли-
тической активности; и, конечно, не князь Святополк, решив-
ший после преступления бежать из Киева, осажденного
войском Владимира Мономаха. И даже не Василько, потому
что активное начало он проявляет лишь в сцене ослепления:
только несколько слуг с помощью досок, под которыми «тре-
щит» грудь князя, сумели лишить его движения. Подлинным
героем этой повести выступает народ — киевляне, посылаю-
щие депутацию к Владимиру Мономаху с просьбой отказать-
ся от родовой мести: «Молимся, княже, mo6i и братома тво-
ими, не моз'Ьте погубити Русьской земл’Ь. Аще бо возмете
рать межю собою, погани имуть радоватися и возмутъ зем-
лю нашю, юже б’кша стяжали ваши ditdu и отци ваши тру-
домъ великимъ и хороборъствомъ».
При всем богатстве фольклорной традиции в «Повести вре-
менных лет» нельзя преувеличивать связь устной и письмен-
52
ной литературы Киевской Руси. Летописец тщательно отби-
рал исторический материал и, интерпретируя его, не забывал
о своей роли официального историографа. С осуждением он
писал как о княжеских распрях, так и о восстаниях смердов.
Летопись пошла дальше устно-поэтических представлений
о русской истории, не только регистрируя самые яркие собы-
тия, но и показывая их взаимосвязь. Расширился и сам круг
событий, находящих свое отражение в летописи: это и героичес-
кие подвиги русичей, их военные походы, это и первые успехи
в христианизации Руси, в распространении книжности.
Жанровое своеобразие «Повести временных лет»
В отличие от фольклора, не допускавшего смешения раз-
личных жанров в рамках одного произведения, «Повесть вре-
менных лет» представляла собой свод первичных жанровых
образований. В ансамбль «Повести» входили легенды и пре-
дания, сказания и воинские повести, поучения и притчи, зна-
мения и чудеса. Простейшей и древнейшей формой летопис-
ного повествования была погодная запись, которая
регистрировала единичные факты истории. Ее основные при-
меты — документальная точность, предельный лаконизм, от-
сутствие эмоциональной окрашенности и авторского коммен-
тария. Сообщение вводилось в летописное повествование
с помощью традиционных формул: «В л’кто 6596. Священа
бысть церки святого Михаила монастыря Всеволожа... Том
же л’кт’к иде Святополкъ из Новагорода Турову на княженье.
У се же л^то умре Никонъ, печерьски игуменъ. В се же л’кто
взяша болгаре Муромъ».
Не претендовал на «литературность» и преследовал инфор-
мативную цель летописный рассказ, имеющий, в отличие от
погодной записи, характер развернутого документального со-
общения: «В л’кто 6534. Ярославъ съвокупи воя многы и при-
де Кыеву, и створи миръ с братомъ своимъ Мьстиславомъ у
Городъца.Иразд'клиста и поДн’кпръ Рускую землю.Ярославъ
прия сию страну, а Мьстиславъ ону. И начаста жити мирно
и вь братолюбьи, и преста усобица и мятежь, и бысть тиши-
на велика в земли». Написанное по свежим следам события,
летописное сообщение сохраняет живые интонации устного
рассказа и отражает авторскую оценку происшедшего.
Летописные сказания в составе «Повести временных лет»
являются литературной обработкой устного источника, к ко-
торому летописец обращался, если под руками не было более
53
достоверного материала. Они восстанавливают дописьменный
период русской истории на основе народных исторических
преданий, топонимических легенд или дружинного героичес-
кого эпоса. Для этого типа рассказов характерна сюжетность,
а также попытка автора создать иллюзию достоверности, зак-
лючив легендарный сюжет в «историческую раму».
В летописном сказании о смерти Олега от своего коня сред-
ством документализации повествования служат даты, реаль-
ные и символические. Летописец, включая рассказ о смерти
Олега в статью под 912 г., сообщает, что тот «пребысть 4 л’кта»
на войне с греками, а «быстъ вс'кхъ л'ктъ его княжения 33».
История заключения мирного договора между Греческой зем-
лей и Русской, извлечения из «Хроники» Георгия Амартола
о случаях, когда сбывались предсказания чародеев, — весь ис-
торический контекст был призван свидетельствовать о досто-
верности описания смерти великого полководца от укуса змеи
(по другим летописным версиям, он умер, «идущю за море», и
похоронен в Ладоге). В сказании проявляется авторская оцен-
ка изображаемого, каким бы бесстрастным ни казалось пове-
ствование. Отношение летописца к полководцу-триумфатору,
чей щит красовался на воротах покоренного Царьграда, двой-
ственно. С одной стороны, он запечатлел народное отношение
к Олегу через прозвание «Вещий», «плач великий» по поводу
его кончины и память о месте погребения князя на горе Щеко-
вица, которая пережила века. С другой стороны, уважение
к военным победам Олега меркнет в сознании летописца пе-
ред безверием человека, возомнившего себя непобедимым вра-
гами и самой судьбой, посмеявшегося над предсказанием вол-
хвов и укорившего их: «То ть неправо молвять волъсви, но
все то лъжа есть: конь умерлъ, а я живъ». Конь, согласно древ-
ним верованиям славян, — священное животное, помощник и
друг человека, оберег. Наступив на череп любимого коня но-
гой, Олег обрек себя на «злую» смерть, смерть-наказание. О не-
избежности трагической развязки читатель предупрежден на-
чальными строками сказания. Летописец связывает развитие
действия с приходом осени, что задает тему смерти, и с тем
периодом, когда Олег живет, «миръ им’кя къ вс&мъ странамъ»,
т. е. когда его талант полководца оказывается невостребован-
ным.
Близость «Повести временных лет» к житийной лите-
ратуре обнаруживается в рассказах о двух варягах-мучени-
ках, об основании Киево-Печерского монастыря и его подвиж-
никах, о перенесении мощей святых Бориса и Глеба, о
54
преставлении Феодосия Печерского. Прославляя духовный
подвиг первых печерских святых, которые «аки светила в
Руськой земли сияху», летописец не может скрыть теневых
сторон монашеской жизни. Из летописного «слова» о Матфее
Прозорливом мы узнаем, что некоторые из братии во время
церковной службы, «вину створивъ каку любо, исходяше изъ
церкви, и шедъ в к'клью и спаше, и не възвратяшеся вь церковь
до отп’ктья». Другие, как Михаил Тоболькович, бежали из
монастыря, не выдержав суровой иноческой жизни. Древне-
русский писатель объяснял эти случаи отступления от норм
христианского благочестия вечными происками дьявола, кото-
рый то принимает облик «ляха» (поляка, католика) и невидимо
для всех, кроме святого, ходит по церкви, разбрасывая «лепки»
— цветы, заставляющие монахов спать во время богослужения;
то является в монастырь в виде беса, сидящего на свинье, чтобы
«восхитить» тех, кто жаждет вернуться в «мир».
С жанром надгробных похвальных слов были связаны в ле-
тописи некрологические статьи, которые часто содержали
словесные портреты умерших исторических деятелей. Такова
летописная характеристика тмутараканского князя Ростисла-
ва, отравленного во время пира византийским воином: «БЪ же
Ростиславъ мужъ добръ на рать, вьзрастом же л’кпъ и красенъ
лицемъ, милостивъ убогимъ». Летописная статья под 1089 г.
содержит панегирик митрополиту Иоанну, который был
«хитръ книгамъ и ученью, милостивъ убогимъ и вдовицами,
ласкав же всякому, к богату и къ убогу, смиренъ же умомъ и
кротокъ, и молчаливъ, р'Ьчистъ же книгами святыми,
упткшая печальным., и сякова не бысть преже на Руси, ни по
н’кмь не будеть такий». Создавая портрет героя, летописец
соблюдает принцип приоритета духовной красоты над «внеш-
ней», уделяя основное внимание нравственным качествам че-
ловека.
Символичны пейзажные зарисовки, встречающиеся в «По-
вести временных лет». Необычные природные явления толку-
ются летописцем как «знамения» — предупреждения свыше
о грядущих бедствиях или славе. Пожар в Новгороде объясня-
ется не междоусобной борьбой князей, а тем, что «иде Волхове
вьспять дний 5. Се же знамение недобро бысть: на 4-е л’кто
погор'к весь городъ». Знамение 1113г., когда «осталось от солн-
ца мало, словно месяц вниз рогами», тоже предвещало беду —
смерть князя Святополка Изяславича и восстание в Киеве.
В недрах «Повести временных лет» начинает формировать-
ся воинская повесть. Элементы этого жанрового образования
55
присутствуют уже в рассказе о мести Ярослава Святополку
Окаянному. Летописец описывает сбор войск и выступление
в поход, подготовку к сражению разделенных Днепром про-
тивников, кульминационный момент — «сечу злую» и бегство
Святополка. Типичные для воинской повести стилистические
формулы пронизывают летописный рассказ о битве Ярослава
с Мстиславом (1024): «Мьстислав же с вечера исполчи дружи-
ну, и постави скверъ (северян) вь чело противу варягомъ,
а самъ ста с дружиною своею по крилома... И рече Мьстис-
лавъ дружин’Ъ своей: «Поидемь на wk». И поиде Мьстиславъ
и Ярославъ противу... И быстъ с’кча силна, яко посв’ктяше
мълънъя и блисташася оружья, и 6k гроза велика и ckna сил-
на и страшна».
«Мозаичность» структуры летописи приводила к тому, что
под одним годом в ней помещались сообщения самого разного
содержания. В летописной статье 1103 г., например, расска-
зывалось о княжеском съезде в Долобске, о нашествии саран-
чи, об основании князем Святополком Изяславичем города
Юрьева, о битве русского войска с мордвою. Что же превраща-
ет эту «мозаику» исторических сведений в целостное и строй-
ное литературное целое?
Прежде всего единство тематического ряда — перед нами
отдельные вехи истории Руси. Кроме того, изложение мате-
риала регулирует погодный принцип: строгая прикреплен-
ность каждого факта к определенному году соединяет звенья
в единую цепь. Следует учесть, что составитель «Повести»
пользовался средневековой системой летоисчисления, в которой
точкой отсчета являлось «сотворение мира» (для перевода в со-
временную систему, где исчисление ведется «от рождества Хри-
стова» , необходимо вычесть из летописной даты 5508). Стремле-
ние летописца «положить числа по ряду», т. е. отобранный им
материал изложить в строгой временной последовательности, по
мнению ученых, связан с такими характерными чертами обще-
ственной жизни средневековья, как «чинность» и «урядность».
В соблюдении порядка древние видели красоту и гармонию, в то
время как нарушение привычного ритма в жизни природы, об-
щества, литературы воспринималось ими как проявление безоб-
разного и безнравственного. Хронологическая связь событий
в летописи подкреплялась генеалогической, идеей преемствен-
ности власти князей Рюриковичей. Летописец всегда внимате-
лен к тому, какую «отню и дедову» славу наследует правитель
Руси, является ли он потомком Олега Гориславича или принад-
лежит к роду Владимира Мономаха.
56
Погодный принцип изложения событий имел свои издерж-
ки. Стягивая к одному году известия разного рода, летописец
был вынужден нарушать единство повествовательного ряда
одного события, если оно длилось несколько лет: под одним
годом шел рассказ о сборах русского войска в поход, под дру-
гим давалось описание решающего сражения, под третьим по-
мещался текст мирного договора. Фрагментарность в изло-
жении исторических событий мешала целостности их
восприятия как занимательного и остросюжетного рассказа,
развитию русской беллетристики. Для структуры «Повести
временных лет» характерно противоборство двух тенденций:
стремления к обособленности, самостоятельности каждого ле-
тописного рассказа и возможности «разомкнуть» повествова-
ние, нанизывая на единый хронологический стержень новые
произведения на историческую тему.
Таким образом, «Повесть временных лет» — свод в самом
широком смысле этого слова. Перед нами памятник, объеди-
няющий в себе произведения разного времени, разных авто-
ров, имеющие разные источники и политическую направлен-
ность, отличающиеся по жанру и стилю. Цементирует
монументальное, но стройное здание летописи общность исто-
рической тематики произведений-слагаемых, хронологичес-
кий принцип организации материала в своде. Основные идеи
летописи — это мысль о независимости Руси, утверждение
идеи превосходства христианства над язычеством, неотторжи-
мости русской истории от всеобщей, призыв к единству дей-
ствий, духовному единению русского народа.
Значение «Повести временных лет»
С «Повести временных лет» начинали повествование о со-
бытиях отечественной истории следующие поколения русских
летописцев. Уже в XII в. расширяется география летописного
дела и складываются различия между «удельными» летопис-
ными сводами. Новгородское летописание отличалось анти-
княжеской направленностью (в связи с тем, что Новгород пос-
ле политического переворота 1136 г. превратился в боярскую
республику), а также редкими и скупыми сообщениями обще-
русского характера, лаконичным и деловым стилем погодных
статей, избегающим церковной риторики. Владимиро-Суздаль-
ские летописцы, стремившиеся обосновать претензии своего
княжества на церковно-политическую гегемонию, одинаково
внимательны к событиям и местного, и общегосударственного
57
масштаба, в то время как южнорусские поглощены описани-
ем бурной истории своих уделов. Основной формой южнорус-
ских летописей XII в. являлась погодная запись; остросюжет-
ность рассказа сохраняют лишь некоторые повести о боярских
и княжеских преступлениях (об убиении Андрея Боголюбско-
го в 1175 г.) и воинские повести (о походе князя Игоря Святос-
лавича на половцев в 1185 г.).
«Повесть временных лет» оказала определяющее влияние
на становление областных и общерусских летописных сводов,
которые включали ее в свой состав. Древнейшие списки «Пове-
сти» находятся в Лаврентьевской (XIV в.), Ипатьевской и Рад-
зивиловской (XV в.) летописях. «Повесть временных лет» по-
служила источником поэтических сюжетов и образов для мно-
гих писателей нового времени, достаточно вспомнить
исторические трагедии А.П. Сумарокова и Я.Б. Княжнина,
«Думы» К.Ф. Рылеева. Летописные сказания, которые А.С.
Пушкин ценил за поэзию трогательного простодушия, вдохно-
вили его на создание исторической баллады «Песнь о вещем
Олеге», образа Пимена в трагедии «Борис Годунов».
§3 . Становление жанров ораторской прозы
в литературе Древней Руси
Развитие русской литературы в XI—XII вв. носило ускорен-
ный характер, что типично для младописьменных культур.
Освоение богатого наследия византийского красноречия,
в свою очередь восходящего к ораторской прозе античности,
шло бок о бок с первыми попытками создания оригинальных
произведений, вызванных к жизни насущными потребностя-
ми русской действительности. Как и в других средневековых
литературах Европы, на Руси получили широкое распростра-
нение жанры торжественного (эпидиктического) и «учитель-
ного» (дидактического) красноречия.
Торжественное красноречие
Эпидиктическое красноречие в древнерусской литературе
было представлено праздничными «словами» в честь Благове-
щения, Преображения, Пасхи, Покрова Богородицы и других
двунадесятых и великих церковных праздников, а также по-
хвальными «словами», где прославлялись пророки, апостолы
и святые, в том числе и наиболее авторитетные для русских —
58
мученики Борис и Глеб, преподобные Феодосий Печерский и
Сергий Радонежский.
Торжественные речи, обращенные к широкой аудитории,
на Руси писались заранее, они не всегда были предназначены
для публичного выступления, распространяясь в списках, как
и другие литературные памятники средневековья. Создание
торжественных и похвальных «слов» требовало от начина-
ющих авторов особого мастерства и таланта, специальной «вы-
учки». Об огромной роли византийской и болгарской тради-
ции в процессе этой «выучки» свидетельствует наличие
в переводной литературе раннего периода большого корпуса
сочинений таких знаменитых проповедников, как Иоанн Зла-
тоуст, Григорий Назианзин, Василий Великий. Речи Иоанна
Златоуста, объединенные в сборник «Златоструй», были изве-
стны на Руси с XI в. и имели широкое распространение на про-
тяжении XII—XVII столетий.
Эффект торжественного «слова» во многом зависел от стро-
гого соблюдения его автором закона классической трехчаст-
ной композиции. Задача вступительной части — привлечь вни-
мание читателя или слушателя к заявленной оратором теме.
В центральной части необходимо было развить ее, проиллюст-
рировав яркими примерами из церковной и светской истории.
В заключении обратиться с молитвой к Богу, либо с похвалой
к герою «слова», либо с призывом-«уроком» к аудитории. Тор-
жественная проповедь должна была потрясать воображение
человека своим пафосом, завораживать внимание высоким
стилем и ритмической организацией речи, будить активность
восприятия с помощью риторических вопросов и восклицаний.
Своеобразие древнерусского эпидиктического красноречия —
в его злободневности, полемической заостренности избранных
проповедниками тем произведений. Даже посвященные сугу-
бо богословским проблемам памятники ораторской прозы XI—
XII вв. проникнуты мыслью о необходимости борьбы за неза-
висимость Руси в решении вопросов государственного,
церковного, культурного строительства. Они учат беречь един-
ство Русской земли и умножать «отпню и дедову» славу.
«Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона
Открывает ряд самобытных памятников ораторской прозы
Киевской Руси «Слово о Законе и Благодати» Илариона. Био-
графический свод сведений об Иларионе отличается неполно-
той и гипотетичностью. В «Повести временных лет» под 1051 г.
59
упоминается «презвутеръ именемь Ларионъ, мужъ благъ и
книженъ, и постникъ». Кроме того, что он был священником
церкви Святых Апостолов в с. Берестове, где находился вели-
кокняжеский дворец, и, скорее всего, духовником Ярослава
Мудрого, известно, что Иларион первый «ископа печерку малу
двусажену» для уединенной молитвы там, «кдЪ нын^ ветхий
монастырь Печерьскый», а раньше «6i бо ту л'Ъсъ великъ». Его
имя, таким образом, связано с основанием самого авторитетного
на Руси Киево-Печерского монастыря, откуда вышли первые
русские писатели и иерархи церкви. В1051 г. именно Идариона
«постави Ярославъ... митрополитомъ... собрав епископы».
По мнению В.Г. Брюсовой, поставление могло произойти раньше, в 1044 г.,
так как из-за военного конфликта между Русью и Византией (1043—1046) кон-
стантинопольский патриарх навряд ли мог прислать в Киев митрополита-грека.
Иларион стал первым «русином» на посту главы русской церкви, законность
избрания которого была подтверждена на соборе 1051 г. Совместно с Яросла-
вом Мудрым Иларион участвует в основании первых княжеских монастырей
в Киеве и его окрестностях, в частности монастыря Святого Георгия, возмож-
но, выступает соавтором князя в составлении церковного устава-судебника. По
предположению историка Я.Н. Щапова, Иларион мог знать греческий язык и по-
лучить высшее образование в Византии, а участвуя в посольстве ко французс-
кому королевскому двору (ок. 1048), имел возможность познакомиться с куль-
турой Западной Европы.
Единомышленник Ярослава Мудрого в деле христианиза-
ции и просвещения Руси и в борьбе против византийского вли-
яния на политику русского государства и церкви, Иларион
вскоре после смерти князя, между 1054 и 1055 гг., был сме-
щен с митрополии. Его дальнейший жизненный путь учены-
ми реконструируется по-разному.
Вероятнее всего, бывший митрополит удалился в Киево-Печерский монас-
тырь. В сборнике рассказов об истории монастыря и его подвижниках — Кие-
во-Печерском патерике — упоминался некий «черноризец Ларион», который
«книгам хитр писати и... по вся дьни и нощи писаше книгы в келии... Феодо-
сия». Существует также гипотеза, что Иларион и печерский игумен Никон —
одно историческое лицо. В этом случае без Илариона нельзя представить исто-
рию раннего русского летописания, ибо Никону приписывается составление ле-
тописного свода 1073 г. и авторство погодных записей в нем после 1054 г.
Безусловно, Илариону принадлежат «Слово о Законе и
Благодати», а также очень близкие к «Слову»- по содержанию
и стилю «Молитва» и «Исповедание веры». Кроме этого, ему
приписывается авторство более десятка произведений религи-
озно-нравоучительного характера, например, «Слово к брату
столпнику». До сих пор не выяснен вопрос о степени участия
60
Илариона в организации летописного дела на Руси. Самое из-
вестное из сочинений Илариона — * Слово о Законе и Благода-
ти» — имело широкую рукописную традицию бытования (дош-
ло более 50 списков, ранние из которых относятся к XV в.)
и большой резонанс в средневековой письменности.
Им как литературным источником пользовались авторы «похвальных слов»
Владимиру Святославичу в Прологе, Владимиру Васильковичу и Мстиславу Ва-
сильковичу в Ипатьевской летописи, составители житий Леонтия Ростовского и
Стефана Пермского. В XIII в. к произведению Илариона обращался сербский
писатель, монах Доментиан, создавая жития Симеона и Саввы. Есть основания
предполагать знакомство с сочинениями русского митрополита армянского пи-
сателя XII в. — католикоса Нерсеса Шнорали. Ссылки на «Слово» Илариона
встречаются в трудах Н.М. Карамзина, хотя опубликовано оно было А.В. Г ор-
ским лишь в 1844 г.
Упоминаемые в «Слове» исторические события и лица позво-
ляют датировать памятник временем не ранее 1037 г., когда
была построена церковь Благовещения на Золотых воротах, и
не позднее 1050 г., когда скончалась великая княгиня Ирина,
жена Ярослава Мудрого, о которой автор пишет как о живой.
Существует точка зрения, что «Слово» было произнесено в честь заверше-
ния строительства киевских оборонительных сооружений в церкви Благовеще-
ния во второй день после ее престольного праздника и в первый день Пасхи —
26 марта 1049 г. (Н.Н. Розов). По другой версии, произведение Илариона —
праздничная пасхальная проповедь 1049 г., прозвучавшая в Софийском собо-
ре Киева, так как в самом поэтическом фрагменте текста, прославляющем зем-
ную жизнь Христа и нравственное величие Богочеловека, словесно воспроиз-
водятся росписи именно этого храма (В.Я. Дерягин). Д.С. Лихачев вслед за
М.Д. Присел ковы м время создания памятника относит к 1037—1043 гг., до не-
удачного похода Владимира Ярославича, ибо настрой «Слова» поразительно
оптимистичен. Местом произнесения ученый считает не Десятинную церковь,
где служил Иларион до поставления в митрополиты, а Софийский собор: не
случайно в «Слове» прославляется его красота й величие. Фрески и мозаики
Софийского собора могли наглядно иллюстрировать проповедь Илариона,
изображая сцены из истории Ветхого и Нового заветов.
«Слово» принято рассматривать как синтез богословской
и историко-публицистической тем, выделяя в произведении
три части: богословско-философскую, где речь идет о приори-
тете христианства над иудаизмом и язычеством; церковно-ис-
торическую, посвященную христианизации Руси; и панегири-
ческую, в которой прославляются русские князья —
креститель Владимир и просветитель Ярослав. Развитие темы
идет в произведении от общего к частному, фокусируясь на
проблемах, наиболее актуальных для русских, через крещение
приобщившихся к многовековой христианской культуре.
61
В первой части «Слова», сравнивая Ветхий и Новый заве-
ты, Иларион приходит к выводу: иудаизм — закон, установ-
ленный для одного народа, в то время как христианство — бла-
годать, не знающая границ, пространственных и временных.
«Законъ бо прежде 6*k и възнесеся въ мал'к, и отииде. В'Ьра же
христианьская, посл’Ьжде явлъшися, больши первыа бысть
и расплодися на множьство языкъ, — по словам Илариона, —
Христова благодать всю землю обятъ и ако вода морьскаа
покры ю». Уподобляя благодать истине, он доказывал право-
мерность «прирастания» христианского мира новыми народа-
ми, ибо не вливают новое вино в старые мехи, которые могут
прорваться, а вино вытечь. Таким образом, догматические рас-
суждения о превосходстве «Благодати» (Нового завета) над
«Законом» (Ветхим заветом) перерастали у Илариона в архи-
важную для церковно-политической жизни страны тему — по-
ложения Руси в семье христианских государств.
Всемирная история автору «Слова» мыслилась как посте-
пенное, но неуклонное распространение нового учения, при-
шедшего на смену иудаизму и повсеместно побеждающего
«идольскую лесть». Закономерно, что в сферу действия «бла-
годати» попадает и языческая Русь: «В’Ьра бо благод’Ьтънаа
по всей земли простр’кся и до нашего языка рускааго доиде».
Проповедник сопрягал прошлое и настоящее русского наро-
да, противопоставляя «идольскому зною», иссушившему зем-
лю, «источник Евангельский», слепоте и глухоте «блуждаю-
щих во лжи» «Свет разума» прозревших и познавших учение
Христа. Христианизация Руси для Илариона — это освобож-
дениё восточных славян от «мрака многобожия», который ра-
зобщал их и препятствовал духовному единению с другими сла-
вянскими народами. В отличие от сторонников теории
«священного триязычия», утверждавших, что к Богу можно
обращаться только на еврейском, греческом и латинском язы-
ках, Иларион защищает идею равенства перед Богом всех язы-
ков, на которых говорят христиане.
«Слово» Илариона учит тому, что настоящее по отношению
к прошлому должно быть мудрым. Идея исторической преем-
ственности язычества и христианства на Руси обретает плоть
в похвале, которую автор творит в честь князей-язычников,
предшественников Владимира. Прославляя воинские победы
Игоря и Святослава, Иларион убежден в том, что они, как Вла-
димир, «пасли» землю свою «правдою, мужеством и смыслом»,
поэтому от века к веку росли могущество и авторитет Русской
земли, «яже ведома и слышима есть всеми концы земля».
62
Князь Владимир, принадлежавший к славному и благородно-
му роду, продолжил летопись ратных подвигов Игоря и Свя-
тослава, покорив соседние страны «овы миромъ, а непокори-
выа мечемь». Однако в историю он вошел не столько как
полководец, сколько как «учитель и наставник» Русской зем-
ли, по собственному побуждению крестивший свой народ. При
этом Византии («Греческой земле») отводится лишь роль при-
мера «сильного верою» государства, где «единого Бога въ Трои-
ци чтуть». Владимир, по мнению автора, совершил подвиг,
подобный апостольскому, поэтому панегирическая часть «Сло-
ва» открывается развернутым сравнением. Имя русского кня-
зя-крестителя ставится в один ряд с Петром и Павлом, донес-
шими учение Христа до «Римской страны»; с Марком,
которого славят христиане Египта; с Фомой, почитаемым в
Индии. Князь Владимир «равноумен» византийскому импе-
ратору Константину Великому, провозгласившему христиан-
ство государственной религией, и, следовательно, достоин по-
читания как святой.
Не случайно при крещении Владимир принял имя «Василий», что в перево-
де с греческого означает «царственный». Так же высоки, как и смысл имени,
деяния князя. В.Я. Дерягин связывает их с утверждением идеи «Киев — третий
Иерусалим», которая стадиально предшествовала теории «Москва — третий
Рим»1. Подобно Константину Великому и его матери Елене, перенесшим крест
из Иерусалима в Константинополь, Владимир и его бабка — княгиня Ольга,
приняв крещение, перенесли христианство из Византии на Русь. Хотя Н.М. Ка-
рамзиным «Слово» Илариона воспринималось как «Житие святого Влади-
мира», оно было лишь «заявкой» на жизнеописание князя с целью его ка-
нонизации.
В состав пространной редакции «Слова» входит фрагмент
о достойном преемнике Владимира — его сыне Ярославе
(в краткой редакции фрагмент усечен). Мудрость Ярослава свя-
зывается с его просветительской и строительной деятельнос-
тью, прежде всего с возведением Софийского собора в Киеве,
что знаменовало собой основание русской митрополии, неза-
висимой от Византии. Киев начинает соперничать с Константи-
нополем, возводя свои Золотые ворота, Софийский собор, церк-
ви святых Ирины и Георгия. Ярослав Мудрый при этом высту-
пает как продолжатель духовных заветов Владимира, крестителя
Руси. Недаром Иларион призывает Владимира: «Въстани, о че-
стнаа главо, от гроба твоего! Въстани, оттряси сонъ!» — что-
бы оценить сделанное его преемником, увидеть Киев, «величь-
’ Дерягин В.Я. Иларион: Жизнь и «Слово» // Иларион. Слово о Законе и
Благодати. — М., 1994. — С. 20.
63
ством сиающь», «церкви цветущи», «христианьстворасту-
ще», полюбоваться Софийским собором, который вызывает удив-
ление и восхищение у всех окрестных народов. Видя во Влади-
мире «ходатая» за Русскую землю перед Богом, Иларион просит
его помолиться на небесах за свой народ, чтобы жил он в мире и
благочестии, и за сына своего Георгия (христианское имя Ярос-
лава Мудрого), чтобы «корабль его души» не погиб в «пучине
жизни», а невредимым достиг «безбурного пристанища небес-
ного» , сохранив веру и умножив богатство добрых дел.
Гражданская позиция Илариона и его высокое риторское
искусство достигают апогея в «Молитве», где он обращается
к Богу «от всея земли нашая»: «Врагов изгони, мир утвер-
ди... бояр умудри, грады умножь и насели». Патриотическая
мысль Илариона далека от национальной ограниченности, по-
скольку в его произведениях русский народ всегда выступает
как часть человечества, а история христианизации Руси — как
одна из страниц мировой летописи. «Слово о Законе и Благо-
дати» вырабатывало новую концепцию всемирной истории.
Мысли о богоизбранности одного народа, теории вселенской
империи или вселенской церкви была противопоставлена идея
равноправия всех христиан, поэтому замысел Илариона нельзя
сводить лишь к антивизантийской или антииудейской направ-
ленности его произведения.
Масштабность темы требовала особой формы ее художе-
ственного воплощения. Иларион обращается к жанру торже-
ственной проповеди, адресуя ее тем, кто вкусил «сладости
книжной», обладает развитым ассоциативным мышлением и
тонким эстетическим вкусом. «Слово» насыщено цитатами и
развернутыми сравнениями из библейских текстов (сопостав-
ление Закона с рабыней Агарью и ее сыном Измаилом, а Бла-
годати — с Саррой и ее сыном Исааком), метафорическими
образами и антитетическими построениями (Закон — иссох-
шее озеро, тусклый свет луны; Благодать — полноводный ис-
точник, солнечное сияние). Построенное по всем правилам
ораторского искусства, «Слово» активизирует восприятие чи-
тателя и слушателя за счет обилия риторических фигур. «Како
в^крова? Како разгор’Ься въ любовь Христову?.. Како възиска
Христа, како предася ему?» — взывает Иларион к своему дав-
но умершему герою. Оценивая деяния Владимира, он не мо-
жет удержаться от восклицаний («Дивно чюдо!») и выражает
сомнение в том, что может достойно прославить его духовный
подвиг: «Тебе же како похвалимъ...? Како добропгк твоей по-
чюдимся, крепости же и сил’к? Каково ти благодарив възда-
64
димъ...?» Проза Илариона ритмически организована, причем
особенно сильна ритмизация в молитвословных и панеги-
рических фрагментах произведения, где ритм создают по-
вторы на звуковом, лексическом и синтаксическом уровнях:
И не иудеискы хулимъ, нъ христианьскы благословимъ;
не совета творим, яко распяти, нъ яко Распятому покло-
нитися;
не распинаемь Спаса, нъ рукы к нему възд’кваемъ;
не прободаемь ребръ, но от них пиемъ источъникъ не-
тлении... — что пытаются бережно сохранить переводчики
и издатели «Слова о Законе и Благодати» (А.М. Молдаван,
Л.П. Жуковская и др.).
Дидактическое красноречие
Создание торжественных «слов» требовало от писателей осо-
бой выучки, высокого профессионального мастерства, знаком-
ства с традициями и строгими правилами античного и визан-
тийского красноречия. В отличие от этого элитарного
искусства, «учительное», или дидактическое, красноречие
давало писателю больше свободы в выборе темы, формы и сти-
ля произведения. Цель «поучений» и «бесед» — непосредствен-
ное назидание, информация или полемика; они невелики по
объему и часто лишены риторических украшений. Различие
между двумя типами ораторской прозы Древней Руси в образ-
ной форме выразил И.П. Еремин, крупнейший знаток этой ли-
тературы, сравнив дидактическое красноречие с ремеслом,
а торжественное красноречие — с искусством1.
Памятники дидактической прозы, часто безыскусные по сти-
лю, содержали немало ярких бытовых реалий и сцен «низкой»
действительности, особенно в описании пороков человеческих.
Давая «урок» от противного, их авторы рисовали колоритные
образы «винопийц», «прелюбодеев», «сквернословов».Портрет
пьяницы, например, должен был шокировать добропорядоч-
ного христианина обилием отталкивающих подробностей:
любитель «пития хмельного» валяется в грязи без чувств, буд-
то мертвый или идол; от него дурно пахнет, как от нечистого
животного. Воспитывая христианскую нравственность, «учи-
тельная» литература осуждала пороки и прославляла добро-
детели, напоминая верующим о дне Страшного суда и неизбыв-
ной муке, которая уготована грешникам после смерти в аду.
1 Еремин И.П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. Изд.
2-е., доп. — Л., 1987. — С. 66.
3—3037
65
Среди произведений дидактического красноречия особо
выделяется группа «слов» на тему «казней божьих», где лю-
бое бедствие, обрушившееся на страну: засуха или наводнение,
эпидемия или вражеское нашествие, — подлежит религиоз-
но-символическому истолкованию, расценивается как боже-
ственное возмездие за грехи. Другая группа «поучений» и «бе-
сед» адресована монахам и содержит ряд правил, которым
неукоснительно должен следовать инок: соблюдать пост, от-
личаться кротостью нрава, совершать молитвенный подвиг,
как можно чаще прибегать к покаянию и причастию.
Ранний памятник церковного дидактического красноре-
чия — «Поучение к братии» Луки Жидяты (ум. 1059/1060) —
обращен еще к полуязыческой аудитории и направлен на вос-
питание человека христианского типа, который живет по еван-
гельским заповедям (чтит родителей, ходит в церковь, судит
по правде, не сквернословит и не мстит обидчику). Послания
и поучения Феодосия Печерского (ум. 1074), другого блестя-
щего проповедника и писателя Киевской Руси, не однородны
по стилю: то носят резко полемический тон, если их адресат —
князь Изяслав Ярославич, который в борьбе за киевский стол
использовал помощь «латинян» (католиков), то пронизаны
отеческой любовью и заботой, если обращены к братии Киево-
Печерского монастыря.
«Поучение» Владимира Мономаха
Автором замечательного памятника светской «учительной»
литературы является один из авторитетнейших русских кня-
зей Владимир Всеволодович (1053—1125), прозванный Моно-
махом по матери, дочери византийского императора Констан-
тина Мономаха. Княживший в Ростове, потом, возможно,
в Смоленске, затем в Чернигове и Переяславле Южном, а
с 1113 г. в Киеве, он много сделал для прекращения брато-
убийственных феодальных распрей на Руси и для борьбы с По-
ловецкой степью. Владимир Мономах выступил против княжес-
ких усобиц на Любечском съезде (1097), призвал к единству
действий против кочевников на съезде князей в Долобске (1103).
Свое духовное завещание Владимир Мономах составил в форме
поучения детям. В советах, которые князь перед смертью давал
сыновьям и «инъ, кто прочтет», отразился не только его опыт
государственного деятеля, дальновидного политика и полковод-
ца, но и литературная образованность, писательский талант, его
представления о нравственном облике христианина.
66
Сочинение Владимира Мономаха, дошедшее до нас благо-
даря Лаврентьевской летописи, где оно читается под 1096 г.,
состоит из трех частей: собственно «Поучения», автобиогра-
фической «Летописи» военных походов и житейских «трудов»
князя, «Письма» к Олегу Святославичу (при этом «Летопись»
и «Письмо» служат как бы иллюстрацией основных положе-
ний «Поучения»). Четвертое произведение — «Молитва», при-
писанная летописцем к циклу сочинений Владимира Монома-
ха, как было доказано учеными, князю не принадлежало.
История создания этого литературного ансамбля и отдельных
произведений, входящих в его состав, сложна и не до конца
прояснена.
Видимо, осенью 1096 г. князь Владимир по просьбе сына
Мстислава обратился к Олегу Святославичу с посланием, при-
чиной чего явилась личная трагедия: в битве с Олегом погиб
сын Мономаха Изяслав. В «Письме» он нашел мужество при-
знать вину сына, которому не следовало бы «искать чужого»,
а отца «в позор и в печаль вводить». Чувство долга государ-
ственного деятеля-христианина возобладало над чувством уби-
того горем отца и предотвратило родовую месть. Владимир
Мономах предложил противнику уладить конфликт миром и
вернуться в свой удел, чтобы зажить лучше, чем прежде. Ост-
рота собственных переживаний для Мономаха не сравнима
с чувством вины, которую должен испытывать Олег, прихо-
дившийся Изяславу, скорее всего, крестным отцом: «Егда же
у бита д^тя мое и твое пред тобою, и бяше теб^, узр’Ьвше
кровь его и пгкло увянувшю, яко цв^ту нову процветшю, яко-
же агньцю заколену, и рещи бяше, стояще над ним, вникнущи
въ помыслы души своей: «Увы мнИ что створихъ? И пождавъ
его безумья, cetma сего мечетнаго кривости ради нал’Ьзох
гр’кх соб’к, отцю и матери слезы». Он предлагал Олегу, дабы
избыть грех, покаяться перед Богом, а ему прислать «грамо-
ту утешительную».
Создание основной части «Поучения» связано с событиями
1099 г., когда двоюродные братья Мономаха Святополк Изяс-
лавич и Святослав Давыдович предложили выступить против
Ростиславичей и отнять их «волость». Он отказался от учас-
тия в междоусобной войне, а свой кодекс феодальной чести
изложил в «Поучении», которое позднее, уже «скдя на санех»,
т. е. в ожидании близкой смерти, переработал, усилив в нем
общечеловеческое начало.
Последней по времени написания была автобиографическая
«Летопись», где Владимир Мономах подводил итог своей го-
67
сударственной деятельности за1072—1117 гг., перечисляя со-
вершенные им военные походы, которых было «80 и 3 вели-
ких», не считая малых, а также описывая интересные эпизо-
ды княжеской охоты: как туры поднимали его на рога вместе
с конем, как вепрь с бедра меч сорвал, а медведь возле колена
потник прокусил, как он «конь диких своими руками связалъ».
Возможно, тогда же у Владимира Мономаха возникла мысль
о создании единого цикла написанных им произведений. Цик-
лизация сочинений князя и помещение их в летописи под
1096 г., видимо, связаны с тем, что к этому времени относит-
ся создание «Письма» Владимира Мономаха к Олегу Святос-
лавичу, а под следующим, 1097 г., читается летописная ста-
тья о Любечском съезде князей. Тогда они целовали крест,
давая клятву жить в мире, владея каждый своим уделом, од-
нако вскоре клятва была нарушена — из-за ослепления Василь-
ка Теребовльского разгорелась новая междоусобная война. Ко-
нец распре положил Владимир Мономах, заключив мир
с киевлянами и Святополком Изяславичем, одним из главных
виновников преступления. Таким образом, этот летописный
рассказ свидетельствовал о претворении на практике тех по-
ложений, которые декларировались в «Поучении».
В назидание современникам и потомкам Владимир Моно-
мах создал идеальный образ князя, пекущегося о славе и чес-
ти Русской земли. Он беспрекословно подчиняется старшему
в роде, живет в мире и согласии с равными себе князьями, не
притесняя «младших» князей и бояр, по возможности избе-
гая ненужного кровопролития, строго соблюдает христианские
заповеди, беспрестанно трудится. Труд в понимании князя —
это и воинское дело, и охота, закаляющая мужчину телесно и
духовно, это и воспитание в наследниках престола чувства от-
ветственности за судьбу страны. Главный завет Владимира
Мономаха — «не погублятъ душу» — раскрывался в «Поуче-
нии» через ряд афористических по форме советов: «Всего же
паче убогых не забывайте», «Ни права, ни крива не убивай-
те»; «Старым чти яко отца, а молодым яко братью», «Лж’Ь
блюдися и пьянства и блуда, в томъ бо душа погыбаеть и
т’кло». Кроме общехристианских заветов, «Поучение» вклю-
чало ряд конкретных советов по управлению хозяйством (за
всем в доме необходимо следить самому, не полагаясь на слуг),
по поведению в военном походе (не надеясь на воевод, самому
устанавливать ночную стражу), по отношению к близким (лю-
бить жену, но не давать ей над собою власти). Важное место
в духовном завещании Владимира Мономаха занимал призыв
68
к деятельному образу жизни, чтобы человек никогда не давал
себе покоя. Князь благодарил Бога за то, что создал'его не ле-
нивым, «на всякие дела человеческие годным». Призывая де-
тей постоянно учиться, он приводил в пример своего отца, ко-
торый, «дома сидя», изучил пять языков.
Владимир Мономах — один из первых мирских писателей
Древней Руси — был хорошо образованным человеком, знако-
мым с русской и европейской литературной традицией. Его
«Поучение» принято рассматривать в одном ряду с «Настав-
лением» французского короля Людовика Святого, поучения-
ми византийского императора Василия и англосаксонского ко-
роля Алфреда. В сочинениях Владимира Мономаха отразилось
его знакомство с Псалтирью и «Шестодневом» Иоанна, экзар-
ха Болгарского, посланиями апостолов и поучениями Василия
Великого. К Псалтири князь обращался в духовном смятении,
опечаленный желанием братьев пойти войной на Ростислави-
чей. Из этой, самой поэтической части Библии он сделал вы-
писки тех «правил», которым необходимо следовать как нрав-
ственной норме: «Уклонися от зла, створи добро, взищи мира
и пожени (отгони зло), и живи в в^кы в^ка». «Шестоднев»
помог Владимиру Мономаху создать философски обобщенный
образ мира, прекрасный в своей целесообразности и гармонии.
На этой картине луна и звезды, солнце и «земля на водах по-
ложена», «зв’Ьръе разноличнии, и птица, и рыбы» — «все же
то даль Богъ на угодье челов’Ькомъ, на сн^дь, на веселье». За-
дача человека — приумножать красоту мира, следуя дорогой
добродетели.
Владимир Мономах свободно владел разными стилями
речи, варьируя их в «Поучении» в зависимости от темы и жан-
ра. Автобиографическая часть произведения написана безыс-
кусно и просто, языком, близким к разговорному. Перечисляя
свои «пути» и «ловы», князь вспоминал, как «к Ростову идохъ
сквозь вятич’к», как «с’кд’кхъ в Переяславли 3 л’кта и 3 зимы,
и с дружиною своею, и многы б*кды прияхом от рати и от го-
лода», как во время охоты «с коня много падах, голову си роз-
бих дважды, ируц’Ь и ноз’к свои вередих». «Высокий слог» ха-
рактерен для рассуждений этико-философского толка,
пронизанных библейскими цитатами и ритмически организо-
ванных. Призывая неустанно творить добро, Владимир Моно-
мах учит «евангельским словом» быть «очима управленье, язы-
ку удержанье, уму смиренье, пгклу порабощенье, гн’кву
погубленье». Тонким лирическим чувством пронизаны многие
фрагменты послания к Олегу Святославичу, например, просьба
69
князя отпустить к нему вдову Изяслава, чтобы, обнявшись,
вместе с ней, горюющей, как «горлица на сухом дереве», опла-
кать погибшего.
«Поучение» Владимира Мономаха вышло за рамки частно-
го документа, сфера хождения которого ограничена одной се-
мьей или родом. Философская глубина размышлений о Боге
и человеке, о жизни и смерти, не утратившие своего значения
ценные практические советы, поэтическая образность сти-
ля — все это помогло произведению пережить свою эпоху, вой-
ти в «золотой фонд» русской и мировой литературы.
Традиции ораторской прозы Киевской Руси нашли свое пре-
ломление в поэтике «Слова о полку Игореве» и «Слова о поги-
бели земли Русской», подготовили почву для возникновения
одного из самых загадочных и прекрасных явлений древнерус-
ской литературы — послания к князю Даниила Заточника.
Пережив расцвет в XII в. и явив миру талант Кирилла Туров-
ского, а в XIII в. — Серапиона Владимирского, к XIV столе-
тию красноречие начинает уступать место публицистике, что-
бы в конце XVII в. с новой силой возродиться в творчестве
писателей самых разных идеологических и литературных по-
зиций — от протопопа Аввакума до Симеона Полоцкого. В пет-
ровскую эпоху традиции древнерусской ораторской прозы пи-
тают проповедническое искусство Феофана Прокоповича,
Стефана Яворского, Гавриила Бужинского. Рассматривая
древнерусское красноречие в контексте мировой литературы,
И.П. Еремин пришел к выводу, что ораторская проза Киевс-
кой Руси — «последнее звено той цепи, древность которой ис-
числяется в пятнадцать столетий и которая уцелела до XI—
XII вв. н. э. только потому, что одному из «варварских»
народов, пришедших на смену античному миру, удалось вер-
нуть ей — пусть ненадолго — прежний блеск»1.
§4. Национальное своеобразие
агиографической литературы Киевской Руси
Литература житий святых, или агиография, — достояние
средневековой христианской культуры. Она имела многовеко-
вую историю развития до появления на Руси. Хотя античная
литература этого жанра не знала, но именно ее традиция состав-
’ Еремин И.П. Лекции и статьи... — С. 80.
70
ления биографий знаменитых людей подготовила почву для воз-
никновения агиографии. У истоков житийной литературы сто-
яло жизнеописание Христа, в четырех версиях (от Матфея, Мар-
ка, Луки и Иоанна) канонизированное церковью и образовавшее
остов Евангелия. Оно определило житийные принципы изображе-
ния героя (идеализирующий), отбора и расположения биографи-
ческого материала (цепь самых ярких эпизодов из жизни свято-
го, связанных хронологически или тематически и работающих на
одну цель — доказать исключительность его личности). Многие
евангельские мотивы стали «общими» для житий, например, ис-
кушение святого блудницей, исцеление им недужных, поучения
и пророчества. Евангелие оказало влияние и на стиль агиографи-
ческих сочинений, метафорический по своей основе, что отража-
ло стремление средневекового человека подняться над реальнос-
тью, в сиюминутном увидеть вечное. «Питательной средой» для
агиографии на протяжении всего средневековья являлось устное
народное творчество. Многие жития святых выросли из народной
легенды, монастырского предания, сказания о чуде, а их герои ча-
сто напоминают былинных богатырей, но только богатырей духа.
Житийный жанр пришел на Русь вместе с принятием хрис-
тианства из Византии, где к VIII—IX вв. выработался канон
агиографического повествования. Классическое житие долж-
но было состоять из трех частей: собственно биографическая
часть выступала в риторическом обрамлении, предваряясь
вступлением и завершаясь похвальным словом святому. Обя-
зательным для вступления было сознательное самоуничиже-
ние автора, необходимое для того, чтобы подчеркнуть величие
нравственного подвига героя. «Общие места» вступительной
части жития — это и отсылки писателя к источнику достовер-
ных сведений о святом, что было призвано документировать
повествование; это и молитва к Богу о помощи в трудном деле
«списания» биографии одного из «воинства Христова»; это
и обильное цитирование книг Священного Писания, усилива-
ющее дидактическую направленность произведения.
Агиографический канон требовал, чтобы в центральной ча-
сти жития указывалось на благочестивость родителей свято-
го, на раннюю необычность героя, который избегал детских игр
и зрелищ, но прилежно учился, посещал церковь и был «ду-
шею влекомъ на любовь Божию». Инаковость житийного ге-
роя проявлялась в его отречении от мирского, в присущем ему
даре чудотворения: он мог предсказать исход битвы и день сво-
ей смерти, в голодные годы творить из лебеды хлеб, а из пеп-
ла — соль, исцелять «бесноватых», слепых и хромых. Для
71
автора жития характерна графическая манера письма, исполь-
зование только двух красок: для создания образа святого —
белой, его противников — черной. При этом святой был свят
от рождения, его образ не имел внутренних противоречий и не
претерпевал духовного развития; герой жития никогда не ис-
пытывал сомнений и не переживал нравственных кризисов. До-
рожа вечным и всеобщим, агиограф пытался освободить созда-
ваемый им образ идеального человека от всего индивидуального
и конкретно-исторического, поэтому житийная литература, по
словам В.О. Ключевского, богата «образами без лиц», похожи-
ми друг на друга, которые в сходных ситуациях совершали одни
и те же поступки, произносили одни и те же слова.
Схема житийного повествования переносилась из произведения в произве-
дение, преодолевая пространственные и временные границы, не потому что
средневековые писатели были лишены творческой жилки и одаренности, а рус-
ская литература, усвоившая агиографический канон, была идейно и художе-
ственно бессильна. Появление «общих мест» в житиях святых объяснялось иным
представлением о литературном мастерстве в средние века, господством эсте-
тики подобия. Они возникали и как следствие незамысловатости и строгой рег-
ламентированности монастырской жизни, похожести тех жизненных ситуаций,
в которые попадал герой-монах. В основе житий обычно лежал монастырский
эпос или родовое предание, рассказы о святом его сподвижников и учеников.
Фольклорное восприятие и устная традиция бытования сглаживали различия в
обстановке жизни героев, их индивидуальном облике. Читательская аудитория,
которой адресовалась литература житий, — это в основном среда (монашес-
кая, крестьянская, купеческая), во всем дорожившая традиционным укладом и
воспринимавшая новое настороженно, с недоверием. Обилие канонических
формул в памятниках древнерусской агиографии создавало иллюзию затор-
моженности развития литературы, которое совершалось достаточно быстро —
«оно только труднее уловимо и сложнее определимо»1.
Наибольшей подвижностью и многообразием отличались
рассказы о чудесах, совершаемых святым при жизни и после
смерти. Они являлись обязательным компонентом жития и ча-
сто представляли собою протокольно-деловую зацись либо ост-
росюжетный рассказ о помощи святого людям, попавшим в кри-
тическую ситуацию, будь то неизлечимая болезнь или пропажа
жизненно необходимого, засуха или шторм, вражда или клеве-
та. Прав Ф.И. Буслаев, полагавший, что «в статьях о чудесах
угодников иногда в замечательно ярких очерках выступает ча-
стная жизнь наших предков, с их привычками, задушевными
мыслями, с их бедами и страданиями».
Древняя Русь оставила в наследство огромный массив житий-
ной литературы, весьма разнообразной, несмотря на жанровую
1 Лихачев Д.С. Введение // История русской литературы XI—XVII вв. Изд.
2-е., дораб. — М., 1985. — С. 5.
72
нормативность. Проблема типологии житий в достаточной мере
не разработана учеными. Трудно выделить универсальный
принцип классификации агиографических произведений, по-
этому за основу берутся самые разные признаки, как собствен-
но литературные, так и внелитературные. Различают перевод-
ные и оригинальные жития. Руководствуясь географическим
принципом, т. е. учитывая место создания памятника или мес-
то подвижничества героя, выделяют жития киевские, новгород-
ские, московские, севернорусские и т. п. Признавая неразви-
тость авторского самосознания в средние века, тем не менее го-
ворят о жанрово-стилевой близости житий, созданных Нестором
и Епифанием Премудрым, книжниками школы митрополита
Макария и писателями-старообрядцами. Агиографические про-
изведения часто группируют по типу героев, ибо поэтика жития
во многом зависела от того, был ли святой рядовым монахом или
игуменом монастыря, князем или иерархом церкви. Однако эта
классификация весьма условна, так как в разряд княжеских
житий попадают жизнеописания и мучеников, и воинов, и свя-
тителей. Видимо, лучше за основу типологии брать тип деятель-
ности святого и различать жития затворников и столпников,
мучеников и юродивых, воинов и основателей монастырей...
В зависимости от характера сборника, в который входили
агиографические произведения, выделяют их минейные, про-
ложные и пятериковые виды. Если житие, включенное в сос-
тав Пролога, представляло собою своеобразный «конспект» его
полного варианта, читающегося в Минее, то пятериковое «сло-
во» о святом — это увлекательный рассказ об одном или несколь-
ких эпизодах из жизни подвижника. Исходя из назначения жи-
тий, различают служебные, связанные с церковным обиходом, и
четьи, предназначенные для «душеполезного чтения».
Создание оригинальных памятников агиографии в первые
века христианства на Руси сыграло большую роль в борьбе за
ее независимость в делах государственного, церковного и куль-
турного строительства. Русской церкви, чтобы поднять свой
престиж и добиться правовой и идеологической автономии от
византийской церкви, необходимо было создать свой пантеон
святых, непременным условием канонизации которых явля-
лось наличие жития. Следует принимать во внимание и при-
чины художественно-эстетического свойства: под влиянием
переводных житий, в основном греческих, реже — болгарских
и сербских, у русских книжников могло возникнуть желание
попробовать свои силы в этом жанре, вступить в своеобразное
литературное состязание со своими предшественниками.
73
Христианство на Руси — официальная религия, оно насаж-
далось «сверху», поэтому первые русские святые — князья,
а сам тип княжеского жития необычайно продуктивен1. Преж-
де всего претендовали на причисление к лику святых и созда-
ние житий князь Владимир, крестивший Русь, и его бабка —
княгиня Ольга, первой из русских правителей принявшая хри-
стианство. Однако их жития складываются позднее, уступая
место написанным во второй половине XI — начале XII вв.
«Сказанию» и «Чтению» о святых мучениках Борисе и Глебе,
житиям Антония (до нас не дошло) и Феодосия Печерских. Оче-
видно, это связано с языческим прошлым князей; требовалось
время, чтобы забыть или оправдать жестокость Ольги в ее борь-
бе с восставшими древлянами, любовь к мирским радостям
жизни Владимира, до крещения проводившего время в воен-
ных походах и пирах с дружиной, окруженного многочислен-
ными женами и наложницами.
Уже ранние образцы русской житийной литературы свиде-
тельствуют о национальном своеобразии этих произведений,
о мастерстве русских писателей, творчески освоивших агиог-
рафический канон. Жития русских святых теснее, чем визан-
тийские памятники агиографии, связаны с конкретной исто-
рической действительностью, отличаются обилием ярких при-
мет своей эпохи.
Житийный цикл произведений о Борисе и Глебе
Трагический факт русской истории — убийство Святопол-
ком Окаянным братьев Бориса и Глеба — имел широкий резо-
нанс в древнерусском обществе и привел к созданию целого
ряда литературных памятников на эту тему. Историзм произ-
ведений о князьях-мучениках отличал их от византийских
мартирий (рассказов о страданиях и смерти первых христи-
ан). Как летописцы, так и агиографы дорожили достовернос-
тью описываемых событий, насыщая текст историческими
«реалиями»: рассказывая об обстоятельствах, времени и мес-
те мученической смерти Бориса и Глеба, приводя имена их
верных слуг и наемных убийц. В «Повести временных лет» под
1015 г., например, сообщалось, что после смерти князя Вла-
димира один из его сыновей — пинский (или туровский) князь
'См.: Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. — М., 1915; Па-
уткин А А. Древнерусские святые князья: Агиологический тип как культурно-ис-
торическая система // Герменевтика древнерусской литературы. — М., 1994. —
Сб. 7. Ч. 1. - С. 212-224.
74
Святополк захватил киевский стол и жестоко расправился
с другими возможными претендентами на великокняжескую
власть. Его жертвами стали ростовский князь Борис и муром-
ский князь Глеб, а также другой брат — Святослав. Когда умер
князь Владимир, Бориса, который «любимъ боб’к отцемь паче
всих» сыновей, не было в Киеве. Он возвращался из похода на
печенегов, и весть о смерти отца застала его на реке Альте.
«Отня» дружина была готова силой добыть киевский стол мо-
лодому князю, но Борис отказался идти войной против стар-
шего брата. Покинутый дружиной (с ним остался лишь неболь-
шой отряд верных «отроков»), Борис был убит по приказу
Святополка. К Глебу «русский Каин» отправил гонца с прось-
бой как можно быстрее прибыть в Киев, где его якобы ждет
тяжело больной отец. В пути Глеб узнает страшную правду:
отец умер, брат убит, его самого ждет скорая смерть. И дей-
ствительно, под Смоленском на княжеский корабль нападают
наемные убийцы, по приказу которых повар, «выньвъ ножъ,
.iap’kea Гл’Ьба, аки агня непорочно». На борьбу с братоубийцей
поднимается Ярослав, в битве с которым Святополк терпит по-
ражение. С помощью польского короля Болеслава ему нена-
долго удается вернуть Киев. В1019 г. Святополк, пришедший
на Русь с печенегами «в сил’Ь тяжъц'к», окончательно разгром-
лен, бежит за границу, где и умирает.
Возможно, что уже при Ярославе Мудром возникает мест-
ное почитание Бориса и Глеба в Вышгороде, где братья были
похоронены. Перенесение мощей князей-мучеников в новый
храм сыновьями Ярослава в 1072 г. ученые связывают с обще-
русской канонизацией святых, память которым церковь празд-
нует 2 и 20 (по ст. ст.) мая в честь перенесения мощей, а также
24 июля (по ст. ст.) в день гибели Бориса.
В научной литературе есть точка зрения, что вначале святые почитались лишь
в княжеской среде и, возможно, раздельно. По гипотезе В. Биленкина, суще-
ствовало даже отдельное житие Глеба, а сам культ был Глебо-Борисовским,
ибо первые чудеса связаны с именем младшего из братьев. Если сначала свя-
тые почитались как «источници укльбамь неоскудеюще», то позднее, к кон-
цу XI — началу XII вв., культ братьев-целителей трансформировался в культ вои-
нов-защитников Русской земли и стал БорисоТлебским, выдвинув на первый план
старшего брата, особо чтимого в роде Владимира Мономаха. Повторное перене-
сение мощей святых в 1115 г. закрепляет именно эту форму культа. Борис и Глеб
отныне становятся самыми авторитетными национальными святыми. К ним как
к небесным покровителям неизменно обращаются за помощью в битвах русские
князья. Именно они помогли одержать победу над рыцарями войску Александра
Невского, предупредив русских о приближении врага.
Борису и Глебу посвящен целый цикл произведений в русской литературе.
Кроме летописных повестей, в него входят «Чтение о житии и о погублении»
75
Бориса и Глеба, написанное Нестором, анонимное «Сказание и страсть и по-
хвала» святым, к которому в Успенском сборнике XII—XIII вв. примыкает «Ска-
зание о чудесах», возникшее на основе записей, составленных в разное время
в Вышегородской церкви. Святым Борису и Глебу посвящены краткие расска-
зы в Прологе и «чтения», входящие в богослужебные книги — Паремийники и
Служебные минеи.
Очень сложен вопрос о взаимоотношении и хронологии отдельных произве-
дений, составляющих Борисо-Глебский цикл. В настоящее время в науке суще-
ствует несколько версий о порядке его формирования. Согласно первой, кото-
рой придерживались С.А. Бугославский и И.П. Еремин, «Сказание» возникло в
последние годы правления Ярослава Мудрого, т. е. в середине XI в.; позднее к
нему было присоединено «Сказание о чудесах», составлявшееся разными авто-
рами на протяжении 1089—1115 гг.; на этой основе около 1108 г. Нестором было
написано «Чтение» о Борисе и Глебе. По второй схеме, которую защищали в
своих работах А.А. Шахматов, Д.И. Абрамович, Н.Н. Воронин, «Чтение» первич-
но по отношению к «Сказанию». Оно возникло в 80-е годы XI в. и вместе с лето-
писной повестью послужило источником для автора «Сказания», изначально вклю-
чавшего в себя рассказы о чудесах святых и созданного после 1115 г.
«Сказание» и «Чтение» о Борисе и Глебе — это по своему
типу жития мучеников, однако конфликт в них носит не ре-
лигиозный, а политический характер. Борис и Глеб погибают
не от рук язычников или иноверцев, их убивают по приказу
брата-христианина, одержимого преступным замыслом: «Из-
бью всю братью свою и прииму власть русскую единъ». Млад-
шие сыновья князя Владимира, они предпочли смерть борьбе
против Святополка. Таким образом, произведения о Борисе и
Глебе утверждали важную для своего времени политическую
идею — идею родового старшинства в системе княжеского на-
следования, тем самым выступая за укрепление феодального
правопорядка. Эта мысль пронизывает и завещание Ярослава
Мудрого сыновьям, помещенное в «Повести временных лет»
под 1054 г.: «Се же поручаю в себе ягЬсто столъ свой старей-
шему сыну своему, брату вашему Изяславу — Кыевъ, сего по-
слушайте, якоже послушаете мене». Тема вассальной верно-
сти раскрывалась в житиях Бориса и Глеба не только на
примере трагической судьбы князей-братьев, но и через опи-
сание подвига слуги Бориса, который прикрыл князя своим
телом, восклицая: «Да не остану тебе, господине мой драгый,
да идеже красота т^ла твоего увядаеть, ту и азъ съподоб-
ленъ буду с тобою съкончати животъ свой!»
Самым совершенным в литературном отношении памятни-
ком Борисо-Глебского цикла считают анонимное «Сказание»,
автор которого, в отличие от летописца, сосредоточил основ-
ное внимание на духовной стороне этой исторической драмы.
Задача агиографа — изобразить страдания святых и показать
76
величие их духа перед лицом неминуемой смерти. Если в лето-
писной повести Борис не сразу узнает о замысле Святополка, то
в «Сказании», получив весть о смерти отца, он предвидит, что
Святополк «о биении его помышляеть». Борис поставлен агиог-
рафом в ситуацию нравственного выбора: вместе с дружиной
идти «воевать Киев» и убить Святополка, как некогда в борьбе
за власть поступил его отец — князь Владимир, расправившись
с братом Ярополком, или своею смертью положить начало новой
традиции в межкняжеских отношениях — христианского сми-
рения и безоговорочного подчинения старшему в роде. Все ду-
ховные силы герой сосредоточил на том, чтобы достойно принять
мученическую смерть. В этом решении его укрепляют приходя-
щие на память примеры из житийной литературы, когда пра-
ведник был убит своими близкими. Борис вспоминает «мучение
и страсть» святых Никиты и Вячеслава Чешского «и како
святой Варвар^ отъць свой убойца быстъ». Хотя Борис идет на
гибель добровольно и сознательно, душа его полна тоской и смя-
тением. Тяжел и страшен последний сон князя, ноты боли и оби-
ды на брата прорываются в предсмертной молитве Бориса, ког-
да он призывает бога стать судией между ним и Святополком.
Из авторского комментария поступков Бориса видно, что в герое
борются противоречивые чувства: с «сокрушенным сердцем»,
плача, он ожидает убийц, в то же время «радуясь душою», что
удостоен от Бога мученического венца. Психологическая слож-
ность характеристики Бориса делает жизненной и по-настояще-
му трагичной картину его гибели.
Для усиления эмоционального воздействия на читателя ав-
тор «Сказания» трижды повторяет сцену убийства князя. Сна-
чала его пронзают копьями в шатре Путыпа, Талец, Елович
и Ляшко. Затем, когда раненый князь «в оторопе» выбегает
из шатра, убийцы призывают друг друга «скончать повеле-
ное». Наконец, тело Бориса, обернутое в шатер, везут на теле-
ге, но Святополку кажется, что противник еще жив и припод-
нимает голову; объятый ужасом, он посылает варягов, и те
пронзают Бориса мечом в сердце. Сцены мученической смер-
ти князя то и дело прерывают пространные молитвы героя,
заставляя убийц с занесенным над жертвой оружием терпели-
во ждать, когда он кончит молиться. «Искусственность таких
коллизий, разумеется, понималась читателями, — пишет
О.В. Творогов, — но и принималась ими как деталь житийно-
го ритуала. И чем многословнее и вдохновенней молился
в предсмертные минуты праведник, чем настойчивее просил
он Бога простить его губителям их грех, тем ярче сияла свя-
77
тость мученика и тем рельефнее виделась богопротивная жес-
токость мучителей».
Экспрессивно-эмоциональная стихия, господствующая
в «Сказании», создается путем «нагнетения» первичных ли-
рических жанров. К ним, кроме молитв и псалмов, относятся
плачи и внутренние монологи героев, которые то и дело «гла-
голааше в сердци своем», «на уме си помышляя». Чувством
глубокой скорби полон плач Бориса по умершему отцу. Пере-
кликаясь с традицией устной народной причети по покойно-
му, он рождает сочувствие к осиротевшему. Плач строится как
чередование однотипных по структуре предложений, нередко
с анафорическим повторением первого слова. Он насыщен ри-
торическими возгласами и вопросами-обращениями: «Увы
мн’к, ce'kme очию моею, сияние и заре лица моего... Увы мн'к,
отьче и господине мой! Къ кому приб’кгну, къ кому възьрю?..
Сьрдьце ми горишь, душа ми съмыслъ съмущаеть и не в’кмъ къ
кому обратитися и къ кому сию горькую печаль простерети?»
Узнав о смерти брата, плачет Глеб, горько сетующий на свое
одиночество. Восклицание: «Уне бы съ тобою умрети ми!» —
звучит в его плаче как крик отчаяния. Сила плача удваивает-
ся, так как Глеб оплакивает и брата, и отца. «Горькие возды-
хания» и «жрлобные сетования» верных слуг Бориса, для
которых он был как «поводырь слепым, одежда нагим, посох
старцам, наставник неразумным», сливаются в хор и образу-
ют коллективный плач по князю, «милостивому и блаженно-
му» . Интонации плача буквально пронизывают «Сказание»,
определяя главную тональность повествования. Доминиру-
ющую в «Сказании» тему смерти усиливает используемая ав-
тором символика — символика воды и корабля, связанная
с древним погребальным обрядом, а также ряд предзнаменова-
ний. Под Глебом, который по зову Святополка спешит в Киев,
спотыкается конь, словно предупреждая хозяина об опасности.
Для произведения характерна тенденция к индивидуали-
зации житийного героя, что противоречило канону, но со-
ответствовало правде жизни. Изображение младшего из
князей-мучеников не дублировало житийной характеристи-
ки старшего. Глеб неопытнее брата, поэтому с полным довери-
ем относится к Святополку и отправляется по его призыву
в Киев, не подозревая ничего дурного, в то время как Бориса
мучат мрачные предчувствия и подозрения. Позднее Глеб не
может подавить в себе страх смерти, верит в возможность раз-
жалобить наемных убийц, моля о пощаде: «Не трогайте меня,
братья мои милые и дорогие! Не трогайте меня, никакого зла
78
вам не причинившего! Пощадите, братья и повелители мои,
пощадите! Какую обиду нанес я брату моему и вам, братья и
повелители мои?.. Не губите меня, в жизни юного, не пожи-
найте колоса, еще не созревшего, соком беззлобия налитого!
Не срезайте лозу, еще не выросшую, но плод имеющую! Умо-
ляю вас и отдаюсь на вашу милость». Эти слова герой произ-
носит, глядя на убийц «кротким взором», «заливаясь слеза-
ми и ослабев телом», «трепетно вздыхая» «в сердечном
сокрушении». Неизвестный агиограф создал один из первых
в русской литературе психологических портретов, богатый
тонкими душевными переживаниями героя, для которого ве-
нец мученика тяжел и преждевремен. Автор сознательно уси-
лил мотив «беззащитной юности» Глеба, «детскости» его по-
ступков и слов. Рисуя словесный портрет Бориса, он
подчеркнул молодость и красоту героя, видя в этом отражение
чистоты и красоты духовной: Борис «т/клом бяше красьнъ,
высокъ», душою же «правьдивъ и щедръ, тихъ, крътъкъ,
съм’кренъ». На самом деле братья не были так молоды: они
родились от болгарки, одной из жен Владимира-язычника, а
от крещения Владимира до его смерти прошло 28 лет.
Психологически достоверно изображение в «Сказании»
житийного антигероя, в роли которого выступает князь Свя-
тополк. Он одержим непомерной завистью и гордостью, его
сжигает жажда власти и ненависть к братьям, поэтому появ-
ление в тексте имени Святополка сопровождается постоянны-
ми эпитетами— «окаянный», «злый», «прескверный», «трек-
лятый» . Причину этого средневековый писатель объяснял не
только порабощением Святополка дьяволом, но и реальными
фактами биографии героя. Он является воплощением зла, по-
скольку его происхождение греховно: мать Святополка — чер-
ница, была расстрижена и взята в жены Ярополком; после
убийства мужа князем Владимиром она, будучи «непраздной»
(беременной), стала женой последнего, таким образом, Свято-
полк — сын двух отцов-братьев. Родовой «грех», превратив-
ший Святополка во «второго Каина», позволяет выявить ре-
альные истоки его ненависти к братьям.
За совершенное преступление Святополк несет достойное
наказание. Разбитый в «с’Ъче злой» Ярославом Мудрым, он
бежит с поля боя, но «раслаб’кша кости его, яко не мощи ни на
кони c’kd’kmu, и несяхуть его на носшгкхъ». Топот конницы
Ярослава преследует ослабевшего Святополка, и он торопит:
«Бежим дальше, гонятся! Горе мне!» Из-за страха возмездия
он не может подолгу оставаться на одном месте и умирает,
79
«неизвестно от кого бегая», в пустынном месте на чужбине,
где-то между Чехией и Польшей. Имя Святополка Окаянного
становится в древнерусской литературе нарицательным обо-
значением злодея, в то время как Борис и Глеб объявляются
святыми патронами Русской земли.
В «Сказании» Святополк противопоставлен не только «зем-
ным ангелам» Борису и Глебу, но и Ярославу Мудрому, став-
шему орудием божественного возмездия убийце и идеальным
правителем, положившим конец «крамолам» и «усобицам» на
Руси. Символично, что победу над Святополком он одержал
на реке Альте, там, где был когда-то убит Борис. В некоторых
летописных редакциях «Сказания» победить Святополка
Ярославу помогают ангелы, и сама природа обрушивает на бра-
тоубийцу молнию, гром и «дождь велик».
Чтобы окружить героев ореолом святости, автор «Сказа-
ния» приводит в конце произведения их посмертные чудеса, а
в заключительном похвальном слове ставит Бориса и Глеба
в ряд с авторитетными деятелями христианской церкви, на-
пример, сравнивая их — «защитников отечества», с Димит-
рием Солунским: «Вы бо т’&мъ и намъ оружие, земля Русъс-
кыя забрала и утвържение и меча обоюду остра, има же
дързость поганъскую низълагаемъ и дияволя шатания въ зем-
ли попираемъ».
В отличие от традиционного жития, «Сказание» не описы-
вает жизни героев от рождения до смерти, а дает крупным пла-
ном только один эпизод — злодейское убийство братьев. Ярко
выраженный историзм также препятствовал признанию его
собственно житием, поэтому, по мысли И.П. Еремина, возник-
ла потребность в произведении о Борисе и Глебе, в котором
был бы усилен агиографический элемент. Так появилось «Чте-
ние о житии » Бориса и Глеба Нестора, созданное в соответствии
с церковным каноном.
Произведение открывалось пространным риторическим
вступлением, где автор обращался к Богу с просьбой просве-
тить его разум, а к читателю — простить его грубость. Излагая
всемирную историю от Адама и Евы до крещения Руси, Не-
стор рассуждал об извечной борьбе сил добра и зла. Публицис-
тический настрой предисловия к житию, где христианизация
Руси расценивалась как поворотный момент национальной
истории, перекликался со «Словом о Законе и Благодати» мит-
рополита Илариона. Далее, руководствуясь жанровой тра-
дицией, Нестор рассказывал о детстве святых и их раннем бла-
гочестии. Он уподоблял героев двум светлым звездам на темном
80
небе. Борис и Глеб, как и положено святым, удивляли всех
милосердием и кротостью, много и слезно молились, читали
жития святых-мучеников, словно предчувствуя, что им суж-
дено повторить их подвиг. Князья без колебаний приняли
смерть, являясь поборниками христианских идеалов смире-
ния и братолюбия. В заключении приводились чудеса, совер-
шавшиеся у гроба святых.
В «Чтении» о Борисе и Глебе образы героев «суше, строже,
схематичнее: в «Сказании» они проникнуты теплым сентимен-
тальным лиризмом; у Нестора — торжественной, почти литур-
гической патетикой»1. «Чтение» не получило широкого рас-
пространения в древнерусской письменности, в то время как
«Сказание» стало очень известным, популярным и дошло до
нас в большом количестве списков (несколько сотен).
«Житие Феодосия Печерского» Нестора
как классический образец преподобнического жития
«Житие Феодосия Печерского» было написано иноком Ки-
ево-Печерского монастыря Нестором, которому большинство
исследователей приписывает и создание «Повести временных
лет». По вопросу о времени возникновения жития мнения уче-
ных расходятся. Одни (А.А. Шахматов, М.Д. Приселков) от-
носят его к 80-м годам XI в., считая, что произведение было
составлено вскоре после смерти печерского игумена, когда
память о нем была еще свежа, что объясняет обилие истори-
ческих и бытовых подробностей, внутреннюю хронологию
и поразительную точность в рассказе Нестора о жизни Феодо-
сия. Агиографу известно, что будущий святой родился в горо-
де Васильеве, недалеко от Киева, и что позднее его семья пере-
ехала в Курск. По свидетельству Нестора, отец Феодосия умер,
когда мальчику было 13 лет, а его мать четыре года не могла
разыскать сына, ставшего монахом. По мнению других иссле-
дователей (С.А. Бугославского, И.П. Еремина), житие свято-
го было создано в начале XII в., когда вокруг личности Феодо-
сия возник ореол легенд.
Феодосий Печерский скончался 3 мая 1074 г., следователь-
но, его житие не могло быть написано раньше этого срока. Ка-
нонизация святого, предпринятая по инициативе князя Свя-
тополка Изяславича, произошла в 1108 г. Наличие жития —
непременное условие причисления к лику святых, поэтому
1 Еремин И.П. Лекции и статьи... С. 25.
81
работа Нестора, скорее всего, была приурочена к этому собы-
тию; во всяком случае «Житие Феодосия» появилось после
«Чтения» о Борисе и Глебе (о нем автор упоминал во вступле-
нии). «Списание жития» — труд долгий и кропотливый, тре-
бующий литературной выучки и мастерства. Это не одномо-
ментный акт, а процесс, который мог длиться десятилетиями.
О большой подготовительной работе свидетельствует, к при-
меру, количество опрошенных Нестором «самовидцев» жиз-
ни и чудес святого. Среди них — келарь Киево-Печерского мо-
настыря Феодор, которому мать Феодосия рассказала о ее
конфликте с сыном; один из монастырской братии, видевший
сквозь щель в двери, как умирал святой; игумен Михайловс-
кого монастыря Софроний, поведавший о явлении «боже-
ственного света» над лаврой Феодосия; отрок-возница, кото-
рому святой дал наглядный урок христианского смирения.
«Житие Феодосия Печерского» показывает, насколько сво-
бодно древнерусский автор владел искусством агиографичес-
кого повествования. Следуя жанровому канону, Нестор насы-
тил произведение традиционными для жития образами и
мотивами. Во вступлении, используя литературный прием са-
моуничижения, автор представился читателю как «гр'кшъный
Нестер», «грубъ сы и неразумичънъ», который «дерзнул» на-
писать о Феодосии Печерском, положившем начало монаше-
ству на Руси, чтобы прочитавшие житие русского святого ук-
репились в вере и исполнились гордости за свой народ.
Рассказывая о детстве Феодосия, Нестор отметил духовную
зрелость героя, который «къ д’Ьтъмъ играющимъ не прибли-
жашеся, якоже обычай есть унымъ, нъ и гнушашеся играмъ
ихъ». Общению со сверстниками он предпочитал чтение книг
Священного Писания и посещение церкви. Став игуменом,
Феодосий творит чудеса: с помощью молитвы одолевает бесов и
наполняет пустой сусек в монастырской кладовой мукой; когда
братии не на что купить еду, «светлый отрок» приносит Феодо-
сию золотую гривну. Печерский игумен поражает всех своим
трудолюбием, аскетизмом и смирением. Он носит власяницу из
колючей шерсти, прикрывая ее сверху ветхой свитой. Из-за «ху-
дых риз» игумена часто принимают за нищего, а «неразумные»
смеются над ним. Как и положено в житии святого, Феодосий
предрекает день своей кончины, успевая попрощаться с братией
монастыря и обратиться к ней с поучением, а саму смерть встре-
чает с достоинством и спокойствием. В день преставления свя-
того князь Святополк видит над монастырем огненный столп,
поднимающийся до небес. Тело Феодосия остается нетленным, а
82
люди, обращающиеся к нему с молитвой, получают помощь: один
исцеляется, другому Феодосий, явившись во сне, открывает имя
обокравшего его вора, третий, опальный боярин, вновь обретает
расположение и милость князя.
Опираясь на жанровый канон и активно используя в каче-
стве источников памятники византийской агиографии — жи-
тия Антония Великого, Саввы Освященного, Евфимия Вели-
кого и других святых, Нестор смело выходит за рамки
дозволенного «описателю жития», проявляя художественную
оригинальность и самостоятельность. Даже в рассказе об ог-
ненной дуге, указавшей место для строительства Успенской
церкви, Нестор далек от слепого копирования аналогичного
эпизода в житии Саввы Освященного. Обработка традицион-
ного сюжета привела к тому, что он был прочно вписан в рус-
скую действительность XI в., а отсылка к литературному ис-
точнику только подчеркнула равнозначность русского святого
авторитетным деятелям христианской церкви.
Нестор нарушает одно из главных жанровых правил — изоб-
ражать святого вне конкретных примет времени и простран-
ства как некий нравственный эталон для всех времен и наро-
дов. Автор жития Феодосия стремится передать неповторимый
колорит эпохи, что превращает произведение в ценный источ-
ник исторических сведений. Из него мы узнаем, какой устав
регулировал жизнь в Киево-Печерской лавре, как монастырь
рос и богател, вмешивался в борьбу князей за киевский стол,
способствовал развитию книжного дела на Руси.
Основная часть жития иногда напоминает «агиографичес-
кую летопись» Киево-Печерского монастыря, так как вклю-
чает в себя рассказы о духовных наставниках, сподвижниках
и учениках Феодосия. Крупным планом, подчас заслоняя фи-
гуру главного героя, в житии дан «портрет» Никона Велико-
го, несколько раз спасавшегося от княжеского гнева в дале-
кой Тмутаракани и основавшего там монастырь, подобный
Печерскому. Конфликт Феодосия с матерью во многом повто-
ряет история пострижения Варлаама. Его отец, киевский боя-
рин Иоанн, силой возвращает сына домой, но тот отказывает-
ся от любви жены, еды и одежды. Опасаясь, что сын умрет от
голода и холода, боярин Иоанн смиряется и, «облобызав», от-
пускает Варлаама в пещеру к Антонию. Родные и слуги, рас-
ставаясь с монахом, оплакивают его, словно покойника.
В дальнейшем из жития Феодосия мы узнаем о том, что Вар-
лаам стал игуменом Дмитровского монастыря, совершил два
путешествия в Иерусалим и Константинополь, а купленные
83
там иконы и церковную утварь завещал Печерскому монасты-
рю. Эпизоды, связанные с деятельностью Антония и Никона,
Варлаама и Ефрема, Исайи и Стефана, врываются в повество-
вание о Феодосии, придавая произведению «пропатериковый»
характер. Это создает условия для раннего вхождения жития
Феодосия в Киево-Печерский патерик, сборник рассказов об
истории монастыря и его подвижниках.
Русский житийный герой, как отмечают исследователи,
в большей степени деятелен, чем герои переводных житий, по-
скольку монашество для него — это проявление активной
жизненной позиции, борьба за новую государственную идео-
логию — христианство. По этому пути шли люди энергичные,
талантливые, стремившиеся вырваться за рамки старого се-
мейно-бытового уклада, чтобы участвовать в церковном и го-
сударственном строительстве. Феодосий Печерский в изобра-
жении Нестора — это не монах-затворник, а рачительный
хозяин, строитель и дипломат, который сумел сделать монас-
тырь из пещерного наземным, ввести общежительный Студий-
ский устав, привлечь к своей деятельности покровителей из
богатой и влиятельной боярско-княжеской среды.
Феодосий Печерский обладал талантом просветителя и пи-
сателя-публициста: он воспитывал в монахах любовь к пище
духовной, участвовал в процессе изготовления книг, мастер-
ски владел словом и пером. Когда на киевском престоле обо-
сновался Святослав, прогнавший старшего брата Изяслава,
Феодосий отказался в повседневных молитвах упоминать его
имя как имя великого князя, обратился к Святославу с «гнев-
ной епистолой». Это послание до нас не дошло, но о его содер-
жании и стиле мы можем судить по реакции князя: «И яко тъ
прочьте епистолию ту, разгн^вася з’кло, и яко львъ рикнувъ
на правьдьнааго, и удара тою о землю. И якоже отътол’к
промъчеся в’Ьстъ, еже на поточение осу жену быти блажено-
му». Лишь авторитетность монастыря и его игумена спасла Фе-
одосия от мести князя. Святослав понимал, что его власть нуж-
дается в освящении церковью, поэтому он не «разметал»
монастырь, как грозился, а, смирив гнев, «возлюбил» святого
и Киево-Печерскую лавру.
Огромно значение личности Феодосия в формировании ос-
нов христианской нравственности. Герой Нестора и сам неус-
танно, на протяжении всей жизни духовно совершенствовал-
ся. Он, как отец, заботился о вверенной ему монастырской
братии, стуком в дверь кельи напоминая, что монах призван
денно и нощно трудиться. «Собою образъ въс’кмъ доя», Феодо-
84
сий воспитывал и мирян, в том числе и княжеского рода. За-
поминается сцена пира у Святослава Ярославича: в княжес-
ких хоромах шумно от музыки и веселья, только Феодосий
сидит рядом с князем, опустив очи долу, и вдруг, наклонив-
шись к Святославу, тихо вопрошает: «Вот так ли будет на
том свете?» — что вызывает у князя слезы умиления и рас-
каяние.
Русские агиографы XI—XII вв. сделали немало открытий
в области изображения «внутреннего человека». Неслучайно
автор «Жития Феодосия Печерского» излишне подробно рас-
сказывает о детстве героя, его родителях и ранней любви к Бо-
гу. Начало жития, на первый взгляд, перегружено биографи-
ческими подробностями. И не только по причине хорошей
осведомленности Нестора, но и в силу стремления агиографа,
быть может, неосознанного, показать духовный рост Феодосия,
нравственное совершенствование (от работы в детстве вместе
со смердами в поле или в «пеклянице», где он пек просфоры и
даже почернел от печного жара, до борьбы с праздностью мо-
нахов, которую он вел уже будучи игуменом). Главным для
Нестора было создание «портрета души» героя. Феодосий Пе-
черский «ни гн'Ьвъливъ, ни яръ очима, нъ милосьръдъ и тихъ».
Вместе с тем агиограф отмечал редкую выносливость и физи-
ческую силу Феодосия, который мог выполнять самую тяже-
лую работу в монастыре: носить воду и дрова из леса, молоть муку
и месить тесто. «Не дадарукама своима ни ногама покоя», пода-
вая пример братии, он первым начинал любую работу в монас-
тыре, последним покидал после службы церковь.
Нестор наделил героя чувствительным сердцем: святой пла-
чет от радости, когда Никон постригает его в монахи; встре-
тившись с ним после долгой разлуки, Феодосий кланяется учи-
телю до земли, обнимает его, падает на колени и не может
сдержать слез. Святой, «аще бо видяше нища или убога, въ
скърби суща и въ одежи xyd't, жаляашеси его ради и вельми
тужаше о семь и съ плачьмъ того миновааше». Сострадание и
милосердие Феодосия не были прихотью праздного сердца, они
претворялись в добрые дела. И Нестор не устает их перечис-
лять, характеризуя героя через совершенные им поступки.
Так, для нищих и убогих Феодосий распорядился построить
рядом с монастырем церковь во имя Стефана Первомученика,
отдавая на содержание «в беде сущих» десятую часть монас-
тырского имущества. В свой монастырь он принимал и бедных,
и богатых, не торопя с обрядом пострига, давая время послуш-
нику привыкнуть к строгому монастырскому уставу. С «радо-
85
стъю душевной» встречал вернувшихся в обитель беглецов, со-
гревая верой в возможность их нравственного возрождения.
Вместе с тем Феодосий в принципиально важных для него воп-
росах мог проявлять непреклонность характера и духовный
максимализм, когда речь шла о нарушении монастырского
устава или порядка наследования киевского престола. В печь
бросались обнаруженные в кельях монахов, помимо разрешен-
ных уставом, одежда и пища; запрещалось в неурочное время
открывать монастырские ворота (даже если перед ними стоял
великий князь).
Житийный антигерой часто выступал в образе «злой жены»,
которая уподоблялась «сосуду дьявола». В сочинении Нестора
после традиционной характеристики родителей святого как
благочестивых людей изображен конфликт Феодосия с мате-
рью, горячо любившей сына и желавшей видеть его наследни-
ком богатого имения. Рано овдовев, она противится желанию
старшего сына уйти в монастырь или стать паломником.
В краткой портретной зарисовке подчеркнут мужеподобный
облик женщины, крепкой телом, сильной и решительной, об-
ладающей грубым, низким голосом и страшной в гневе. На-
стигнув беглеца, «от ярости же и гн^ва... имъши й за власы, и
поврьже й на земли, и своима ногама пъхашети». Внешний
облик женщины, сцены диких расправ с непокорным сы-
ном — все это внушает неприязнь, отвращение к ней. С дру-
гой стороны, нельзя не заметить сочувственного отношения
автора к материнскому горю, когда после очередного побега
Феодосия она ходит «въ ipadi своемь и въ окрьстънихъ град'йхъ
и яко не обрете его, плакаашеся по немь люпг&.биющивъ пърси
своя яко и по мрьтв’кмь». Разыскав в Киеве пещеру Антония,
она то молит старца, то кричит в гневе: «Яви ми сына моего, да
не зъл'к умъру, се бо сама ся погублю предъ дверьми печеры сея,
аще ми не покажеши его». Увидев изможденного от труда и
поста сына, обнимает его и горько плачет, умоляя вернуться
домой. Но он неумолим. Не сила веры сына, а любовь к своему
чаду заставила женщину принять постриг в киевском Николь-
ском монастыре, чтобы иметь возможность видеть Феодосия.
Образ матери святого лишается одноплановости, становится
полнокровным и живым. Рассказ о борьбе Феодосия за право
жить не «земной», а «небесной» любовью обретает интригу и
сюжетную напряженность, начинает напоминать «благочести-
вый роман».
Основную часть жизнеописания Феодосия Нестор строит
как цикл « новелл », каждая из которых иллюстрирует од ну из
86
добродетелей святого: смирение, трудничество, аскетизм, кра-
соту и силу духа. Сюжетную живость и остроту повествованию
придает обилие бытовых сцен из жизни печерского игумена.
Одна из них о том, как поздно вечером возвращался он в мона-
стырь от князя Изяслава. Ветхая одежда игумена ввела воз-
ницу в заблуждение: приняв его за рядового монаха, он пред-
ложил праздному «по вься дъни» иноку потрудиться вместо
него, а сам устроился в повозке и проспал всю ночь. Когда ут-
ром возница увидел, что встречные с почтением кланяются
Феодосию, а монахи встречают сообразно высокому сану, он
понял свою ошибку. Феодосий же не наказал возницу за гру-
бость и леность, он приказал накормить его и отпустить, щед-
ро одарив.
Тесно связаны с монастырским бытом и демонологические
мотивы жития, напоминающие народные былички. Бесы «па-
костят» то в хлеву, то в доме, где братия печет хлеб, рассыпая
муку или разливая закваску. Они мешают Феодосию молить-
ся, «являясь» в пещеру, где святой затворялся во время Вели-
кого поста, и так громко бьют в бубны и дудят в сопели, что от
«бесовской музыки» содрогаются стены.
Житие имеет классическую трехчастную композицию, где
биографическую часть обрамляют риторические вступление
и заключение. Отдельные эпизоды житийного «средника»
объединены личностью главного героя и автора-повествовате-
ля. Они расположены «по ряду», подчиняясь либо хронологии
событий в жизни Феодосия и Печерского монастыря, либо об-
щей тематике рассказов о добродетелях святого и его чудесах.
Чудеса в житии святого сгруппированы в основном согласно
тематическому признаку. Они довольно однотипны, представ-
ляя собой различные вариации библейского мотива чудесного
насыщения. Когда в монастыре недостает денег или муки, вина
для литургии или деревянного масла для лампад, святой с мо-
литвою обращается к Господу. На следующий же день некий
боярин, либо кто-то из богатых киевлян, либо домоправитель-
ница князя Всеволода присылают в монастырь необходимое,
причем Нестор с тщательностью документалиста расписывает,
что именно и в каком количестве входило в «дар» монастырю.
Житийное повествование строится на контрастах. Если ря-
довые монахи по праздникам едят кашу с медом и белые хле-
бы, то преподобный Феодосий довольствуется сухим хлебом и
вареными овощами без масла, запивая их водой. Нестор про-
тивопоставляет понятия телесной и духовной пищи, отмечая,
что печерский игумен, «яко пастухъ добрый», монахов «па-
87
сяше, уча и утешая и слов’ксы ув’кщавая душа ихъ, къръмля-
ше и напаяя не престаяше».
Создавая преподобническое житие, Нестор использует ха-
рактерные для этого жанра символические тропы. Феодосий
Печерский — «светило въ въсемъ мир’к видимое и просиявъ-
шее въ всемъ чьрноризьцемъ», а его монастырь подобен «небе-
си, и въ немъ блаженый отець нашь Феодосий паче солнца въси-
явъ добрыими д'Ьлы». Традиционна эпитетика жития, где
авторская оценка нравственной сути героев дана через опреде-
ления («христолюбивый» князь Изяслав) или сравнения (раз-
бойники, пришедшие грабить монастырь, «акы зв’крие ди-
вии»), Возвышенность стилю жития придает употребление
сложных слов («медоточьные словеса», «богодъхновеный игу-
мен»), а также сопряжение в одном контексте слов с конкрет-
ным и абстрактным значением, что подчеркивало главную
антитезу — противопоставление материального и духовного
начал в жизни человека («светлая» одежда и «светлая»
душа). Активно обращается автор жития к системе сравнений
и аллегорических картин, уходящей корнями в книги Священ-
ного Писания. Варлаам спешит в пещеру к Антонию как пти-
ца, вырвавшаяся из сети, или серна — из западни. Монахи
впитывают наставления игумена Феодосия, «яко земля жажю-
щияводы». Бог, уверяет Нестор, «не попустил» Феодосию стать
странником, чтобы он не покинул свою страну: уйдет пастырь,
и опустеет пажить, и зарастет тернием и бурьяном, и разбре-
дется стадо. Стиль жития становится афористичным, когда
Нестор прямо или скрыто цитирует евангельский текст, напри-
мер, призывая монахов устами Феодосия подражать «птицам
небесным», которые не думают о завтрашнем дне, полагаясь
на то, что Бог их «препитает»; или вспоминает евангельскую
притчу о достойном рабе, умножившем талант, данный госпо-
дином, и недостойном, талант сокрывшем; или рассуждает о
том, что «смерть — покой для праведника». Агиограф скуп
на пейзажные зарисовки, которые в житии Феодосия высту-
пают в своей символической функции. Огненный столп над мо-
настырем в день кончины Феодосия служит доказательством
его святости. После смерти печерского игумена «пооблачило-
ся небо, и съниде дъждь», чтобы разогнать толпу, собравшую-
ся у ворот монастыря. Когда же «дьждь проста и сълньце
въсия», монахи смогли, как завещал Феодосий, без лишних
почестей перенести его тело в пещеру.
С понятием духовности и святости связана в житии символи-
ка числа три. Лишь третий побег из дома для Феодосия был удач-
88
иым, когда он три недели шел к Киеву вслед за купеческим обо-
зом. Перед смертью игумен трижды обращается с поучением к
братии, причем Нестор каждый раз по-новому разрабатывает
зтот традиционный мотив, варьируя и смысл, и форму обраще-
ния Феодосия к печерским монахам. Прозрев свой скорый уход
из жизни, но утаив это от братии, игумен произносит «слово о
спасении души», что интригует иноков и рождает догадку: ви-
димо, Феодосий желает уйти из монастыря и поселиться в пус-
тынном месте. Со вторым поучением к братии игумен обраща-
ется после болезни, тяжесть которой усугубил недавно завер-
шившийся Великий пост. Феодосий трясся в ознобе и пылал в
жару, три дня не мог ни слова сказать, ни очами повести — и все
подумали, что он умер. Когда стало легче, он собирает вокруг
себя братию и признается, что истекает время его земной жиз-
ни и надо спешить с выбором нового игумена. После поставле-
ния на игуменство Стефана Феодосий снова, по словам Несто-
ра, «поучает» братию, объявляя день своей смерти.
«Житие Феодосия Печерского» заложило основу для
развития в русской литературе жанра преподобнического
жития, оказав влияние на поэтику агиографических произ-
ведений о Сергии Радонежском и Кирилле Белозерском,
I Гафнутии Боровском и Иосифе Волочком, Зосиме и Савва-
тии Соловецких1.
Первые опыты русской литературы в житийном жанре под-
готовили расцвет агиографии в период зрелого средневековья,
сделали жития святых школой нравственности, сокровищни-
цей духовного опыта, любимым народным чтением. Не случай-
но писатели Нового времени (XVIII—XX вв.) обращались к ли-
тературе житий в поисках истоков русского национального ха-
рактера.
§5. Формирование жанра «хождения»
в литературе Древней Руси
Древнерусская литература имела широкую и хорошо раз-
работанную систему эпических повествовательных жанров.
11очетное место в ней, наряду с жанрами «повести» и «сказания»,
занимало «хождение» — рассказ о путешествии, созданный
с познавательно-назидательной целью. По подсчетам ученых,
1 Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. I—II. — М.,
1995—1998.
89
записки о путешествиях («путники», «странники», «палом-
ники», «посольства», «скаски», «хождения») составляли зна-
чительную часть репертуара русской литературы XII—XVII вв.
Известно более 70 произведений, среди которых около 50 ори-
гинально-исторических и свыше 20 переводных и легендарно-
апокрифических. Однако долгое время «хождения» оставались
вне поля зрения литературоведения, изучались в основном
лингвистами и историками, так как относились к документаль-
ной прозе средневековья. Реабилитировать жанр, выявив специ-
фику его художественной природы, удалось благодаря работам
М.Н. Сперанского, В.В. Данилова, Д.С. Лихачева, Н.И. Проко-
фьева. Заслугой последнего исследователя является то, что он
определил положение «хождений» в системе жанров средне-
вековой литературы и эволюцию этой формы.
Теория и история жанра
В путевой литературе Древней Руси Н.И. Прокофьев выде-
ляет пять групп «хождений»: 1) доку ментально-художествен-
ные произведения очеркового порядка, составленные на осно-
ве личных впечатлений («хождения» игумена Даниила, Добры-
ни Ядрейковича, Игнатия Смольнянина и др.); 2) «путники» —
краткие практические указатели маршрута («Сказание Епифа-
ния мниха о пути к Иерусалиму»); 3) «скаски» — записи уст-
ных рассказов русских людей, побывавших в чужих странах,
или приезжавших на Русь иноземцев («Хождение Арсения Се-
лунского»); 4) статейные списки — отчеты русских послов о
поездке за границу с дипломатической миссией; 5) легендарные
или вымышленные рассказы о путешествиях, составленные
с публицистической целью (летописное «хождение» апостола
Андрея по Руси, «Путешествие новгородского архиепископа
Иоанна на бесе в Иерусалим»)1.
Разумеется, что самой интересной для литературоведов яв-
ляется первая группа «хождений», хотя и статейные списки,
которые обычно рассматривают среди памятников деловой
письменности, не лишены художественной ценности. Как по-
казало исследование Д.С. Лихачева («Путешествия русских
послов XVI—XVII вв.» — М.; Л., 1954), в письменных отчетах
послов, наряду со стремлением к предельной краткости рас-
сказа в целях удобства для служебного пользования, просле-
1 Прокофьев Н.И. «Хождение» как жанр в древнерусской литературе // Воп-
росы русской литературы: Учен. зап. МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 288. — М.,
1968. - С 3-24.
90
живается другая тенденция — стремление к пространности
и образности описаний, что свидетельствует о сближении их
с художественной литературой.
Известно, что до игумена Даниила, автора первого из дошед-
ших до нас памятников литературы древнерусских «хожде-
ний», в поиске «единой веры» совершила путешествие в Царь-
град княгиня Ольга (X в.), на Афоне принял постриг основатель
Киево-Печерского монастыря Антоний (XI в.). Кроме устных
рассказов о путешествиях, реальных или легендарных, на ста-
новление жанра «хождений» большое влияние оказали гречес-
кие проскинитарии. Практическое руководство для паломни-
ков, проскинитарии, представлял собой сухой до
протоколизма перечень святых мест и связанных с ними со-
бытий библейской истории с указанием направления движе-
ния и расстояний между достопримечательностями христиан-
ского Востока. Произведения коллективного творчества,
создававшиеся на протяжении веков, проскинитарии, или «па-
ломники», обычно не имели примет авторского стиля, нацио-
нального колорита. Обилие «общих мест» и стилистических
штампов в русской литературе «хождений» во многом объясня-
ется воздействием традиции переводных проскинитариев.
Самыми популярными в средние века были путешествия
к христианским святыням, совершаемые паломниками. Так
называли их потому, что из Палестины они приносили с собою
। гальмовую ветвь — документальное свидетельство пребывания
в Святой земле. Другое именование паломников — «калики»,
что отразил духовный стих «Сорок калик со каликою», — про-
исходило от греческого названия обуви, надеваемой путником.
Человек открытого пространства, в дороге он ощущал себя сво-
бодным от социальных условностей и забот и жил надеждой —
увидеть «небесный град» Иерусалим, молитвой у гроба Господ-
ня избыть горе или грех. В поиске «земли обетованной» нашли
свое отражение стихийный протест народа против феодальных
порядков и его утопическая вера в существование « земного рая ».
Светская, а затем и церковная власть пытались ограничить па-
ломническое движение, когда оно обрело массовый характер.
Верующим предписывалось «не ногами искать спасения и Бо-
га» , а неукоснительно следовать его заветам, выполняя свои
мирские или монашеские обязанности дома, заменяя паломни-
чество чтением «хождений».
«Хождения» знакомили русского читателя с мировой исто-
рией, способствовали осознанию Руси как части христианско-
го мира. Путь паломников обычно лежал в Иерусалим и Царь-
91
град, крупнейшие центры христианской и мировой культуры.
Совершая путешествие по святым местам, сталкиваясь в пути
с людьми разных национальностей и вероисповеданий, палом-
ник ощущал себя частицей мирового сообщества, приобщался
к истории цивилизации.
Путешественник — это не созерцатель, спасающий душу вда-
ли от мирской суеты, и не все знающий моралист. Герой путе-
вой литературы находится в постоянном движении: перемеща-
ясь по горизонтальному пространству, он путешествует «по
суху» и «по морю», а его душа в это время совершает восхожде-
ние к вершинам христианских добродетелей. Путник — чело-
век проницательного и трезвого ума, который в своей повседнев-
ной жизни больше руководствуется опытом, чем верой. Ему,
русскому человеку, в равной мере свойственны и чувство соб-
ственного достоинства, и чуждое высокомерия, уважительное
отношение к другим народам, их верованиям, обычаям и куль-
туре. Повествование он ведет от первого лица эпически спокой-
но и неторопливо. Как всякий средневековый человек, создатель
«хождения» дорожит традицией, в том числе и литературной.
Следуя канону, он открывал произведение вступлением,
главная цель которого — завоевать расположение и доверие
читателя, настроить его на восприятие «вечных истин». Во
вступлении, а затем по ходу всего повествования автор не ус-
тавал внушать читателю, что его рассказ — это не вымысел, а
правда. Все, о чем пишется, он видел «очима своими грешны-
ми» . Обычно во вступлении, кроме условно-литературной ав-
тохарактеристики («азъ недостойный... хужши во вс'кх
мнискк, съм^реный гр’Ьхи многими, недоволенъ сый во всяком
д'кл’Ь блаз’к») и обращения к читателям с просьбой («прости-
те мя гр’кшьнаго и не зазрите худоумью моему и грубости»),
писатель давал вполне конкретные сведения о себе (имя, со-
словие, куда и зачем совершил хождение).
Основную часть произведения составляла цепь путевых
описаний и зарисовок, которые изредка прерывались лиричес-
кими пассажами автора или его суждениями по поводу уви-
денного. Принцип расположения материала мог быть про-
странственным, когда порядок записей «диктует» топография
местности, что свойственно для паломнической литературы;
или хронологическим, когда записи, как в дневнике, следова-
ли, соотносясь с определенной датой, что было характерно для
путешествий светского характера.
Заключительная часть «хождения», обычно краткая, сво-
дилась либо к благодарственной молитве Богу, «сподобивше-
92
му» паломника осмотреть и описать Святую землю, либо к ре-
лигиозно-нравственному наставлению, обращенному к чита-
телю: кто с «любовию» прочтет написанное и «не похулит» его
создателя, тот равную с ним «мъзду прииметъ от Бога».
Для языка литературы «хождений» характерно использо-
вание иностранной лексики (слов из греческого, арабского,
персидского, итальянского и других языков). К ним автор пу-
тевых записок прибегает, если в русском языке не находит
эквивалента или чтобы придать рассказу местный колорит.
Церковно-славянская лексика и фразеология появляются там,
где паломник описывает религиозные святыни и в связи с этим
вспоминает эпизоды библейской истории. В целом же для язы-
ка «хождений» характерна опора на живую разговорную речь,
а в собственно «путевой» части — иногда с сохранением диа-
лектизмов и просторечий.
Жанр средневековых «хождений» не был малоподвижным
и однообразным. В XII—ХШ вв. в русской путевой литературе
преобладали паломнические «хождения», где главным было
описание достопримечательностей Ближнего Востока. С XIV
столетия в среде русских путешественников, кроме благочести-
вых паломников, появляются новые типы — «гость торговый»
и посол по государственно-церковным делам. Резко расширяет-
ся география путешествий — это и мусульманский Восток, и
католическая Европа, и сказочно богатый мир Индии. Путевые
очерки посвящаются не только памятникам культового искусст-
ва, но экономике, торговле, культуре, природе, быту чужих стран
и народов. Происходит процесс постепенного и неуклонного об-
мирщения жанра, который сказывается и на содержании путевых
записок, ина форме традиционных «хождений». В XVI—XVII вв.
формируется новая жанровая разновидность—землепроходчес-
кие «хождения», авторы которых, как правило, представители
социальных «низов», одержимые жаждой неизвестного, люди
с пытливым умом и по-русски широкой, свободолюбивой ду-
шой. Они предпринимают рискованные путешествия на Урал и
в Сибирь, на Дальний Восток и в Китай.
Процесс развития «хождений» нельзя выпрямлять, сводя
его лишь к росту светского начала и художественного вымыс-
ла. Традиционные паломнические хождения, интерес к кото-
рым поддерживался церковью, продолжали совершать и опи-
сывать в XVIII—XX вв. Древнерусские «хождения», обретая
новые жанровые разновидности, органично вросли в русскую
литературу путешествий первой половины XVIII в., оказали
влияние на формирование во второй половине столетия лите-
93
ратурных путешествий («Путешествие из Петербурга в Москву»
А.Н. Радищева, «Письма русского путешественника» Н.М. Ка-
рамзина). Они сделали устойчивыми в литературе Нового вре-
мени мотивы дороги и странничества. Путевой сюжет лежит в ос-
нове лермонтовского «Героя нашего времени» и гоголевских
«Мертвых душ». По Руси с целью самопознания и народозна-
ния совершают свое «хождение по мукам» герои Н.С. Лескова и
Ф.М. Достоевского, А.Н. Толстого и А.М. Горького. Следы по-
этики древнерусских «хождений» можно обнаружить и в со-
временной литературе, особенно в жанре путевого очерка.
«Хождение» игумена Даниила в Святую землю
У истоков древнерусской литературы путешествий стоял
памятник, созданный игуменом Даниилом. В начале XII в. он
посетил Палестину и описал свое путешествие в сочинении
«Житие и хождение Даниила, Русской земли игумена». Све-
дений о личности и судьбе автора в произведении мало, что
рождает в науке споры о том, кем был Даниил, когда именно
он совершил путешествие и с какой целью.
Возможно, Даниил был постриженником Киево-Печерского монастыря,
возглавлял небольшую группу русских паломников и был отправлен на христи-
анский Восток с какой-то дипломатической или церковной миссией, о чем сви-
детельствуют знаки уважения к нему, явно не рядовому паломнику, со стороны
иерусалимского короля Балдуина. В «Истории государства Российского»
Н.М. Карамзина личность автора «Хождения» не без основания отождествля-
лась с епископом южнорусского Юрьева Даниилом, поставленным в 1113 г.
и умершим в 1122 г. Это не противоречит утвердившейся в науке точке зрения,
что Даниил —- игумен одного из черниговских монастырей. Вопрос о том, кем
он был до принятия монашества, среди исследователей не имеет однозначного
решения: В.В. Данилов склонен видеть в нем вотчинника-земледельца;
Б.А. Рыбаков — человека, причастного к военному делу (судя по описаниям
увиденных им фортификационных сооружений). Кроме «Хождения», игумену
Даниилу приписывают авторство известной летописной «Повести о Шарукан-
ском походе» 1111 г. — выступлении против половцев объединенных русских
сил во главе с Владимиром Мономахом (Н.И. Прокофьев), а также «Слова», где
пересказано «Поучение Григория Богослова на Богоявление», дополненное мно-
гочисленными вставками о языческих обычаях у славян (Б.А. Рыбаков).
Долгое время ученые относили путешествие Даниила в Святую землю, длив-
шееся более двух лет, к 1113—1115 гг., затем на основе анализа исторических
реалий — к 1106—1108 гг., согласно последним разысканиям оно могло со-
стояться еще раньше — в 1104— 1106 (или 1107) гг.
В путь игумен Даниил отправился «понужен мыслию своею и
нетрыгкнием», «похопгЬхъ вид*Ьти святый град Иерусалимъ и Землю
обетованную». Описание путешествия он начинает с Константинополя, ниче-
го не сообщая о маршруте из Руси до «Царяграда». Видимо, этот путь пред-
94
ставлялся хорошо известным или не заслуживающим описания. Из Константи-
нополя по морю Даниил добрался до Яффы в Палестине, а оттуда с группой
паломников «по суху» отправился в Иерусалим. Поселившись в «метохе»
(подворье) монастыря Святого Саввы, он совершал поездки по стране, посе-
щая места, связанные с событиями библейской истории. «Сего пути нелз'й
въскор’к створити», поэтому в Палестине, в то время входившей в состав не-
давно созданного крестоносцами Иерусалимского королевства, русский палом-
ник провел 16 месяцев.
Путешествие Даниила было сопряжено с большим риском
для жизни: путь от Яффы до Иерусалима, по его словам, был
«тяжекъ и страшенъ з’кло», так как на горных дорогах па-
ломников подстерегали «сарацины»; таким же опасным было
путешествие от Иерихона к Иордану — «путь тяжекъ велми.
Ту мнози челов^ци задыхаються отъ зноя и ищезають, от
жажи водныя умирають». Передвигаться по Палестине рус-
скому паломнику приходилось в условиях военного времени,
крестовых походов и племенной вражды кочевников. Несмот-
ря на трудности, Даниилу удалось несколько раз побывать на
Иордане и Мертвом море, посетить лавру Святого Саввы, Виф-
леем и Хеврон, совершить с отрядом крестоносцев большое пу-
тешествие в Галилею, где он увидел Тивериадское озеро, ос-
мотрел Фавор, Назарет, Кану Галилейскую, и через Кесарию
и Самарию вернулся в Иерусалим.
Главная задача русского паломника не только «поклонить-
ся гробу Господню», но описать «желанную ту землю и места
святаа», где Христос «претерпе страсти нас ради грешных».
Подходя к Иерусалиму, он испытывает чувство «великой ра-
дости» до «слез пролития». С благоговением Даниил описыва-
ет священные для христиан места, при этом предметы мате-
риального мира обретают непреходящую духовную ценность,
окружаются ореолом библейских преданий и легенд. Вот мес-
то, откуда был вознесен на небо в огненной колеснице пророк
Илия, а вот водоем, где произошло евангельское «чудо исце-
ления расслабленного»; здесь пещера, в которой постившего-
ся Иисуса пытался искусить дьявол, а там скамья, куда поло-
жили тело Христа, сняв с креста.
«Хождение» Даниила — органический сплав реального и
мифологического, канонического и запрещенного официаль-
ной церковью. Русский паломник, воскрешая в памяти, а за-
тем на бумаге события и лица Священной истории, не раз об-
ращался к апокрифическим сказаниям и легендам. Он
обстоятельно рассказал о том, что вне стены церкви Воскресе-
ния за алтарем находится «пуп земли», а рядом камень, на
95
котором был крест, где распяли Христа, а под камнем — голо-
ва Адама. Когда Христа распяли, камень треснул и кровь Спа-
сителя «спиде... на главу Адамову и омы вся гр'кхы рода чело-
в’&ча». «И есть разсклина та на камени том и до днешняго
дне», — свидетельствует Даниил. В «Хождении» нашла свое
отражение и другая апокрифическая легенда, согласно кото-
рой жертвоприношение Авраама происходило на Голгофе, где
позднее был распят Христос.
Для «Хождения» игумена Даниила характерно слияние ле-
гендарного, источником которого могли быть Библия, апок-
рифы, народные предания, с реальным, топографически дос-
товерным. Город Ираклия запомнился русскому паломнику
тем, что против него миро выходит из глубины морской, так
как здесь было утоплено много святых мучеников. Город Эфес
знаменит, по его словам, тем, что тут находится гроб Иоанна
Богослова и в день памяти святого исходит прах из гроба того,
который люди собирают на «исц’кление всякого недуга». Ле-
генда сливалась с топографической заметкой, обретая вид ре-
ально бывшего и оживляя застывшую в памятниках христи-
анскую историю.
Даниил был хорошо подготовлен к хождению, ибо знал из
Священного Писания историю тех мест, по которым пролегал
маршрут его путешествия, Его произведение пронизано пафо-
сом радостного узнавания известного по книгам и, возможно,
по рассказам тех, кто совершил паломничество до него. Одна-
ко собственных знаний и личного опыта паломнику недоста-
вало, он признавал, что «невозможно бо без вожа добра и безь
языка испытати и eudimu вс'кхъ святыхъ м'кстъ», и, путе-
шествуя по Палестине, не жалел «худого своего добыточка»
на оплату проводников и «гидов». Осведомленность, которую
проявил автор «Хождения» в описании достопамятных мест
христианского Востока, можно объяснить тем, что в пути его
опекал монах из монастыря Святого Саввы, «свят и стар день-
ми, и книжен вельми».
Конкретно и образно описана в «Хождении» природа Пале-
стины, экзотический для русского человека мир. В отдельных
очерках пейзажные зарисовки занимают от трети до полови-
ны объема. Даниила поражает разнообразие южной природы,
которая то «добра и многоплодна», то сурова к человеку. Хотя
вокруг Иерусалима гористая и безводная местность, по словам
паломника, на камнях и без дождя «родиться пшеница и яч-
мень изрядно: едину бо кадь вгкявъ и взяти 90 кадей, а другои-
ци 100». Природному феномену Даниил дает типично средне-
96
вековое истолкование — Бог благословил эту землю. «Рай-
скими» представляются Даниилу окрестности горы Хеврон, где
земля «пшеницею, и вином, и маслом, и всяким овощом обилна
есть з’кло, и скотом умножена есть; и овци бо и скоти дваж-
ды ражаются л’ктом; и пчелами увязло ту есть в камении по
горамъ т'Ьмъ красным; суть же и винограда мнози по приго-
раем пгЬмъ, и древеса много овощнаа стоять бес числа, мае-
личие, смокви, и рожцы, и яблони, и черешни, инородия. И вся-
кий овощъ ту есть; и есть овощетъ лучи и болий вс’кхъ овощий,
сущих на земли под небесемъ, нгЬстъ такого овоща нигдеже.
И воды добры суть в м’Ъст’к том и вс’кмъ здрави. И есть м"ксто
то и красотою и вс’кмъ добром. Неисказанна есть земля та
около Феврона!» На фоне богатства растительного и животно-
го мира Палестины контрастно выглядит описание Мертвого
моря, безжизненного и убивающего все живое. Действитель-
но, вода в Мертвом море до такой степени насыщена солями,
что рыбы и ракообразные в ней не живут, а дно содержит залежи
асфальтовых пород, которые нередко всплывают на поверх-
ность, — все это служит Даниилу реальным комментарием
к библейской истории о гибели городов Содома и Гоморры. Ре-
лигиозно-символический пейзаж в «Хождении» призван на-
помнить читателю о гневе Всевышнего, неизбежности Страш-
ного суда и «вечной муке», которая ждет грешников в аду.
Пейзажные зарисовки в «Хождении» имеют и вполне ре-
альный характер, например, в тех случаях, когда Даниил рас-
сказывает об условиях путешествия. По его словам, путь от
Иерусалима к Иерихону был «тяжек велми и страшенъ», так
как лежал через высокие горы и глубокие ущелья. От Иерихо-
на до Иордана караван паломников шел по песчаной равнине,
однако путь был тоже «тяжекъ велми»: «Ту бо море Седомс-
кое близь от пути того: изходит духъ зноенъ смердящь, зно-
ит и попаляеть всю землю ту». Природа может выступать как
часть архитектурного пейзажа: Даниил отмечает, что монас-
тырь Иоанна Предтечи близ Иордана устроен в горе; кельи
в лавре Святого Саввы лепятся высоко на скалах, «яко звезды
на небеси утвержены», и что рядом нет ни «р’кки, ни потока,
ни кладязя», только монастырский колодец, вода в котором
«сладка и студена з’кло», а в окрестных горах, где много пе-
щер, водятся барсы и дикие ослы.
Практицизм и наблюдательность Даниила сказываются
в том, что он берет на заметку, чем богата та или иная мест-
ность. Русский путешественник отмечает, что остров Самос
славится рыбой, Хиос — смолой и вином, Патмос — скотом.
4—3037
97
Остров Родос, по словам Даниила, знаменит тем, что здесь «был
Олегъ князь русскый 2 л’Ьтп'к и 2 зилтк». Это единственное, а
потому имеющее большую ценность, историческое свидетель-
ство о пребывании черниговского князя Олега Святославича,
скорее всего, в качестве почетного пленника, на греческом ос-
трове Родос. Лаврентьевская летопись лишь сообщает о его
ссылке половцами «за море Царюграду» в 1079 г., а через че-
тыре года — о возвращении «из грек» в Тмутаракань.
Практический склад ума, хозяйственная сметка Даниила
приводят к тому, что даже героев христианской мифологии он
изображает в бытовой обстановке, в повседневной работе: про-
рок Елисей опресняет воду, Богородица занимается ткаче-
ством, Христос с апостолами ловит рыбу в Тивериадском озе-
ре. При этом Даниил не забывает описать рыбу, которую любил
есть Иисус, — сладкая на вкус, она видом напоминает карпа,
и упомянуть, что паломники пробовали ее «многажды». Ме-
лочи быта «заземляют» высокие образы библейской истории,
делают их ближе к читателю.
Поразительна разносторонность интересов русского путеше-
ственника. Кроме религиозных святынь, его внимание привле-
кают оросительная система Иерихона; добыча фимиама, дре-
весной ароматической смолы, на острове Кипр; особая
планировка Иерусалима, построенного в форме четырехконеч-
ного креста. Обстоятельны и наглядны описания архитектур-
ных сооружений: мраморных колонн, расписанных сводов, мо-
заичных полов палестинских храмов. Краткие зарисовки
полны «зримых» деталей, помогающих читателю представить
то, что видел Даниил «очима своими грешными».
Один из самых подробных искусствоведческих очерков по-
священ церкви Воскресения Господня в Иерусалиме. В описа-
нии Даниил отмечает круглую форму храма, который в длину
и в ширину «равно имеет 30 сижень», количество столпов и
дверей, расположение и тематику мозаичных изображений.
Особенно ему запомнилась композиция над хорами — «испи-
сини суть пророци святии мусиею, яко живи стоять». Дани-
ил обращает внимание на необычное завершение церкви: ка-
мень не до конца сведен, но расперт каркасом из тесаного
дерева, так что она без верха, ничем не покрытая стоит.
Поразила паломника и церковь Святая Святых, которая
«дивно и хитро создана», а «красота ея несказанна есть».
Она расписана снаружи, вымощена мраморными плитами; ее
двери окованы позолоченной медью, а купол изнутри покрыт
мозаикой. Даниил знакомит читателя с историей этой церк-
98
ви. Он отмечает, что древний иерусалимский храм, бывший
на этом месте, разрушен, а новый возведен «старейшиной
сарацинским по имени Амор». Мечеть, построенная в VII в. ха-
лифом Омаром I, позднее была обращена крестоносцами в цер-
ковь.
Описывая тот или иной памятник, паломник обязательно
указывает на его внешний вид, степень сохранности, устрой-
ство, размеры, материал, расстояние, на котором он находит-
ся от другой почитаемой христианами святыни. Стремясь
к предельной конкретности изображаемого, Даниил измеря-
ет расстояние длиною то перелета стрелы, то броска камня.
«А отъ Въскресениа Христова до Святаа Святыхъ есть
вдалеке яко дважди достр'клити можешь»; место молитвы
Иисуса от пещеры, где он был предан, — «яко довержеть
челов'Ькъ каменемь малымъ». Незнакомые русскому читате-
лю объекты природного мира автор «Хождения» обязательно
дает в сопоставлении с родным и знакомым, мысленно преодо-
левая большие расстояния и не теряя на чужбине своей духов-
ной связи с Русской землей. Так, например, описывая граб
(«зигию»), Даниил отмечает, что «яко олха образом древо то»;
кипарис напоминает ему ветвями сосну, а стволом — липу.
Реку Иордан он сравнивает с русской Сновью на Черниговщи-
не. Обе имеют быстрое течение и извилистое русло; вода в них
мутная, но приятная на вкус, полезная для здоровья: «ни с нея
бол’ктъ, ни пакости во чрев"к человеку». Кустарник по бере-
гам Иордана он сравнивает с лозой, а деревья — с вербой. Что-
бы читатель поверил в правдивость рассказа, паломник отме-
чает, что сам «изм'крих и искусих», «перебредя» реку с одного
берега на другой. Сравнение — излюбленный прием автора
«Хождения», так как позволяет создать точный до мельчай-
ших деталей, запоминающийся образ описываемого предме-
та. К примеру, Даниил замечает, что Распятие Господне «выше
копья», а камень, на который оно было водружено, «круглый,
вроде маленькой горки».
Другой прием, часто используемый Даниилом, — описание
по принципу «нанизывания» предметов, размер которых по-
степенно уменьшается, как в русской матрешке. Этот прием
напоминает сказочный, когда герою, чтобы добиться цели,
необходимо найти дуб, а на нем сундук, в сундуке утку, в ней
яйцо, а в яйце иголку. Подобно этому, Даниил, описывая ост-
ров Кипр, фокусировал внимание на высокой горе, где святая
Елена поставила крест для изгнания бесов и исцеления недуж-
ных, вложив в него «гвоздь Христов». Описание строилось по
99
принципу «от большого — к малому» (остров — гора — крест —
гвоздь), при этом в малом было сосредоточено самое главное,
существенное для автора, связанное с сакральным миром.
Для стиля произведения характерен лаконизм и даже ску-
пость языковых средств. Даниил избегает слов с абстрактным
значением, предпочитая лексику конкретно-бытового харак-
тера. Эпитетика «Хождения» поражает своей традиционнос-
тью, повторами одних и тех же определений («красна», «див-
на», «благословенна»). Эпитеты обычно носят объективный
характер, описательный или оценочный: «добрые» — это зем-
ли или проводники; «великая» — это река или милость. Язык
«Хождения» близок к разговорному, по-народному выразите-
лен и образен, часто за счет тавтологических оборотов («много
множество», «запечатаны печатаю»). Среди синтаксических
конструкций преобладают простые и сложносочиненные пред-
ложения, реже — сложноподчиненные с придаточным опре-
делительным. Особый ритм повествованию придает господ-
ствующая в нем перечислительная интонация:
И на той же гор'к Елеоньст’кй есть пещера глубока...
и в той пещер'Ь и гроб святым Пелагии блудници.
И ту есть столпникъ близь, муж духовенъ велми.
В простоте речи игумена Даниила нельзя видеть проявле-
ние «скудоумия» и «бесталанности» древнерусского автора.
В своей работе он сознательно руководствовался принципом
«писать не хитро, но просто», ориентируясь на большую ауди-
торию читателей — «верных людей», которым чтение замени-
ло бы путешествие по святым местам. В сочинении игумена
Даниила есть своя поэзия — «поэзия простоты и ясности»1.
Несмотря на фактографичность повествования, оно в «Хож-
дении» не лишено внутренней экспрессии, особенно в переда-
че эпизодов, связанных с распятием Христа. Даниил выделя-
ет близ Голгофы место, куда «притече скоро святая
Богородица. Тщаше бо ся, текущи всл'Ьд Христа, и глагола-
ше, в бол'кзни сердца своего слезящи: «Камо идеши, чадо мое?
Что ради течение се скорое твориши?.. Не молча отъиди мене,
рожшаа тя, дажь ми слово, pa6i своей». Слова церковного пес-
нопения, исполняемого в пятницу Страстной недели, он вкла-
дывает в уста Богородицы, «оживляя» сцену последней встре-
чи матери и сына. Глубину материнского горя Даниил
передает, насыщая текст словами, обозначающими эмоцио-
нальное действие: «... и узр^к с горы тоя сына своего распинае-
1 Прокофьев Н.И. Хожение: путешествие и литературной жанр // Книга хо-
жений: Записки русских путешественников XI—XV вв. — М., 1984. — С. 10.
100
ма на крестик, и вид’квши, ужасеся, и согнуся, и с’кде, печалию
и рыданиемъ одръжима б’каше». В экспрессивно-эмоциональ-
ном ключе выполнена кульминационная сцена «Хожде-
ния» — описание пасхальной службы в церкви Воскресения
Христова, когда собирается «людий бе-щисла много множь-
ство», от их криков «Господи, помилуй!» все вокруг гудит
и слезы льются ручьями. Даже человек с каменным сердцем,
по свидетельству Даниила, не может оставаться равнодушным
и плачет, обращая взор внутрь себя и вспоминая свои прегре-
шения. Простота стиля Даниила не исключает подвижности и
разнообразия, использования как живой разговорной речи, так
и риторически возвышенной, насыщенной церковнославяниз-
мами в рассказе о событиях Священной истории.
Повествование от первого лица придает «Хождению» харак-
тер непосредственности и задушевности. Постоянные ссылки
автора на свой личный опыт в изучении христианских свя-
тынь, когда он считает количество столпов и дверей в храмах,
измеряет гроб Господень, пробует воду из Иордана и рыбу из
Тивериадского озера, документируют рассказ паломника, как
и отсылки к Библии и устным свидетельствам «вожей добрых».
Даниил готов вступить в полемику с другими «странниками»,
которые говорят неправду, например, о «св’кт'к небесн’км: како
сходит ко гробу Господню». По мнению Даниила, это не голубь
и не молния, так как «невидимо сходит с небеси» и зажигает
лампады. Небесный свет в его описании не похож на земной:
пламя его красно, как киноварь, и несказанно светится.
Игумен Даниил ощущал себя посланцем Руси и выражал
свою заботу о родине в характерной для священнослужителя
форме, возжигая лампады в храмах от всей Русской земли, а
не от отдельного монастыря или княжества, молясь «за князь
русскых, и княгинь, и д'ктей ихъ, епископъ, игуменъ, и боляръ,
и д’ктей... духовных, и вс’кх христианъ». Он полон гордости
за родину, когда во время торжественного пасхального бого-
служения король Балдуин с почетом препровождает русскую
делегацию через толпу паломников, в знак особого располо-
жения позволяя затеплить свечи от его свечи, свечи короля.
В том, что лампада, поставленная Даниилом на гроб Господень
от Русской земли, зажглась, как и греческие лампады,
а «фряжская» нет, он видит символический знак — особую
милость Бога к православному миру и народу, к которому па-
ломник принадлежит. В храме Святого Саввы Даниил оставил
поминание за всех русских князей, перечислив их, как отме-
тил историк В.Л. Янин, в строго иерархическом порядке. Сле-
101
дуя системе старшинства, разработанной как средство против
усобиц по инициативе Владимира Мономаха на княжеских
съездах конца XI — начала XII вв., Даниил тем самым рато-
вал за устойчивость политического устройства русского госу-
дарства.
Хотя Даниил, следуя литературной традиции самоуничи-
жения, пишет, что путешествовал по святым местам «во вся-
кой ясности и слабости и во пьянств^, и вся неподобная д'кла
творя», текст «Хождения» скорее свидетельствует об обрат-
ном — о незаурядности ума и душевной энергии паломника,
о его начитанности и развитом эстетическом вкусе. Даниил —
сын своего времени, поэтому его «Хождение» отражает опре-
деленный уровень осознания ценности человеческой личнос-
ти, характерный для раннего средневековья. Наделяя себя все;
ми смертными грехами, Даниил может упомянуть имена
паломников своей «дружины» и указать, откуда они родом (это
киевляне и новгородцы, судя по именам — Здеслав Иванко-
вич, Горослав Михалкович, «Кашкичадва» —люди светские).
Он может также обратить внимание читателя на возраст и эру-
дицию монаха-проводника, но развернутую характеристику
дает только королю Балдуину. Католик и крестоносец, иеру-
салимский король Балдуин (Балдвин) в изображении авто-
ра «Хождения» — идеальный воин и дипломат, человек бла-
гочестивый, добрый и скромный, покровительствующий
паломникам. «Мужь благод’ктенъ и смерен велми и не гор-
бить ни мала», он разрешил Даниилу осмотреть оборони-
тельные сооружения Иерусалима и городскую цитадель —
башню Давида, которую усиленно охраняли и внутрь обыч-
но никого не пускали.
Утверждая христианство как передовую идеологию эпохи,
Даниил в заключительной части «Хождения» формулирует
главный «урок», который читатель должен извлечь, прочитав
книгу: «Поистине вера равна добрым делам». Игумен Дани-
ил — убежденный сторонник православия, однако это не ме-
шает ему давать объективную оценку людям других вероис-
поведаний. Характерной приметой его духовного облика
является веротерпимость. Путешествуя по Палестине, он ви-
дел, что мусульмане разрушают христианские святыни, но эти
действия воспринимал как неизбежное зло в условиях войны:
в библейское время древний Иерусалим был разрушен царем
Навуходоносором, а во время Даниила монастыри Святого
Евфимия и Святого Феоктиста разорены «сарацинами». Они
в изображении Даниила не только люди, творящие зло, напа-
102
дающие на караваны паломников и грабящие их. Это и радуш-
ные хозяева, оберегающие гостя, и неутомимые труженики:
земледельцы и скотоводы, виноградари и зодчие. Это гордый
и свободолюбивый народ, не покорившийся завоевателям-кре-
стоносцам.
В своей жизни Даниил руководствовался евангельской прит-
чей о ленивом рабе, не случайно приведенной во вступлении
к « Хождению »: раб скрыл талант (денежная единица у древних
евреев) господина своего и не получил прибыли. «Прибыль»
игумена Даниила вполне очевидна: он сумел осуществить свою
мечту и пройти путем Христа, его предтеч и последователей,
а также раскрыть свой писательский дар, оставив потомкам
в назидание описание хождения по святым местам.
Произведение игумена Даниила ценно как обстоятельный
путеводитель для русских паломников, как источник истори-
ческих и археологических сведений о Палестине и Иерусали-
ме начала XII в. Оно свидетельствует о широком кругозоре
русского книжника начала XII в. и дает представление о доб-
ротных знаниях Священной истории и литературных вкусах
русских христиан. Точность и обстоятельность повествования
выделяет «Хождение» игумена Даниила среди принадлежа-
щих той эпохе описаний Святой земли (Зевульф, Иоанн Вирц-
бургский, Фока). «Хождение» имело не только познаватель-
ное, но и большое воспитательное значение, оказывая влияние
на формирование нравственности древнерусского человека.
Адресуя путевые записки «верным людям», Даниил стремил-
ся, чтобы они «укрепились в вере», «потянулись душой и мыс-
лью» к святым местам и приняли «равную мзду от Бога» с
теми, кому удалось совершить паломничество.
Произведение игумена Даниила выдержало испытание вре-
менем. Оно дошло до нас в многочисленных списках (более
150), самые ранние из которых восходят ко второй половине
XV в. «Житие и хождение Даниила, Русской земли игумена»
заложило основы для формирования путевой литературы
Древней Руси, не случайно на него ссылаются и используют
как источник все последующие поколения русских писателей-
паломников.
Вопросы
1. Назовите основные разновидности переводных памятников до
монгольского периода. В чем заключалось своеобразие есте
ственнонаучной и апокрифической литературы?
103
2. Какова история возникновения «Повести временных лет»? Как
и под влиянием каких обстоятельств создавались редакции это-
го памятника в начале XII в.? Расскажите о литературной спе-
цифике древнейшей летописи, о способах выражения позиции
летописца и особенностях изображения человека как действу-
ющего лица мировой и русской истории.
3. Какие разновидности древнерусских поучений вам известны?
Проанализируйте композицию «Слова о Законе и Благодати»
митрополита Илариона. Определите жанровые особенности
«Поучения» Владимира Мономаха.
4. Агиографический канон и его специфика. В чем заключались
нормативные требования агиографии? Назовите основные раз-
новидности древнерусских житий раннего периода. Расскажи-
те о национальном своеобразии агиографических памятников
домонгольской Руси.
5. Как формировался жанр «хождений»? Как выражалась по-
зиция автора в «хождениях»? Какова типовая композиция
этого жанра? В чем проявилось литературное мастерство игу-
мена Даниила, автора самого раннего древнерусского «хож-
дения»?
Литература
Адрианова-Перетц В.П. Древнерусская литература и фольклор. — Л.,
1971.
Брюсова ВТ. Когда и где был поставлен митрополитом Иларион? // Гер-
меневтика древнерусской литературы. Сб. 1. — М., 1989. — С. 40—51.
Буслаев Ф.И. Историческая хрестоматия. — М., 1861. — СПб. 736.
Биленкин В. «Чтение» преп. Нестора как памятник «глебоборисовского-
культа» // ТОДРЛ. — СПб., 1993. — Т. 47. — С. 54—64.
Еремин И.П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы.
Изд. 2-е, доп. Л., 1987. — С. 66—80.
Еремин И.П. Литература Древней Руси: Этюды и характеристики. — М.;
Л., 1966.— С. 42—97.
Истоки русской беллетристики: Возникновение жанров сюжетного пове-
ствования в древнерусской литературе. — Л., 1970.
Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источ-
ник. — М., 1871 (М., 1988).
Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. —
М.; Л., 1947.— С. 35—172.
Лихачев Д.С. Развитие русской литературы X—XVII веков: Эпохи и сти-
ли. — Л., 1973.
Лихачев Д.С. Великое наследие: Классические произведения литературы
Древней Руси. — М., 1975.
104
Приселков МуЦ. История русского летописания XI—XV вв. — Л., 1940. —
С. 16—44.
Прокофьев Н.И. Хождение: путешествие и литературный жанр // Книга
хождений: Записки русских путешественников XI—XV вв. — М., 1984.
— С. 5—20.
Рыбаков БА. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. — М., 1963.
— С. 215—300.
Федотов Г.П. Святые Древней Руси. — М., 1990.
Шахматов АЛ. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. —
СПб., 1908.
ГЛАВА
П ПОЯВЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУР
ОТДЕЛЬНЫХ КНЯЖЕСТВ
В ЭПОХУ ФЕОДАЛЬНОЙ
РАЗДРОБЛЕННОСТИ
К 30 гг. XII в. завершился процесс феодального дробления Руси. Реальнос-
тью стали постоянные междоусобицы князей, старавшихся отвоевать для себя
лучший удел, особенно активно велась борьба за Киевский престол, в резуль-
тате чего Киевское княжество, постоянно подвергавшееся нападениям и полов-
цев, и русских князей, постепенно слабело, теряя свое значение реального цен-
тра Руси и превращаясь в ее традиционно-символический центр. Во второй по-
ловине XII в. в целях прекращения борьбы вокруг Киева создавались княжеские
дуумвираты: в княжестве правили два представителя враждующих родов —
Мономашич и Ольгович. Усобицы и отсутствие согласованных действий князей
против врагов создавали постоянную угрозу для Руси, ослабляя ее. В то же
время каждое из княжеств стремилось превзойти другие в строительстве хра-
мов, их убранстве, в создании произведений, рассказывающих об историчес-
ких событиях. Поэтому период феодальной раздробленности связан с подъе-
мом культуры отдельных княжеств и созданием в них так называемых област-
ных школ живописи, архитектуры и литературы.
Большинство княжеств в литературе опирались на киев-
скую традицию, поскольку именно с ней были связаны наибо-
лее значительные памятники предшествующей эпохи. Толь-
ко на севере Руси продолжала развиваться другая столь же
древняя традиция — новгородская. Писатели разных кня-
жеств, ориентируясь на уже сложившиеся жанровые каноны,
привносили в свои произведения новые особенности, связанные
с фольклорными традициями, развитыми в данной местнос-
ти, влиянием литератур соседних стран, идейными тенденци-
ями, преобладающими в княжестве.
В эту эпоху завершается процесс формирования жанровой
системы в литературе. Окончательно складывается жанр во-
инской повести, появляется первое оригинальное произведе-
ние в жанре патерика, разнообразнее становятся типы лето-
писей, создается величайшее произведение лиро-эпического
типа — «Слово о полку Игореве».
К сожалению, литература этого периода оказалась наибо-
лее уязвимой в процессе бытования и многие памятники не
106
дошли до нашего времени, ибо к началу трагического периода
монголо-татарского нашествия они еще не имели большого
количества списков. Трагическая судьба рукописи «Слова
о полку Игореве» — яркий пример этого явления. Тем не ме-
нее литературные памятники, дошедшие до нас, сохранили
следы традиций большинства княжеств. На наиболее ярких
из них следует остановиться подробнее.
§1. Развитие литературы Киевского княжества
Киевское княжество к началу эпохи феодальной раздроб-
ленности имело образцы произведений всех основных жанров.
Поэтому многие литературные памятники следовали уже
сложившейся традиции. В первую очередь это можно ска-
зать о летописании.
История создания Киевской летописи
В этот период создается свод, вошедший позже второй час-
тью в Ипатьевскую летопись и условно названный в науке
Киевской летописью. Это произведение было составлено око-
ло 1200 г. игуменом Выдубицкого Михайлова монастыря Мо-
исеем, который соединил записи ряда летописцев XII в., раз-
личавшихся политическими симпатиями и литературной
манерой. Внимательно изучавший Киевский свод Б.А. Рыба-
ков выделил в нем несколько составляющих: Киево-Печерскую
летопись до начала 70-х гг. XII в., предположительно напи-
санную архимандритом Поликарпом; митрополичье летопи-
сание эпохи правления в Киеве Андрея Боголюбского; черни-
гово-суздальское летописание 1174—1176 гг.; летопись
Рюрика Ростиславича, возможно, созданную киевским бояри-
ном Петром Бориславичем и его помощником родом из Гали-
ча; летопись Святослава Всеволодовича, вошедшую в свод в из-
влечениях и написанную духовным лицом; записи Моисея
о Ростиславичах и похвалу Рюрику; фрагменты из хроники
Игоря Святославича. Таким образом, Киевская летопись со-
единила свидетельства о большинстве важных политических
событий XII в., описанных разными современниками, не все-
гда подвергавшиеся редактированию, так что исследователя-
ми отмечаются некоторые несогласованные оценки событий и
героев в рамках отдельных повествовательных фрагментов. Не-
смотря на это, а также на то, что у каждого из летописцев есть
107
отличительные черты (Б.А. Рыбаков отмечает «различие сти-
лей летосчисления, пустые годы, различия в языке и стиле,
диалектные особенности, наличие или отсутствие церковной
фразеологии, степень осведомленности в дипломатических
делах, степень широты круга интересов (от княжеской семей-
ной хроники до общерусского повествования), включение са-
мостоятельных повестей, знакомство с европейскими дела-
ми»1), все же этот свод может рассматриваться как единое
произведение, принадлежащее уже не к типу общерусских ле-
тописей, как «Повесть временных лет», а к местному типу, ибо
в основном повествование сосредоточено вокруг событий, про-
исходящих в южнорусских княжествах.
Воинские повести в составе летописи
Поскольку исторические события XII в. связаны главным
образом с отражением половецких набегов и с борьбой за вели-
кое княжение в Киеве, то одним из ведущих жанров в летописи
стала воинская повесть, окончательно сформировавшаяся в этот
период. Усвоив некоторые уже сложившиеся черты этого жан-
ра из «Повести временных лет», летописцы в то же время стре-
мились к большей точности и даже документальности переда-
чи событий. Поэтому все повести в Киевской летописи
реально-исторические; легендарные, встречавшиеся в памят-
никах предшествующей эпохи, отсутствуют. В рамках этой
разновидности в летописях как Киевского княжества, так и
других русских земель в эпоху феодальной раздробленности
складываются два основных типа воинских повестей: инфор-
мативный и событийный, различавшиеся объемом и харак-
тером повествования, приемами описания битвы, степенью
внимания к историческим лицам, средствами выражения по-
зиции повествователя, использованием формул воинского по-
вествования и тропов. Для Киевской летописи ведущим ока-
зывается событийный тип повестей. Он представлен,
например, рядом текстов под 1149—1153 гг. о борьбе за уделы
киевского князя Изяслава Мстиславича и владимиро-суздаль-
ского Юрия Долгорукого. Эти повести отличаются детальным,
последовательным изложением хода событий, подробным опи-
санием битв, яркими характеристиками героев, данными раз-
личными приемами, в том числе передачей прямой речи;
’ Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. — М., 1971. —
С. 171.
108
объективностью позиции повествователя, стремящегося быть
беспристрастным по отношению к князьям, не использующего
дидактических отступлений и ретроспективной исторической
аналогии, редко прибегающего к воинским формулам. В по-
вестях этого круга возможно описание не одной, а нескольких
битв, тогда центральная часть получает цепочную структуру.
Повесть о походе Игоря на половцев в Киевском своде.
Композиция
Самым ярким и структурно сложным произведением дан-
ного типа является повесть о походе Игоря Святославича на
половцев в 1185 г., написанная, по мнению Б.И. Яценко, чер-
ниговским летописцем, сочувствующим герою; по наблюде-
ниям Б.А. Рыбакова, представляющая собой компиляцию,
составленную из текстов летописца Рюрика и летописца Свя-
тослава Всеволодича, соединенных редактором — выходцем
из Галицкой земли.
Повесть четко разделяется на три части: подготовка битвы —
битва—последствия похода, причем вторая часть описывает два
сражения, которые произошли во время одного похода, что было
обычным для Киевской летописи, а третья часть подразделяет-
ся на три эпизода, связанных хронологически. Иначе говоря,
структура повести носит усложненный характер.
Первая часть детальна и развернута. Указана точная дата
начала похода, перечислены князья, участвовавшие в нем,
описан путь их в половецкую степь. Знамение, которое наблю-
дали участники похода (солнечное затмение), превращено из
самостоятельного элемента летописного рассказа в часть во-
инского повествования, мотивирующую ход событий. Оценку
знамения дает не летописец, как обычно, а герои повести: боя-
ре говорят о том, что это недобрый знак; Игорь же, придержи-
вающийся христианской точки зрения, утверждает, что зна-
чение знамения раскроется впоследствии, потому что «тайны
Божия никто же не в^сть». Таким образом, речь князя ре-
шает дальнейшую судьбу похода. Далее следует рассказ о при-
ходе стражей, посланных вперед, которые предупреждают о
готовности половцев встретить Игорево войско и советуют либо
вернуться назад, либо идти быстрее. Главный герой вновь ока-
зывается в ситуации выбора решения. На этот раз он действу-
ет согласно законам чести: вернуться, не дав боя, было бы по-
зорно, поэтому нужно идти вперед. В этой части появляются
сюжетные перипетии, выраженные главным образом не через
109
повествование, а через прямую речь героев. Подробно опи-
сано далее расположение русских полков, встретившихся
с врагами.
Первый фрагмент второй части представляет собой краткое
описание хода успешной битвы Игоря с передовыми войсками
половцев, которые после короткой перестрелки бежали с поля
боя через свои вежи, доставшиеся как воинская добыча рус-
ским князьям. Завершается этот эпизод рассказом о совете
князей, решавших, остаться ли ночевать в степи или вернуть-
ся домой. И здесь решение осталось не за главным героем, пред-
лагавшим немедленно идти обратно, о чем он прямо сказал
братии, а за младшими князьями, которые убеждали остать-
ся в поле, поскольку их кони, утомленные погоней за врага-
ми, устали. Речи Игоря, приведенные в этом фрагменте, игра-;
ют уже не сюжетную, а характеризующую роль: они рисуют
облик князя — мудрого и дальновидного полководца, который
предвидит печальную судьбу своего войска, но склоняется пе-
ред необходимостью.
Следующий фрагмент центральной части посвящен второй,
неудачной битве и начинается сообщением о наступлении мно-
жества половцев. Игорь, подтверждая свои опасения, говорит
о том, что они собрали против себя все половецкие силы. Да-
лее автор подробно рассказывает о сражении, сосредоточивая
внимание прежде всего на действиях Игоря, а затем, после его
пленения, говоря о мужестве Всеволода. Рассказ о ходе боя
прерывается лирическим фрагментом, ранее не появлявшим-
ся в составе воинских повестей, плачем Игоря, в котором ге-
рой кается в своих прежних грехах, рассматривая свой плен и
поражение войска как наказание за совершенные преступле-
ния, в том числе за взятие на щит города Глебова у Переяслав-
ля. Заканчивается основная часть сообщением о пленении всех
князей и судьбе воинов.
Третья часть, повествующая о последствиях похода Игоря
для Руси, начинается фрагментом, рассказывающим о сборе
Святославом Всеволодовичем, узнавшим о поражении север-
ских князей, войска для отпора половцам. Святослав изображен
человеком, понимающим всю тяжесть пагубных последствий
похода Игоря для только что налаженной совместной обороны
южных границ Руси. Поэтому речь его, приведенная автором,
наполнена осуждением неразумных князей и вместе с тем жа-
лостью к ним. Этот отрывок связан с предшествующей частью
упоминанием хронологии событий («Въ то же время великыи
князь Всеволодичь Святбславъ шелъ бяшеть в Корачевъ»).
110
Второй фрагмент — рассказ о походе половцев на Русь —
введен упоминанием относительной хронологии: «Поганый же
половци поб'кдивше Игоря с братьею...» В центре фрагмента
стоит повествование о битве у Переяславля, в котором глав-
ным героем становится князь Владимир Глебович, и о взятии
половцами городка Римова. Практически этот отрывок пред-
ставляет собой самостоятельную воинскую повесть, введенную
внутрь повествования о походе Игоря. В этом необычном постро-
ении сказался летописный способ повествования, соединяющий
ряд последовательных событий в хронологическую цепочку.
Здесь же кратко упоминается о неудачном приступе половцев
к Путивлю. Последний элемент повести — рассказ о бегстве Иго-
ря из плена и возвращении на Русь, описанном в деталях.
Таким образом, структура этой повести сложнее большин-
ства повестей в Киевской летописи, но принципы соединения
сюжетных элементов в целое — общие для жанра, главным из
них является хронологический.
Изображение персонажей в повести
Персонажи произведения характеризуются не только через
их поступки, как это было традиционно для летописных пове-
стей, но и через прямую речь и лирический монолог-плач.
Помимо основных героев, автор останавливает внимание и на
эпизодических. Это, например, половецкие ханы Гза и Кон-
чай. Автор не просто называет их, но и показывает на совете,
решавшем, на какую землю отправиться походом. Кончак
мотивирует желание идти на Киев стремлением отомстить за
поражение хана Боняка, Гза же убеждает идти в ослабленное
Посемье, говоря, что там «встали жены и д’кти, готовь намъ
полонъ собранъ». Различные побуждения героев подчеркива-
ют их индивидуальные черты.
Князь Владимир Глебович Переяславский, появившийся
в третьей части повести, в прямом авторском высказывании
представлен как храбрый и мужественный воин: «бяше же
дерзъ и кр^покь к рати», «добрый Владимиръ». Это подтвер-
ждается и поведением его в битве, в которую он первым всту-
пил с немногими воинами, «дерзнувшими» идти за князем,
«бися крепко», подавая пример оробевшим дружинникам.
В соответствии с усложнением композиции, свойственной
воинским повестям, увеличивается количество действующих
лиц в повести и становятся более разнообразными их характе-
ристики.
111
Образ повествователя в произведении типичен для жанра.
Мы ничего не узнаем о его личности, его взгляд на события
проявляется только через отдельные реплики и небольшое от-
ступление в третьей части. Например, рассказывая о конце
второй битвы Игоря с половцами, автор замечает: «И тако во
дънъ святаго воскресения наведе на ня Господь гн’квъ свои, в
радости M’kcmo наведе на ны плачь и во веселье ягксто желю
нар’кц’к Каялы». Отступление в третьей части схоже с тем, что
завершает аналогичную повесть в Лаврентьевской летописи,
но значительно короче. Автор напоминает читателям, что ус-
пехи врагов — наказание русским людям за их грехи, чтобы
они покаялись и отказались «от злаго пути».
Язык повести соединяет книжное риторическое начало,
проявляющееся главным образом в лирических фрагментах и
отступлении, и разговорный язык, представленный авторским
повествованием и прямой речью героев. Речи персонажей, как
правило, кратки и точны — сказывается воздействие тради-
ции устных речей на княжеских советах и в посольствах.
Воинские формулы использованы автором в разных частях
повести: в рассказе о битве Игоря, в финале повествования
о сражении под Переяславлем и даже в плаче Игоря, хотя ко-
личество их невелико. Значительнее, чем в других повестях
Киевской летописи, круг художественных средств, изобража-
ющих персонажей. В первую очередь это эпитеты, определя-
ющие черты характера, чувства и мысли героев. Метоними-
ческие образы связаны с изображением битв («Всеволодъ же
толма бившеся, яко и оружья в руку его не доста»). Метафоры
появляются в эмоционально окрашенной речи персонажей, на-
пример, в плаче Игоря («и снидоша днесь zpicu мои на главу
мою») и в слове Святослава.
Таким образом, в событийном типе повестей, окончательно
сложившемся в летописях XII в., сразу же обнаружилась тенден-
ция к развитию по пути усложнения структуры, появления боль-
шего числа персонажей и расширения системы тропов. Причиной
этого явления, возникшего именно в повести о походе Игоря, воз-
можно, было влияние текста «Слова о полку Игореве».
Воинские повести — самый распространенный жанр в Ки-
евской летописи. Сообщения другой тематики (о рождении и
смерти князей, построении и обновлении церквей, поставле-
нии духовных лиц в том или ином городе и пр.), как правило,
появляются в форме погодных записей. Жанром, получившим
значительное распространение в киевском летописании, ста-
ли повести о посольствах.
112
Повести о посольствах
Этот тип повестей изучен Б.А. Рыбаковым, связывающим
их с одним из киевских летописцев, тысяцким Петром Борис-
лавичем, чье имя несколько раз упомянуто в летописи .
Примером подобного рода повестей может служить рассказ
под 1152 г. о посольстве Петра Борисовича от Изяслава Мстис-
лавича к Владимиру Галицкому с требованием выполнить кре-
стную клятву и отдать захваченные города Изяслава. Влади-
мир посмеялся над крестной клятвой и отказался выполнить
ее, отослал посла да еще и ругал его, увидев с перехода в бож-
ницу, — за это был наказан неожиданной смертью. Петра Бо-
риславича вернули с дороги, и Ярослав Владимирович просил
передать Изяславу, что он будет его покорным вассалом.
Повествование основано на широком использовании речи
героев: Изяслава, переданной через посла; диалога Владими-
ра и Петра Бориславича; презрительных слов Владимира, ска-
занных вдогонку послу; обращения младшего дружинника
к киевскому послу; разговора Петра с боярами и Ярославом;
речи Ярослава к Изяславу, переданной через посла. Этот при-
ем придает живость и естественность повествованию, помога-
ет ярко нарисовать облик действующих лиц. Владимир пред-
стает перед читателем как коварный крестопреступник, не
понимающий тяжести своего преступления, несмотря на пре-
достережение Петра Бориславича о страшном наказании. Его
собеседник, киевский боярин, противопоставлен князю как
мудрый опытный человек, наделенный чувством собственно-
го достоинства и потому глубоко оскорбленный поведением
Владимира. Состояние героя подчеркнуто психологической
деталью. Когда в Болшеве его догнал дружинник и приказал
ему не ехать дальше, Петр «тгЬмъ печаленъ бяше велми, оже
ему бяше опять в городъ no’kxamu, творяшеться прияти муку
пуще того». Элемент психологической характеристики ис-
пользуется и в обрисовке сына Владимира — Ярослава. Лето-
писец сообщает, что, когда Петр вошел в княжескую палату,
«Ярославъ же възревъ на Петра и росплакася». Этот эпизод
психологически точно передает не только горе сына, внезапно-
потерявшего отца, но и страх скорой смерти, последовавшей
за нарушением крестной клятвы. Возможно, именно чувство
страха заставило его остановить киевского гонца и просить
передать изъявление вассальной покорности Изяславу.
' Рыбаков Б.А. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». —
М., 1991. —С. 156-247.
113
Благодаря введению в речевую характеристику психологи-
ческих элементов повествование становится внутренне моти-
вированным.
Язык подобного рода повестей содержит разговорную лек-
сику и целый ряд устойчивых оборотов, использовавшихся
в феодальной и посольской практике: «кр’кстъ ц'кловал'й»,
«съступилъ ecu кр'Ьстнаго ц’Ьлования», «а намъ с тобою како
Богъ дастъ», «ты ми буди въ отца м^сто», «Ездить подл’к
стремень», а также общеречевые фразеологизмы: «свою голо-
ву сложю», «всимъ тамо быти». Эта живая разговорная сти-
хия способствует созданию яркого, заинтересованного пове-
ствования, «эффекта присутствия» автора, на основе которого
Б. А. Рыбаков подтверждает свою мысль об авторстве Петра Бо-
риславича.
Основные особенности повествования
в Киевской летописи
Таким образом, основные особенности повествования в Ки-
евском летописании заключаются в стремлении к достоверно-
сти и детализации, интересе к внутреннему облику персона-
жей: их поступкам, мыслям, чувствам, живой стилистической
манере, основанной на широком использовании разговорной
лексики и фразеологии. Поскольку летопись составлена на
основе записей нескольких авторов, в ней есть фрагменты,
написанные в разных стилистических манерах. Этой пробле-
ме посвящена монография исследовательницы языка Киев-
ской летописи В.Ю. Франчук1. Особенно сильно выделяется,
по ее наблюдениям, стиль редактора свода игумена Моисея.
Именно в его текстах и вставках обнаруживается преоблада-
ние не разговорного, а книжного стиля, с дидактическими сен-
тенциями, использованием цитат из церковной литературы,
иноязычной лексики. Но, поскольку такие вставки немного-
численны, они не оказывают существенного влияния на стиль
летописи в целом, который в основном лишен церковного ди-
дактизма, столь заметного во владимирском летописании той
же эпохи. Ориентация на разговорный язык, живое пове-
ствование — черты, унаследованные Киевской летописью от
«Повести временных лет», и в то же время они свойственны и
другому киевскому памятнику той же эпохи — Киево-Печерс-
кому патерику.
1 Франчук В.Ю. Киевская летопись. Состав и источники в лингвистическом
освещении. — Киев, 1986.
114
«Прелесть простоты и вымысла»
в рассказах Киево-Печерского патерика
Жанр «патерика», сборника произведений о святых какой-
либо одной местности, имел широкие географические рамки
хождения и многовековую историю до того, как стал разви-
ваться в русской литературе. Переводные патерики были из-
вестны на Руси уже в XI—XII вв. Они приобщили русского чи-
тателя к золотому фонду Священного Предания, которое, по
словам В.Р. Федера, не уступало по авторитетности Священ-
ному Писанию. Первым произведением этого жанра в русской
литературе явился патерик Киево-Печерского монастыря, ос-
нованного в середине XI в. Об идейно-художественной значи-
мости памятника и его исключительной популярности на про-
тяжении всего средневековья можно судить по тому, что он
дошел до нас в большом количестве редакций (около 10) и спис-
ков (свыше 200). По образу и подобию Киево-Печерского пате-
рика позднее были созданы другие патериковые своды — Во-
локоламский, Псково-Печерский и Соловецкий, однако ни
один из них не затмил славу «первенца» русской патерико-
графии.
История создания и бытования памятника
Хотя старший из списков патерика датируется 1406 г., сбор-
ник произведений об истории Киево-Печерского монастыря и
его святых сложился значительно раньше, к исходу первой
трети XIII в. Состав первоначальной редакции памятника был
реконструирован А.А. Шахматовым и Д.И. Абрамовичем. Ос-
тов патерика, по мнению ученых, образовали произведения
разных жанров: эпистолярного (послания владимиро-суздаль-
ского епископа Симона и печерского монаха Поликарпа); аги-
ографического (их рассказы о святых и летописное по проис-
хождению «Слово о первых черноризцах печерских»);
легендарно-исторического (сказание Симона о создании Успен-
ского собора).
Как и переводные патерики, Киево-Печерский представлял
собой жанр-ансамбль, структура которого была сложной и под-
вижной: состав патерика и принцип расположения в нем тек-
стов менялись от редакции к редакции. Очень рано в патерик
вошли летописные статьи, связанные с историей монастыря,
а также произведения феодосьевского цикла (сочинения самого
Феодосия Печерского, «Житие» и «Похвала» святому). Мате-
115
риал патерика, разнородный с точки зрения авторства и време-
ни возникновения, жанра и стиля, организовал прием «перепис-
ки» между Симоном и Поликарпом, в то время как в перевод-
ных «отечниках» использовались другие формы: в Синайском
патерике — «хождения», в Римском — «беседы».
Поводом для создания патерика послужило неиноческое по-
ведение Поликарпа, возжелавшего славы и власти. Мечтая об
игуменстве или епископстве и заручившись поддержкой князей,
он обратился за помощью к Симону, который был постриженни-
ком Киево-Печерского монастыря и приходился ему либо род-
ственником, либо духовным отцом. Чтобы обуздать гордый нрав
Поликарпа и разрушить его честолюбивые планы, Симон пишет
«Послание», где призывает печерского монаха: «Въспряни, бра-
те, попецися мыслено о своей души! Работай Господеви со стра-
хом и со всякою смиреною мудростию!» — и напоминает о вели-
кой чести жить и умереть в монастыре Феодосия Печерского:
«ПредБогом ти млъвлю: всю сию славу и власть, яко калъ мн'кл
быхъ, аще бы ми... сметием валятися в Печерском монастыри
и попираему быти челов^кы... День един в дому Божиа Матере
паче тысяща л^т». Свое учительное «Послание» Симон сопро-
водил наглядными примерами монашеских добродетелей — рас-
сказами о печерских подвижниках, отличавшихся нестяжани-
ем и смирением. Подражая учителю, Поликарп продолжил
литературную обработку монастырского эпоса, адресовав свое
сочинение киево-печерскому архимандриту Акиндину.
В истории Киево-Печерского патерика выделяют два периода наиболее ин-
тенсивной редакторской работы над текстом памятника — XV и XVII вв. Рост
интереса к патерику, начавшийся с конца XIV в. и не ослабевший до 60-х годов
XV столетия, привел к появлению сразу нескольких редакций произведения —
Феодосьевской, Арсеньевной и двух Кассиановских. Создание новых перера-
боток памятника стимулировалось процессом национального возрождения Руси
эпохи Куликовской битвы, а также борьбой за киевское наследие в деле «соби-
рания» русских земель и возвышения Москвы. От XVI в. дошло больше всего спис-
ков патерика, причем в его самой полной и художественно совершенной фор-
ме — Кассиановской второй редакции. В XVII в. центром редакторской работы
становится Киев, что объясняется обострением религиозно-политической ситуа-
ции в юго-западных областях России. Здесь усиливается борьба православия
с католической и униатской церквами, что служило проявлением общенародно-
го движения за независимость Украины. Активизация редакторской работы над
патериком была связана с подготовкой к канонизации «рядовых» печерских свя-
тых киевским митрополитом Петром Могилой. Итог этой деятельности — появле-
ние, помимо ряда рукописных редакций, первых печатных изданий памятника
(в 1635 г. на польском языке, в 1661 г. — на русском).
1 Цит. по изд.: Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоко-
ламский патерик / Изд. подгот. Л.А. Ольшевская и С.Н. Травников. — М., 1999.
116
Киево-Печерский патерик
как «агиографическая летопись»
Обрабатывая монастырский фольклор, Симон и Поликарп
ориентировались на литературные образцы переводной агиог-
рафии, поэтому многие сюжеты и мотивы рассказов о киево-
печерских святых восходят к Синайскому, Египетскому и
Скитскому патерикам. Например, эпизод тушения пожара
в «пеклянице» Спиридоном Просфорником напоминает рас-
сказ Синайского патерика о Георгии из Каппадокии, который
однажды влез в только что протопленную печь и вытер ее сво-
им плащом. Чудо печерского монаха Григория, заставившего
разбойников два дня простоять неподвижно под тяжестью ук-
раденного ими, тоже имеет много аналогов в переводной лите-
ратуре. Однако последний эпизод патерикового «слова» о Гри-
гории отличается оригинальностью, прочно вписан в контекст
русской действительности конца XI в. В нем рассказывается о
столкновении монаха с князем Ростиславом, которого после
поражения в битве с половцами при отступлении «пожъре»
воды реки Стугны.
Смерть Ростислава сочувственно воспета автором «Слова
о полку Игореве»: «Не тако ли, рече, р^ка Стугна: худу
струю им’кя, пожръши чужиручьи и стругы.рострена к усту,
уношу князя Ростислава завори дн'к при темн’к берез’к. Пла-
чется мати Ростиславля по уноши князи Ростислав’к. Уны-
ша цв’кты жалобою, и древо с тугою къ земли пр’кклонилося».
Нотки печали прорываются даже сквозь документальную
бесстрастность летописного рассказа о гибели князя-юноши,
утонувшего на глазах брата: «И половци... наступиша на Во-
лодимера, и бысть брань люта; поб'кже и Володимеръ с Рос-
тиславомъ и вой его. И приб’кгоша к р’кц’к Стугн’к, и вбреде
Володимеръ с Ростиславомъ, и нача утапати Ростиславъ
пред очима Володимерима. И хот’к похватити брата своего
и мало не утопе самъ. И утопе Ростиславъ, сынъ Всеволожъ.
Володимеръ же пребредъ р’кку с малою дружиною... плакася по
братик своемъ и по дружин’к своей, и иде Чернигову печаленъ
з’кло».
В Киево-Печерском патерике смерть Ростислава трактует-
ся как справедливое наказание за феодальное самоуправство
и жестокость: монах предсказал скорую смерть князю, отправ-
лявшемуся в поход на половцев, и по приказу Ростислава был
утоплен в Днепре. «И бывшим им у Треполя, и полкома снем-
шимася, поб’кгоша князи наши от лица противных. И молит-
117
вою npeixa р*кку Володимер, Ростислав же утопе со всгкми
своими по словеси блаженаго Григории. «Имже бо, — рече, —
судом судите — судится вам, в нюже м^ру мирите — воз-
мирится вам». Несовпадение нравственно-политических оце-
нок последнего эпизода жизни князя Ростислава отчасти
объясняется различным масштабом контекста, в который
включалось это событие: летописец становится выше интере-
сов Киево-Печерского монастыря, в поле его зрения — бедствия
всей Русской земли, поэтому его взволновала смерть молодого
князя, погибшего не из-за непочтительности к печерскому
монаху, а из-за неразумия и несогласованности действий рус-
ских князей. Подобные случаи расхождения исторических
свидетельств русских патериков с официальной летописной
точкой зрения на ход событий бесценны: они или отражают
версию монастырского предания, или восходят к утраченным
летописным сводам, или являются отражением идейно-худо-
жественной позиции писателя.
«Слово» о Григории типично для творческой манеры Поликарпа, в произ-
ведениях которого основной конфликт часто определялся выступлениями свя-
того против отрицательных явлений монастырского быта, своевластия и коры-
столюбия князей. По мнению П.В. Владимирова, «бледные нравоучительные
рассказы Симона далеко уступают рассказам Поликарпа, полным жизни быто-
вой, исторической». 6 «Слове о Прохоре Лебеднике» святой, творивший из
лебеды хлеб, а из золы соль, противопоставлялся киевскому князю Святопол-
ку Изяславичу, который во время соляного голода на Руси решил нажиться на
- спекуляции солью из монастырских запасов. И лишь чудо — превращение ук-
раденной по его приказу соли в золу — заставило князя пережить процесс нрав-
ственного прозрения и перерождения из грешника в праведника, почитающего
монастырь и его святых.
По пути дальнейшего развенчания князей из рода Изяславичей идет Поли-
карп в патериковом «слове» о печерских мучениках Феодоре и Василии, где
сын Святополка — Мстислав — изображался как человек, одержимый непо-
мерной жадностью и жестокостью. «Сребролюбец», он пожелал, чтобы печер-
ский монах отдал ему сокровища, зарытые в Варяжской пещерке. Не получив
желаемого, князь подверг инока пыткам: приказал сковать по рукам и ногам,
не давать ни есть, ни пить; мучил так, что «власяница» Василия «омочилась
кровью». Круг зверских истязаний завершала пытка огнем над пылающим оча-
гом. Не стерпев обличения в бесовском желании разбогатеть нечестным путем,
«шумен быв от вина», князь стреляет в Василия, и тот предсказывает Мстис-
лаву скорую смерть от собственной стрелы. Летописный рассказ под 1097 г.
содержит известие, как во время междоусобной войны князь «внезапу уда-
ренъ бысть подъ пазуху стрелою», однако не сообщает, была ли стрела,
принесшая смерть Мстиславу, его собственной. Монастырская легенда домыс-
лила «божественное наказание» князя, но в основе ее, видимо, лежал реаль-
ный эпизод из жизни Мстислава Святополчича, когда он пытался завладеть мо-
настырскими сокровищами. Благодаря сильному критическому началу в рас-
сказах Киево-Печерского патерика, образы исторических деятелей той эпохи
118
переставали быть лишь абстрактным воплощением добра или зла, начинали об-
растать, по словамьВ.П. Адриановой-Перетц, помыслами и поступками живых
людей, далеких от официального идеала поведения1.
В отличие от переводных патериков, где религиозно-учитель-
ное начало преобладало над повествовательно-историческим,
Киево-Печерский патерик близок по содержанию и форме к
«агиографической летописи». Он рассказывает, как лавра рос-
ла и богатела, влияла на исход борьбы князей за киевский стол,
какой устав регулировал монастырскую жизнь, как совершали
свой подвиг «трудничества» первые печерские святые. Авторы
патерика, воскрешая страницы славного прошлого, стремились
извлечь из него уроки истории, делали проекцию в настоящее и
будущее страны. «Слово» Симона о вражде между двумя духов-
ными братьями — попом Титом и диаконом Евагрием, в серд-
ца которых «ненавидяй же добра диаволъ» «ненависть вло-
жи» , — превращалось в своеобразный обвинительный акт и
против русских князей, «сеющих которы», ведущих братоубий-
ственные войны, что звучало как призыв к единению русских
накануне монголо-татарского нашествия.
Киево-Печерский патерик свидетельствует о неотделимости
в сознании его авторов монастырской истории от общерусского
и мирового исторического процесса. Честь основания главной
святыни Печерского монастыря — церкви Успения Богороди-
цы — Симон делит между представителями трех культур: сла-
вянской, греческой и скандинавской. «Инии языцы» в патери-
ке представлены иудеями и католиками, мусульманами и языч-
никами. Действие патериковых рассказов не замкнуто стенами
монастыря, оно перемещается то в половецкие степи и города
Причерноморья, где совершают свой мученический подвиг пе-
черские святые Евстратий и Никон, то во владения польского
короля, где проходит испытание любовью Моисей Угрин.
«Слово» Поликарпа о Моисее Угрине, новом Иосифе Пре-
красном, — редкий для русской патерикографии образец «бла-
гочестивого романа». В нем любовная страсть женщины стал-
кивается со стремлением юноши сохранить телесную и
духовную чистоту, посвятить свою жизнь любви к Богу. Бога-
тая вдова из «Ляшской земли» (Польши), пораженная красо-
тою Моисея Угрина, выкупает его из плена и готова сделать
своим мужем и хозяином имения, требуя взамен одного — люб-
ви. Унижая свое достоинство, она обращается за помощью к
1 Адрианова-Перету В.П. Сюжетное повествование в житийных памятниках
XI—XIII вв. // Истоки русской беллетристики: Возникновение жанров сюжетно-
го повествования в древнерусской литературе. —Л., 1970.
119
польскому королю Болеславу, но и после этого ей не удается за-
воевать сердце юноши. Отчаявшись, женщина подвергает Мои-
сея страшным мукам: «повел'к ему по 100 ран давати на всяк
день, послкдиже и тайныя уды отр’кзати ему повел’к, глаголю-
щи: «Да не пощажю сего доброты, да не насытится инии сего
красоты». Моисей же лежа акы мертвъ от течениа крови, мало
дыханиа в т’кле имый». После восстания в Польше он вернулся
на Русь и стал монахом Печерского монастыря, получив от Бога
дар исцеления от «блудной страсти».
Русский идеал святого
В Киево-Печерском патерике существовало два идейных цен-
тра — «Антоньевский» и «Феодосьевский», находящихся в пре-
емственной связи и одновременно в противостоянии. В истории
русского монашества победила Феодосьевская традиция, утвер-
ждавшая приоритет общежительства над затворничеством и
крайними формами религиозного подвижничества. Тот факт,
что Феодосий Печерский был канонизирован раньше Антония,
основателя монастыря, а житие Антония было рано утрачено,
говррит о том, что в лице Феодосия русский народ нашел свой
идеал святого — «земного ангела и небесного человека». Это не
отшельник и затворник типа Антония, а святой, похожий на
Феодосия Печерского, чей духовный подвиг совершается ради
служения миру и связан, по мысли Г.П. Федотова, с процессом
гуманизации аскетического идеала христианства.
Героическое в жизни печерских монахов начиналось с ма-
лого — с ежедневного тяжелого труда на поварне и на мельни-
це, у монастырских врат и у постели больного. Среди героев
Киево-Печерского патерика есть целители (Агапит) и худож-
ники (Алимпий), «гробокопатели» (Марк) и «просфорники»
(Спиридон). Нравственный идеал для авторов патерика — это
не абстрактное богословское представление о человеке, а нор-
ма житейского поведения. В повседневном обязательном тру-
де им виделся залог праведной монашеской жизни, условие
духовного совершенства героя и его единения с народом.
Изображение героя в патерике предполагало его перемеще-
ние по «вертикали» духовных ценностей при резком сужении
житейского пространства, где «раб Христов» совершал свой
подвиг, до границ монастыря, кельи, пещерки. Однако в Печер-
ском патерике пострижение героя в монахи — это не бегство от
мира, а способ активного воздействия на течение и характер зем-
ной жизни. Не случайно дар исцелять недужных печерские свя-
120
тые распространяют не только на монастырскую братию, но и
на мирян. Они поучают «разбойников» и «татей», дают уроки
благочестия князьям, приходят на помощь народу во время
«хлебного» и «соляного» голода, укрепляют в христианской
вере пленников. Печерские монахи в патерике — образец духов-
ного братства людей, имевших в миру разный социальный ста-
тус: среди них есть те, кто до пострижения был князем (Нико-
лай Святоша), купцом (Исакий), крестьянином (Спиридон).
Творимые ими чудеса — вариации евангельских чудес ум-
ножения пищи, исцеления бесноватых и прокаженных, вос-
крешения мертвых и т. п. Они настолько известны, что автор
подчас ограничивается их перечнем. Кукшу, по словам Симо-
на, «вси св’кдают, како б^сы прогна, и вятичи крести, и дождь
сведе, езеро изсуши и много, чюдеса сътворе». Однако, как пра-
вило, рассказ о чуде святого остросюжетен и «обставлен» мно-
гочисленными реалиями исторического, бытового, психологи-
ческого порядка. Обилие деталей хронологического и
статистического характера встречается в «Слове» Симона о Ев-
стратии, распятом иудеями, как Христос. «Б’кбо сий Еустра-
тий пленен от половец и продан бысть жидовину со ин’км.и
многыми. По малех же днех измрошаeciom глада, истл’Ьвше
жажею: овии по трех днех, инии же — по четырех днех, инии
же — по 7, кр’Ьпции же — по 10 днех. И скончашася вси гла-
дом и жажею. Bi же числомъ 50: от манастырьскыа челяди
30, а от Кыева двадесят. Минувшим же днем 14, оста мних
един живъ, 6i бо постник от млад ноготь». Разумеется, что
большая часть этих данных вымышлена, является биографи-
ческими гипотезами или символами. Введение их в повество-
вательный ряд произведения призвано свидетельствовать о хо-
рошей осведомленности автора о жизни святого, реальности
происходящих сверхъестественных событий: когда еврей —
хозяин пленника, «взем копие, прободе и», то все увидели
«душю преподобного, несущу колесница огнена, и кони огне-
ни, и глас, глаголя греческыи: «Се добрый града небесного гра-
жанин нареченый!».
Демонология
Образная система агиографического произведения была
основана на антитезе: святому противостоял антигерой, кото-
рый чаще всего принимал облик беса. Представление о бесах
как падших ангелах пришло в древнерусскую литературу из
книг Священного Писания, но на Руси в разряд злых духов по-
121
пали и языческие божества, ибо идолопоклонство толковалось
официальной церковью как поклонение дьяволу. Образ русско-
го беса многолик и разнопланов, поскольку он складывался под
влиянием и переводной литературы, и традиций национального
фольклора. В житиях восточных святых дьявол выступал как
существо злое, мудрое, грозное. Отголоски этого типа антигероя
встречаются в некоторых рассказах Киево-Печерского патери-
ка. Бес в образе змея пожигает затворника Иоанна огнем похо-
ти, «яко и жилам скорчитися и костем троскотати», застав-
ляет его закапывать себя по шею в землю. Затворника Никиту
наделяет за поклонение дьяволу даром пророчества и обширны-
ми знаниями: «Не можаше же никтоже с ним истязатися кни-
гами Ветхаго закона, весь бо изусть ум'Ьяше».
В патериковых рассказах чаще присутствовал другой тип
беса, пришедший из сказки, отражающий народные верова-
ния в оборотней, леших, домовых. Это не грозные и коварные
злые духи, а существа простоватые и нестрашные, проделки
которых святой быстро разгадывает и обезвреживает, застав-
ляя работать на монастырской мельнице или в поварне, под-
нимать на высокий берег Днепра бревна для строительства
монастыря, поэтому демонологические мотивы в патерике ча-
сто имеют бытовую разработку. Сравнивая прошлое и настоя-
щее «воинства дьявола», Поликарп в «Слове» о Феодоре и Ва-
силии пишет: «Б’Ъси же не трьпяху укоризны, иже иногда от
неверных чтоми и поклоняеми от поганых, мними яко бози,
нын’Ь же от правоверных угодник Божиих небрегомы, уничи-
жаемы, без чести, акы смерди, мелют и древо носят на гору».
Бесы в рассказах Печерского патерика имеют сугубо матери-
альный облик, «обрастают плотью», являясь монахам то в об-
разе «единого, седеща на свиньи», то в виде «осла, стояща на
игумени месте». Образ беса выполнял в патерике функцию ад-
сорбции, на него переносились все греховные помыслы и поступ-
ки монахов: жажда знаний у Никиты, «сребролюбие» Феодора,
потребность в женской любви Иоанна1. Демонологические фраг-
менты житий обнажали теневые стороны монастырского быта,
давали урок благочестия, но от противного.
Жанрово-стилевые особенности патерика
В патериковом житии нет целостного, развернутого пове-
ствования о жизни святого от рождения до посмертных чудес;
' См.: Волкова Т.Ф. Художественная структура и функции образа беса в Кие-
во-Печерском патерике // ТОДРЛ. Т. 33. — Л., 1979.— 228-237.
122
автор, как правило, ограничивается одним или несколькими
эпизодами, но самыми яркими и значительными. Остальные
известия о святом в сжатом, справочно-информативном виде
он помещает либо в начале, либо в конце патерикового «сло-
ва» . Как малая агиографическая форма, патериковое житие
дорожит лаконизмом, что проявляется и на композиционном,
и на стилистическом уровне. Ограниченность и шаблонность
эпитетики, стереотипные сравнения печерских святых с геро-
ями книг Священного Писания, редкость и «прозрачность»
аллегорий, риторическая умеренность — вот характерные при-
меты поэтики патерикового повествования. В тексте патери-
ка встречаются отдельные ритмически организованные фраг-
менты, однако памятнику больше свойственна ритмика
другого, содержательного порядка, когда основная идея про-
изведения усиливается за счет повторения однотипных чудес,
накопления в сборнике «слов», подтверждающих мысль о высо-
кой миссии Киево-Печерского монастыря в истории русского
монашества и отечественной культуры. Возникшие на фольклор-
ной основе, рассказы патерика сохранили эпичность образов,
сказовую манеру повествования и активное использование диа-
логической формы, которая помогает передать внутренний дра-
матизм борьбы святого с житийным антигероем.
Краткость и безыскусность стиля, поучение в форме зани-
мательного и сюжетно напряженного рассказа обеспечили
Киево-Печерскую патерику долгий и прочный успех среди
читателей, монахов и мирян, вывели памятник за пределы
средневековой культуры и сделали духовным достоянием че-
ловека Нового времени. «Прелестью простоты и вымысла» па-
териковых рассказов восторгался А.С. Пушкин; они не раз
служили источником вдохновения для русских писателей-
классиков: Феофана Прокоповича и Михаила Ломоносова,
Николая Лескова и Льва Толстого.
§2. Литература Новгородского княжества
Новгород Великий был вторым древнейшим литературным центром на Руси.
Грамотность населения была очень высока, что подтверждается многочислен-
ными берестяными грамотами, найденными археологами. Примерно в то же
время, что и в Киеве, по предположениям ученых, возникло новгородское ле-
тописание (в 30-е гг. XI в.). До нашего времени сведения той эпохи донесе-
ны Новгородской I летописью, которая известна в двух редакциях, называе-
мых «старшим» и «младшим» изводами. «Старший» извод сохранился в Сино-
дальном списке XIII—XIV вв., в котором утрачены первые 16 тетрадей и тетрадь
123
за 1273—1298 гг. «Младший» извод представлен двумя списками XV в. Исследо-
ватели считают, что оба извода содержали так называемый Начальный свод, пред-
шествовавший «Повести временных лет» в истории русского летописания, но воп-
рос о том, когда он был внесен в новгородские своды, остается спорным.
Своеобразие летописания новгородской традиции
Основу Новгородской I летописи составляли записи, вед-
шиеся при дворе епископа. Сама летопись сохранила имена
некоторых из авторов, например, Германа Вояты, фиксиро-
вавшего события 40—80-х гг. XII в., и его преемника —
пономаря Тимофея. Эти летописцы по-своему подходили
к описываемым событиям и часто высказывали свою точку
зрения на них. В отличие от других княжеств Руси того вре-
мени, Новгородская земля сама приглашала князей и сама из-
гоняла их, когда деятельность князей не устраивала новгород-
цев. Так, под 1154 г. сообщается: «Изгнаша новъгородици
князя Ярослава въ 26 марта, и въведоша Ростислава, сына
Мьстиславля, априля въ 17». Но в тот же год умер киевский
князь и Ростислав отправился в Киев, оставив в Новгороде
сына Давида, «и възнегодоваша новгородци, зане не створи имъ
ряду, нъ боле раздьра, и показаша путь по немъ сынови его».
Эта запись показывает отношение новгородцев к князьям и
отражает основной стилистический пласт летописи — разго-
ворную речь.
Записи о жизни города и всей новгородской земли состав-
ляют основное содержание летописи. Авторы повествовали
о событиях и явлениях, не нашедших своего отражения в ле-
тописях других княжеств и поэтому особенно важных для со-
здания полной картины жизни Руси. Так, неоднократно появ-
ляются картины бедствий новгородцев в годы неурожаев.
Например, под 1128 г. записано: «Въ се же л’кто лют’к бяше:
осминка ръжи по гривн’Ь бяше; и ядяху люди листъ липовъ,
кору березову, инии молицъ истълъкше, мятуще съ пелъми и
съ соломою; инии ушъ, мъхъ, конину, и тако другымъ падъ-
шимъ отъ глада, трупие по улицямъ и по търгу, и по путьмъ
и всюду... Туга, 6ida на вс’кхъ, отецъ и мати чадо свое въсажа-
ше въ лодью даромъ гостьмъ, ово ихъ измьроша, а друзии рази-
дошася по чюжимъ землямъ. И тако по гр’кхомъ нашимъ по-
гыбе земля наша». Эта картина бедствия, подобные которой
неоднократно появляются в Новгородской I летописи, привле-
кает внимание не только точным, документальным изображе-
нием событий, но и ярко выраженной авторской позицией, от-
ражающей мнение горожан.
124
Так же детально описываются явления природы, очень раз-
нообразно представленные в летописи. Прежде всего это изве-
стные всем летописям знамения, которые появляются и в нов-
городском памятнике: «Въ л’кто 6649. Априля въ 1 бысть
знамение на небеси дивьно велми: 6 круговъ, 3 около солнця, а
кроме солнця другыя 3 великы, и стоя близъ не весь день».
Вновь соединяется точное описание явления и авторское от-
ношение к нему. Но в Новгородской I летописи есть и такие
описания природы, которые не свойственны памятникам дру-
гих княжеств, например: «В л’кто 6651. Стояше вся осенина
дъждева, от Госпожина дни до Корочюна, тепло, дъжгь; и бы
вода велика вельми въ Волхове и всюде, сено и дръва разнесе;
озеро морози в нощь, и растьрза в^тръ, и вънесе въ Волхове, и
поломи мостъ, 4 городнк отинудь бе-знатбе занесе». Описа-
ние природы в данном случае прямо связывается летописцем
с тем влиянием, которое необычные погодные явления имели
на жизнь новгородцев. Обращает на себя внимание разговор-
ный стиль описания, проявляющийся и в народном названии
праздника Рождества Богородицы — «Госпожин день». Таким
образом, кроме символических описаний природы, в летопи-
си есть и реальные, конкретные описания, прямо связанные
с жизнью людей.
Много внимания уделяли новгородские летописцы разно-
образной деятельности горожан, особенно построению и рос-
писи церквей: «Въ то же л’кто испьсаша честно притворы
вся въ святьи Софии Нов'кгород’к, архиепископъ Нифонтъ...
Въ то же л’кто съв’кршиша церковь камяну святей Богороди-
ци на Тьрговищи, Нов’кгород’к». Нашли свое отражение и раз-
нообразные события церковной жизни: поставление архиепис-
копов, игуменов, священников, их смерть. При этом,
рассказывая о значительных лицах, авторы могли упомянуть
и о событиях собственной жизни. Например, в конце цитиро-
вавшейся записи 1144 г. появляется замечание: «Въ то же
л’кто постави мя попомъ архиапископъ святыи Нифонтъ».
В некоторых случаях автор прямо высказывает свое мнение
о людях. Так он рассуждает о смерти архиепископа Нифонта
и причине того, что он похоронен не в Новгороде: «Той же вес-
не пр’кставися архиепископъ Нифонтъ... инии же мнози гла-
голаху, яко, полупивъ святую Софию, пошьлъ Цесарюграду;
и много глаголаху на нь, нъ собе на грехъ. О семь бы разу мети
комуждо насъ: который епископъ тако украси святую Софию,
притворы испьса, кивотъ створи и всю извну украси; а Пльс-
кове святого Спаса церковь създа камяну, другую в Ладоз’ксвя-
125
того Климента». Летописец защищает умершего архиепис-
копа от упреков в нечестности и доказывает его прилежание
к церкви теми делами на пользу ее, которые он совершил. Бо-
лее того, дальше автор прямо высказывает свое мнение ( «мьню
бо») о том, что архиепископ умер и погребен в Киеве в наказа-
ние за грехи новгородцев. Подобных рассуждений мы не обна-
ружим в других летописях.
В связи со своеобразием содержания Новгородской I лето-
писи и особенностями позиции летописцев в этом памятнике
не представлены многие жанры, известные летописанию эпо-
хи. Преобладающей формой сообщений является погодная
запись, которая бывает краткой, укладывающейся в одно пред-
ложение, и распространенной, включающей две-три фразы.
Жанр, который может быть с уверенностью выделен в летопи-
си, хотя он тоже отличается яркими местными особенностя-
ми, — это воинская повесть.
Воинские повести в Новгородской I летописи
Типы воинских повестей в новгородском летописании те же,
что и в других княжествах, но границы между ними гораздо
более зыбки. В произведениях обоих типов малое внимание
уделяется героям, хотя упоминающихся в них имен персона-
жей гораздо больше, чем в летописях других традиций, по-
скольку авторы называют имена не только князей и воевод,
но даже отдельных горожан. Необычно кратки и описания сра-
жений, что может объясняться личностью летописцев: боль-
шинство текстов создано духовными лицами, далекими от во-
енных событий и поэтому избегавшими их детального
описания. В то же время летописцы ревниво заботились о сла-
ве родного города и неохотно писали о поражениях новгород-
ского войска, прибегая при этом к разнообразным приемам:
умолчанию о результатах битвы, сообщению вместо исхода сра-
жения в целом о гибели отдельных новгородцев, упоминанию
о том, что врагов погибло больше, чем новгородских воинов.
Особенности повести о Невской битве
Проследить особенности информативных повестей можно
на примере рассказа о Невской битве под 1240 г. (он сохранил-
ся только в старшем изводе, в младшем заменен текстом, сход-
ным с рассказом «Жития Александра Невского»). Текст начи-
нается перечислением народов, вошедших в войско шведского
126
короля («свей... мурмане, и сумь, и ’кмь»), и определения цели
их похода: «хотяче всприяти Ладогу, просто же реку и Новъ-
городъ и всю область Новгородьскую». Затем автор, опережая
ход событий, сообщает о тщетности усилий врагов: «Но еще
преблагыи, премилостивыи челов’кколюбець Вогъ у блюде ны.
и защити от иноплеменьникъ, яко всуе трудишася без Божия
повеления». Такое вмешательство автора в ход событий было
редким в повестях других княжеств. После краткого пере-
числения сил, собранных Александром, следует сообщение
о битве и победе: «Приде на ня, и победи я силою святым Со-
фья и молитвами владычица нашея Богородица...» — и далее
приводится точная датировка события по светскому и церков-
ному календарю. О ходе самой битвы информации не дается,
говорится лишь о множестве погибших врагов. Заканчивает-
ся эта часть повести словами о том, что «в ту нощь, не дождав-
те света понедельника, посрамлени отъидоша». В последней
части перечисляются имена нескольких павших новгородцев
и общее количество потерь — «а всехъ 20 мужь с ладожаны,
или мне (менее — Н. Т.)». Учитывая утверждение автора о по-
гибели множества врагов, можно не сомневаться, что количе-
ство убитых новгородцев явно преуменьшено. Завершается по-
весть оптимистично: Александр с войском «придоша здрави
вси». Таким образом, все три части повести кратки и несут по
преимуществу не повествовательный, а информативный ха-
рактер.
Главный герой повести назван, но не охарактеризован. Ав-
тор, бесспорно, показывает его как победителя, говорит о том,
что он сумел быстро собрать войско и ему оказали поддержку
высшие силы. Но Александр Ярославич как реальное действу-
ющее лицо в повести так и не появляется, даже наиболее обыч-
ным для летописей способом — через поступки. Между тем
Невская битва была событием, прославившим ее главного ге-
роя, возможно именно поэтому редактор, составлявший млад-
ший извод летописи, заменил эту повесть без героя описанием
того же события, вошедшим в житие.
Позиция повествователя в произведении не вызывает ни-
каких сомнений и выражается разными способами. Это трех-
кратное упоминание Божьей помощи новгородцам (во всех
частях повести). Это подчеркивание численного преимущества
врагов, пришедших на Новгород, и подробное перечисление
их потерь в противовес невнятному упоминанию погибших
русских воинов. В то же время в тексте явственно ощущается
позиция автора как наблюдателя, а не участника событий не
127
только в отсутствии по существу описания битвы, но и в не-
точном знании количества погибших, ссылке на чужое
мнение: «а инии творяху, яко и пискупъ убъенъ бысть ту
же». Это характерно для воинских повестей новгородской
традиции.
Повесть написана разговорным языком, с характерными
перечислительными конструкциями, речевыми оборотами
(«бог весть»). Использованы воинские формулы: количество
врагов определено оборотами «в сшгк велиц'к», «множьство
много»; «бысть велика с’Ьч.а» — сказано о битве; «множество
много» погибших шведов, новгородцы «придоша вси здрави».
Последняя формула характерна только для воинских повес-
тей новгородской традиции, в летописях других княжеств
в эту эпоху она встречается крайне редко.
Повесть о битве на Липице
Одной из немногочисленных событийных повестей в Нов-
городской I летописи является повесть о битве на реке Липице
в 1216 г., произведения об этом событии зафиксированы и дру-
гими летописями. Первая часть подробно рассказывает о со-
бытиях, предшествовавших битве. Точно, как и в большинстве
новгородских сообщений, по светскому и церковному кален-
дарю, датируется начало похода Мстислава с новгородцами
против Ярослава. Затем описано движение войска с боями око-
ло небольших городов, на которые претендовали союзники Ярос-
лава или он сам. Битвы в этой части только упоминаются, но не
описываются. По дороге к Мстиславу присоединяются Констан-
тин с ростовцами и Владимир с псковичами. Собирает союзни-
ков — Юрия и Святослава — Ярослав. Точно указывается место-
расположение двух войск, пришедших на битву. Завершается
первая часть рассказом о посольстве Мстислава к Юрию, пытав-
шегося убедить князя не вступаться за чужие интересы и обра-
щавшегося к Ярославу с предложением закончить дело миром,
если тот возвратит захваченные новгородские волости и пленни-
ков. Летописец дословно приводит гордый и презрительный от-
вет противников Мстислава, выдержанный в афористической
манере с использованием выразительного сравнения: «Мира не
хочемъ, мужи у мене, а далече есте шли, и вышли есте акырыбы
на сухо». Получив этот ответ, новгородцы начали готовиться
к битве. Этот момент описан очень живо, с использованием пря-
мой речи новгородцев, которые хотят сражаться пешими, вспо-
миная, как их отцы бились на Колокше.
128
Вторая часть повествует о битве. Описание ее очень крат-
кое, сразу же рассказывается о порядке бегства войск Ярос-
лава.
Третья часть содержит рассказ о событиях, последовавших
за сражением: бегстве Ярослава в Переяславль и его жестоком
приказе пленных новгородцев отправить в темницу, который
привел к гибели многих из них; изгнании Юрия из Владими-
ра и вокняжении там Константина «на стпол’к отпни»; возвра-
щении пленных новгородцев из Переяславля и приезде Ярос-
лава в Новгород.
Как и в большинстве новгородских повестей, герои произве-
дения охарактеризованы очень слабо, через действия и прямую
речь. Автор подчеркивает правоту Мстислава и его стремление
до последнего момента избежать кровопролития. Его враги по-
казаны как необоснованно возгордившиеся своей силой, на деле
оказавшейся призрачной. Появляются в произведении и про-
стые новгородские воины. Характерно, что именно они опреде-
ляют, как будут сражаться (а Мстислав «рад бысть тому»), и
одерживают победу. Такое изображение воинства в ту эпоху
могло появиться только в новгородском памятнике, автор кото-
рого часто упоминал простых горожан. Это наблюдение может
быть подтверждено и тем списком погибших в битве, который
летописец помещает в конце повести (такие списки в эту эпоху
были только в новгородских летописях; в произведениях, соз-
данных в других княжествах, они появляются с эпохи Куликов-
ской битвы, когда начинает складываться вновь общерусское ле-
тописание). Среди них простые горожане-ремесленники: «Он-
тон котелник», «Иванъ Прибышиниця опоньник».
Повествователь открыто и последовательно выражает свою
позицию. Так, рассказав о сборе княжеских коалиций, он эмо-
ционально удивляется тому, что «поидоша сынове на отця,
брат на брата...» После сообщения о победе Мстислава он вос-
клицает: «О, мъного победы, братье, бешислъное число, око не
можетъ умъ челов’кчьскъ домыслити избьеныхъ а повяза-
ныхъ!» Говоря о возвращении Мстислава в Новгород, замеча-
ет: «О, великъ е, братье, промыслъ Божии...» Как и во многих
новгородских повестях, авторская позиция проявляется в пре-
увеличении сил и потерь врагов и преуменьшении сил и
потерь новгородцев. Так, по пути к Липице оказалось, что со-
юзник Ярослава Святослав осадил Ржевку «съ пълкы въ 10
тысящь», Мстислав с Владимиром с пятьюстами воинами про-
гнал часть войска, а воевода Ярун со ста воинами отбился от
остальных.
5—3037
129
Разговорная стилистика повести находит наиболее яркое
воплощение в речах действующих лиц, лаконичных и запо-
минающихся. Автор в разных частях произведения исполь-
зует воинские формулы: «многы побита, а иныхъ изымаша,
а инии убежаша», «съступися пълкъ», «придоша... съдрави
вси», менее многочисленные, чем в информативных повес-
тях.
Итак, отличительными особенностями жанра воинской по-
вести в новгородской традиции можно считать нераспростра-
ненность описания битв, неразработанность образной системы,
наличие списка погибших в конце произведения, прямое вы-
ражение авторской позиции.
Характеризуя в целом особенности Новгородского летопи-
сания, нужно отметить, что главные его черты обусловлены
демократической позицией летописцев, которые, в отличие от
авторов других летописей, не считали главными действующи-
ми лицами истории князей. Отсюда — тематическое своеобра-
зие новгородского памятника, восприятие исторических лиц
только как участников событий, внимание к простым новго-
родцам и их жизни, заинтересованная и ярко выраженная по-
зиция авторов, разговорный язык, отсутствие пространных
дидактических рассуждений.
§3. Владимиро-Суздальская литература
Владимиро-Суздальское княжество в XII в., во время правления Юрия Дол-
горукого, Андрея Боголюбского, Всеволода Большое Гнездо, становилось
одним из самых сильных русских княжеств. Об этом свидетельствуют не толь-
ко летописи, но и памятники архитектуры, дошедшие до нашего времени, та-
кие, как церковь Покрова-на-Нерли, Дмитровский и Успенский соборы Влади-
мира. Потомки Владимира Мономаха, княжившие в этой земле, стремились
укрепить ее и сделать господствующей среди русских княжеств. Поэтому тра-
диция летописания, возникшая в эпоху феодальной раздробленности, в значи-
тельной мере следовала образцам, данным «Повестью временных лет», и тяго-
тела к общерусской точке зрения на события.
Текст владимирских летописей этой эпохи известен нам по двум источни-
кам — Лаврентьевской летописи, сохранившей тексты XII в., и Радзивиловской
летописи, которая отразила летописную редакцию XIII в., тенденциозно про-
славляющую Всеволода Большое Гнездо. В дошедших до нашего времени сво-
дах обнаруживается наслоение других областных летописаний (ростовского и,
возможно, новгородского) и влияние Киевской летописи. Вместе с тем, в XII—
XIII вв. складываются и местные литературные особенности, свойственные толь-
ко владимирским памятникам.
130
Воинские повести в летописи
Жанровый состав Лаврентьевской летописи напоминает
состав «Повести временных лет», хотя большее место занима-
ет воинское повествование, в первую очередь о междоусобных
битвах русских князей, а затем и борьбе с половцами, волж-
скими булгарами и северными народами. В соответствии с этой
тематикой окончательное жанровое оформление в летописи
получает воинская повесть. В составе Лаврентьевской летопи-
си преобладают повести информативного типа, которые отли-
чались кратким сообщением о событиях, отсутствием харак-
теристик героев, неконкретным, обобщенным описанием
битвы, выражением авторской позиции через цитаты, дидак-
тические отступления, ретроспективную историческую анало-
гию; широким использованием воинских формул.
Ярким примером такой повести может служить рассказ
о походе Игоря Святославича на половцев, который помещен
в Лаврентьевской летописи под 1186 г. В произведении про-
сматривается трехчастная жанровая структура, несколько ус-
ложненная. Первая часть очень краткая, в ней сообщается
о составе Игорева войска и о причинах похода. Вторая часть
соединяет краткое сообщение о первой, удачной битве с полов-
цами и весьма обобщенное описание второй битвы с использо-
ванием некоторых воинских формул. Сложной по структуре
оказалась третья часть повести, которая рассказывает о послед-
ствиях похода. Она разбита на три фрагмента: сообщение о по-
ходе Святослава на половцев, повествование об осаде Переяс-
лавля, где княжил Владимир Глебович, и рассказ о побеге
Игоря из плена. Завершает повесть дидактическое отступле-
ние автора, в котором он объясняет поражение князей Ольго-
вичей наказанием Божьим за грехи. Таким образом,-помимо
двух описаний битв в центральной части, появляется еще опи-
сание битвы Владимира Глебовича против половцев в третьей
части, что композиционно усложняет повесть.
Изображение героев в этой повести разительно отличается от
Киевской летописи. Прежде всего никто из князей Ольгови-
чей — участников похода—не изображен как самостоятельное
действующее лицо. Они представлены как единое целое, и ле-
тописец именует их «Ольговы внуци» или «Олъговичи». Побуж-
дения, которые ими движут в походе, отнюдь не благородное
стремление постоять за Русь, а честолюбие, желание славы. При-
чина их поражения во втором бою — хвастовство, недальновид-
ность, чрезмерная самоуверенность, проявляющиеся в речи.
131
Иное авторское отношение вызывают Святослав Киевский
и Владимир Переяславский. Это подлинные защитники Руси,
пытающиеся остановить наступление половцев, вызванное
походом Игоря. Правда, оба эти персонажа обрисованы край-
не скупо и схематично.
Образ повествователя, складывающийся в этом произведе-
нии, типичен для Лаврентьевской летописи. Ему свойственна
исключительно отрицательная оценка князей Ольговичей,
многолетних противников Мономашичей, княживших во Вла-
димиро-Суздальской земле. Эта оценка высказывается в пря-
мых замечаниях автора, когда он говорит, например, о замыс-
ле князей дойти, воюя с половцами, до моря: «а не в’кдуще
Божья строенья»; через цитаты, осуждающие их: «н^сть че-
ловеку мудрости, ни есть мужества, ни есть думы противу
Господеви»; в финальном отступлении, использующем извест-
ное по «Повести временных лет» слово о Божьих казнях. Ярко
выраженная поучительная позиция повествователя — одна из
стилевых особенностей Лаврентьевской летописи в целом.
В повести скупо использованы изобразительно-выразитель-
ные средства. Помимо воинских формул, это сравнение для
описания солнечного затмения, метонимия «половци же услы-
шавше всю землю Русскую идуще», антитеза радости и печа-
ли.
Кроме воинских повестей информативного типа, в Лаврен-
тьевской летописи встречаются погодные записи, отличающие-
ся лаконичностью и отсутствием точных датировок событий,
и немногочисленные воинские повести событийного типа; не-
которые из них, связанные с походами Андрея Боголюбского
и Юрия Долгорукого, испытали влияние соответствующих
повестей Киевской летописи либо сами оказали воздействие
на них. В повестях этого типа летописцы большее внимание
уделяют героям. Так, Андрей Юрьевич предстает во всех пове-
ствованиях как решительный, храбрый человек, талантливый
полководец и в то же время уповающий на Божью помощь,
скромный христианин. Однако характеристики героев дают-
ся более узким кругом средств, чем в южном летописании:
преимущественно это поступки героя и прямые авторские
оценки. Очень редко используется такой важный для киевских
летописцев прием, как прямая речь. Поэтому владимирские
повести отличаются меньшим сюжетным динамизмом и более
схематичными характеристиками персонажей. Преобладание
повестей информативного типа объясняет более широкое, по
сравнению с другими летописными традициями, использова-
132
ние воинских формул, известных южнорусскому и новгородс-
кому летописанию.
Другие первичные жанры летописи
Помимо воинских сообщений, доминирующих в летописи,
обращают на себя внимание описания знамений. Например,
в летописной статье 1124 г. читаем: «В то же л’кто бысть зна-
менье въ солнци: въ 9 часъ дъне бывшю ему яко месяцъ малъ и
мало не смерчеся по полудъньи месяца августа въ 11 дьнь.
Въ то же л’кто преставися Василко Ростиславичъ и Свято-
полчая преставися месяца февраля в 28 дьнь. В то же л’кто
преставися Володарь князь Ростиславичъ». Авторы не уста-
навливают специально символического значения природных
явлений — читатель сам должен увидеть их связь с последую-
щими событиями жизни людей.
Сообщения о смерти князей в ряде случаев сопровождают-
ся похвалами, выполненными в риторическом стиле. Образ-
цом этого жанра может служить похвала Всеволоду Большое
Гнездо под 1212 г. Рисуя облик идеального князя и христиа-
нина, летописец использует однородные члены-глаголы, ха-
рактеризующие деятельность героя, метафоры, подчеркива-
ющие его славу («Сего имени токмо трепетаху вся страны, и
по всей земли изиде слух его, и вся зломыслы его еда Богъ под
руц’к его»)', книжные эпитеты («судъ истиненъ и нелицем’к-
ренъ», «чада добромыслена», «временьнаго и многомятежна-
го жития»); тавтологические обороты («исполни всем испол-
неньем»); скрытые цитаты из Библии («князь бо не туне мечь
носить в месть злоде’км, а в похвалу добро творящимъ», «судя
судь истиненъ и нелицем'кренъ, не обинуяся лица силныхъ сво-
ихъ бояръ»). Все это свидетельствует о тяготении летописцев
к книжной риторической традиции, об использовании средств,
свойственных жанру торжественного красноречия.
Наряду с похвалой, использовался летописцами и другой
жанр типа лирического рассуждения — поучение. Поучение
может выступать в качестве одного из элементов повествова-
ния (как это было в повести о походе Игоря на половцев) и как
самостоятельный жанр. Примером второго типа служит поуче-
ние в связи с пожарами во Владимире в 1193 г., в котором ле-
тописец не только объясняет страшное бедствие грехами лю-
дей, но и наставляет власть имущих поступать в соответствии
с заповедями Христа: «разреши съузу неправды, и разр’кши
узы б’кдныхъ, и все вписанье неправедно разр’кши. Раздроби
133
алчънымъ хл’кбъ свои, и убогыя безъ храма сущая введи в домъ
свои. Аще видиши нага, одежи. Тогда бо просветится тобе
ради св’кпгъ твои, и ризы твоя скоро просъяютъ, и придетъ
предъ тя правда твоя, и слава Божия обуиметь тя». В этом
поучении использованы практически те же художественные
приемы, что и в похвале: лексические повторы (трехкратный
глагола «разреши», тавтологический «просв’ктитсясв’Ьтъ»,
анафорический союз «и»), метафоры («ризы просъяютъ», «при-
детъ правда»), эпифора в частях фразы («свои... свои»), звуко-
пись, особенно заметная в последнем предложении приведен-
ного отрывка.
Поскольку в тексте летописи, даже в повествовательных
отрывках, довольно редко используется прямая речь персона-
жей, связанная с разговорными оборотами, и множество фраг-
ментов оринтированы на риторические приемы, можно гово-
рить о стиле владимиро-суздальского летописания как
книжно-риторическом, использующем литературные изобра-
зительно-выразительные средства, приемы звукового оформ-
ления текста, цитаты из Священного писания. Эти приемы,
очевидно, можно рассматривать в качестве определяющих для
владимиро-суздальской литературной школы в целом, по-
скольку они проявляются и в самом ярком произведении ее —
«Молении» Даниила Заточника.
«Моление» Даниила Заточника как образец
владимиро-суздальской литературной традиции
«Моление» Даниила Заточника по праву считается одним
из самых оригинальных и загадочных памятников домонголь-
ского периода. Может быть, впервые за всю историю древне-
русской книжности XI—XIII вв. на страницах литературного
произведения создавался образ частного человека, не ограни-
чивавшего себя нормами средневекового этикета и непосред-
ственно обращавшегося к сильным мира сего с мольбой о зас-
тупничестве и помощи. Личностное начало выражено
в «Молейии» очень ярко. Именно это обстоятельство предоп-
ределило пристальное внимание к «Молению» как со стороны
историков, так и со стороны филологов.
Памятник известен в двух редакциях, созданных, вероятно, на рубеже XII—
XIII вв. и относящихся к владимиро-суздальской литературной традиции. По
поводу того, когда и кем были составлены эти редакции, высказано мно-
жество догадок. По гипотезе академика Б.А. Рыбакова, например, самой
ранней редакцией следует признать «Слово», которое предположительно
134
датируется 1197 г. Адресат его, по мнению ученого, — это князь Ярослав Вла-
димирович, княживший несколько раз в Новгороде.
Вторая редакция — «Моление» — написана, как считает Б.А. Рыбаков,
другим автором и обращена к Ярославу Всеволодовичу (сыну Всеволода Боль-
шое Гнездо), вероятно, около 1229 г. Автора этой редакции ученый предложил
считать «Псевдо-Даниилом». «Моление» не только пространнее «Слова», но
и содержит новые повороты в развитии авторской мысли, новые сведения
и фактически создает новый образ адресанта1.
Идейное и стилистическое расхождение этих редакций позволяет исследо-
вателям утверждать, что перед нами фактически два разных произведения, соз-
данных, возможно, на основе одного раннего послания конца XII в.
Нельзя с уверенностью настаивать на том, что Даниил, автор «Слова», ре-
ально существовавшее лицо. Тем не менее в древнерусском источнике он еди-
ножды упоминается. Новгородская IV летопись сообщает о том, что после битвы
на реке Воже в 1378 г. среди пленников из Орды оказался священник, у которо-
го нашли «злых зелей лютых мешок. И испрашавше его и много истязавшие,
рассудившие, послаша его на заточение на Лаче озеро, идеже бе Данило За-
точению». «Заточник», таким образом, пленник, заключенный, невольник.
Образ автора
Если судить по первой редакции памятника, автор его был
сравнительно молодым человеком («ун возраст имею»). Ког-
да-то он знал лучшую жизнь, но теперь пребывает в бедности.
Даниил постоянно противопоставляет себя богатым и могуще-
ственным княжеским слугам. Впервые в древнерусской лите-
ратуре заявляет о себе на страницах «Слова» тема житейских
неурядиц и бедности. В риторической форме Даниил порица-
ет возможный совет самого князя: как выход из бедственного
положения предлагается женитьба на богатой. Автор с него-
дованием отвергает этот путь:
Или ми речеши:
«Женися у богата тъстя чти великиаради; ту пий и яжъ».
Ту л'Ьтие ми волъ бурь вести в дом свои, н^же зла жена
поняти.
Волъ бо ни молвить, ни зла мыслить,
А зла жена бьема б^с^ться, а кротима высится;
Въ богатеете^ гордость приемлеть, а в убожеств^ иных
осужаеть.
Примечательно, что автор «Слова Даниила Заточника» от-
носится к интеллектуальной элите Древней Руси. Об этом сви-
детельствует его обращение к князю. Иногда «Слово» представ-
1 Рыбаков Б.А. Из истории культуры Древней Руси. Исследования и замет-
ки. -М., 1984.-С. 140-187.
135
ляет собой сплошной набор заимствованных книжных фраз и
формул. Утонченный характер и разнообразие литературных
заимствований позволяют сделать вывод о необычайной начи-
танности автора:
Бысть языкъ мой — трость книжника-скорописца,
И ув’ктлива уста, аки ручная быстрость.
Сего ради покушахся написати всякъ съузъ сердца моего
Иразбих зл’к, аки древняя — младенца о камень.
Но боюся, господине, похулениа твоего на мя.
Азъ бо есмь аки она смоковница проклятая:
Не им'Ью плода покаянию.
Только в одном небольшом отрывке обнаруживается «сте-
чение» многих цитат, соединенных искусным образом в нераз-
рывное целое. Здесь используются отдельные стихи из псал-
мов царя Давида и Евангелия (от Матфея и Луки).
Книжная мудрость автора была во многом поводом для са-
монадеянности. Взамен «милости» Даниил предлагает князю
свои способности, прежде всего как умного человека и орато-
ра: «Аз бо одеянием скуден, но мыслию обилен... Бых мыслию
паря, аки орел по воздуху...» Автор не исключает для себя воз-
можности стать княжеским советником.
На страницах «Слова» создается образ верного «думца»,
мудрого острослова, знающего, как угодить своему господи-
ну. Прошение о княжеской милости — лейтмотив памятника,
сквозная тема, объединяющая «малые» художественные об-
разы и ораторские фигуры речи.
Художественное своеобразие памятника
Даже на примере приведенных отрывков видно, что набор
используемых стилистических формул у Даниила очень богат.
Идейно-художественные приемы и средства восходят к двум
традициям — книжной и народной (влияние скоморошьего ба-
лагурства и глумотворения некоторые исследователи считают
результатом поздних переработок раннего памятника). К вы-
явленным книжным приемам риторики Даниила следует от-
нести, кроме цитирования священных книг и распространен-
ных в XII—XIII вв. сборников, ретроспективную историчес-
кую аналогию. Так, автор нередко проводит сравнение между
событиями современной ему жизни и фактами библейской ис-
тории:
136
И покры мя нищета, аки Чермное море фараона.
Се же б’к написах, б’кжа от лица художества моего,
Аки Агарь рабыни от Сарры, госпожа своея.
Последняя аналогия явно перекликается с ветхозаветны-
ми примерами, которыми митрополит Иларион открывает зна-
менитое «Слово о Законе и Благодати». Есть приемы «синкри-
зиса»1, напоминающие стилистику «Жития Александра
Невского», в котором слава, сила и могущество князя сравни-
вались с качествами библейских исторических лиц и знаме-
нитых героев древности:
Господи! Дай же князю нашему
Самсонову силу, храбрость Александрову,
Иосифлъ разумъ, мудрость Соломоню и хитрость Дави-
дову.
Постоянны у Даниила и риторические обращения, иногда
напоминающие собой призывы к слушателям и отдельным
князьям в «Слове о полку Игореве»: «Господине!»; «Княже
мой, господине!»; «Княже мои!»; «Братиа!». Наряду с этими
ораторскими фигурами, используются традиционные для
красноречия антитезы:
Доброму бо господину служа, дослужится слободы,
А злу господину служа, дослужится болшеи роботы.
Щедрый князь, подобный полноводной реке, текущей
«сквози дубравы», противопоставлен скупому князю, который
сравнивается с рекой в каменных берегах: «Н’клзи пити, ни
коня напоити». Антитеза развита в целый образный ряд: щед-
рый боярин — сладкий источник, скупой боярин — источник
с соленой водой.
Широко применяются различные виды повторов, в том чис-
ле анафора:
Что есть жена зла? Гостинница неуповаема, кощунница
бесовская,
Что есть жена зла? Мирийский мятежъ, ослепление уму...
Вся система словесно-стилистических средств, которые слу-
жат автору, подчинена одной цели — учить с помощью посло-
виц и поговорок. Следовательно, одной из определяющих при-
мет авторской стилистики произведения является
1 Синкризис — ретроспективная историческая аналогия, сравнение.
137
афористичность. Мудрые высказывания восходят как к ли-
тературным, так и к народным источникам. Иногда автор ука-
зывает на происхождение своих пословиц:
Ибо Соломонъ рече:
Словеса добра сладостью напаяють душу,
Покрываете же печаль сердце безумному.
У Даниила можно найти даже изречения, принадлежащие
реальному историческому лицу, известному по летописи:
Не лгалъ бо ми Ростиславъ князь:
«Л’Ьпше бы ми смерть, ниже Курское княжение».
Слова эти были произнесены, как установлено исследова-
телями, князем Андреем Владимировичем Добрым, которого
Всеволод Ольгович собирался изгнать с Переяславского пре-
стола. Взамен князю Андрею было предложено Курское кня-
жение (Лаврентьевская летопись под 1139 г.)1.
Создатель «Моления» иногда считает необходимым ссы-
латься на источник мудрых изречений даже в том случае, ког-
да ему приходится использовать народные прибаутки и «прит-
чи». Примечателен сам интерес к «мирским» оборотам и
формулам:
Глаголете бо в мирскых притчах:
Не скотъ въ скотах коза,
Ни зверь в зв'Ьрех ожь,
Ни рыба въ рыбах ракъ,
Ни потка (птица. — А.К.) в потках нетопырь...
Своеобразие поэтики «Моления» определяется значитель-
ным влиянием народной речевой стихии. Прежде всего это ка-
сается не применения созвучных частей слова (клаузул) в кон-
це синтаксически параллельных отрезков (суффиксальные и
флексивные рифмы), но рифм « начальных ». Данное обстоятель-
ство позволило ученому-стиховеду отметить, что у Даниила
«принцип рифмовки выдержан если и не до конца последова-
тельно, то во всяком случае сознательно, преднамеренно, о чем
говорит гораздо больший удельный вес рифмы сравнительно,
например, со «Словом о полку Игореве» или «Задонщиной» »* 2.
' Вопрос о личности Ростислава, который, согласно Даниилу Заточнику, про-
износит эти слова, остается дискуссионным. См.: Рыбаков Б.А. — Указ. соч. —
С. 147—148.
2 Федотов О.И. Основы русского стихосложения. Метрика и ритмика. — М.,
1997.— С. 121.
138
Фольклорный пласт приемов связан в основном с каламбу-
ром:
ЗаНе, господине, кому БОГОЛЮБИВО, а мНЕ ГОРЕ ЛЮ-
ТОЕ;
Кому БЕЛО ОЗЕРО, а мНЕ ЧЕРНЕЙ СМОЛЫ;
Кому ЛАЧЕ ОЗЕРО, а мНЕ, НА НЕМ седя, ПЛАЧь ГОР-
КИЙ
И кому ти есть НОВЪГОРОД, а мНЕ и углы опадали,
ЗаНЕ Не процвите ЧАСТЬ МОЯ.
Здесь каламбурная игра слов основана на звуковых повто-
рах, «начальных» рифмах. Этим и обусловлен художествен-
ный эффект неожиданности, непредсказуемости.
Стиховедами отмечены богатство и сложность рифм Заточни-
ка. В «Слове» встречаются и рифмы-аллитерации («агнеца» —
«младенца»), и рифмы-ассонансы («слободы —роботы»), народ-
ные каламбурные рифмы («Боголюбиво» — «горе лютое»).
Наряду с этими средствами, необходимо назвать звукосмыс-
ловые и звукоподражательные повторы, которые не только
служили целям особой выразительности, но и давали воз-
можность эмоционально и логически выделить отдель-
ные фрагменты текста. Принципиальную роль здесь иг-
рал зачин, в котором определена и программная установка
произведения, своеобразного риторически украшенного
сборника афоризмов:
Въструбимъ, яко во златокованым трубы, вразумъ ума сво-
его
И начнемъ бити в сребреныя арганы возвития мудрости
своей.
Таким образом, «Моление» Даниила Заточника на фоне из-
вестных нам памятников древнерусской книжности домон-
гольского периода является новаторским произведением, в ко-
тором соединились книжная мудрость и народная речевая
стихия, библейские реминисценции и скоморошьи прибаут-
ки, приемы торжественного красноречия и народная традиция
каламбуров. Необычным стал и образ автора, не связанный
тесно с характерными для древнерусских первичных жанров
типами повествователя. Как памятник уникальный, «Моле-
ние» находится вне традиционной средневековой жанровой си-
стемы. Во многих отношениях оно предвосхищает русскую са-
тирическую литературу XVII в.
139
§4. Га л ицко-Волынская летопись как памятник галицкой
литературной традиции
Так называемая Галицко-Волынская летопись вошла тре-
тьей составной частью в Ипатьевский свод и охватывает пери-
од с 1201 по 1292 гг., хотя события, о которых рассказано под
первой датой, по другим источникам относятся к 1205 г., так
что датировки должны быть сдвинуты. Хронологическая не-
точность возникла из-за того, что в протографе Ипатьевского
списка, видимо, не было погодной сетки. В том, что события
вначале были записаны не по годам, признался сам летопи-
сец, обещая в статье 1254 г. вписать даты позже по разным
летосчислениям. Такая установка связана была, вероятно,
с тем, что автор ориентировал повествование на изложение ос-
новных событий из жизни главного героя — галицкого князя
Даниила Романовича, вследствие чего посвященная ему часть
летописи имеет в науке название «Летописец Даниила Галиц-
кого» и относится к типу княжеских летописцев. Большин-
ство исследователей сходятся в том, что эта часть Галицко-Во-
лынской летописи ограничивается 1260 г., с рассказа 1261 г.
начинается вторая часть — Волынская летопись, написанная
другим автором и посвященная брату Даниила — Васильку Ро-
мановичу и его сыновьям. Вторая часть летописи значительно
менее интересна в литературном отношении, ее автор (или ав-
торы, об этом в науке нет полного единства точек зрения) пря-
мо ориентировался на традиции литературы предшествующе-
го, Киевского периода, и летописную, и ораторскую.
Например, в похвальном слове князю Владимиру Василько-
вичу используется текст похвалы князю Владимиру Святос-
лавичу из «Слова о Законе и Благодати». Таким образом, жан-
ровая разновидность летописи может быть определена как
местный княжеский летописец.
Содержание летописи во многом связано с положением кня-
жества на окраине Руси, в непосредственном соседстве не толь-
ко с половецкой степью, но и с западноевропейскими страна-
ми (Венгрией, Польшей). Галицким князьям приходилось
вступать в сложные взаимоотношения и с другими русскими
князьями, и с западными соседями. Как в большинстве лето-
писей эпохи феодальной раздробленности, значительное мес-
то занимают рассказы о междоусобных битвах, сражениях
с половцами и западными соседями. С Киевской летописью Га-
лицкую роднит внимание к дипломатическим переговорам.
Повествование носит светский характер, хотя начитанность
140
автора не только в светской, но и в церковной литературе не
вызывает сомнений. Но задача, стоявшая для него на первом
плане, — дать героическое жизнеописание князя-современни-
ка — заставила отказаться от дидактически-морализаторско-
го подхода.
Легенда о траве евшан
Начинается повествование Галицкой летописи с похвалы
князю Роману, отцу Даниила, принимавшему активное учас-
тие в борьбе с половцами. Характеризуя князя, автор прибе-
гает к ряду сравнений с животными, в том числе необычными
для Руси: «устремил бо ся бяше на поганыя яко и левъ, сер-
дить же б’к яко и рысь, и губяше яко и коркодилъ, и прехожа-
ше землю ихъ яко орелъ, храборъ бо б’к яко и туръ». Это срав-
нение напоминает характеристики князей в «Слове о полку
Игореве», где они называются соколами, а Всеволод — туром.
Похвала Роману сопровождается легендой о половецких кня-
зьях-братьях Отроке и Сырчане и о траве евшан, по мнению
исследователей, восходящей к половецкому фольклору. Но
использована она автором как своеобразный эмоциональный
ключ к повествованию о галицком князе. В центре легенды
стоит героический облик предка Романа и Даниила — Влади-
мира Мономаха, победителя половцев, результат деятельнос-
ти которого определен в летописи метафорой, использованной
и в «Слове о полку Игореве», — «пилъ золотомъ шеломомъ
Донъ». Славе этого предка «ревновал» князь Роман, борясь со
степными кочевниками. Но главная мысль легенды связана
не с этим героем, а с изгнанным «во обезы» половецким ханом
Сырчаном, который не пожелал вернуться на зов брата, сооб-
щившего ему о смерти Мономаха, не был тронут напевами род-
ных песен, но ощутив запах травы евшан, «восплакавшю.рче:
«Да луче есть на своей земл’к костию лечи, и не ли на чюже
славну быти», — и отправился на родину. Мысль о родной зем-
ле как высшей ценности человеческой жизни оказывается цен-
тральной для всего повествования галицкого летописца, опи-
сывающего «бещисленыя рати, и великыя труды, и частыя
воины, и многия крамолы, и частыя востания, и многия мя-
тежи» .
Легенда интересна еще и тем, что в ней есть черты, родня-
щие ее со «Словом о полку Игореве». Это не только отдельные
стилистические элементы, часть из которых уже отмечена
выше, но и героизация защитников Руси, в том числе прежних
141
времен. Временем исторических воспоминаний в том и другом
памятнике служит эпоха Владимира Мономаха. Наконец,
в обоих произведениях идентичны принципы ритмической орга-
низации, что было установлено в работе В.И. Стеллецкого1.
Повесть о битве у Ярослава
Повествовательное начало, присущее вступлению к летопи-
си, ярко проявляется в дальнейшем тексте, вследствие чего
галицкий летописец очень мало использует форму погодной
записи. Большинство летописных статей включает фрагмен-
ты сюжетного характера. Ведущее место занимают воинские
повести, большая часть которых принадлежит к событийно-
му типу. Ярким примером такой повести может служить рас-
сказ о битве у Ярослава между Ростиславом с венграми и по-
ляками, с одной стороны, и Даниилом, Васильком и Львом —
с другой. Как и в других фрагментах, автор обращает внима-
ние на то, как складывались междукняжеские отношения и
коалиции в битве. В первую часть повести включен также рас-
сказ о подготовке осады города Ростиславом и устроенном им
поединке с Воршем, который, по мнению летописца, служил
недобрым для князя предзнаменованием, поскольку конь под
ним упал. Далее повествуется о действиях Даниила и Василь-
ка, собравших войско, над которым по пути к месту битвы по-
явилось облако орлов и ворон, какого «иногда и николи же не
б'Ь», что автор рассматривает как благоприятное для галиц-
ких князей знамение. Подробно рассказано о расстановке сил,
причем попутно автор характеризует Даниила и Василька как
храбрых воинов: «Сердце же ею крепко б’к на брань и устрем-
лено на брань».
Детально описан ход сражения: сначала в битву вступил во-
евода Андрей с небольшими силами, Даниил послал ему на под-
могу ратников, на полк Васильки устремились поляки, а на
полк Даниила — Ростислав. При этом воевода Фильний ска-
зал, что русские полки не могут долго сражаться, надо лишь
стерпеть их первый натиск. Но предсказание его не оправ-
далось. Автор рассказал о поединке Даниила с венгром, иду-
щим на помощь Фильнию (а о самого хвастуна «Львъ младъ
сый изломи копье свое»), затем о бегстве поляков от полка
Васильки.
' Стеллецкий В.И. Проблема ритмики «Слова о полку Игореве». Автореф.
дис.... д-рафилол. наук. — М., 1978.
142
Третья часть повести посвящена описанию результатов бит-
вы: упоминаются взятые пленные, добыча, возвращение Да-
ниила в основанный им город Холм и бегство Ростислава.
Каждый из персонажей произведения наделен индивиду-
альными чертами, особенно ярко прорисованы образы Дании-
ла и Василька как мужественных воинов и храбрых, удачли-
вых полководцев. Врагам придаются черты хвастливости и
недальновидности. Образ повествователя воссоздается, как и в
большинстве воинских повестей, через отдельные реплики. Так,
автор замечает о Ростиславе: «и не на добро случися ему знаме-
ние»', о Данииле и Васильке: «явлешу же Богу помощь свою над
ними, яко не от помощи чъловекомъ победа, нъ от Бога»; о хва-
стовстве Фильния: «Богу же не услышавшу славы его»; о победе:
«Яви же Богъ милость свою и дастъ поб кду Данилу на канун
великую мученику Фрора и Лавра»; о поражении Ростислава:
«Богъ же за высокомыслие его и не створи того, еже онъ мыс-
ля» . Выразить свое отношение к героям автору помогают эпите-
ты: «Филя гордый», «Володиславъ злой мятежник земле».
Повесть написана живым разговорным языком, широко ис-
пользуются реплики персонажей, особенно выразительны они
в устах врагов, хвалящихся своей силой и надеющихся на по-
беду, которую им не удается завоевать. В описании сражения
используются немногочисленные воинские формулы, ярко
рисующие картину битвы: «крепко копьем же изломившим-
ся, яко от грома тр’ксновение бысть»; «Андреева же остав-
шу с малой дружиною возъездя кр^пци боряшеся с ними». Но
в большинстве случаев автор дает детальный рассказ о собы-
тиях, не прибегая к помощи формул даже в тех случаях, когда
они были бы вполне уместны.
Повесть о разорении Киева Батыем
Тяготение к ярким описаниям событий, воинской героике
заметно также в повести о взятии Киева Батыем. В момент, когда
татаро-монголы пришли к Киеву, там не было князя, а воево-
дой был Дмитр, поставленный Даниилом Галицким. Возмож-
но, потому, что главный герой летописца не участвовал в собы-
тиях, автор не уделяет большого внимания героям повествова-
ния, делая акцент на живописном изображении событий.
Первая часть повести рассказывает о приходе Батыя к го-
роду и установлении осады. Автор подчеркивает многочислен-
ность и силу войска, говоря, что «не б’кслышати от гласа скри-
пания тел’Ьгъ его, множества ревения вельблуд его, и ржания
143
от гласа стадъ конь его и б’к исполнена земля Рускаяратныхъ».
Использованная гипербола перекликается с формулой, описы-
вающей шум во время битвы, но приобретает совершенно иной
характер. Далее автор сообщает, что от пленного Товрула осаж-
денные узнали, какие татарские воеводы пришли с войском.
Перечисление их имен так же, как предыдущий фрагмент, дол-
жно подчеркнуть могущество Батыева войска.
Центральная часть повествует о ходе сражения, сначала о п-
риступе к городу, затем о сражении на стенах, в описании кото-
рого появляются яркие образы, трансформировавшиеся в более
поздних памятниках в формулы: «и ту б’каше видити ломъ ко-
пеины и щетъ ск’кпание, стр’клы омрачиша св’ктъ
поб’кженымъ». Далее автор рассказывает о попытке горожан
построить новые укрепления около церкви и их разрушении. .
Третья часть очень кратка и сообщает о захвате города и
пленении Дмитра.
Образ воеводы Дмитра нарисован только двумя авторски-
ми репликами: в ходе боя упомянуто о его ранении, а в конце
повести сказано, что «Дмитрия. же изведоша язвена и не уби-
та его мужьства ради его». Такая сдержанность в изображе-
нии галицкого воеводы связана, возможно, с тем, что сам по-
вествователь не был участником этих событий и не мог более
конкретно описать действия героя. Той же причиной, вероят-
но, следует объяснить и отсутствие прямой авторской оценки.
Лишь постоянные упоминания о силе и могуществе врага по-
могают летописцу выразить свое сочувствие осажденным. Эта
смысловая особенность нашла свое выражение в стилистике
повести. Не склонный к повторам, автор, характеризуя силу
Батыя, прибегает к синонимичным оборотам: «Приде Батый
Киеву в сил’к тяжьц’к многом множьствомь силы своея. И ок-
ружи градъ и остолпи сила татаръская и быстъ градъ во
объдержаньи велиц’к». Они эмоционально подчеркивают автор-
скую мысль. Художественные средства в повести немногочис-
ленны и связаны в основном с картиной боя.
Таким образом, воинские повести в Галицкой летописи отли-
чаются детальностью и яркостью изображения событий, внима-
нием к героям, особенно к главному герою, князю Даниилу,
склонностью к живописному изображению битв.
Архитектурные описания летописи
Князь Даниил описан автором летописи не только как воин,
полководец и дипломат, что было обычным для этого жанра,
144
но и как градостроитель. Особенно большое внимание уделено
летописцем строительству города Холм, поскольку его строе-
ния погибли во время сильного пожара, а автору хотелось пе-
редать читателю представление о красоте и великолепии это-
го детища князя. Город был создан на месте, полюбившемся
Даниилу во время охоты. Повествователь детально описывает
строительство основных храмов города, перечисляя использо-
ванные материалы, обращая внимание на цветовое оформле-
ние строений, архитектурные особенности, иконы. Например,
в деталях нарисована церковь святого Иоанна: «Созда же цер-
ковь святаго Ивана красну и лепу. Зданье же ei сиче бысть:
комары, с каждо угла преводъ и стоянье ихъ на четырехъ го-
ловахъ чловецкихъ, изваяно от н’кко'кго хытр’Ьчъ. Окъна 3
украшена стеклы Римъскими. Входящи во алтарь стояста
два столпа от ц’кла камени и на нею комара и выспръ же в'крхъ
украшенъ звездами златыми на лазур'к. Внутрънии же ей по-
мостъ 6t слитъ от м’Ьди и от олова чиста, яко блещатися яко
зерчалу, deipu же ей двоя украшены каменъемь галичкымъ
б'клымъ и зеленымъ холмскимъ тесанымъ. Узоры mt некимъ
хытр’кчемъАвдьемъ прил'кпы от ectxb шаровъ и злата, напре-
ди же 6t издгЬланъ Спасъ, а на полунощныхъ святыи Иванъ,
якоже всимъ зрящимъ дивитися 6t. Украси же иконы еже при-
несе ис Киева каменьемь драгымъ и бисеромъ златымъ...» Цве-
товые эпитеты по частоте использования могут быть сопоставле-
ны только со «Словом о полку Игоревен. Архитектурные
описания Галицкой летописи уникальны в литературе эпохи
феодальной раздробленности и свидетельствуют о творческой ин-
дивидуальности и литературном мастерстве ее автора.
Проблема авторства Галицкой летописи
Вопрос об авторстве Галицкой летописи до сих пор остается
спорным. Неясно даже, было ли произведение создано одним
летописцем или несколькими. В качестве предполагаемого
автора чаще всего называют митрополита Кирилла, долгое
время проведшего в Галицком княжестве, или человека из его
ближайшего окружения. Однако доказать эту точку зрения
весьма затруднительно. Попытка восстановить облик летопис-
ца по тексту самого произведения предпринята, например,
в работе А.А. Пауткина1. Летописец представляется образо-
ванным книжником, опирающимся как на значительную тра-
1 См.: Пауткин А. А. Галицкая летопись как памятник литературы Древней
Руси. — М., 1990. — С. 40—55.
145
дицию русских и переводных памятников («Повесть времен-
ных лет», греческие хроники, в том числе Хроника Иоанна Ма-
лалы, «Александрия» и «История Иудейской войны» Иосифа
Флавия, библейские тексты), так и на народную традицию.
Это, несомненно, приверженец князя Даниила, жизнь кото-
рого он описал с явной симпатией и биографическими подроб-
ностями; возможно, участник его походов.
Личность автора Галицкой летописи определяет характерис-
тику основных стилевых особенностей произведения, относяще-
гося к типу княжеского летописца. В отличие от других видов
летописей, в Галицкой один центральный герой, поэтому пове-
ствование ее более последовательно и мотивированно; ярче вы-
ражено авторское отношение к персонажам. Стиль произведений
книжный, но использующий элементы разговорной речи и уст-
ной народной традиции. Он отличается изысканной риторичнос-
тью, умеренной и ненавязчивой, которая создается немногочис-
ленными случаями использования синонимов, тавтологии, изоб-
разительно-выразительных средств, главным образом в воинских
и архитектурных описаниях. Последний тип описаний является
исключительной принадлежностью именно данного памятника и
характеризуется яркой эмоциональностью и живописностью.
§5. Жанр торжественных поучений
в творчестве Кирилла Туровского
Кирилл, известный аскет-столпник и епископ города Турова, обращался
к своей пастве с торжественными поучениями, посланиями и «словами» в 50—
80-ые гг. XII в. Он был современником автора «Слова о полку Игореве» и князя
Андрея Боголюбского. Последнему, как полагают исследователи, адресованы
некоторые сочинения Кирилла. Этот церковный писатель, которого называли
даже вторым Иоанном Златоустом, по праву может считаться самым прослав-
ленным проповедником русского средневековья. Его почитали как святого уже
в Древней Руси (было составлено особое житие Кирилла, приуроченное к дню
памяти — 28 апреля).
Жанровое своеобразие торжественной проповеди
Главным жанром, снискавшим Туровскому епископу особую
известность, явилось эпидиктическое красноречие. Торже-
ственные проповеди Кирилла посвящены, как правило, самым
значительным церковным праздникам. Бесспорно ему припи-
сывается восемь проповедей на двунадесятые праздники и на
воскресные праздничные дни (от Пасхи до Пятидесятницы).
146
Здесь следует вспомнить, что искусство проповеди сложилось в христиан-
ской литературе с началом богослужебной жизни древней Церкви еще в апос-
тольские времена. Своего высшего развития проповедь достигла в Византии
в IV—-VI вв. Красноречие Кирилла унаследовало важнейшие особенности вос-
точнохристианской ораторской культуры, богословскую глубину, владение
приемами экзегезы (искусства толкования текстов), устойчивые риторические
средства и формулы. Памятники церковного ораторского искусства требовали
от автора высокого эмоционального настроя, умения передать свои чувства
с помощью особо сложных приемов ритмической организации текста. Поэто-
му торжественные «слова» приравнивались к церковному молитвословию и ду-
ховному пению. В сакральном пространстве храма пастырские поучения орга-
нично «уживались» с другими видами искусства.
Символический характер богослужения подразумевает конкретное и ося-
заемое воплощение высшей сверхчувственной реальности. Следовательно,
одна из задач торжественного «слова», неразрывно связанного с потребнос-
тями богослужебной жизни, — преодоление условностей материального бы-
тия, разрушение пространственных и временных границ. Кроме того, «слова»
Кирилла были рассчитаны на большое число верующих, собравшихся в хра-
ме. С перечисленными выше обстоятельствами связана особая установка про-
поведника — рассказывать о фактах священной истории так, чтобы люди живо
представили себе события прошлого, стали бы свидетелями и участниками ве-
ликого действа.
Кирилл Туровский о целях ораторского искусства
Этим целям в полной мере отвечала литературная форма,
выбранная Кириллом Туровским. В «Слове» на обновление
Воскресения (первый воскресный день после Пасхи) представ-
лена развернутая аллегория, которая построена на основе яр-
ких образов возрождающейся весенней природы: «Ныня сол-
нце красуяся къ высота въсходить ирадуяся землю огреваешь,
възиде бо намъ отъ гроба праведное солнце Христосъ и вся
верующая ему спасаешь. Ныня луна, съ вышняго съступив-
ши степени, болшему светилу честь подаваеть: уже бо
ветъхый законъ, по писанию, съ су ботами проста и проро-
ки, Христову закону с неделею честь подаешь. Ныня зима
греховная покаяниемь престала есть и ледъ неверия бого-
разумиемьрастаяся <...> Ныняратаи слова, словесныя унь-
ца къ духовному ярму приводяще <...> надежами будущихъ
благъ веселяться».
В приведенном отрывке обращает на себя внимание повтор
слова «ныне», призванный усилить впечатление присутствия,
сопричастия. Если для летописи было характерно стремление
во что бы то ни стало раскрыть объективный смысл времени,
то для торжественного поучения время переживается, пред-
стает как субъективно окрашенное личное откровение.
147
Итак, проповедник предлагает слушателям «увидеть» еван-
гельские события. Кирилл учит постигать непреходящий
смысл новозаветных сюжетов «духовными очима», т. е. с по-
мощью особой религиозно-нравственной интуиции.
Кирилл Туровский уделял особое внимание смыслу и зада-
чам церковного ораторского искусства. Епископу принад-
лежит уникальное для XII в. высказывание, посвященное
жанровой специфике проповеди: «Яко же историци и в^тия,
р^кше л’Ьтописъци и п’кснотворци, приклоняють своя слухы
въ бывшая межю цари рати и въпълчения, да украсять слове-
сы и възвеличатъ мужъствовавъшая крепко по своемь цари,
и не давыиих въ брани плещю врагомъ, и техъ славяще похва-
лами в'кнчають; колме паче намъ л'Ьпо есть и хвалу к хвал'Ь
приложити храбрымъ и великымъ воеводамъ Божиимъ,
кр'Ьпько подвизавыиимъся по Сыне Божии, своемь Цари и
Господ^ нашемь Исус'к Xpucmii...»
Как видим, Кирилл подчеркивает принципиальную осо-
бенность церковного «ветийства». Достижение художествен-
ного эффекта здесь не выступает в качестве главной и
самодовлеющей цели словесного творчества. Прославление
Господа определено как сверхзадача ораторской деятельнос-
ти, призванной служить спасению души. Тем не менее, про-
поведнику невозможно отказать в тонком мастерстве, в уме-
нии добиваться гармоничного синтеза содержания и формы.
Творческая индивидуальность здесь раскрывалась в полной
мере, но только в пределах строго регламентированного
канона, руководственных правил средневекового искусст-
ва слова.
Риторика Кирилла Туровского
Следуя в точности трехчастной структуре жанра, Кирилл
не повторяет слепо композиционных приемов своего предше-
ственника, митрополита Илариона. Как заметил известный
исследователь творчества туровского епископа И.П. Еремин,
вторая часть торжественных поучений Кирилла представляет
собой, как правило, своеобразную эпическую вставку. Само
«повествование» центральной части (средника) служит на-
глядной иллюстрацией того или иного праздника. При этом
известный слушателям сюжет как бы обрастает новыми под-
робностями, становится условным вольным пересказом
(риторической парафразой). Переход от похвалы к сюжет-
148
ной части осуществляется иногда с помощью специальных ри-
торических приемов. Так, предлагая слушателям представить
сцену уверения Фомы, проповедник просит «мысленно» посе-
тить Сионскую горницу, где и происходило описываемое еван-
гельское событие: «Възидем ныня и мы, братие, мысльно въ
Сионьскую горницю, яко тамо апостоли събрашася, и самъ
Господь Исусъ Христосъ, затвореномъ двьрем, посреди ихъ
обр^теся и рекъ...»
В поучениях Кирилла огромную роль играют символы.
Они непрерывно варьируются, образуют синонимические
ряды, антитезы, ритмически организованные «тирады» (от-
дельные риторически завершенные части). Символически-
ми картинами (аллегорезами) насыщены «слова» проповед-
ника. Параллелизм чувственного и невидимого служит фи-
лософской основой приема: любые умозрительные и сложные
духовные представления можно было передать доступно и
наглядно в символах, ядром которых становился знакомый
даже самому неискушенному слушателю образ. Вспомним
символическое описание пробуждающейся природы. Просто-
людину, например, легко было представить пажить, ожива-
ющий весенний лес, луга, яркий солнечный свет и полновод-
ные реки.
Эмоциональный эффект достигался не только с помощью
наглядных иллюстративных вставок, но и с помощью ритма.
Гармония звучания основывалась (как и в большинстве древ-
нерусских памятников) на поэтике разнообразных повторов.
Любимым видом ритмизации текста у Кирилла Туровского
была анафора. Единоначатие преобладает в большинстве «ти-
рад». Как правило, этот прием сопровождается синтаксичес-
ким параллелизмом с обязательной постпозицией глаголов,
что создает заданный мерный и торжественный ритм. Вот про-
поведник представляет въезд Господень в Иерусалим. Это со-
бытие изображено как величественное действо. Каждому из
участников определено свое место, каждый выступает в назна-
ченное время:
Днесь Христосъ отъ Вифаниа въ Иерусалимъ входить...
Днесь народи противу Исусу изыдоша...
Днесь Апостоли на жребя ризы своа възложиша...
Днесь народи постилають Господеви по пути ризы своя...
Днесь предидущеи и въсл’кдствующии въсклицають...
Днесь весь Иерусалимъ подвигшеся...
Днесь Анна и Каиафа негодуютъ...
Днесь тварь веселится...
149
Днесь горы и холми точятъ сладость...
Днесь старейшины жречъскыа гневаются...
Как можно заметить, в этом отрывке, наряду с повторами,
активно используется противопоставление. Антитеза основа-
на на противоречии между радостным состоянием всей «тва-
ри» (торжествуют не только живые существа, но и неодушев-
ленная материя) и непримиримым негодованием врагов
Христа.
Риторика Кирилла Туровского подчинена своеобразной
драматизации проповеди. В поучениях используется прием
многоголосия. Автор изображает весь созданный Богом мир,
который по-своему откликается на события вселенского мас-
штаба. Поэтому церковный писатель активно использует при-
ем риторического диалога и монолога. Герои обращаются друг
к другу с речами, живо реагируют на происходящее, активно
сопереживают оратору. Иногда участники действа прославля-
ют праздник, произнося торжественные речи и похвалы. На-
пример, в «Слове на Вознесение Господне» ангелы, патриар-
хи, преподобные и праведники возносят хвалу в гимнах.
В «Слове о снятии тела Христова» приводится пространный
плач Иосифа Аримафейского. Сцена уверения Фомы в «Слове
на новую неделю по Пасце» сопровождается словами Христа,
обращенными к апостолу. Диалоги и монологи нередко связа-
ны у Кирилла цельным риторическим повествованием, что для
торжественной проповеди было необычно. Этот прием харак-
терен именно для туровского епископа, на что неоднократно
обращал внимание И.П. Еремин1.
В сочетании перечисленных риторических фигур и поэти-
ческих средств состоит своеобразие «поучений» Кирилла Ту-
ровского, который развил и преумножил достижения оратор-
ского искусства Киевской Руси.
«Эпидиктическая» традиция Кирилла повлияла на разви-
тие средневековой литературы восточных славян, в том числе
и на старорусскую словесность. «Праздничные слова» Кирил-
ла Туровского включались в специальные сборники, «Торже-
ственники» и «Златоусты», цитировались наряду с поучения-
ми величайших проповедников восточнохристианского мира.
Риторика Кирилла была востребована русскими агиографами
эпохи Куликовской битвы. Следует помнить и о том, что рито-
рическая основа многих средневековых жанров восходила
к торжественному витийству XII в. Так творчество туровско-
1 Еремин И.П. Лекции и статьи... — С. 228—230.
150
го епископа прочно вошло в историю средневекового искусст-
ва слова.
§6. Поэтическое своеобразие и основные проблемы
в изучении «Слова о полку Игоревен
Произведением, стоящим вне зародившихся в XII в. литератур феодальных
княжеств, было «Слово о полку Игореве». Это памятник общерусский, и дока-
зательством тому служит не только его главная идея — мысль о необходимос-
ти единения сил всех князей для защиты Руси, но и черты, роднящие его, по
мнению различных исследователей, с новгородской, галицко-волынской, ки-
евской и другими традициями. Автора этого произведения поэтому также счи-
тают выходцем из различных земель: от Киева (Б.А. Рыбаков1) до отдаленного
Псковского княжества (А.А. Гогешвили2). Причиной такого расхождения мне-
ний исследователей стали и трагическая рукописная судьба «Слова...», не до-
шедшего до нашего времени ни в одном древнем списке, и его необычное по-
этическое совершенство, уже два столетия после выхода в свет в 1800 г. перво-
го издания произведения порождающее споры и домыслы вокруг истории его
создания.
Основные направления в изучении «Слова...»
В изучении «Слова о полку Игореве» с самого его открытия
существовали два направления. Одно представляли ученые,
считавшие памятник произведением древнерусской литера-
туры и изучавшие его в этом качестве в разнообразных ас-
пектах. Их трудами добыто то, чем сейчас располагает наука
о «Слове...». В определенной степени итоги этой почти двух-
вековой работы зафиксированы в «Энциклопедии «Слова о пол-
ку Игореве» », вышедшей в 1995 г.3
Второе направление составили исследователи, считавшие
«Слово...» подделкой, стилизацией конца XVIII в., и прила-
гавшие усилия лишь к тому, чтобы доказать этот тезис. Мож-
но считать, что их старания имели и положительный резуль-
тат: работы «скептиков» побуждали защитников древности
«Слова...» вновь и вновь возвращаться к его тексту, находя
в нем дополнительные доказательства подлинности памят-
ника. Примером этого процесса может служить дискуссия
60-х гг. вокруг работ А.А. Зимина, пытавшегося доказать,
1 Рыбаков Б.А. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». —
М., 1991.
2 Гогешвили А.А. Акростих в «Слове о полку Игореве» и других памятниках
русской письменности XI—XIII вв. — М., 1991. — С. 153—155.
3 Энциклопедия «Слова о полку Игореве». Т. 1—5. — СПб., 1995.
151
что «Слово...» было создано архимандритом Спасо-Ярослав-
ского монастыря Иоилем Быковским, с некоторой доработ-
кой его первооткрывателя А.И. Мусина-Пушкина1. Концеп-
ция историка вызвала огромное количество возражений, выс-
казанных специалистами в разных областях: историками,
лингвистами, литературоведами2. Эти исследования попол-
нили сведения о памятнике, решили целый ряд спорных воп-
росов.
Вместе с тем нужно признать, что изучение «Слова...», не-
смотря на существование тысяч работ о нем, нельзя считать
завершенным. Причина этого — явная недостаточность сведе-
ний о тексте, следы которого находят во многих произведени-
ях XIV—XVI вв., но ни одного древнего списка которого так и
не удалось найти. Некоторые аспекты изучения произведения
можно считать зашедшими в тупик, как, например, вопрос об
авторстве памятника, что фактически было признано
Л.А. Дмитриевым в его статье 1986 г. «К вопросу об авторе
«Слова о полку Игореве»3. Ни одна из гипотез, называющих
автора памятника, не может считаться истинной, ибо нет дос-
таточных оснований для этого, а появление все новых истори-
ческих лиц, коим приписывают авторство, лишь запутывает
неискушенных читателей, не внося ничего важного в изуче-
ние самого произведения.
Сложность, вариативность суждений по самым различным
вопросам истории текста и поэтики «Слова о полку Игореве»
остается фактом, поэтому задача краткого обзора — предста-
вить лишь основные итоги двухвекового исследования произ-
ведения.
Время создания произведения
Время создания «Слова о полку Игореве» — последние
15 лет XII в. В рамках этого периода есть более конкретные
датировки, базирующиеся на реалиях «Слова», но ни одна из
1 Зимин А. А. Когда было написано «Слово»? // Вопросы литературы. — 1967.
№ 3. С. 84—104; «Слово о полку Игореве». Фрагменты книги. // Вопросы исто-
рии. — 1992. - № 6—7. — С. 96—115.
2 См.: Обсуждение одной концепции о времени создания «Слова о полку Иго-
реве» // Вопросы истории. — 1964. — № 9. С. 121 — 140; Старые мысли, устаре-
лые методы // Вопросы литературы. — 1967. — № 3. С. 153—176.
3 Дмитриев Л.А. К вопросу об авторе «Слова о полку Игореве» // Русская
литература. — 1986. — №4. — С. 3—24.
152
них не является исчерпывающей1. Так, ряд исследователей на-
зывают наиболее вероятным временем 1185—1187 гг. (между
временем похода и смертью Владимира Глебовича Переяслав-
ского и Ярослава Осмомысла Галицкого, упомянутых в про-
изведении). Датировка, передвигающая время создания в ко-
нец периода, 1197—1198 гг., принадлежит Б.И. Яценко2 (в
1198 г. Игорь стал князем Черниговским и соправителем
Рюрика Ростиславича в Киеве, поэтому обоснованной стала
фраза «От старого Владимира о нынешнего Игоря»: оба — ве-
ликие князья Киевские; походы Всеволода Большое Гнездо
и волынских князей на половцев, якобы упомянутые в «Сло-
ве...», относятся к этому же периоду). Различные датировки
в пределах этого периода, на наш взгляд, не имеют принци-
пиального значения для литературоведческого изучения «Сло-
ва. ..», они близки к событию, о котором рассказывается в про-
изведении, отражающем актуальную для всего периода идею.
Вместе с тем, представляется более обоснованной первая дати-
ровка, ибо обращение с призывом к Ярославу Галицкому пос-
ле его смерти вряд ли могло иметь место.
Сюжет и композиция «Слова...»
Сюжетно-композиционное оформление «Слова о полку.Иго-
реве» уникально, оно не подчиняется канону ни одного из из-
вестных нам жанров древнерусской литературы. В то же вре-
мя построение памятника отличается художественным
совершенством и целесообразностью. Текст принято в совре-
менном литературоведении делить на три части: вступление,
основную часть и заключение.
Вступление носит лирический характер. Автор, обращаясь
к слушателям («братии»), говорит о цели своего произведе-
ния и размышляет о способе его создания, вспоминая о Бояне,
некогда воспевавшем деяния русских князей. С одной сторо-
ны, повествователь «Слова...» восхищается своим предше-
ственником, с другой стороны, однако, отказывается следовать
его традиции («по былинам сего времени, а не по замышлению
Бояню»). Автор указывает на те два временных пласта, кото-
рые определяют хронологические рамки повествования: «от
старого Владимира до нынешнего Игоря». До сих пор иссле-
' См.: Энциклопедия «Слова о полку Игореве». — Т. 1. (А—В). — СПб.,
1995. — С. 246—251.
2 Яценко Б.И. Об авторе «Слова о полку Игореве» (проблемы поиска) //
ТОДРЛ. Т. 48. — СПб., 1993. — С. 31—37.
153
дователи ведут споры о том, кого следует понимать под «ста-
рым Владимиром»: Владимира Святославича или Владимира
Всеволодовича Мономаха. Думается, что чаша весов должна
склониться в сторону второго по ряду причин. Во-первых,
в произведении есть три исторических отступления, и описан-
ные в них события относятся ко времени Владимира Монома-
ха, что соответствует замыслу, высказанному автором во вступ-
лении. Во-вторых, Владимир Всеволодович был сторонником
объединенных действий князей против половцев и немало пре-
успел в борьбе с ними, в этом плане он мог быть в соответствии
с авторской идеей противопоставлен Олегу Святославичу, его
современнику, упомянутому в названии произведения, а так-
же Игорю, внуку Олега, продолжавшему родовую политику
Ольговичей. Подобных аргументов нельзя привести в пользу
Владимира Святославича, в эпоху правления которого идея
«Слова...» была бы неактуальна. Во вступлении намечена и
еще одна особенность композиции «Слова...»: соединение в нем
лирического и эпического начала, ибо автор называет свое про-
изведение и «песней», и «повестью».
Центральная часть произведения, в свою очередь, делится
на три подчасти. Первая из них сюжетная — автор рассказы-
вает о походе Игоря со своими ближайшими родственниками
(братом Всеволодом, сыном Владимиром, племянником Свя-
тославом) против половцев. Завязка сюжета — выступление
Игоря в поход в момент солнечного затмения. Развитие дей-
ствия идет по восходящей — встреча Игоря с Всеволодом, путь
к месту битвы, первый бой с половцами. Кульминация — вто-
рой бой. Развязка — поражение Игорева войска и пленение
князей. Часть завершается значительным отступлением, опи-
сывающим последствия поражения Игоря для Русской земли
и противопоставляющим действия Игоря политике великого
князя Киевского Святослава. Эта подчасть произведения на-
поминает по структуре воинскую повесть, но рассказ в ней ос-
нован не на последовательном повествовании, а на цепи ярких
образных картин, передающих в общем ход событий и фиксиру-
ющих внимание читателя на их важнейших моментах.
В середине повествования о втором бое Игоря с половцами
появляется первое историческое отступление, рассказывающее
о междоусобных ратях, в которых принимал участие дед Иго-
ря Олег, и, главное, об их последствиях для Руси, где «погиба-
шеть жизнь Даждьбожа внука, въ княжихъ крамолахъ в'Ьци
челов’Ькомъ скратишасъ». Этот эпизод, разрывающий пове-
ствование о наиболее напряженном моменте похода, оказыва-
154
ется вполне уместным: он показывает, что Игорь повторил
ошибки прошлого, и подготавливает картину разорения рус-
ских земель половцами после похода неразумного князя. Тя-
жесть поражения Игоря подчеркнута переходом от описания
усобиц деда к его собственной неудачной битве: «То было въ
ты рати и въ ты плъкы, а сицей рати не слышано!»
Вторая подчасть центральной части лишена сюжетного раз-
вития. Она представляет собой сочетание лирических и лири-
ко-публицистических фрагментов: сна Святослава Киевского,
который поведал ему о поражении Ольговичей, толкования
этого сна боярами и автором в отступлении и «золотого слова»
Святослава, обращенного им к Игорю и Всеволоду. Границы
последнего фрагмента остаются неясными: обращение к дру-
гим русским князьям с призывом вступиться за потерпевшего
поражение Игоря и всю Русскую землю, прямо выражающее
авторскую идею, может принадлежать как Святославу, иде-
альному герою «Слова...», так и автору. В конце этой подчас-
ти появляется мысль о том, что единство нужно русским кня-
зьям для борьбы не только с половцами, но и со всеми
внешними врагами. Данная мысль проводится через сопостав-
ление судьбы южной Руси, подвергающейся набегам половцев,
и западнорусского полоцкого княжества, разоряемого литов-
цами из-за несогласованных действий князей. Здесь появля-
ется второе историческое отступление о предке полоцких кня-
зей Всеславе, старшем современнике Владимира Мономаха,
участвовавшем в многочисленных усобицах с Ярославичами,
но так и не добившемся успеха, чья душа «часто б^ды стра-
даше». Судьба князя Всеслава — типическая судьба зачинщика
и участника усобиц. При этом автор акцентирует внимание не
только на бедах, которые подобная политика несет Руси, но и на
несчастной судьбе самого героя, искренне сожалея о нем.
Третья подчасть соединяет лирический фрагмент — плач
жены Игоря Ярославны — с окончанием сюжета, своеобраз-
ным эпилогом — рассказом о победе Игоря из плена и его воз-
вращении на Русь. При этом лирический фрагмент является
символической причиной завершения событий — плач застав-
ляет силы природы помочь Игорю. Сцена бегства князя пре-
рывается третьим историческим отступлением, прямо связан-
ным с помогающей Игорю рекой Донцом. Игорь благодарит
реку за свое спасение, и вспоминает, что не всегда природа была
так милосердна к терпящим поражение князьям, доказатель-
ством чему служит судьба Ростислава Всеволодовича, который
при переправе через реку Стугну после неудачной битвы с по-
155
ловцами утонул. Плач Ярославны подоспел вовремя и позво-
лил вернуть Игоря на Русь, но плач матери Ростислава не су-
мел воскресить сына.
Так с помощью лирических фрагментов и исторических от-
ступлений автору удалось показать пагубность влияния несог-
ласованных действий князей на судьбу Руси и их собственные
судьбы. Главная идея «Слова...» выражена в центральной ча-
сти его, действие которой происходит в центре русской зем-
ли — Киеве. В связи с этим интересно пронаблюдать, как про-
странство, которое охвачено действием произведения, связано
с раскрытием авторского замысла. В первой подчасти описы-
вается продвижение войска Игоря из Новгород-Северской зем-
ли в половецкую степь. В ней же после поражения Игоря ав-
тор рассказывает о судьбе южной Руси с центром в Киеве. Во
второй подчасти читатель переносится в Киев, вокруг которо-
го в «обращении к князьям» группируются все русские кня-
жества: южные, северо-восточные, западные. Эта группиров-
ка пространственных центров подчеркивает политическую
роль Киева как объединяющего начала для всей Руси. В тре-
тьей подчасти читателя вновь возвращают в Новгород-Север-
ское княжество, в удельном городе которого Путивле Ярослав-
на взывает к силам природы о спасении мужа. В этот же момент,
как будто в ответ на призыв ее, начинается обратное движение
Игоря из половецкой степи на Русь. Но возвращается он не в Нов-
город-Северский, как утверждают летописи, а в Киев, к Святос-
лаву за помощью и к самой чтимой иконе южной Руси — Бого-
родице Пирогощей с благодарностью за спасение. К Киеву, во
второй части утвержденному как объединяющее начало, стяги-
ваются все герои и все нити повествования.
Важнейшее место в изобразительной системе центральной
части произведения занимают пейзажные описания. Их мож-
но условно разделить на три группы: пейзаж динамический,
статический и символический. Динамический пейзаж как со-
действующий или противодействующий героям в основном
используется в первой и третьей подчастях: в первой все силы
природы препятствуют походу Игоря, а в третьей помогают ему
бежать из плена. Статические пейзажи — обозначающие вре-
мя суток или фиксирующие какое-либо состояние природы,
распространенные главным образом в жанре «хождений», —
появляются в тех же подчастях, они весьма немногочислен-
ны. Так автор рисует утро первого боя с половцами: «Длъго ночь
мръкнетъ. Заря св’ктъ запала. Мъгла поля покрыла. Щекотъ
славий успе. Говоръ галичь убуди». В момент, когда Игорь го-
156
тов бежать из плена, «прысну море полу нощи, идутъ сморци
мылами». Этот тип пейзажных зарисовок представляет собой
своеобразный фон повествования.
Символический пейзаж в «Слове...» связан только с похо-
дом Игоря и содержит образы светил. Это картина солнечного
затмения, тревожный пейзаж утра второй битвы: «Другого дни
велми рано кровавым. зори св’ктъ пов’кдаютъ, чоръныя тучя
съ моря идутъ, хотятъ прикрыти 4 солнца, а въ нихъ трепе-
щуть синии млънии». Этот пейзаж можно было бы принять за
статический, если бы не упоминание четырех солнц. Благода-
ря ему картина обретает двойной смысл: реальный, живопис-
ный, и символический, предсказывающий неудачу четырех
князей в битве. Этот символический ряд продолжается во вто-
рой подчасти, в авторском толковании сна Святослава Киев-
ского: «Темно бо 6i въ 3 день: два солнца пом'Ьркоста, оба баг-
ряная стлъпа погасоста и съ нима молодая месяца, Олегъ
и Святославъ, тьмою ся поволокоста и въ море погрузиста».
Того же типа пейзаж появляется в конце третьей подчасти, уже
прямо раскрытый в сопоставлении: «Солнце светится на не-
6ed — Игорь князь въ Руской земли». Таким образом, каж-
дый из типов пейзажа выполняет в «Слове...» определенную
художественную задачу: динамический способствует развитию
сюжетного повествования, статический создает живописный
фон событий, символический предвещает развитие действия
и дает его оценку.
Третья часть «Слова...» возвращает читателя к вступлению:
автор, вспоминая славы, петые Бояном «старымъ княземъ»,
сам поет песнь «молодымъ», хотя они и потерпели поражение:
«Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганым
плъки!» Таким образом автор решает вопрос о традиции, ко-
торой следует в произведении.
Рассматривая «Слово о полку Игореве» в заключение как
единое целое, можно сделать вывод о его лиро-эпической при-
роде: вступление, авторские отступления в центральной час-
ти, вся вторая подчасть и плач Ярославны принадлежат к типу
лирического рассуждения; фрагменты, развивающие сю-
жет, — к типу эпического повествования. Такое равноправ-
ное сочетание двух родовых начал не встречается в других про-
изведениях той эпохи, поэтому проблема жанра «Слова..»
остается до сих пор дискуссионной. Но для убедительного ее
решения необходимо рассмотреть и другие художественные
особенности произведения.
157
Герои «Слова...»
В «Слове...» есть одно центральное событие, но нет единого
главного героя. В каждой из трех подчастей центральной час-
ти свой главный герой: Игорь, Святослав Киевский, Ярослав-
на. Каждый из них нарисован по-особому и отражает общий
замысел автора. Игорь изображен так, как часто изображались
князья-герои воинских повестей. Трактовка его образа и ав-
торское к нему отношение напоминают повесть о походе Иго-
ря по версии Киевской летописи. Игорь — воин и прежде все-
го человек мужественный и храбрый. Желание славы
затмевает порой доводы разума, и даже небесное предзнаме-
нование не останавливает его. Сочетание неразумной храброс-
ти с приверженностью родовой политике сепаратных походов
делает его человеком, приносящим бедствие Руси. Поэтому
Игорь, охарактеризованный в начале «Слова...» как храбрый
воин, почти не показан в бою. Упомянут лишь момент, когда
он попытался вернуть на поле битвы бежавших воинов, «жаль
бо ему мила брата Всеволода». Это нежелание автора видеть
в Игоре героя-воина помогает читателю понять авторскую по-
зицию: никакой героизм не может оправдать князя, если он
не думает о судьбе родной земли. Автор рисует образ Игоря
с помощью тропов: метафор («истягну умъ кр’Ьпостию своею
и поостри сердца своего мужествомъ»), сравнений («А Игорь
князь поскочи горностаемъ к тростию и б’клы.мъ гоголемъ на
воду»)', его характеризуют другие герои произведения, напри-
мер, Всеволод: «Один братъ, одинъ св'Ьтъ светлый — ты,
Игорю!»; Святослав: «Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ
харалуз'Ъ скована, а въ буести закалена. Се ли створисте моей
сребреней с’кдин’к?», другие народы: «Ту н’Ьмци и венедици,
ту греци и морава поютъ славу Святъславлю, каютъ князя
Игоря, иже погрузи жиръ во дн’кКаялыр'ккы половецкыя.рус-
каго злата насыпаша». Образ князя Игоря решен неоднопла-
ново, более того, его поступки вполне определенно оценивают-
ся автором. Игорь для него важен как пример ошибочной
княжеской политики, «славу» в конце он провозглашает герою
только потому, что тот приехал из плена к Святославу в Киев,
а значит, осознал необходимость княжеского единства.
Святослав Киевский, идеальный герой « Слова...», через ав-
торскую характеристику противопоставлен Игорю и Всеволо-
ду. «Тии бо два храбрая Святъславлича — Игорь и Всево-
лодъ — уже лжу убудиста которою, ту бяше успиль отецъ
ихъ — Святъславъ грозный великый киевский — грозою: бя-
158
теть притрепалъ своими силными плъкы и харалужными
мечи; наступи на землю Половецкую, притопта хлъми и яру-
гы, взмути р’ккы и озеры, иссуши потокы и болота. А погано-
го Кобяка изъ луку моря отъ железныхъ великыхъ плъковъ по-
ловецкыхъ, яко вихрь, выторже...» Все художественные средства
в этом отрывке направлены на создание образа могущественно-
го князя-военачальника, победившего половцев благодаря созда-
нию союза князей, предпринявшего в 1184 г. успешный поход
против врагов. Далее черты характера Святослава проявляются
только в его речи: облик мудрого, «вещего» князя, способного
угадывать ход событий, возникает из его рассказа о «мутном
сне», предвещающем беду Руси, и это впечатление подкрепля-
ется «золотым словом», в котором киевский князь прямо гово-
рит о несогласованности действий своих вассалов как причине
разорения русских земель: «Нъ се зло — княже ми непособие:
наниче ся годины обратиша. Се у Римъ кричать подъ саблями
половецкими, а Володимиръ подъ ранами. Туга и тоска сыну
Гл’Ьбову!» Примечательно, что, нарушая хронологию событий,
автор помещает Святослава, который узнал о походе и пораже-
нии Игоря в Черниговской земле, возвращаясь из дальней вот-
чины Корачева, в Киев. Именно там князь видит пророческий
сон и произносит «золотое слово», поскольку именно Киев, древ-
ний центр Руси, — то место, откуда должны раздаться мудрые
слова о необходимости единения князей. В образе Святослава
автор прямо выражает свою мечту о князе-объединителе, защит-
нике Руси, каким б$дл ранее Владимир Мономах.
Образ Ярославны, более всего запоминающийся читателю,
создан на основе единственного лирического фрагмента — пла-
ча. Использование этой жанровой формы, по строению и обра-
зам приближающейся к народной причети (трехкратное обра-
щение к силам природы: с упреками за поражение мужа — к
солнцу и ветру; за помощью — к Днепру, обрамленное зачина-
ми), было необходимо автору для того, чтобы образ получился
обобщенным. Если все остальные персонажи представлены как
реальные исторические лица, участвующие в определенных со-
бытиях, то Ярославна, скорее, символ всех мирных русских
людей, теряющих близких в многочисленных войнах. Сила ее
любви, заставляющая силы природы откликнуться на ее при-
зыв и помочь Игорю бежать из плена, не индивидуальна — она
общая для русских женщин. Плач Ярославны — это, вслед за
«золотым словом» Святослава, наиболее прямое выражение ав-
торской мысли о губительности и противоестественности кня-
жеских несогласий, приводящих к гибели и пленению князей.
159
Персонажи — современники Игоря
Второстепенные персонажи «Слова о полку Игореве» так-
же отражают тем или иным образом авторский замысел. Из
современников событий реально действующим героем явля-
ется Всеволод Святославич, брат Игоря. Младший по возрас-
ту, он подчиняется старшему брату, ответственность за поход
и его неудачу ложится на него в меньшей степени. Поэтому
в его образе рельефно подчеркнута та черта, которую автор на-
меренно не оттенил в облике Игоря, — героизм воина, зато она
определена именованием «буй тур» или «яр тур» в характере
Всеволода. Единственный человек, показанный в реальном
бою, — Всеволод, причем его описание наполнено метоними-
ями и гиперболами, напоминающими средства народного твор-
чества: на него, как на былинного богатыря, переносится сила
всего его войска, поэтому он гремит «о шеломы мечи харалуж-
ными», рубит вражеские шеломы «саблями калеными», забы-
вает обо всем, кроме битвы. Во Всеволоде воплощены лучшие
черты русских князей-воинов, в любях обстоятельствах до пос-
леднего мига сражающихся с врагами. Их мужество и храб-
рость — залог будущих побед над половцами.
Ряд образов князей-современников появляется в обращении
к князьям. Каждый из них охарактеризован кратко, но исчер-
пывающе. По наблюдению Б. А. Рыбакова , все они принадле-
жат к роду Мономашичей и являются потомками старшего
сына Мономаха — Мстислава. Характеристики же их инди-
видуальны, находят подтверждение в фактах летописных био-
графий князей и далеко не всегда однозначны. С помощью ги-
перболических образов и метафор описаны сила и могущество
Всеволода Суздальского и Ярослава Осмомысла Галицкого,
сравнениями и метафорами — воинские подвиги Романа Во-
лынского и Мстислава (о его историческом прототипе суще-
ствуют различные мнения). А братьям Рюрику и Давиду Рос-
тиславичам, старший из которых был соправителем
Святослава в Киевском княжестве, автор напоминает пораже-
ние их войск в битве с половцами в 1177 г., произошедшее
из-за их несогласованных действий. Метафоры и сравнения ри-
суют яркую картину трагического положения войска князей:
«Не ваю ли вой злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю
ли храбрая дружина рыкаютъ акы тури, ранены саблями
' Рыбаков Б.А. Кто же автор «Слова о полку Игореве»? // Из истории культу-
ры Древней Руси. Исслед. и заметки. — М., 1984. — С. 124—126.
160
калеными на пол’Ь незнаем^?» Такое обращение не случайно:
ведь и в походе 1185 г., когда Святослав после поражения Иго-
ря собрал силы южнорусских князей для отпора половцам, Да-
вид отказался вести свои войска на юг, за пределы Киевского
княжества. Ингварю, Всеволоду и «трем Мстиславичам» ав-
тор напоминает, что не по праву побед расхитили они себе вла-
дения, пора и им вступить в борьбу с половцами. Мастерски
нарисованные несколькими штрихами, эти образы также вы-
ражают основную идею произведения.
Образы князей прошлого
Три образа князей прошлого, появляющиеся в историчес-
ких отступлениях, представляют три судьбы, типичные для
феодальной эпохи. Один из них, несомненно, осуждается ав-
тором: это Олег Святославич, которому дано прозвище Горис-
лавич. Авторское отношение к нему, оценка его деятельности
определены в самом начале отступления: «Тъй бо Олегъ мечемъ
крамолу коваше и стрелы по земли сеяше». Два метафоричес-
ких образа подчеркивают противоестественность деятельнос-
ти князя: меч, священное оружие воина, которым он защи-
щает Родину, использован для того, чтобы затевать усобицы,
а по земле сеются не зерна, а стрелы. Эта характеристика в кон-
це отрывка дополняется метафорической картиной бедствий
Руси в конце отступления. Первый тип князя — тип сеятеля
усобиц, приносящего горе своей земле.
Князь Всеслав Полоцкий, о котором летопись писала, что
он родился от волхвования, в «Слове о полку Игореве» тоже
предстает как человек, наделенный сверхъестественными спо-
собностями, «вещий». Эпизоды его жизни не пересказаны,
а переданы с помощью метафор, смысл которых современный
читатель может понять, только привлекая летописные сведе-
ния. Упоминаемые автором события свидетельствуют о пре-
вратностях судьбы Всеслава: захват Новгорода и поражение
в битве на Немиге, недолгое княжение в Киеве и бегство отту-
да. И отношение автора к герою тоже неоднозначно: рисуя
страшную битву на Немиге, он использует тот же образный
ряд, что и в описании усобиц Олега, а слова: «Немиз’Ь кровави
брез’к не бологомъ бяхуть пос’кяни, пос’кяни костьмирускихъ
сыновъ» — прямо выражают осуждение его деятельности. В то
же время автор и сочувствует герою, говоря, что «Аще и в’кща
душа въ дръзе т.’кл’Ь, нъ часто б^ды страдаше». Это второй
тип князя: участвуя в усобицах, он и сам часто становится из-
6—3037
161
гнанником, не находит покоя, и ему, как говорит автор, вспо-
миная припевку Бояна, «суда Божиа не минути».
Ростислав Всеволодович, в отличие от предшествующих
двух князей, упомянут только в связи с его трагической гибе-
лью. Этот князь гибнет после неудачной битвы с половцами
совсем юным, и данный удел — участь многих его современ-
ников. Три образа князей прошлого — напоминание о тех по-
следствиях, к которым ведут Русь и самих князей усобицы и
несогласованные действия против врагов.
Изобразительно-выразительные средства в «Слове...»
Рисуя образы героев, ход событий, автор широко использу-
ет разнообразные художественные средства. О некоторых из
них уже было сказано при анализе способов создания образов.
Нужно отметить, что количество тропов превосходит использо-
вавшееся во всех жанрах в ту эпоху, причем автор применяет
средства, свойственные разным жанрам и даже разным видам
словесного искусства. Во-первых, широко распространены фоль-
клорные средства: постоянные эпитеты, метафорические обра-
зы, знакомые народному творчеству (например, битва — пир и
битва — посев, жатва), тавтологические сочетания («ни мыслию
смыслити, ни думаю сдумати»), олицетворения («Ничить
трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось»).
Во-вторых, автор использует метонимические и метафоричес-
кие обороты, известные летописным воинским повестям той
эпохи и представляющие собой своеобразные фразеологизмы:
«вступи в златъ стремень», «копие приломити», «испити
шеломомьДону». Иногда в «Слове...» появляются образы, ос-
нованные на складывающихся формулах воинских повестей,
но преобразованные автором. Например, говоря о будущем вто-
ром бое Игоря с половцами, повествователь пишет: «Быти гро-
му великому! Итти дождю стрелами съ Дону великаго!»
Сравнения шума битвы с громом и стрел с дождем знакомы
воинским повестям, но в «Слове...» они преобразованы в ме-
тафоры.
Большое количество тропов являются авторскими, причем
преимущественно это метонимия, синекдоха, метафора. Этот ряд
средств способствует краткому и в то же время изобразительно
яркому повествованию о событиях. Например, описывая со-
стояние Руси после поражения Игоря, автор немногословен:
«А въстона бо, братие, Киевъ тугою, а Черниговъ напастьми.
Тоска разлился по Руской земли, печаль жирна тече среди зем-
162
ли Рускыя». Этот прием замены сообщения о событиях его об-
разной картиной, часто основанной на деталях, составляет глав-
ный компонент художественного своеобразия памятника.
Автором используются те изобразительно-выразительные
средства, которые практически не распространены в литера-
туре его эпохи. Прежде всего это цветовые эпитеты, которые
почти не встречались в книжной традиции. Автор «Слова...»
рисует с их помощью природные явления: «Уже Сула не те-
чешь сребреными струями къ граду Переяславлю», «О Донче!
Не мало ши величия, лел’Ьявшу князя на влънахъ, стлавшу
ему зел’кну траву на своихъ сребреныхъ брез'Ьхъ, odieaeuiy его
теплыми мъглами под скнию зелену древу». Цветовые эпите-
ты характеризуют и предметы воинского обихода: «Чрьленъ
стягъ, б’кла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружие —
храброму Святъславличю!» Использование этого художествен-
ного приема придает повествованию особую живописность.
Наряду с цветом, картина мира в «Слове...» приобретает и
звучание. Во-первых, художественное пространство наполня-
ется звуками: ночь стонет, див кличет, орлы клекочут, лиси-
цы лают, соловьи поют, галки говорят, гремят мечи о шлемы,
трещат копья, плачут, причитая, русские жены, поют готские
красные девы и т. д. Голос обретают даже неодушевленные
предметы: «крычатъ т’Ьл’кгы полунощы.рци, лебедироспуще-
ни». Во-вторых, автор используется известный литературе того
времени и появляющийся наиболее часто в произведениях тор-
жественного красноречия прием звукописи. Но если в оратор-
ских произведениях он приобретает значение эмоционально-
выразительного воздействия на читателя, то в «Слове о полку
Игореве» служит и изобразительным целям. Например, опи-
сывая первый бой Игоря с половцами, автор путем нагнета-
ния глухих согласных имитирует топот конницы: «Съ зарания
въ пятокъ потопташа поганыя плъкы половецкыя»; обраща-
ясь к Всеволоду Суздальскому, подражает с помощью шипя-
щих и свистящих согласных шелесту стрел: «Ты бо можеши
посуху живыми шереширы стр’Ьляти...» Звукопись является
не только средством создания образа мира, но и связана с рит-
мической организацией памятника.
Ритмический строй произведения
Проблема ритма «Слова...» была и остается одной из самых
сложных в литературоведении. Не до конца решен вопрос
о прозаическом или стихотворном характере произведения, не
163
все ритмические закономерности выявлены. Наиболее убеди-
тельной, на наш взгляд, является концепция В.И. Стеллецко-
го, изложенная в ряде статей и докторской диссертации «Про-
блема ритмики «Слова о полку Игореве»1.
Литературовед начал свою работу с того, что попытался
выявить закономерности ритмических единиц. Главной чер-
той их он считал завершенность интонации с понижением тона
к концу единицы. Выделенные ритмические единицы в коли-
чественном отношении делятся на две примерно равные груп-
пы. Одна представляет собой строки архаического ритмико-
интонационного стиха, другая — строки ритмически
организованной прозы. В рамках этих ритмических единиц ис-
пользованы синтаксические средства создания ритма, известные
другим жанрам древнерусской литературы: синтаксический
параллелизм, анафоры и эпифоры, ритм однородных членов.
Фрагменты, написанные стихом, по мнению Стеллецкого, огра-
ничены зачинами и рефренами («Ищучи себе чти, а князю
слав'к», «О Руская земле! Уже за шеломянемъ ecu!», «Ничитъ
трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось», «За
землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславича!» и др.).
Те же особенности ритмической организации исследователь об-
наружил в двух современных «Слову...» текстах: отрывке из
Галицко-Волынской летописи о половецких ханах Отроке и Сыр-
чане и о траве евшан и «Слове о погибели Руской земли».
Хотя основные выводы В.И. Стеллецкого подкреплены эк-
спериментальным материалом, но одна сторона его концепции
остается не до конца проясненной. Исследователь принял за
аксиому положение о том, что словесное ударение не имело
значения для ритма древнерусского текста. Между тем для
стиховой системы словесное ударение является одним из важ-
ных факторов. Поэтому, если считать, что часть «Слова...»
написана стихами, необходимо было бы проверить влияние
ударения на ее ритмический строй. Но это представляется не-
возможным до тех пор, пока не будет составлен полный акцен-
тологический словарь языка эпохи «Слова...». Попытка рекон-
струкции словесного ударения в произведении была
предпринята лингвистом В.В. Колесовым2, однако она не все-
’ Стеллецкий В.И. К вопросу о ритмическом строе «Слова о полку Игореве» //
Русская литература. — 1964. — №4. — С. 27—49; Проблема ритмики «Слова
о полку Игореве». — Автореф. докт. дис. — М., 1978.
2 КолесовВ.В. Ритмика «Слова о полку Игореве». К вопросу о реконструкции //
ТОДРЛ. Т. 37. — Л., 1983. С. 14—24; К акцентной реконструкции «Слова о полку
Игореве» // Исследования «Слова о полку Игореве». — Л., 1986. — С. 172—182.
164
ми языковедами воспринимается как достоверная. Данные
о словесном ударении могут быть почерпнуты только из ак-
центированных рукописей, большинство которых относится
не ранее, чем к XIV в. К этому времени в языковой системе
могли произойти изменения, касающиеся, в том числе, и сис-
темы ударения. Исследование Колесова, таким образом, оста-
ется гипотезой. Проблема ритма «Слова о полку Игореве» мо-
жет считаться по-прежнему актуальной, хотя большинство
закономерностей в этой области выявлено в работе В.И. Стел-
лецкого.
Проблема жанра «Слова...»
Подводя итоги разбора различных сторон художественной
системы «Слова о полку Игореве», необходимо вернуться
к проблеме жанра произведения. Ее решение до сих пор оста-
ется неоднозначным. Практически изжитым можно считать
взгляд исследователей, считавших памятник фольклорным
произведением и пытавшихся найти ему аналогии в области
жанров народного творчества. «Слово...» рассматривается как
произведение книжной традиции, имеющее некоторые фоль-
клорные черты. Убедительно раскрыта И.П. Ереминым мысль
о том, что это произведение принадлежит к жанру торжествен-
ного политического красноречия1, хотя при этом ученым уч-
тены не все стороны поэтики памятника. Компромиссная точ-
ка зрения предложена была Д.С. Лихачевым, утверждавшим,
что «Слово...» из письменных жанров ближе всего к жанру
торжественного ораторского красноречия, а из фольклор-
ных — к плачам и словам2. При таком подходе вычленяются
отдельные жанровые компоненты памятника, но не определя-
ется жанровая принадлежность «Слова...».
Нам представляется наиболее удачной точка зрения
Н.И. Прокофьева3, считавшего, что «Слово...» — лиро-эпичес-
кая песнь. Такое решение проблемы учитывает одновременно
родовую сложность произведения, его связь с народно-поэти-
ческой традицией, своеобразие ритмической организации.
В то же время оно дает возможность сопоставления « Слова...»
' Еремин И.П. «Слово о полку Игореве» как памятник политического красно-
речия Древней Руси // Еремин И.П. Лекции и статьи... — С. 235—281.
2 Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве». Историко-литературный очерк. —
М., 1982. - С. 80-86.
3 Прокофьев Н.И. «Слово о полку Игореве» // Преданья старины глубо-
кой. - М„ 1997. - С. 307-308.
165
с западноевропейскими произведениями средневекового эпо-
са, такими, как «Песнь о Роланде».
Итак, двухвековая история изучения «Слова о полку Иго-
реве» привела к ряду обоснованных и неопровержимых, выво-
дов относительно некоторых сторон его художественной сис-
темы: замысла автора, композиции, образной системы, связи
с фольклором, своеобразия поэтических средств. Вместе с тем,
некоторые вопросы остаются спорными или решенными гипо-
тетически. Причина этого — в объективно сложившейся не-
полной картине литературного процесса XII в. и в отсутствии
древних списков «Слова...».
Вопросы
1. Почему в эпоху феодальной раздробленности возникли « област-
ные» литературы?
2. Какие типы летописей XII—XIII вв. дошли до нас? В чем осо-
бенности каждого из них?
3. Назовите основные жанры, развивавшиеся в литературе эпохи
феодальной раздробленности. Что нового внесли в них авторы
XII—XIII вв. по сравнению с предыдущим периодом?
4. Перечислите ведущие признаки патерика как особой разновид-
ности агиографической литературы. Почему Киево-Печерский
патерик называют «агиографической летописью»?
5. Определите, в чем состояла литературная оригинальность «Мо-
ления» Даниила Заточника.
6. Каковы основные художественные особенности «Слова о полку
Игореве»? Почему до сих пор многие вопросы, связанные с па-
мятником, остаются нерешенными?
7. Перечислите основные идейно-художественные средства, ис-
пользовавшиеся авторами литературных произведений для вы-
ражения своей позиции.
8. Как развивался жанр торжественного поучения в литературе
XII в.? Что нового (по сравнению с митрополитом Иларионом)
внес Кирилл Туровской в систему риторических приемов про-
поведи?
Литература
Абрамович Д.И. Исследование о Киево-Печерском патерике как истори-
ко-литературном памятнике. — СПб., 1902.
Адрианова-Перетц B.IL Древнерусская литература и фольклор. — Л.,
1974.
166
Владимиров UJB. Древняя русская литература Киевского периода XI—XIII
веков. — Киев, 1900. — С. 3. Прилож.
Еремин И.П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. —
Л., 1987.
Исследования «Слова о полку Игореве». — Л., 1986.
ЛихачевД.С, «Слово о полку Игореве»: Историко-литературный очерк. —
М., 1982.
Ржига В.Ф, Композиция «Слова о полку Игореве» // Древнерусская лите-
ратура в исследованиях: Хрестоматия. — М., 1986. — С. 205—223.
Рыбаков БА, «Слово о полку Игореве» и его современники. — М., 1971;
Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». — М., 1972; Из
истории культуры Древней Руси. — М., 1984. — С. 119—131; 140—
187.
Творогов О.В, Задачи изучения устойчивых литературных формул Древ-
ней Руси // ТОДРЛ. ~ М.; Л., 1964. — Т. 20. — С. 29—41.
Федер В.Р. Сведения о славянских переводных патериках // Методичес-
кие рекомендации по описанию славяно-русских рукописей для свод-
ного каталога рукописей, хранящихся в СССР. — М., 1976. — Вып. 2.
41.—С. 211—213.
Федотов Г.П. Святые Древней Руси. — М., 1990. — С. 53—54.
Франчук В,Ю, Киевская летопись: Состав и источники в лингвистическом
освещении. — Киев. 1986; О создателе версии похода князя Игоря на
половцев в 1185 г. в Лаврентьевской летописи // «Слово о полку Иго-
реве» и его время. — М., 1985. — С. 154—168.
Шахматов АА, Киево-Печерский патерик и Печерская летопись. — СПб.,
1897.
Шахматов АА. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. —
М.: Л., 1938.
Яценко Б.И. Черниговская повесть о походе Игоря Святославича в 1185 г.
// Исследования «Слова о полку Игореве». — Л., 1986. — С. 38—57.
<111 НОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ
Sill В ЛИТЕРАТУРЕ В ЭПОХУ
III НАЧАЛА ТАТАРО-
£111 МОНГОЛЬСКОГО ИГА
§1 . Разновидности жанра воинской повести в летописях.
Появление нелетописных воинских повестей
События, связанные с началом татаро-монгольского нашествия на Русь,
отразились во всех литературных жанрах. Целью авторов произведений было
не только поведать о случившемся, но и оценить ход событий, найти причины,
приведшие к трагическим для Руси последствиям. В соответствии с религиоз-
ными представлениями времени большинство произведений указывает на гре-
хи русских людей как причину разорения русских княжеств. Но уже тогда не-
которые авторы обращали внимание на несогласованность действий князей,
разобщенность их, уверенность каждого из них в своей военной мощи — все
это подвергало каждое из русских княжеств опасности стать легкой добычей
для любого врага. .
Повесть о битве на реке Калке.
Версия Лаврентьевской летописи
Первым жанром, откликнувшимся на происшедшие траги-
ческие события, была летопись. Летописцы разных княжеств
зафиксировали столкновение русских князей с татаро-монго-
лами на реке Калке как первую встречу с новым врагом. При
этом в воинских повестях, посвященных этому событию в раз-
ных летописях, ярко проявились местные традиции, сложив-
шиеся в предшествующий период.
Наиболее краткой является версия повести, помещенная
в Лаврентьевской летописи. Она представляет собой инфор-
мативный тип повести, свойственный абсолютному большин-
ству повествований этого свода о захвате русских городов. Про-
изведению предпослано авторское вступление, в котором
выражается недоумение русских людей этого времени по по-
воду неожиданного появления вблизи границ Руси неизвест-
ного воинственного народа. Вслед за этим начинается повество-
вание, укладывающееся в уже выработанную схему жанра.
168
Первая часть сообщает о приходе татар и сборе русских войск
в поход. Описание битвы заменено кратким сообщением о ней:
«Князи рустпии идоша и бишася с ними, и побежени быша от
них». Более развернутая третья часть рассказывает о траги-
ческих последствиях сражения, гибели русских князей.
В связи с особенностями информативного типа повести, ге-
роям произведения не отводится значительного места, хотя
упомянуто большое количество имен. Автор не проявляет осо-
бых симпатий к кому-либо из князей. Поэтому самым инте-
ресным образом в произведении оказывается повествователь.
Он не был непосредственным свидетелем событий, вследствие
чего вынужден ссылаться на чужое мнение, а иногда сознавать-
ся в своем неведении. Например, он прямо говорит о том, что
ему неизвестно, кто такие татары: «Богъ же единъ весть ихъ,
кто суть и отколе изидоша, премудрии мужи ведять я добре,
кто книги разумно умеешь; мы же ихъ не вемы, кто суть, но
еде вписахомъ о нихъ памяти ради русскыхъ князии беды, яже
бысть отъ нихъ». Не уверен автор и в количестве погибших
во время битвы: «Мьстиславъ старый добрый князь ту убь-
енъ бысть, и другыи Мстиславъ, и инехъ князии 7 избьено
бысть, а боляръ и прочихъ вой много множество; глаголють
бо тако, яко Кыянъ одинехъ изгыбло на полку томъ 10 ты-
сячь». Такая неуверенность летописца в излагаемых фактах —
редкое явление для жанра воинской повести. Возможно, при-
близительное знание хода событий повлекло за собой и отсут-
ствие описания битвы — важнейшего композиционного эле-
мента данного жанра.
Характерное для этого типа повести невнимание к героям
произведения приводит к почти полному отсутствию изобра-
зительно-выразительных средств, за исключением книжных
эпитетов: «премудрии мужи», «старый добрый князь», «бла-
гочестивый князь». Вместе с тем автор эмоционально описы-
вает чувства, охватившие русских людей, узнавших о пора-
жении: «И бысть плачь и туга в Руси и по всей земли
слышавшимъ сию беду».
Версия Ипатьевской летописи
Иная повесть о том же событии помещена в Ипатьевской
летописи в составе Галицко-Волынского свода. Она принадле-
жит к событийному типу, поэтому содержит подробный рас-
сказ о происшедшем. Первая часть произведения повествует
о тех эпизодах, которые предшествовали выступлению русских
169
войск в поход: о поражении половцев от татар; их просьбе о по-
мощи, обращенной к русским князьям; о совете князей; сборе
войск; встрече с татарами, пришедшими посмотреть на русские
ладьи.
Центральная часть повести рассказывает и упоминает о ряде
сражений. Кратко описан бой с передовыми отрядами полов-
цев, в котором русские войска одержали победу и захватили
пленных. Затем сообщается о восьмидневном передвижении
к реке Калке. Упомянута битва с татарскими сторожевыми
полками. Далее рассказывается о переходе через Калку части
русских дружин, поскольку из-за «которы» (распри) князей
некоторые из них не знали о переправе. Наконец, в описании
битвы на Калке основное внимание уделено князю Даниилу
Романовичу Галицкому, его действиям и поведению в бою. Это
человек богатырской силы, поистине герой-воин, не чувству-
ющий в бою ран, продолжающий сражаться до последнего,
даже при отступлении не потерявший самообладания и воин-
ской доблести: «Бе до дерзъ и храборъ, от главы и до ногу его
не бе на немъ порока». В последней части произведения крат-
ко рассказано о поражении и гибели русских князей «за грехи
христиан» и о походе татар в другие земли.
От предыдущей повести (по Лаврентьевской летописи) это
произведение отличается ярко выраженным повествователь-
ным характером, появлением фигуры главного героя — кня-
зя, отсутствием активно выраженной позиции повествовате-
ля, что характерно для произведений данного жанра. Есть
принципиально важное отличие и в содержательном плане —
упоминание о несогласованности действий князей перед бит-
вой, которое позволяет читателю по-новому оценить причины
поражения русских войск.
Версия Тверской летописи
Самой поздней по времени создания, по-видимому, являет-
ся повесть о битве на Калке, помещенная в Тверской летопи-
си, где она озаглавлена как «Повесть о Калкацком побоище,
и о князех рускых, и о храбрых 70 ». Начинается она, как и по-
весть в Лаврентьевской летописи, рассуждением о татарах. Но
затем автор, пытаясь объяснить причины успеха врагов, дает
мотивировку, которой нет у других летописцев. Он пишет, что
русские князья «храбры мнози и высокоумны, и мнящеся своею
храбростию съделовающе», гордились своими храбрыми дру-
жинами. Таким образом, летописец подошел к реально-исто-
170
рической мотивировке причин поражения русских войск, по-
страдавших от нежелания князей действовать против новых
могущественных врагов объединенными силами.
Следующий фрагмент повести представляет собой самосто-
ятельный сюжет об Александре Поповиче, дружиннике кня-
зя Всеволода, который верно служил сыну Всеволода, Констан-
тину, в период междоусобных войн. Этот сюжет заканчивается
решением Александра Поповича вместе с другими богатыря-
ми идти на службу к киевскому князю Мстиславу Романови-
чу.
После этого автор возвращается к основной сюжетной ли-
нии, рассказывая о поражении половцев от татар. Все эти фраг-
менты составляют предысторию основных событий, экспози-
цию сюжета. Завязкой служит приход половцев к русским
князьям с просьбой о помощи против татар: «Днъсъ нашу зем-
лю отъяли суть, а вашу пришедше заутра възмут, то помо-
зете нам». Русские князья соглашаются, и далее события раз-
виваются в русле традиции воинской повести. Следуют
описания состава русского войска, прихода татарских послов
с предложением мира, убийство посольства. В подробностях
повествуется о ходе военных действий: первых победах русских
войск, сокрушительном поражении, гибели князей и дружин-
ников русских, в числе которых упомянут и Александр Попо-
вич с семьюдесятью богатырями.
Таким образом, в этой повести впервые встречается попыт-
ка преодоления однолинейности сюжета. Автор ее попытался
ввести дополнительную сюжетную линию, связанную с лич-
ностью Александра Поповича, по всей видимости, легендар-
ного богатыря, которого некоторые исследователи соотносят
с былинным Алешей Поповичем1. Попытку усложнения сю-
жета нельзя считать полностью удавшейся. Читатель вправе
был ожидать, что он увидит героя, так ярко охарактеризован-
ного в экспозиции, действующим в основных событиях. Одна-
ко этого не происходит, упоминается лишь гибель персонажа.
Но сам принцип расширения воинского повествования за счет
введения дополнительных сюжетных линий окажется плодо-
творным для дальнейшего развития жанра.
Воинские повести о приходе Батыя на русские города сохра-
няют основные особенности, сложившиеся в этом летописном
жанре в предшествующую эпоху. В летописях всех княжеств
1 См.: Лихачев Д. С. Летописные известия об Александре Поповиче // Лиха-
чев Д.С. Исследования по древнерусской литературе. Л., 1986. — С. 318—352;
Азбелев С.Н. Алеша Попович // Русская речь. — 1998. — №2. — С. 101 — 110.
171
развиваются оба типа воинских повестей: событийный и ин-
формативный, но в рамках галицко-волынской традиции пре-
обладает первый, а в памятниках северорусских — второй.
Появление внелетописных воинских повестей
Именно в эту эпоху зарождается новое явление в рассмат-
риваемом жанре. Появляется первый образец внелетописных
повестей, т. е. произведений, изначально написанных не для
включения в летописный свод. Такие повести бытовали в со-
ставе сборников исторического и смешанного содержания, а
в XVI в. их без изменения могли вносить в крупные летопис-
ные своды. Начинается история этой разновидности жанра
«Повестью о разорении Рязани Батыем», дошедшей до нас а
списках XVI в., в большинстве из них она соединена с «Повес-
тью о Николе Зарезском», рассказывающей о перенесении на
Русь незадолго до Батыева нашествия Корсунского образа свя-
того Николая.
Среди исследователей нет единства по вопросу о времени
создания памятника: диапазон датировок простирается от кон-
ца XIII — начала XIV вв. до XVI в. Наиболее традиционной
и обоснованной остается гипотеза Д.С. Лихачева о том, что
произведение в основном создавалось в конце XIII—XIV вв.,
но, поскольку оно сохранилось только в поздних списках, от-
дельные дополнения могли быть внесены позже (например,
плач князя Ингваря Ингваревича, несущий на себе черты вли-
яния плача Евдокии из «Слова о житии и преставлении Дмит-
рия Ивановича, царя русского», мог быть включен в текст в се-
редине XV в.)1.
Композиция повести о разорении Рязани Батыем
В том виде, в котором текст сохранился в списках XVI в.,
повесть состоит из четырех частей. Первая из них представля-
ет собой самостоятельный сюжет о приходе Батыя к границам
Рязанского княжества и посольстве к нему сына рязанского
князя Федора Юрьевича. Завязка действия — требование дани
татарами, кульминация — отказ Федора прислать по требова-
нию хана свою жену Евпраксию, развязка — гибель послов,
эпилог — смерть Евпраксии. Развязка служит в то же время
1 Лихачев Д.С. Повести о Николаев Заразском // Словарь книжников и книж-
ности Древней Руси. Вып. I. XI — первая половина XIV в. — Л., 1987. — С. 332—
337.
172
завязкой второй части повести — рассказа об обороне Рязани,
поскольку после убийства послов мирное решение конфликта
с Батыем становится невозможным.
Вторая часть построена как воинская повесть событийного
типа. Она содержит рассказ о сборе войска, битве на подсту-
пах к городу, осаде Рязани, ее разорении и гибели всех «удаль-
цов ирезвецов» рязанских, отличающийся напряженностью и
трагизмом. Кульминацией является момент взятия Рязани,
подготовленный детализированным и эмоциональным описа-
нием битвы, основанным не на конкретных фактах, а на нани-
зывании ряда воинских формул. Эмоциональное напряжение
поддерживается мотивом «единой чаши смертной», пронизы-
вающим всю эту часть. Большое внимание уделено последстви-
ям военных действий, разорению города, как это было в лето-
писных повестях по Лаврентьевскому своду о нашествии
Батыя.
Третья часть содержит эпическое сказание о рязанском
вельможе Евпатии Коловрате. Она присоединена к предыду-
щей части по хронологическому принципу. По жанру она пред-
ставляет собой воинскую повесть, поскольку объект и компо-
зиция соответствуют этому жанру. Завязка действия — приход
Евпатия в разоренную Рязань, кульминация — поединок с Хо-
стоврулом, развязка — гибель героя.
Четвертая часть рассказывает о приходе в Рязань брата по-
гибшего князя — Ингваря Ингваревича. Она соединена с пре-
дыдущим сюжетом хронологией. В отличие от предшеству-
ющих частей, четвертая сюжетно не представляет единого
целого. Она построена на сочетании сообщений о действиях
Ингваря Ингваревича и двух лирических отрывков — плача
Ингваря и похвалы роду рязанских князей. По сравнению
с предыдущими частями, рассказывающими о трагических
событиях, последняя носит оптимистический характер —
князь, собрав оставшихся в живых рязанцев, начал строитель-
ство нового города.
Таким образом, по структуре повесть представляет собой
цепь из четырех относительно самостоятельных фрагментов,
различных по жанру и построению, первые два из которых
связаны сюжетно, последующие — хронологически. Объеди-
няется весь материал повести единой темой — историей разо-
рения Рязанского княжества Батыем и его возрождения. Пер-
вые две части связаны с традицией летописного повествования,
третья носит устно-поэтический характер, четвертая исполь-
зует жанровые формы плача и похвалы, известные народному
173
творчеству и письменной воинской повести. Несмотря на боль-
шое разнообразие традиций, легших в основу повествования,
произведение может рассматриваться как единое художе-
ственное целое. Первая часть представляет собой экспозицию и
завязку основного действия, вторая — развитие действия, тре-
тья — кульминацию, четвертая — развязку и эпилог. В про-
цессе создания повести произошло соединение сведений раз-
личного происхождения, связанных с одним центральным
событием — разорением Рязани.
Герои повести
Каждая из частей произведения имеет своего главного ге-
роя. В первой это Федор Юрьевич, изображенный реально-ис-
торическим способом как человек мужественный, даже в ста-
не врага отважно защищающий честь не только своей жены,
но и всех рязанских женщин. В нем нет хитрости и диплома-
тичности, которые могли бы помочь ему довести до конца пе-
реговоры с Батыем, но автор не осуждает за это героя, считая
справедливым его возмущение бесчестным предложением та-
тарского хана.
Наиболее традиционно изображение героя второй части,
князя Юрия Ингваревича, предстающего перед читателем
в облике опытного правителя и полководца. Вскользь его муд-
рость упомянута еще в начале повести, когда автор сообщает
о посольстве к владимирскому князю с просьбой о помощи.
Хотя этот шаг не имел успеха и соседний князь не помог Юрию,
автор рисует героя как сторонника совместных действий кня-
зей против внешних врагов. В описании осады Рязани роль
Юрия особо не выделяется, он выступает как один из «удаль-
цов и резвецов» рязанских и гибнет, испивая «единую чашу
смертную» со всеми защитниками города.
Самым ярким персонажем повести, бесспорно, оказывает-
ся Евпатий Коловрат. Он показан как единственный герой тре-
тьей части, остальные его воины представлены как монолит-
ная мощная сила, которую воины Батыя характеризуют
метафорой: «Сии бо люди крылатый и не имеющи смерти».
Их предводитель «исполин силою», он так яростно сражается
с врагами, что «и мечи притупишася, и емля татарскыя мечи
и сечаша их», и убить его удается только тогда, когда «нава-
диша на него множество пороков, и нача бити по нем ис тмо-
численных пороков». Двойное, практически тавтологическое
указание на многочисленность стенобитных орудий, которые
174
понадобились, чтобы победить героя, гиперболизированно
подчеркивает его силу. Как былинный богатырь выступает
Евпатий и в поединке с Хостоврулом. Эта сцена напоминает
собой былинные поединки богатырей и редкие сказания
о единоборствах в «Повести временных лет». Таким обра-
зом, герой третьей части повести охарактеризован с помо-
щью приема фольклорной гиперболизации, в рамках кото-
рого используются и гиперболические формулы воинского
повествования.
Во всех трех частях главным героям противопоставлен об-
раз врага — Батыя. Характеризуя его, автор использует отри-
цательно-оценочные эпитеты: «лстив и немилосерд», «лукав
и немилостив», «окаяный», «зловерный», «злой тототмет-
ник враг христьянский», «нечестивый законопреступник».
Но, хотя оценка этого персонажа однозначна, черты его обра-
за неодноплановы. В первой части произведения он выступает
как уверенный в себе завоеватель, считающий, что он имеет
право требовать для себя всего, что пожелает, и жестоко рас-
правляющийся с противниками. Во второй части подчеркива-
ется безжалостность Батыя, убивающего не только воинов,
защищавших Рязань, но даже и мирных жителей, укрывших-
ся в храме. Новые черты характера хана проявляются в тре-
тьей части. Здесь автор дважды упоминает о способности Ба-
тыя по достоинству оценить противника и даже выказать
уважение к нему. Когда к нему приводят взятых в плен вои-
нов Евпатия и те отвечают ему на вопрос, кто они такие, «царь
же подивися ответу их мудрому». В тот момент, когда хан ви-
дит тело убитого воеводы и дивится его силе, он говорит о том,
что если бы у него был такой воин, то «держал бых его против
сердца своего». Более того, он отпускает оставшихся в живых
русских воинов и отдает им тело Евпатия для погребения. Эти
неожиданные черты характера в образе врага Руси связаны
с фольклорной традицией и находят аналогии в былинах,
строй которых отразился на этой части повествования.
В четвертой части один герой — Ингварь Ингваревич. Он
не представлен в каких-либо значительных деяниях. На его
долю досталась горькая участь оплакивать и хоронить убитых,
собирать оставшихся в живых и с ними начинать восстановле-
ние княжества. Именно поэтому главное средство создания
образа этого персонажа — изображение его чувств и мыслей
через плач героя, наполненный лирическими восклицаниями,
включающими метафорические образы: «Цветы прекрасный,
винограде недозрелый... Солнце драгое, рано заходящее, меся-
175
ци красный, скоро изгибли есте, звезды восточные, почто рано
зашли есте»; яркой антитезой, знакомой летописным воин-
ским повестям: «... за веселие плач и слезы приидоша ми, а за
утеху и радость сетования и скръбь яви ми ся!» Эта характе-
ристика дополняется авторскими репликами, также рисующи-
ми душевное состояние героя: когда Ингварь увидел разорен-
ный город, «едва отдохну душа его в нем», «от великаго
кричания» лежал он на земле, как мертвый; плакал «плачем
великим». Изображение Ингваря значительно отличается от
обрисовки других персонажей прежде всего тем, что последние
характеризуются, главным образом, через поступки, а князь —
через раскрытие его душевного состояния. Такой прием изоб-
ражения восходит не к летописной или фольклорной, а к аги-
ографической традиции.
Итак, приемы и способы создания образов персонажей в по-
вести, как и структура ее частей, восходят к различным тра-
дициям литературы и фольклора. Вместе с тем, в разнообра-
зии персонажей проявляется большее, чем в традиции
летописных воинских повестей, внимание к человеку и зна-
чительное мастерство в изображении людей.
Образ повествователя
Повествователь в произведении выражает отношение к ге-
роям с помощью оценочных эпитетов, как это было показано
выше. Кроме того, он прямо высказывает оценку событий:
«И едва одолеша их силныя полки татарскыа», «сиа вся наи-
де грех ради наших»; пользуется эмоциональными восклица-
ниями: «Да противу гневу Божию кто постоит!»', «Кто бо
не восплачетца толикиа погибели, или хто не возрыдает о се-
лице народе людии православных, или хто не пожалит толи-
ко побито великих государи, или хто не постонет таковаго
пленения?»; приводит ретроспективную историческую анало-
гию (об Олеге Ингоревиче): «Сии бо есть вторыи страстопо-
ложник Стефан, приа венецъ своего страдании...» Иногда мне-
ние автора о событиях передается в виде суждений врагов:
«...храбро и мужественно бьяшеся, яко всем полком татаръс-
кым подивитися крепко и мужествурезанскому господству»;
«Татарове мняше, яко мертви восташа». Таким образом,
позиция повествователя характеризуется не только определен-
ностью, но и эмоциональностью выражения.
Итак, первая дошедшая до нашего времени вне летописная
воинская повесть построена на основе последовательного со-
176
единения ряда самостоятельных фрагментов, связанных од-
ним центральным событием — разорением Батыем Рязанско-
го княжества. Композиционное построение ее укладывается
в традиционную схему воинской летописной повести. В то же
время в «Повести о разорении Рязани» явно усиливается вни-
мание к героям произведения, каждый из которых приобрета-
ет индивидуальные черты и характеризуется разнообразными
приемами. В повести расширяется круг изобразительно-выра-
зительных средств, среди которых, наряду с традиционными
воинскими формулами, появляется большое количество тро-
пов, характеризующих персонажей и выражающих авторское
отношение к ним.
Воинские повести о начале монголо-татарского нашествия
на Русь стали значительным этапом в развитии жанра, а поис-
ки новой структуры произведений авторами «Повести о битве
на Калке» в Тверской летописи и «Повести о разорении Ряза-
ни Батыем» нашли свое логическое завершение в развитии
жанра воинской повести в последующие века.
§2 . Новые тенденции в агиографии
В эпоху начала монголо-татарского нашествия на Русь развивался и другой
древнейший литературный жанр — житие. Изменения, происходившие в нем
в это время, были связаны в первую очередь с новыми явлениями действитель-
ности. Героями произведений житийного жанра становились не только равно-
апостолы, мученики, преподобные, но и люди, защищавшие Русь и веру хрис-
тианскую от врагов-иноверцев. Признание значимости и духовного, и матери-
ального подвига во имя Родины достойным изображения привело в
произведения житийного жанра приемы и средства, характерные для народно-
го творчества и воинской повести.
Примером, обнаруживающим присутствие новых явлений
в житийном жанре, может служить «Повесть о житии Алек-
сандра Невского».
Этот памятник дошел до нас в большом количестве списков,
разделенных современными исследователями на 9 редакцией
XIII—XVI вв.; выявлены и более поздние редакции. Многие
вопросы истории текста остаются невыясненными. Большин-
ство ученых признает, что первоначальная редакция произве-
дения была написана в 80-е гг. XIII в. в монастыре Рождества
Богородицы во Владимире по инициативе митрополита Кирил-
ла и сына героя жития — Дмитрия Александровича, возмож-
но, автором-галичанином. Эта редакция вошла в состав Лав-
177
рентьевской и Псковской II летописей как самостоятельное
произведение1.
Жанровые особенности
«Повести о житии Александра Невского»
По своему художественному облику «Повесть о житии Алек-
сандра Невского» отличается от предшествующих произведе-
ний жанра ярко выраженным соединением признаков воинской
повести и жития. Это сказалось прежде всего в композиции па-
мятника. Автор сохранил традиционное вступление, начал
основную часть с упоминания о благочестивых родителях
Александра, как это было принято. Но вместо рассказа о дет-
стве героя, чьи поступки уже в этот период должны были выя-
вить присущие ему добродетели, появляется своеобразный
«портрет» Александра, построенный на основе сравнения его
качеств с чертами библейских героев: силой Самсона, премуд-
ростью Соломона, красотой Иосифа, храбростью римского царя
Веспасиана. Эта характеристика служит экспозицией для раз-
вития дальнейшего действия в житии, состоящего, как опре-
делял канон, из эпизодов, отражающих наиболее значитель-
ные подвиги главного героя.
Первый и наиболее важный фрагмент — рассказ о битве
Александра со шведами на Неве. Мотивировка событий носит
легендарный характер и связана с упомянутой выше характе-
ристикой героя. Автор повествует о некоем Андреяше-инозем-
це, который, увидев Александра Ярославича, похвалил его
в своей стране. Тогда король этой страны решил помериться
силой с ним и пошел на него войной. В дальнейшем же струк-
тура рассказа о Невской битве повторяет построение воинской
повести: прежде всего четко выделяются три основные части,
свойственные этому жанру. Первая — подготовка битвы —
содержит молитву Александра в храме Святой Софии, пове-
ствование о сборе войска и речь полководца, ободряющего во-
инов известными словами: «Не в силахъ Богъ, но въ правдИ»
В рассказе о выступлении войска использована формула
«в мал'Ь дружине», затем точно указана по церковному кален-
дарю дата прихода войск к месту битвы. В то же время в этой
части присутствует элемент, свойственный в ту эпоху в боль-
шей мере не воинской повести, а житию — видение Бориса и
’ См.: Охотникова В. И. Повесть о житии Александра Невского // Словарь
книжников и книжности Древней Руси. Вып. I. XI — первая половина XIV вв. — Л.,
1987. - С. 354-363.
178
Глеба воину Александра Пелгую, которое предвещает победу
в будущем сражении.
Во второй части эпизода подробно описана битва. Вначале
точно указывается время ее начала — «в 6 часъ дне», а затем
автор останавливается на подвигах шести новгородцев-дру-
жинников Александра, называя каждого по имени и расска-
зывая о его деяниях. Подчеркивается автором мужество рус-
ского полководца, который «самому королева взложи печать
на лице острымъ своимъ копьем». Наряду с конкретным опи-
санием событий, свойственным воинской повести, в этой час-
ти также появляется элемент, свойственный житиям, — рас-
сказ о чуде за рекой Ижорой, где стояли шведы, куда не могли
пройти русские воины и где после битвы обнаружили множе-
ство врагов, «избъеныхъ отъ ангела Господня».
Третья часть эпизода кратко описывает результаты битвы.
Таким образом, этот фрагмент «Повести о житии Алексан-
дра Невского» в целом представляет собой воинскую повесть
событийно-повествовательного типа, внутрь которой вкрапле-
ны два «малых жанра», широко использовавшихся житиями:
видение и чудо.
Последующие эпизоды центрального повествования в жи-
тии соединены хронологически и представляют наиболее важ-
ные, с точки зрения создателя произведения, деяния Алексан-
дра: освобождение Копорья и Пскова от немцев; Ледовое
побоище, рассказ о котором облечен в форму воинской повес-
ти информативного типа, причем описание битвы дается в во-
инских формулах; поездка князя к Батыю по его требованию,
сведения о которой носят легендарный характер; возрождение
земли после нашествия Неврюя; отказ от приема римских по-
слов, желавших поучить князя своей вере. Последнюю часть
повествования составляют рассказ о смерти Александра
во время возвращения из второй поездки в Орду, сообщение
о прощании с ним суздальцев, словах митрополита Кирилла,
называющего князя «солнцем земли суздальской», и чудо
с «душевной грамотой», произошедшее в момент погребения.
Итак, по структуре «Повесть о житии Александра Невско-
го» представляет собой произведение сложного ансамблевого
характера: внутрь центральной житийной части введены в ка-
честве двух эпизодов самостоятельные воинские повести
(одна — событийного, другая — информативного типа), в со-
став которых, в свою очередь, входят жанрообразования, свой-
ственные житиям, — видение и чудеса.
179
Художественное своеобразие
«Жития Александра Невского»
Несомненно, соединение традиций двух жанров отразилось
и на системе образов, и на характеристике главного персона-
жа. Центральный герой, как и в любом житии, один. Но наря-
ду с ним появляется ряд персонажей, выполняющих служеб-
ные функции по отношению к нему: Андрейяш и Батый,
признающие превосходство героя над другими властителями;
шведский король, испытывающий его военное искусство и
силу; враги-немцы, захватывающие русские земли, которых
побеждает Александр; послы из Рима, искушающие его при-
нятием иной веры и оказывающиеся посрамленными мудрос-
тью героя; митрополит Кирилл и суздальцы, оплакивающие
гибель князя как личное горе. Особое место занимают шесте-
ро воинов-новгородцев, отличившихся в Невской битве. Их
подвиги служат подтверждением мысли о полководческом даре
князя и могуществе русского войска, малыми силами побеж-
дающего врага. Многие из упомянутых персонажей уместны
более в воинской повести, чем в житии, поскольку они подчер-
кивают мирские, а не религиозные добродетели Александра:
мужество, решительность, полководческий дар, силу и храб-
рость в бою, заботу о своих людях — и лишь затем упование на
помощь высших сил, верность православию. Иначе говоря,
главный герой жития приобретает черты, свойственные обра-
зу положительного героя-князя в воинских повестях, в то же
время главным способом его изображения остается идеализа-
ция, характерная для жития.
Особое место занимает в произведении образ повествовате-
ля. Как и во многих житиях, рассказчик начинает произведе-
ние с самоуничижения и заверения в своей искренности, ибо
«во злохитру душу не внидет премудрость», сообщает об ис-
точниках повествования, которыми послужили для него рас-
сказы «своих отець» и собственные воспоминания, посколь-
ку автор «самовидець есмь возраста» Александра, т. е. знал
его взрослым человеком. В произведении постоянно ощуща-
ется восхищение повествователя личностью и деяниями героя,
проявляющееся через оценочные эпитеты, сопоставления
с библейскими персонажами, эмоциональные отступления
(например, обращение к псковичам с призывом помнить под-
виги Александра и плач автора, сожалеющего о смерти кня-
зя). Таким образом, повествователь в произведении сходен
с житийным образом рассказчика.
180
Стилистика произведения
Своеобразна стилистика памятника, тесно связанная
с традициями, легшими в его основу. Бесспорно, ведущим
оказывается житийное начало, проявлявшееся в широком
использовании церковнославянизмов, цитат из Библии, рет-
роспективной исторической аналогии. В то же время несом-
ненно и влияние воинской стилистики, обнаруживающееся
в воинских формулах, использованных в картинах битв. Наи-
большее сходство было обнаружено Д.С. Лихачевым1 с описа-
нием военных действий в Галицкой летописи, что дало повод
говорить о западнорусском происхождении автора «Повести
о житии Александра Невского», который был весьма образо-
ванным книжником и хорошо знал, кроме воинской и агиог-
рафической традиций, переводные произведения («Девгение-
во деяние», «Александрию», «Историю иудейской войны»
Иосифа Флавия и др.).
Создавая биографию своего современника задолго до его
канонизации, автор «Повести о житии Александра Невского»
воспользовался как образцом традицией житий — единствен-
ного древнерусского жанра, дававшего жизнеописание героя.
Но реальная жизнь, которую он описывал, требовала привле-
чения литературных форм и средств, свойственных распрост-
раненному и хорошо известному автору жанру — воинской по-
вести. Соединение двух жанровых традиций при сохранении
ведущей роли признаков жития привело к созданию новой аги-
ографической разновидности — жития князя-воина, в даль-
нейшем воплощенной также в «Слове о житии и преставлении
Дмитрия Ивановича, царя русского» и «Житии Довмонта
Псковского».
§3 . Художественное своеобразие и проблема жанра
«Слова о погибели Русской земли»
«Слово о погибели Русской земли» — произведение, извест-
ное до сих пор лишь в двух списках — XV и XVI вв. В обоих
случаях вслед за ним следует «Повесть о житии Александра
Невского», что давало повод многим ученым говорить о связи
двух памятников. Однако в последнее время большинство
1 Лихачев Д.С. Галицкая литературная традиция в житии Александра Невско-
го // Лихачев Д.С. Исследования по древнерусской литературе. — Л., 1986. —
С. 201-225.
181
исследователей пришло к выводу о том, что произведения са-
мостоятельны, созданы в различное время, а соединены были
в процессе рукописного бытования. «Слово о погибели Русской
земли», видимо, было создано в самом начале татаро-монголь-
ского нашествия на Русь, поскольку в числе «нынешних» кня-
зей назван Юрий Всеволодович Владимирский, погибший в
битве на реке Сити в марте 1238 г.
Изучение.текста произведения затрудняется тем обстоя-
тельством, что до нашего времени дошел лишь его первый от-
рывок, обрывающийся в середине фразы. Поэтому представ-
ления о художественной специфике произведения не могут
быть полными.
Состав текста
Известный нам отрывок по смыслу может быть разделен
на три фрагмента. Первый представляет собой восторженный
гимн красоте и богатству «светло-светлой и украсно украшен-
ной земли Русской», созданный в эмоционально-риторическом
стиле. Вторая часть — воспоминание о былом могуществе
и славе Руси. В центре этого фрагмента стоит образ Владими-
ра Мономаха, нарисованный в легендарном духе с помощью
ряда гипербол, в том числе упоминания, что именем князя по-
ловцы пугали своих детей в колыбелях. Третья часть начата
незаконченной фразой о том, что «в ты дни болезнь крестин-
ном от великого Ярослава и до Володимера, и до ныняшняго
Ярослава, и до брата его Юръя, князя Володимерьскаго».
«Слово о погибели Русской земли»
и «Слово о полку Игореве»
Несмотря на незначительность объема сохранившегося тек-
ста, целый ряд его художественных особенностей оказывает-
ся сопоставимым со «Словом о полку Игореве». Возможно,
причиной художественного сходства служит совпадение идей-
ных позиций авторов памятников двух близких эпох. Оба
они — патриоты, заботящиеся о могуществе Руси и связыва-
ющие ее со способностью князей защищать пределы своей зем-
ли. Отсюда свойственный обоим произведениям взгляд на
всю Русь как единое целое, «панорамное зрение», по словам
Д.С. Лихачева, позволяющее окинуть огромные пространства
одним взором. Отсюда природные картины, рисующие красо-
ту родной земли. Отсюда, наконец, выбор эпохи исторических
182
припоминаний, общий в том и другом произведении: время
Владимира Мономаха, прославленного победами над главным
врагом Руси в ту эпоху — половцами.
Могут быть отмечены и сходные случаи использования от-
дельных образов и тропов в произведениях. Например, это тав-
тологические эпитеты. В более раннем памятнике Всеволод го-
ворит Игорю: «Один брат, один свет светлый...», в «Слове
о погибели...»: «светло светлая» земля Русская. Встречаются
сочетания эпитетов, близкие по смыслу и функции. Так, в «Сло-
ве о полку Игореве» о силе Ярослава Галицкого говорится: «Под-
перъ горы Угорьскыя своими железными пълкы», в «Слове о по-
гибели...» читаем рассказ о предосторожностях, принимаемых
венграми против прихода Владимира Мономаха: «А угры твер-
дяху каменыи городы железными вороты». Сходны упоминания
действий окрестных народов как средство оценки деятельности
героев произведений. В «Слове о полку Игореве»: «Ту немци и ве-
недици, ту греци и морава поют славу Святославу, каютъ кня-
зя Игоря...», в «Слове о погибели...»: «А литва из болота на
св’ктъ не выникиваху... А н'кмци радовахуся, далече будуче за
синимъ моремъ... и жюрь Мануилъ цесарегородскыи опасъ им’Ъя,
поне и великыя дары посылаша къ нему, абы под нимъ великый
князь Володимеръ Цесаря города не взялъ».
Сопоставим прием определения временного отрезка с помо-
щью называния имен князей. В «Слове о полку Игореве»: «Поч-
немъ же, братие, повесть сию от старого Владимира до ны-
нешняго Игоря», в «Слове о погибели...»: «...от великаго
Ярослава и до Володимера...»
Исследователем В.И. Стеллецким была установлена иден-
тичность ритмического строя двух произведений, основанно-
го на ритме однородных членов, синтаксически параллельных
конструкций, словесных повторов, ассонансов и аллитераций.
Сопоставление этой стороны двух памятников позволило уче-
ному говорить о принадлежности авторов « Слов...» к одной по-
этической школе1.
Авторство и жанр произведения
Вопрос об авторах того и другого произведения также оста-
ется нерешенным. Авторство «Слова о полку Игореве» припи-
сывалось выходцам практически из всех княжеств Древней
1 Стеллецкий В.И. Проблема ритмики «Слова о полку Игореве». Автореф.
докт. дис. — М., 1978.
183
Руси. Предполагают, что автор «Слова о погибели...» был вы-
ходцем из южной Руси, поскольку хорошо знал легенды о Вла-
димире Мономахе южнорусского происхождения, а произве-
дение написал в северо-восточной Руси, так как имена
«нынешних» князей и перечисленные окрестные народы свя-
заны с этими землями. Так или иначе, при полной ясности
авторской позиции в обоих произведениях личности авторов,
их биографические данные не выводимы из художественных
текстов. И эта особенность также объединяет произведения.
Вполне естественно, что если о жанре «Слова о полку Иго-
реве» существует множество суждений, то еще сложнее обсто-
ит дело со «Словом о погибели Русской земли» в связи с непол-
нотой дошедшего до нас текста. В решении этого вопроса
существуют, как представляется, два пути.
Первый — уподобляя жанр «Слова о погибели...» жанру
более раннего произведения, принять какое-либо жанровое оп-
ределение «Слова о полку Игореве». С нашей точки зрения,
наилучшим является термин «лиро-эпическая песнь». В та-
ком решении проблемы будет в то же время некоторое допу-
щение: придется предположить, что за вступлением следова-
ла эпическая часть.
Другой путь — рассмотрение текста произведения как при-
надлежащего к жанровому типу лирического рассуждения,
возможно, поучению. Но, сопоставляя сохранившийся текст
с поучениями Серапиона Владимирского на ту же тему, обна-
руживаем отсутствие в «Слове о погибели...» цитат из Библии,
широко использованных проповедником, и наличие ряда по-
этических средств, сближающих памятник не только со «Сло-
вом о полку Игореве», но и с народным творчеством, что отли-
чает его от жанра поучений. Таким образом, вопрос о жанре
«Слова о погибели...» остается открытым и может рассматри-
ваться лишь гипотетически.
§4 . Поучения Серапиона Владимирского
В эпоху татаро-монгольского нашествия книжники пыта-
лись понять причины катастрофы, по-своему объяснить исто-
рический смысл бедствий. Одним из самых ярких проповед-
ников той поры был владимирский епископ Серапион. Он
выступал как толкователь событий. Его проповеди представ-
ляют собой непосредственный отклик современника, написа-
ны по «горячим следам», отмечены трагическим пафосом.
184
Серапиону принадлежит пять «Слов». Одно из них, первое, было написано
около 1230 г., остальные — позднее, в 70-ые гг. XIII в. Обычно исследователи
относят эти памятники к торжественным поучениям, образцам высокого лите-
ратурного искусства. Однако жанровая природа произведений владимирского
епископа была, вероятно, более сложной. Риторика и возвышенный слог по-
учений сочетаются с их ярко выраженной дидактической направленностью.
Скорее всего, проповеди Серапиона являются переходной формой между эпи-
диктическим красноречием и учительными текстами.
Основная мысль Серапиона очень проста. Стихийные бед-
ствия и ужасы татаро-монгольского нашествия — наказание
людям за их грехи. Тем не менее, как отмечает проповедник,
Бог напоминает христианам о своей милости: все раскаявшие-
ся получат прощение и смогут избежать посмертных мук. Эта
мысль близка концепции «Слова о нашествии иноплеменных»
1068 г., вошедшего в состав «Повести временных лет», или
наставлениям летописца, который комментировал рассказ
о гибельном походе князя Игоря на половцев в 1185 г. (Лав-
рентьевская летопись): «Се же... зд'Ьяся гр’кхради наших, зане
умножишася гр^си наши и неправды. Вогъ бо казнить рабы
своя напастьми различьными, огнемь и водою и ратью, и ины-
ми различными казньми...»
Согласно Серапиону, неправедная жизнь людей служит ис-
точником несчастий. Причина всякого зла — в свободной воле.
Наставления епископа были призваны искоренять пороки об-
щественной и частной жизни и в этом смысле приобретали то
узкопрактическое значение, какое имело именно дидактичес-
кое красноречие.
Одним из главных грехов своей паствы Серапион считал
приверженность языческим верованиями и обычаям. Так, про-
поведник осуждает тех христиан, которые связывали суевер-
ное почитание утопленников с культом водной стихии. В со-
ответствии с этими воззрениями, между мертвецом и силами
природы существует магическая связь. Если тело утопленни-
ка остается непогребенным, то это обстоятельство остается
надежным средством против излишних дождей. И наоборот,
похоронить утопленника — значит обезопасить себя от засу-
хи. Эти предрассудки Серапион разоблачает и видит в них бе-
совское наваждение. Язычество и суеверия губят души людей1.
Не менее последователен епископ и в осуждении всякой неправды, уклоне-
ния от заповедей христианства. Несправедливость, стяжание, ростовщичество
навлекают на людей Божий гнев и служат причинами гибели государств. Пред-
1 ГаЛьковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней
Руси. — Харьков, 1916. — Т. I. — С. 200—201.
185
восхищая русского публициста 40-ых гг. XVI в. Ивана Пересветова, Серапион
обличает неправый суд и злоупотребления сильных мира сего: «Аще отсту-
пишь скверныхъ и немилостивыхъ судовъ, аще приягЬнимься кривого
р^зоимъства [неправедного лихоимства. — А.К.] и всякого грабленъя,
татбы, разбоя и нечистого прелюбод^иства, отлучающа от Бога,
сквернословья, лж%, клеветы, клятвы и поклепа, иныхъ д'клъ сотони-
ных, — аще сихъ прем^нимся, добряк в*кд*к: яко благая приимутъ ны не
токмо в сии в^къ, в будущий».
По мысли Серапиона, в чем он также близок Пересветову, среди иноверцев
закон «правды» пользуется большим уважением, чем среди некоторых христи-
ан. Но именно в православии «правда» и «вера» должны быть соединены. В до-
стижении этой гармонии между повседневной жизнью и нормами религиозной
практики Серапион видит главную цель.
В самые мрачные годы татаро-монгольского нашествия сре-
ди духовного одичания и отчаяния епископ призывал к чело-
вечности, смиряя страсти толпы. Проповедник признавал пра-
во церкви судить язычников и волхвов, но решительно
выступал против самосуда1. Серапион знал, что вместе с пре-
ступившими закон часто гибнут и невиновные: «Аже еще по-
ганъского обычая (языческих обычаев —А.К.) держитесь: вол-
хвованию веруете и поживаете огнем невиныя челов^кы и
наводите на всь миръ и градъ убийство; аще кто и не причас-
тися убийству, но, в соньми бывъ въ единой мысли, убийца же
бысть; или могай помощи, а не поможе, аки самъ убити
повел^лъ есть».
Ораторское искусство Серапиона Владимирского
Проповедник не ограничивался сухими наставлениями. Его
поучения отмечены ораторским накалом, высокими патети-
ческими интонациями, яркой образностью. Рассчитывая на
эмоциональное воздействие, Серапион умело пользовался
целым набором риторических средств. В этом смысле его
«Слова» продолжали традиции торжественного красно-
речия.
Нетрудно заметить, что основным композиционным при-
емом Серапиона служит градация. В краткой вступительной
части проповедник, как правило, говорит о том, что люди, не-
смотря на увещевания, по-прежнему продолжают следовать
дурным обычаям. Своего высшего эмоционального напряже-
ния речь достигает в центральной части, посвященной описа-
нию самих бедствий. Здесь намеренно используются многочис-
1 Гальковский Н.М. Борьба христианства... — С. 230—231.
186
ленные вопросы и восклицания, созвучия, синтаксически па-
раллельные конструкции, повторы. В заключении Серапион
подводит краткий итог сказанному и непосредственно в рито-
рической форме обращается к своим слушателям с призывом
к покаянию.
Наряду с риторическими приемами, Серапион активно со-
единял живое учительное слово с примерами из Священного
Писания. Обращение к образцовым текстам, обилие прямых
заимствований, скрытых цитат и текстуально близких к ис-
точнику оборотов и выражений — важный признак торже-
ственного поучения.
Другой приметой риторического мастерства Серапиона
была яркая образность. Бедствия Русской земли проповедник
изображает как явление поистине вселенского, космического
масштаба. Об этом свидетельствует, в первую очередь, Самая
ранняя проповедь, в которой описание грозного стихийного
бедствия, гибельного землетрясения, находится в одном ряду
с рассказом о нашествии врагов: «Колико видг&хомъ солнца
погибша и луну померькъшю, и звездное прелткнение! Ныне
же земля трясенье своими очима вид’Ьхомъ, земля, от начала
оутвержена и неподвижима, повел’кнъемъБожиимъ ныне дви-
жешься, гр’кхы нашими колеблется, безаконья нашего носи-
щи не можешь».
У Серапиона можно обнаружить весь арсенал идейно-худо-
жественных средств древнерусской книжности, в том числе
широко распространенную в литературе того времени ретрос-
пективную историческую аналогию: бедствия Русской земли
проповедник сравнивает с катастрофами прошлого (всемир-
ный потоп, гибель гигантов, уничтожение содомлян, египет-
ские казни).
Владимирский епископ использует и прием риторического
диалога, представляя воображаемые возражения неразумных,
которым дается надлежащий ответ: «Аще ли кторечетъ: «Пре-
же сего потрясения беша и рати, и пожары быша же», — рку:
«Тако есть, но — что потом бысть намъ? Не глад ли? не мо-
рови ли? не рати ли многыя?»
Кроме того, напряженность «Слова...» усиливается наме-
ренным нагнетанием призывов и суровых отповедей, ритми-
зацией текста. Во всем видна книжная выучка автора. Одна-
ко система словесно-стилистических средств подчинена ди-
дактическим задачам. Поучения Серапиона Владимирского
отличаются, таким образом, идейной и художественной це-
187
лостностью, а пафос его творчества созвучен настроениям всей
древнерусской литературы эпохи татаро-монгольского наше-
ствия.
Вопросы
1. Как связан жанровый состав литературы XIII — первой поло-
вины XIV вв. с историческими событиями? Назовите новые жан-
ры и жанровые разновидности, появившиеся в литературе.
2. Какие стилевые традиции развивали произведения эпохи нача-
ла татаро-монгольского нашествия?
3. Охарактеризуйте новые содержательные и поэтические явления
в жанре житий.
4. Расскажите об особенностях развития жанра воинской повести
в литературе этой эпохи.
5. Как развивается жанр поучений в XIII в.? В чем состоит идей-
ное и стилевое своеобразие поучений Серапиона Владимир-
ского?
Литература
Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII в.: «Слово о погибели
Русской земли». — М.; Л., 1965.
Орлов А.С. Об особенностях формы русских воинских повестей. — М., 1902.
Прохазка ЕЛ. О роли «общих мест» в определении жанра древнерусских
воинских повестей // ТОДРЛ. — Л., 1989. — Т. 42. — С. 228—240.
РобинсонЛН. К вопросу о народно-поэтических истоках стиля «воинских»
повестей Древней Руси // Основные проблемы эпоса восточных сла-
вян. — М., 1958.— С. 131—158.
Трофимова Н.В. Древнерусская литература. Воинская повесть XI—
XVII вв. Курс лекций. Развитие исторических жанров. Материалы
к спецсеминару. — М., 2000. — С. 113—141.
1IV
ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ
КУЛИКОВСКОЙ БИТВЫ
(КОНЕЦ XIV—XV вв.)
Период, известный как литература эпохи Куликовской бит-
вы, охватывает последний исторический этап монголо-татар-
ского владычества и связан с постепенным духовным и госу-
дарственным возрождением Русской земли. В это время
Москва становится бесспорным лидером на северо-востоке
Руси, главным центром книжности и художественного твор-
чества.
Москва сознает себя не только наследницей Владимира
(в XIV в. она становится фактической церковной столицей),
но и преемницей Киева, а через Киев — и всей русской домон-
гольской культуры. Главной тенденцией периода стала идео-
логическая консолидация русских княжеств. Начальный этап
истории русской народности связан с распространением устой-
чивых исторических представлений: московский князь, как
считали средневековые книжники, не только объединил пра-
вославных христиан, но и стал достойным наследником крес-
тителя Руси Владимира Святославича, князей-полководцев
Владимира Мономаха и Александра Невского. Не случайно
автор « Задонщины » сравнивал Дмитрия Донского с равноапо-
стольным Владимиром. Именно на рубеже XIV—XV вв. мно-
гие шедевры древнерусской книжности активно включаются
в литературный обиход. Такие памятники, как «Слово о Зако-
не и Благодати», «Повесть временных лет», «Житие Алексан-
дра Невского», послужили делу возрождения общерусской тра-
диции.
Эпоху Куликовской битвы часто называют временем вто-
рого южнославянского влияния. Не отрицая отдельных фак-
тов культурного взаимообмена между Русью и балканскими
странами, следует признать, что литературные стили XIV—
XV вв. были во многом результатом творческого усвоения соб-
ственного домонгольского опыта. Так, риторическая манера
189
«плетения словес» в агиографии Епифания Премудрого яви-
лась предельным развитием достижений Илариона Киевского
и Кирилла Туровского. Следовательно, далеко не все литератур-
ные открытия эпохи можно объяснить южнославянским влия-
нием, объем, границы и последствия которого слишком по-раз-
ному понимаются исследователями. Несмотря на общность
некоторых сербских, болгарских и русских текстов рассматри-
ваемого периода, существенным остается древнекиевское куль-
турное, эстетическое и литературное наследие.
Особенностью памятников эпохи Куликовской битвы ста-
новится внимательное и гуманное отношение к человеку. В это
время изображение деятелей русской истории приобретает
новые оттенки, теряет, быть может, былые официальность и
величие. На первом плане оказываются не только воинские
заслуги и добродетели, но и семейная жизнь. По этому поводу
Н.И. Прокофьев заметил: «В таком изображении Куликовс-
кая битва предстает не только как государственное или обще-
народное событие, но и как общечеловеческое явление, выра-
женное через лично-семейные отношения. В этом видится одно
из художественных открытий эпохи1».
Оценки происходящего отмечены особой эмоциональнос-
тью. Экспрессия, возвышенный пафос, предельное сопережи-
вание автора, который постоянно комментирует происходя-
щее, активно формирует общий настрой, часто граничащий с
экстатичностью, — все это становится непременной частью
нового панегирического стиля.
На рубеже XIV—XV вв. сформировался свой канон жизне-
описания. Агиографические топосы* * эпохи Куликовской бит-
вы стали эталоном книжников Московского .царства, обрели
впоследствии вторую жизнь. Эпоха Куликовской битвы ока-
залась, таким образом, важным передаточным звеном, соеди-
нившим культуру домонгольского периода и культуру XVI в.
§1 . Жития Епифания Премудрого.
Особенности стиля «плетения словес»
Творчество Епифания Премудрого представляет собой одну
из самых ярких страниц в истории древнерусской книжнос-
1 Прокофьев Н.И. Нравственно-эстетические искания в литературе эпохи Ку-
ликовской битвы // Литература Древней Руси. — М., 1983. — С. 11.
* «Топос» — общее место, ключевые опорные обороты, символы, образы и
«формулы» средневековой книжности.
190
ти. Агиограф рубежа XIV—XV вв., современник великого рус-
ского иконописца Андрея Рублева внес свой неоценимый вклад
в развитие восточнославянского искусства слова.
Епифаний был одним из самых глубокообразованных пи-
сателей русского средневековья. Он сочетал в себе огромные
богословские знания, филологическую эрудицию и редкую
начитанность. В его сочинениях приводятся (вероятно, по па-
мяти) сотни цитат из священных текстов1, множество истори-
ческих аналогий, используется разнообразный арсенал рито-
рических приемов, многие из которых восходят еще
к традициям античного красноречия. Нельзя забывать и о ли-
тературном таланте Епифания. Но как самобытный автор он
тем не менее считался с многовековой историей русской книж-
ности, умело пользуясь опытом и достижениями предшествен-
ников.
О жизни Епифания известно немного. Он, видимо, получил
образование в монастыре Григория Богослова в Ростове, изу-
чил славянский и греческий языки. Возможно, Епифаний по-
бывал на Афоне и в Константинополе. В конце XIV — начале
XV вв. агиограф создал свое первое произведение, относящее-
ся к житийному жанру, «Житие Стефана Пермского». Боль-
шинство исследователей датирует этот памятник 1396 г. В пер-
вой четверти XV в. Епифаний подвизался в Троице-Сергиевом
монастыре, где собрал материал, легший в основу другого со-
чинения, «Жития Сергия Радонежского». Это произведение
было закончено после смерти Сергия (преподобный умер 25 сен-
тября 1392 г.). Кроме того, Епифанию Премудрому приписы-
ваются «Похвала» Сергию и краткое послание епископу твер-
скому Кириллу об иконописце Феофане Греке.
В эпоху Куликовской битвы на северо-востоке Руси все
более значимой становится идея единства, духовной любви
и примирения людей. Именно фигуры святых Стефана и
Сергия выражают эти нравственные идеалы и становятся цен-
тральными в истории русской религиозной жизни того вре-
мени.
Житие Стефана Пермского
О подвижнике Стефане составитель жития сообщает, что
родился он от благочестивых родителей, рано овладел грамо-
1 Вигзелл Ф. Цитаты из книг Священного Писания в сочинениях Епифания
Премудрого // ТОДРЛ. - Л„ 1971. - Т. 26. - С. 232-243.
191
той, был великим книжником, изучил греческий язык. О ма-
нере чтения, которая была характерна для Стефана, агиограф
говорит особо. Подвижник внимательно читал непонятные
места и до тех пор, пока ему не открывался смысл каждого сти-
ха, не завершал прилежного занятия. Так ему удалось усво-
ить содержание всех заповедей и притч Священного Писания.
Святой был не только великим аскетом, но и тружеником.
Искусно, красиво и быстро он переписывал книги, выучил
даже пермский язык и сочинил для не имевшего письменнос-
ти пермского народа азбуку, перевел на этот язык русские кни-
ги. Свое жизненное предназначение ростовский инок видел
в том, чтобы просветить язычников-пермяков (коми-зырян).
С этой целью он получил благословение в Москве у епископа
Коломенского Герасима и отправился проповедовать. Стефан
стал основателем Пермской церкви, но прежде ему пришлось
столкнуться с враждебным отношением «некрещеных пер-
мян». Центральной становится глава о «прении» Стефана
с язычником-волхвом Памом.
Здесь с особой силой и выразительностью проявилось мас-
терство Епифания-агиографа. В первую очередь — в блестя-
щем владении композиционными приемами организации про-
изведения. Рассказу об испытании веры предшествует
риторический диалог, словесное соревнование крещеных пер-
мян и волхва, упрекающего новообращенных христиан за то,
что они отступили от заветов предков. Христиане-пермяки
укоряют Пама, высмеивают его самонадеянность, отрицая
веру в идолов, бесчувственных кумиров, которые не в состоя-
нии сопротивляться силе спасительной проповеди. Своеобраз-
ная драматизация жития, динамичный обмен репликами —
безусловное новаторство автора. Здесь он, бесспорно, проявил
себя и как мастер художественной детали. Так, например, пер-
мяки замечают, что слуга Стефана, бывший язычник Матфей-
ка, без всяких опасений забрал пелены (священные ризы идо-
лов), употребив их на портки , онучи и ногавицы , и износил
их без всякого для себя вреда: идолы не могут мстить христи-
анам.
Наконец, сам святой испытывает неверного. Пам страшен
для неокрепших духовно представителей новообращенного
народа. Он действует силой обмана, ложных речей и даже пря-
мого подкупа. После долгих прений, когда иссякли слова,
волхв и православный проповедник вступают в открытое со-
ревнование, испытание . Они намереваются вместе войти
в пламя: тот, кто останется жив, засвидетельствует прилюд-
192
но свой дар чудотворения и истинность собственной веры. Ре-
шили также спуститься под лед реки Вычегды, а дело было
зимой, пройти на глубине и вынырнуть в другом месте, где дол-
жна быть заранее пробита прорубь. Народ одобрил это реше-
ние. Однако в час испытания Пам проявил полное малодушие.
Трижды призывал его народ войти в огонь, и трижды отказы-
вался кудесник. То же произошло и у проруби на реке Вычег-
де. Пам вынужден был признать свое поражение. Победу Сте-
фана он объясняет тем, что святой получил от колдунов особые
знания, умение заговаривать ворожбой огонь и воду. Однако
христиане опровергают слова неверного: способность творить
чудеса и не бояться земных стихий Стефан получил от Бога.
Зыряне требуют казнить Пама. Однако святой исповедник не
хочет пролития крови: «Ни убо, да не будет тако: и не буди
рука наша на нашем враз’к! Ни скоро руки моея не взложу
нань, ни казня показню его, и смерти не предам его, не посла
бо мене Христос бити, но благов’кстити; и не повел’к ми му-
чити, но учити с кротостью и ув'кщати с тихостью; ни
повел'к казнити, но наказати с милостью...»
Стефан только берет у Пама обещание больше не вредить
Церкви Христовой и не совращать православных. Кудесник
подчиняется строгому требованию. Отныне ему запрещено
появляться в христианских пределах и проповедовать язычество.
Люди отпустили волхва, и тот «искочи от них, яко еленъ».
Епифаний неоднократно подчеркивает, что исповедник
утверждал христианство силою убеждения, личного примера.
Однако просветитель проявлял и великую настойчивость, раз-
рушая языческие капища и сокрушая кумиров, зырянских
идолов. Проповедь Стефана возымела действие: из некреще-
ного народа зыряне стали верными христианами, а святого
почитали как своего отца и благодетеля.
Другим подвигом Стефана становится его епископское слу-
жение в пермских пределах. Проповедник отправляется
в Москву для того, чтобы получить высшую санкцию на по-
ставление пермского владыки. Митрополит Пимен и собор ар-
хиереев, старцев, книжников и клириков выбирают еписко-
пом самого Стефана. Епифаний по этому поводу пространно
говорит о нравственных добродетелях подвижника, ведь тот
не добивался высокого сана подкупами и посулами, не хитрил,
не изворачивался, угождая сильным. Похвала Стефану стро-
ится с использованием многочисленных повторов, синоними-
ческих рядов: «Иже шед на взисканье епископа, внезапу ток-
мо самъ обр'ктеся епископъ; не бо в'кдал бывающаго, яко быти
7—3037
193
ему епископомъ пгтЬмъ. И не добивался владычьства, ни вер-
телся, ни тщался, ни наскакивал, ни накупался, ни насули-
вался посулы. Не дал бо никомуже ничтоже и не взял у него
от поставлениа никтоже ничтоже — ни дара, нипосула, ни
мзды».
Рассказом о кончине «исповедника» завершается основная
повествовательная часть «Жития». Приступая к задаче про-
славить подвиг Стефана, Епифаний избрал традиционную для
житий структуру и последовательность описания. «Житие
Стефана Пермского» («Слово о житии и учении святого отца
нашего Стефана») состоит из традиционного агиографичес-
кого вступления, основной повествовательной части и ри-
торического заключения. В свою очередь, основная часть
распадается на 17 небольших глав, а риторическое завер-
шение состоит из «Плача пермьских людей», «Плача церк-
ви Пермьския», «Молитвы за церковь» и «Плача с похва-
лою инока списающа».
Своеобразие «Жития Стефана Пермского» заключено в том,
что собственно событиям здесь уделялось не так много внима-
ния. Главным была лирическая стихия. Соответственно,
в агиографии Епифания соединялись сюжетные и внесюжет-
ные элементы. Само развитие действия замедлялось из-за
многочисленных авторских вставок, так называемых вне-
эпических элементов сюжетной ретардации (прием замед-
ления повествования). Агиограф использует любую возмож-
ность, для того чтобы уклониться от однообразной передачи
событий. Раскрытию духовного смысла происходящего по-
священы, например, небольшие лирические фрагменты,
представляющие собой учительные трактаты и одновремен-
но панегирические речи. Так, в «Житии» Стефана можно
обнаружить пространное рассуждение агиографа «О приз-
вании и о веровании многых язык», «О азбуке пермстей».
Само повествование постоянно прерывается лирическими
монологами (призываниями и поучениями).
Кроме того, отдельные повести помещены в своеобразное
лирическое обрамление: молитвами и рассуждениями авто-
ра начинается и завершается произведение. В соответствии
с агиографическим каноном Епифаний создает образ уничи-
жающегося автора, который признает себя грубым и неразум-
ным, неискусным и необразованным: «Но молю вы ся, боголюб-
ци, дадите ми простыню и молитвуйте о мн’к, азъ бо есмь
умомъ грубъ, и словом нев’Ьжа, худ им^яразум и промыслъ вре-
доуменъ. Не бывавшю ми во Афинах от уности, и не научихся
194
у философовъ их ни плетениа риторьска, ни в’Ьтийскых гла-
голъ, ни Платоновых, ни Аристотелевых бес^д не стяжах,
ни философи, ни хитрор’Ьчиа не навыкох, и спроста — оти-
нудь весь недоумение наполнихся».
Ясно, что в дальнейшем своим витийством агиограф отри-
цает и даже полностью перечеркивает эту самоуничижитель-
ную тираду. Тем не менее она необходима для того, чтобы под-
черкнуть нерукотворность агиографии, ее сакральный смысл.
Житие Сергия Радонежского
Образец подобного, близкого не по форме, но по сути, зачи-
на есть и в другом житии Епифания, посвященном Сергию
Радонежскому. Как мы отмечали, это произведение составле-
но позднее, чем житие Стефана Пермского. Жизнеописание
Сергия отличается меньшей риторичностью и большей фак-
тографичностью. Здесь книжник сосредоточивается порой на
самих событиях и стремится передать их максимально досто-
верно и детально. Следовательно, можно говорить об эволю-
ции творческой манеры Епифания, заметной динамике его пи-
сательского мастерства.
К сожалению, епифаниева редакция жития Сергия сохра-
нилась плохо. Текст прославленного книжника неоднократно
редактировался в XV в. (после обретения мощей Сергия Радо-
нежского в 1422 г.). К рассказу о жизни основателя Троицкой
обители присоединяли многочисленные статьи о чудесах. Тем
не менее даже на основе неполных данных можно представить
себе первоначальный стиль жития. По мнению В.М. Кирил-
лина, в составе так называемой Пространной редакции Жи-
тия Сергия Радонежского безусловно принадлежит перу Епи-
фания предисловие, первые 10 глав и Похвала Сергию.
Остальные 20, скорее всего, результат целенаправленных пе-
реработок или самостоятельного творчества поздних агиогра-
фов1.
Рассказ о жизни подвижника сопровождается многочислен-
ными чудесами: одни пророчествуют о будущих подвигах
Сергия (младенец до своего рождения трижды прокричал в ут-
робе матери во время церковной службы), другие свидетель-
ствуют о Божественном покровительстве (видение отрока Вар-
1 Кириллин В.М. Епифаний Премудрый как агиограф преподобного Сергия
Радонежского: проблема авторства // Герменевтика древнерусской литерату-
ры. — М., 1994. Сб. 6. Ч. II. — С. 264—275.
195
фоломея), третьи служат признаком святости (Сергий приру-
чает в пустыне дикого медведя). Есть в житии чудеса и виде-
ния, удостоверяющие не только праведность, но особые заслу-
ги и мистический опыт подвижника (видение на литургии;
явление Богородицы в Троице-Сергиевом монастыре).
Именно первые 10 глав отмечены особым вниманием к сим-
волике чисел, что, по мнению В.М. Кириллина, является важ-
нейшим признаком епифаниевой агиографической манеры.
Несомненно, что числа 3, 12 и 7 присутствуют в «Житии» не
спонтанно, но вполне намеренно. В первую очередь число 3,
которое указывало на богословскую концепцию агиобиографии
Сергия: ведь подвижник посвятил свою обитель Святой Трои-
це. Многие элементы «Жития» повторяются трижды: троек-
ратны некоторые чудеса, троичны отдельные цитаты, репли-
ки и предсказания.
Итак, сама композиция «Жития» могла быть намеренно
символична. Причем характер сокровенного содержания по-
зволяет говорить о догматическом и вероучительном смысле
избранной формы, о том, что она была насыщена особыми се-
мантическими приемами торжественной риторики. Все это
приводит к вопросу о стилевом своеобразии агиографии Епи-
фания Премудрого.
Стилевое своеобразие
агиографии Епифания Премудрого
Жанровые стили древнерусской литературы, сформировав-
шись в раннюю эпоху своего становления, не были неизмен-
ными. Канон обогащался за счет привнесения новых элемен-
тов. В русской агиографии рубежа XIV—XV вв. именно
Епифаний Премудрый создал особую стилистическую разно-
видность украшенного риторического жития, восходящего
к традициям ораторского красноречия. Торжественные поуче-
ния домонгольской Руси, часто приуроченные к христианским
праздникам, рассчитанные на произнесение в храме при сте-
чении большого числа верующих, создавались как проповеди.
Здесь была заметна очевидная установка на эмоциональное
воздействие. Привнося торжественную риторику в биографи-
ческое повествование особого рода, древнерусский агиограф не
только рассказывал о жизни святого, но и произносил похва-
лу, которая была призвана возвеличить подвижника, заявить
во всеуслышание о невыразимости его деяний. С этой целью
Епифаний Премудрый соединял риторику эпидиктического
196
красноречия и формальные приемы церковных песнопений,
акафистов.
Итак, искусство «плетения словес» не было индивидуаль-
ным изобретением Епифания Премудрого. Например, подра-
жая высокой риторике митрополита Илариона, агиограф стро-
ит свой панегирик Стефану Пермскому как новому
апостолу. В одном случае автор жития прямо воспользовал-
ся текстом великого киевского книжника XI в.
Чтобы понять назначение стилистических формул , кото-
рыми Епифаний Премудрый украшал жития, необходимо
представить саму авторскую позицию писателя, то, в чем ви-
дел он цели агиографического творчества. С точки зрения ав-
тора « Жития Стефана Пермского », прославить святого может
только Бог. Поэтому в известной мере похвала, возносимая
подвижнику, — деяние нерукотворное. В то же время обыч-
ное человеческое слово бессильно, оно не может передать все-
го величия духовного подвига1. Агиограф, сознавая особую
важность своего труда, находится в непрестанном поиске наи-
менований, уподоблений и образов, которые постоянно допол-
няли друг друга. Противоречие между боговдохновенностью
похвалы и несовершейством человеческого языка в конечном
счете не разрешалось.
Об этом свидетельствует, в частности, развернутый ритори-
ческий прием, условно называемый «Кому уподоблю сего пра-
ведника?». Смысл этой стилистической фигуры заключался
в том, чтобы перечислить возможные сравнения, ретроспек-
тивные исторические аналогии, представить наиболее полный
перечень героев древности, напоминающих прославляемого
подвижника. Каждая из этих аналогий, однако, признавалась
недостаточной и заменялась новой до тех пор, пока книжник
в риторической манере не отказывался от сравнений, неспо-
собных прославить святого. Сходным образом в «Житии Сте-
фана Пермского» Епифаний подбирает уподобления, призван-
ные охарактеризовать проповедческий подвиг просветителя
зырян: «Но что тя нареку, о епископе? Или что тя именую?
Или чим тя прозову? И како тя провещаю? Или чим тяменю?
Или что ти приглашю? Како похвалю, како почту, како уб-
лажю, како разложю и каку хвалу ти сплету? Темже что тя
нареку: пророка ли, яко пророческая прореченна протлъковал
ecu, и гаданиа пророк уяснил ecu, и посреди людей неверных и
невегласных яко пророк им был ecu? Апостола ли тя именую?
’ Коновалова О.Ф. К вопросу о литературной позиции писателя конца XIV в. //
ТОДРЛ. - М., Л„ 1958. - Т. 14. - С. 205-211.
197
<...> Законодавца ли тя прозову? <...> Крестителя ли тя про-
вещаю? <...> Проповедника ли тя проглашю?»
Здесь обращает на себя внимание и последовательное ис-
пользование синонимических рядов. Близкие по значению
слова выстраиваются в соответствии с принципом синтакси-
ческого параллелизма. Глаголы «нареку», «именую», «прозо-
ву», «провещаю», «меню», «приглашу», «похвалю», «почту»,
«ублажу», «сплету» находятся в постпозиции и созвучны друг
другу.
Затем Епифаний сравнивает Стефана с «евангелистом»,
«святителем», «учителем», «страстотерпцем», «мучени-
ком», «пастухом» (пастырем христианского стада), «врачем»,
«отцом», «исповедником». В итоге автор признается в том, что
не может прославить святого. Это способен сделать только сам
Христос. Епифаний представляет райские обители, населен-
ные множеством праведников, пророков и патриархов. Перед
лицом этого собора Иисус обращается к Саваофу, произнося
похвалу Стефану. Агиограф заключает: «Како похвалю тя, не
веде; како изреку, не разумею; чим ублажю, недоумею».
«Плетение словес», таким образом, было результатом опре-
деленного отношения к человеческой речи, выражало эстети-
ческие и теоретические взгляды агиографа. Словесные и ри-
торические излишества поэтому нельзя считать формальной
игрой или простым художественным преувеличением.
Характерен сам подбор эпитетов и сравнений. Во-первых,
они в значительной мере синонимичны. Дополняя друг друга,
они тем не менее не расширяют конкретную, предметную и
изобразительную семантику стилистической фигуры, но дела-
ют ее более абстрактной, не вещественной, а духовно зна-
чимой. По природе своей эти уподобления и художественные
определения глубоко символичны. Во-вторых, они служат об-
щей концепции похвального жанра. Впечатление избыточно-
сти наименований создается исключительно за счет перечис-
ления, постоянного поиска новых слов. Здесь грань между
метафорой и символом, сравнением и перифразой (переимено-
ванием, «окольным» тропом) постоянно стирается, делается
почти неощутимой. Кроме того, подбирая сравнения в «Похва-
ле» преподобному Сергию, Епифаний сознательно избегает не-
посредственной образности, похожести, всякого внешнего
подобия. На эту закономерность обратил внимание Д.С. Лиха-
чев, который в своей книге «Поэтика древнерусской литера-
туры» замечает: «Обычные, «средние» сравнения в древнерус-
ской литературе иного типа: они касаются внутренней сущно-
198
сти сравниваемых объектов по преимуществу. <...> Абстра-
гирование изображаемого достигается нередко путем сравне-
ния материальных объектов с отвлеченными понятиями, и об-
ратно: приданием отвлеченным понятиям и нематериальным
явлениям вполне материальной значимости»1.
В «Похвальном слове» Сергию Радонежскому Епифаний на-
зывает подвижника светилом пресветлым, звездой незаходи-
мой, лучом, тайно сияющим, бисером многоценным, измараг-
лом и сапфиром пресветлым, сосудом избранным, кораблем,
исполненным богатства духовного... Эти сравнения и периф-
разы выстраиваются в длинный ряд, насчитывающий 34 упо-
добления. Художественные средства в данной системе в це-
лом предсказуемы, лишены эффекта неожиданности, взяты
из арсенала риторических приемов, которыми всегда распо-
лагал древнерусский книжник.
Литературная манера Епифания, соответственно, основана
на следовании излюбленным формам, давно вошедшим в оби-
ход средневековых писателей. Мастерство проявлялось не
в оригинальности сравнений и метафор, но в умении приме-
нять их, соединять, сплетать.
Рассмотренными приемами мастерство Епифания-агиогра-
фа не ограничивалось. Уже на основании отдельных примеров
из похвального жития Стефана Пермского можно заключить,
что древнерусский писатель активно пользовался риторически-
ми вопросами и средствами ритмизации текста.
Одним из важнейшим способов создания ритма были зву-
космысловые повторы. В «Житии Стефана» они разнообраз-
ны и служат не только целям эмоционального воздействия, но
и призваны обратить внимание на семантику того или иного
слова, образа, символа. Логическое подчеркивание одной лек-
семы, однокоренных форм или части целого высказывания
в литературоведении принято называть эмфазой. Следова-
тельно, стиль «плетения словес» был не только экспрессивно-
эмоциональным, но и эмфатическим.
Так, Епифанию нужно было обратить внимание читателя
на то, что пермскую азбуку составил один Стефан, который
совершил подвиг, превосходящий подвиг семидесяти «толков-
ников», греческих переводчиков Библии. Для этого писатель
использует тавтологию, нагнетая однокоренные словоформы,
добиваясь эффекта плетеного орнамента: «Коль много лет
мнози философи елинъстии сбирали и съставливали грамоту
1 Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. — М., 1979. — С. 176—
178.
199
греческую! И едва устави мноземи труды, и многими време-
ны едва сложили! А пермъскую грамоту един чернець сложил,
един составил, един счинил, един калогер, един мних, един инок,
Стефан, глаголю, приспомнимый епископ, един во едино время,
а не по многа времена и лета, якоже и они, но един инок, един в
единеньи уединялся, един уединен, един единого Бога на по-
мощь призывая, един единому Богу моляся и глаголя...»
Этот прием, знакомый агиографии и торжественному крас-
норечию домонгольского периода, Епифаний предельно раз-
вил. Тавтология стала одним из важнейших признаков стиля
«плетения словес». Кроме того, с помощью синтаксически па-
раллельных конструкций и концевых созвучий отдельных от-
резков текста агиограф добивался эффекта «рифмы» (конеч-
но, этот прием отличается от рифмы в современном стихосло-
жении, поскольку не был регулярным, не воспроизводился
систематически):
Что еще тя нареку?
Божа заблужшим,
обр'Ьтателя погибшим,
наставника прелщеным,
руководителя умомъ осл’кпленым,
чистителя оскверненым,
възискателя расточеным,
стража ратным,
утешителя печалным,
кормителя алчющим,
подателя требующим,
наказателя несмысленым,
помощника обидимым,
молитвеника тепла,
ходатая в'крна,
поганым спасителя,
бгЬсом проклинателя,
кумиром потребителя,
идолом попирателя,
Богу служителя,
мудрости рачителя,
философьи любителя,
ц'кломудрию д’клателя,
npaedi творителя,
книгам сказателя,
грамот’к ПермьспгЬй спасателя.
200
Риторика Епифания была разработана, как видим, очень
тщательно и позволяла достичь главного — впечатления сло-
весной неисчерпаемости. С помощью «плетения словес» тра-
диционная для древнерусских житий антитеза, противопостав-
ление автора и подвижника, достигла своего предельного раз-
вития. Жития Епифания стали образцовыми для книжников
позднего средневековья.
В XV в. традиции прославленного агиографа продолжал
Пахомий Логофет. С этого времени украшенный стиль стал
обязательной частью неписаного канона, непременным при-
знаком похвального жития.
«Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича,
царя русского»
В эпоху Куликовской битвы создается и риторически укра-
шенное житие князя-воина, продолжающее жанровые традиции
XIII в., но в то же время отличающееся рядом специфических
литературных признаков. Исследователями-медиевистами
неоднократно высказывалось мнение, что автором « Слова...»
мог быть Епифаний Премудрый1.
«Слово...» задумывалось как агиографическое произведе-
ние. Однако вряд ли можно говорить о том, что оно было при-
урочено к канонизации Дмитрия. Московский князь был при-
числен к лику святых лишь в 80-е гг. XX в. В средневековой Руси
Дмитрий Донской не удостаивался церковного почитания в ка-
честве мученика или благоверного воина. Скорее всего, «Сло-
во...» служило задачам прославления всего княжеского рода,
одним из достойных представителей которого и был Дмитрий.
Характерно, что в «Слове...» отсутствуют посмертные чудеса, ко-
торые были необходимы как главное свидетельство святости и
считались непременным условием для канонизации.
Нельзя не признать, что стиль памятника близок агиогра-
фической манере Епифания Премудрого: житие князя посте-
пенно перерастает в развернутую лирическую похвалу, стано-
вясь одним из самых ярких образцов высокого панегирического
искусства Московской Руси. Трехчастная структура произве-
дения соответствует как форме жития, так и форме торже-
ственного поучения.
Однако вступление не вполне согласуется с канонами аги-
ографии или эпидиктического красноречия и носит, скорее,
1 См., напр.: Клосс Б.М. Избранные труды. Житие Сергия Радонежского. —
М., 1998. —Т. 1. —С. 111 — 116.
201
историко-публицистический характер. Автор говорит о про-
исхождении своего героя, славного потомка благоверных стра-
стотерпцев Бориса и Глеба. Сама идейная тенденция жития
Дмитрия Донского свидетельствует о том, что уже в первой
половине XV в. в старорусской книжности сложился идеаль-
ный образ православного князя — образ, который был востре-
бован в эпоху Московского царства. На безусловную близость
памятника идеологии «Степенной книги» и русской публици-
стики времен Ивана Грозного не раз обращали внимание ис-
следователи1. В то же время актуальная в Московской Руси
идея древнекиевского наследия заявила о себе в «Слове...» в
полной мере. Дмитрий Донской представлен здесь как достой-
ный преемник князей домонгольского времени: «... отрасль
благоплодна и цв'ктп прекрасный царя Володимера, нового Ко-
стянтина, крестившаго землю Рускую, сродник же бысгбъ
новою чюдотворцю Бориса и Гл'Ьба».
Главными литературными источниками жития послужили
«Повесть об Александре Невском» и «Слово о Законе и Благо-
дати» митрополита Илариона. С первым произведением похва-
лу Дмитрию сближает рассказ о всемирной славе князя, кото-
рый, как замечает автор, стал известен во всех концах земли.
Именно эта слава явилась одной из причин нашествия врагов.
До «иноплеменников» доходит слух о величии Дмитрия, и они
хотят покорить могущественного государя. С другой сторо-
ны, герой «Слова...» представлен как равноапостольный князь
(хотя в действительности он не был просветителем язычников),
и здесь используется прямое заимствование из широко распро-
страненного в рукописной традиции торжественного поучения
Илариона: «Похваляет убо земля Римскаа Петра и Павла,
Асийскаа Иоанна Богослова, Индейскаа же Фому апостола,
Иерусалимскаа — Иакова, брата Господня, Андреа Пръвзван-
наго — все Поморие, царя Констянтина — Гречьская земля,
Володимера — Киевскаа съ окрестными грады, тебе же, вели-
кый княже Дмитрие, — вся Русскаа земля».
Нужно заметить, что жизнеописание князя Дмитрия отли-
чается явно выраженным христианским и аскетическим содер-
жанием. Христианские добродетели правителя подчеркнуты
здесь даже более определенно, чем в «Житии Александра Не-
вского». Высокий идеал государственного служения, воинских
подвигов и частной жизни — вот что в конечном счете занима-
1 Адрианова-Перетц В.П. Слово о житии и о преставлении великого князя Дмит-
рия Ивановича, царя Руськаго // ТОДРЛ. — М.; Л., 1947. — Т. 5. — С. 92—96.
202
ет автора. Книжник отмечает жертвенность князя, его готов-
ность пострадать за христиан. Однако Дмитрий, окруженный
ореолом мученичества, отличается и примерным христиан-
ским смирением в повседневной жизни. Создателю «Слова...»
важно, что брак Дмитрия и Евдокии, его благоверной супру-
ги, был целомудренным, что князь ежеминутно размышлял
о спасении души и непрестанно думал о монашеском постри-
ге. Образ князя предельно одухотворен, что подчеркивается
следующими словами: «Преочистованну душу пред Вогомъ
хотяше поставити; поистин’кявися земный аггелъ, небесный
челов’ккъ».
Повествованию о подвигах Дмитрия в житии уделено не так
много внимания. Рассказ о Куликовской битве очень краток.
Создается впечатление, что для агиографа были важнее лири-
ческие фрагменты, сама эмоциональная оценка событий.
В первую очередь, это относится к описанию кончины князя.
Агиограф сосредоточивается на реакции людей, которые оп-
лакивают своего повелителя. Вместе с ними скорбит и все ми-
роздание. Описание трагических событий выдержано в духе
абстрактного психологизма, когда эмоции, в явно преуве-
личенном виде, существуют как бы помимо конкретных лю-
дей, связаны не с логикой раскрытия характера, но выража-
ются предельно обобщенно. Все живое, все мироздание
охвачены общим чувством: «Что нареку день той — день
скръби и тугы, день тмы и мрака, день б'кды и печали, день
въпля и слез, день с’Ьтованиа и жалости, день поношениа и
страсти, день захлипания и кричаниа, недоумиюрещи — яко
день погибели! Но токмо слышах мног народ глаголющъ:
«О, горе нам, братие! Князь князем успе, господинъ владству-
ющим умре! Солнце помрачается, луна облаком закрывает-
ся, зв’кзда, сиающия всему миру, к западу грядет!»
Скорбящим сопереживает и сам автор. Он постоянно ком-
ментирует события, выступает в качестве предельно заинте-
ресованного участника исторического действа. При этом аги-
ограф постоянно напоминает читателям о своей неспособнос-
ти передать подлинную трагическую и возвышенную суть
происходящего. Этим приемом создатель «Слова...» намеренно
увеличивает дистанцию, отделяющую повествователя и героя,
сознательно противопоставляет немощь безыскусного книжни-
ка и духовное величие прославляемого князя: «О страшное
чюдо, братие, дива исплънено, о трепетно видение! Ужасъ
одръжаше вся! Слыши, небо, внуши земле! Како въспишу ти и
како възглаголю о преставлении твоемь: от горести душя
203
языкъ стязается, уста загражаются, гортань премлъкает,
смыслъ изменяется, зракъ onycnieaem, крепость изнемога-
ется.Аще ли премолчу, нудит мя языкъ яснеерещи».
Особое место в композиции произведения занимает экспрес-
сивный плач жены Дмитрия — княгини Евдокии. Этот про-
странный лирический фрагмент насыщен риторическими фи-
гурами речи, фольклорными образами и книжными «топоса-
ми.». Многие элементы плача напоминают народные
причитания. Так, например, вдова сравнивает покойного мужа
с солнцем, говорит о горькой участи оставленных детей-сирот,
сожалеет о том, что не умерла раньше Дмитрия. Тем не менее
плач насыщен книжными оборотами, распространенными
в письменной традиции символами и образами. В скорбном мо-
нологе Евдокии последовательно приводится длинный ряд пе-
рифрастических наименований, которые основаны не на внеш-
нем сходстве, но на абстрактной аналогии. Так, подобно амп-
лификации, выстраивается ряд риторических обращений
вдовицы к Дмитрию: «цвете прекрасный», «винограде много-
плодный», «звездо восточная», «месяц мой светлый». Обра-
щает на себя внимание и звукосмысловая игра слов. В плаче
используется традиционная для «Слова о полку Игореве»
и « С лова о погибели Русской земли » символическая аллите-
рация: «свете мой светлый». В рассматриваемом лирическом
фрагменте обнаруживаются и характерные приметы стиля
«плетения словес», в том числе излюбленные приемы Епифа-
ния Премудрого. Например, в ряду сравнений каждое призна-
ется недостаточным и требует нового. Так, сама Евдокия не
может выразить своего безмерного горя и в поисках новых упо-
доблений и экспрессивных эпитетов отказывается передать всю
глубину своей печали: «Кому уподоблюся и како ся нареку?
Вдова ли ся нареку? Не знаю азъ сего. Жена ли ся нареку? Ос-
тала есмь царя. Старыа вдовы потешите мене, а младыя
вдовы со мною поплачите...»
В полной мере соответствует выработанному житийному
канону Епифания заключительная часть. Более трети от объе-
ма всего текста занимает похвальная речь агиографа. Здесь
также используется риторический прием: «Кому уподоблю
сего праведника?» Дмитрий сравнивается с ангелом, первоз-
данным Адамом, библейскими Сифом, Енохом, Ноем, Евером,
Авраамом, Иаковом, Иосифом Прекрасным, пророком Моисе-
ем. Каждое из этих сравнений, разумеется, автор «Слова...»
отвергает как неточное. Наряду'с исторической аналогией, за-
являет о себе намеренная афористичность и яркая образность:
204
«Яко же и железо огнемьразгорается и водою калиться ост-
роты ради, тако и сиа огнемь БожиаДуха распалахуся и сле-
зами покааниа очищахуся. Кто ли убо так скдъ разумомъ
преже старости? Зане и Соломон старость сказаеть цело-
мудрие, а не белостъ власом глаголя. Сего же ревение к Богу
тако бывает: аки огнь дыхая скважнею, очима сматряющих
на нъ сердце устрашает».
Стиль «плетения словес» требовал искусной ритмизации
текста. В «Слове...» используются почти все известные древ-
нерусским книжникам риторические созвучия, в том числе по-
добные рифме гомеотелевты:
В берн^м телеси бесплотных житие съвръшаше.
Землю Рускую управляше,
Не престоле седяше,
Яко пещеру в сердци дръжаше,
Царскую багряницу и венецъ ношаше,
А в чернечьскыа ризы по вся дни облещися желаше.
Итак, созданное в начале XV в. житие князя Дмитрия Дон-
ского в полной мере отвечает новым тенденциям в развитии
агиографического жанра. Жизнеописание подвижника стано-
вится менее фактичным, перерастает в похвальную речь (па-
негирик), отличается не только идеализирующим способом
литературного обобщения, но и заметным абстрагировани-
ем, стремлением подчинить исторически конкретное общему.
Агиографа не занимают события во всей их полноте и доку-
ментальной достоверности. На первом плане оказывается само
чувство, лирическое переживание, раздумия по поводу со-
бытий.
Нельзя забывать и о том, что произведение, посвященное
одному из самых известных полководцев и государственных
деятелей Московской Руси, в идейном и стилевом отношении
оказало заметное влияние на русскую книжность позднего
средневековья, было воспринято как образцовое, стало этало-
ном витийственного стиля. Например, плач княгини Евдокии
приспосабливался к содержанию новых переработок старших
княжеских агиобиографий, осуществленных в XVI в. В XVII в.
в «Житии» царя Федора Иоанновича, созданном патриархом
Иовом, видно стилевое воздействие «Слова о житии и о пре-
ставлении» Дмитрия Донского. Образ благоверного князя по-
служил основой и для официальных царских жизнеописаний,
которые включались в состав исторических сводов Москов-
ского государства.
205
§2 . Пути развития
летописных и внелетописных воинских повестей
Куликовская битва как событие, положившее начало цело-
му периоду в истории Руси, получила, как в свое время битва
на Калке, широкое отражение в исторической литературе.
Практически все летописные своды XV—XVI вв. изобразили
это событие в более или менее пространных воинских повес-
тях. Наиболее ярко основные тенденции в развитии жанра
выразились в двух вариантах повести, условно названных ис-
следователем этого круга памятников Л.А. Дмитриевым крат-
кой и пространной повестями1. О времени написания и взаи-
мосвязях этих произведений существуют различные точки
зрения, ни одна из которых не имеет достаточного подтверж-
дения. По одним данным, краткая повесть представляет сокра-
щение пространной, по другим, пространная — распростране-
ние краткой. Поэтому датировка обеих повестей колеблется
в пределах последних двух десятилетий XIV в.
Произведения «Куликовского цикла»
Краткая повесть вошла в состав «Рогожского летописца»
и является произведением информативного типа, сохраняю-
щим традиционную трехчастную структуру, в которой значи-
тельное место уделено третьей части — рассказу о последстви-
ях битвы. Но уже в ней появляются и новые детали. Прежде
всего, в конце произведения помещен перечень погибших в сра-
жении, т. е. документальный элемент, ранее не характерный
для этого жанра. Другие изменения касаются использования
изобразительно-выразительных средств и связаны с общели-
тературным процессом усложнения стилистики в целях при-
дания произведениям эмоционально-экспрессивной окраски.
В повести применяются два основных приема: соединение тав-
тологических оборотов и нанизывание однородных тропов.
Первый заметен в формуле начала битвы: «И бысть... брань
крепка з’кло и d4a зла», в структуре гипербол: «мертвых
множьство бесчислено», «многа стада кони, и вельблюды, и
волы, им же несть числа». Второй проявляется главным обра-
зом в сфере метафор и эпитетов, например: «крепко бишася съ
инопл'кменникы и твердо за нь брашася, и мужьскы храбро-
1 Дмитриев Л.А. Литературная история памятников Куликовского цикла //
Сказания и повести о Куликовской битве. — Л., 1982. — С. 322—332.
206
ваша и дръзнуша по Боз’к за в'кру христианьскую», «безбож-
ный злочестивыи ординскии князь, Мамай поганый», «поле
чисто и велико зело». Таким образом, в краткой повести про-
являются две противоположные тенденции: с одной стороны,
стремление к документальности, с другой — тяготение к сти-
листике повторов, свойственной эмоционально-риторическим
.произведениям.
Пространная повесть сохранилась в составе Новгородской
IV летописи. Состав фактических сведений в ней тот же, что
в краткой, но она принадлежит к событийному типу, автор ее,
сохраняя традиционную структуру этой разновидности жан-
ра, увеличил количество композиционных элементов, служа-
щих для характеристики героев произведения. Прежде всего
значительное место отводится речам персонажей, например,
Мамая и Дмитрия Ивановича, которые способствуют мотиви-
ровке хода событий и в то же время раскрывают мысли и чув-
ства говорящих. Передано содержание посланий предателя
Олега Рязанского, собиравшегося встать на сторону татар и по-
тому нарисованного в повести отрицательным героем.
В тексте увеличивается количество молитв главного героя.
В воинской традиции обычно молитва князя приводилась пе-
ред началом похода или перед битвой. В пространной повести
Дмитрий произносит перед боем три молитвы (в разных эпи-
зодах), после боя — благодарственную молитву. Все они рас-
крывают душевное состояние московского князя и объясняют
его поступки.
Другой лирический элемент — плач русских жен по ушед-
шим в поход воинам. Этот фрагмент не использовался в предше-
ствующей традиции воинских повестей и, видимо, связан с вли-
янием текста «Слова о полку Игореве», проявляющимся прак-
тически во всех произведениях Куликовского цикла.
Помимо ряда композиционных элементов, с той же целью
характеристики персонажей используются и разнообразные
изобразительно-выразительные средства, особенно яркие по
отношению к врагам Руси: «темный сыроядец Мамай» срав-
нивается с аспидом, зеей, ехидной, символизирующими зло
в соответствии с текстом известного в Древней Руси византий-
ского трактата «Физиолог». Он «с яростию подвижеся силою
многою», «възъярився зраком и смутися умом и распаяйся
лютою яростию». Подробно охарактеризован и отступник
Олег Рязанский, «велеречивый и худой», «лстивый сотон-
щик», «дьяволь советник, отлученный сына Божиа... побор-
ник бессерменский, лукавый сын», «душегубивый», «лука-
207
вый», «кровопивец крестьянский», начал «зло к злу прикла-
дати».
Таким образом, личности героев, их мысли, чувства и по-
ступки, раскрываемые в целом традиционными, но количе-
ственно возросшими средствами, составляют в пространной
повести предмет пристального внимания автора и необходи-
мый аспект описания событий.
Новые для воинской повести черты появляются в изобра-
жении главного события — Куликовской битвы. Ее описание
отличается эмоциональностью, которая создается двумя при-
емами. Во-первых, восклицаниями повествователя, переда-
ющими его отношение к событиям: «О крупные и твердый дер-
зости мужество!»', «О како не убояся, не усумняся толика
множества народа ратных?»; «Что нам рещи или глагола-,
ти, видяще пагубную смерть?» Во-вторых, включением в текст
элементов пейзажа, ранее не использовавшихся большинством
воинских повестей. В рассказ о Куликовской битве введены
описания туманного утра битвы и состояния природы во вре-
мя сражения, усиливающие эмоциональный тон рассказа.
Художественные средства, служащие для описания битвы,
в основном традиционны, в частности, широко использованы
воинские формулы. В то же время в этой области заметна тен-
денция, проявившаяся уже в краткой повести, — соединение
близких по смыслу или тавтологических оборотов: «гоними гне-
вом Божиим и страхом Божиим одержими суще», «став... на
костех татарьских, утер поту своего и отдохнув от труда сво-
его...», «непоб’Ьдимая победа», «прехвальными похвалами».
В целом традиционная по структуре, пространная повесть
о Куликовской битве стоит у истоков процесса беллетризации
воинского повествования. Стремление изобразить личности
исторических лиц, участвующих в событиях, приводит авто-
ра к необходимости увеличения количества лирических и опи-
сательных элементов, активизации средств выражения пози-
ции повествователя, попыткам обновления системы художе-
ственных средств, что делает повествование более сюжетно
мотивированным и эмоционально напряженным.
«Сказание о Мамаевом побоище»
В летописях XVI в. сохранился еще один рассказ о Кули-
ковской битве, названный «Сказанием о Мамаевом побоище».
Это произведение бытовало в рукописной традиции не только
в составе летописей, но и в составе сборников исторического
208
содержания, поскольку представляло собой самостоятельную
повесть, включавшуюся в летописи, а не составной элемент
летописного повествования. «Сказание...» было популярным
в древнерусской книжности — более 250 сохранившихся спис-
ков и существование нескольких редакций, самая ранняя из
которых условно названа основной. Проблема датировки памят-
ника остается дискуссионной. Традиционная точка зрения о со-
здании произведения во втором десятилетии XV в. была обосно-
вана Л.А. Дмитриевым1. В последние десятилетия историки на-
стаивают на датировке текста началом XVI в. (Б.М. Клосс).
Однако литературные особенности, развивающие черты, свой-
ственные летописным повестям о Куликовской битве, застав-
ляют, скорее, склоняться к традиционной датировке.
Своеобразие сюжета произведения
«Сказание...» отличается от летописных повестей значи-
тельно более подробным рассказом обо всех событиях, связан-
ных с Куликовской битвой. В сферу внимания автора входит
множество эпизодов, связывающих между собой основные со-
бытия, но незначительных с точки зрения историка. Напри-
мер, повествователь рассказывает о том, что Дмитрий Ивано-
вич, узнав о замысле Мамая идти на Русь, по совету митропо-
лита Киприана отправил к врагу посольство во главе
с Захарией Тютчевым, чтобы утолить жадность хана дарами
и предотвратить его приход на Русь. Этот эпизод, отсутству-
ющий в летописных повестях, выполняет двоякую художе-
ственную роль. Во-первых, он подчеркивает христианское сми-
рение московского князя и его стремление избежать кровопро-
лития, во-вторых, мотивирует дальнейший ход событий,
поскольку именно посольству удалось узнать о предательстве
Ольгерда Литовского и Олега Рязанского, решивших поддер-
жать Мамая, и сообщить о нем Дмитрию, который, чтобы обе-
зопасить свое войско, отправил вперед стражу. Таким образом,
эпизоды, второстепенные по содержанию, становятся необхо-
димыми для создания связного, мотивированного повествова-
ния и разносторонней характеристики героев. Фактически все
повествование в «Сказании...» состоит из ряда отдельных эпи-
зодов-микросюжетов, соединенных между собой сюжетно мо-
тивированными или хронологическими связками. Такой по-
рядок рассказа не был свойствен предшествующему воинско-
1 Дмитриев Л.А. Литературная история... — С. 338—342.
209
му повествованию, пользовавшемуся, главным образом, вре-
менным принципом построения. Композиция «Сказания...»,
следовательно, соответствует структурной схеме воинской по-
вести, но каждая из частей складывается из. цепочки микро-
сюжетов.
Вторая черта сюжетного своеобразия «Сказания...» связа-
на с процессом, определенным уже пространной летописной
повестью, — стремлением показать историческую личность и
ее роль в происходящих событиях. И в этом плане автор про-
изведения идет гораздо дальше автора летописного текста.
«Сказание о Мамаевом побоище» — произведение многофигур-
ное, и в нем становится возможным выделить три группы пер-
сонажей: главных, второстепенных и эпизодических. К глав-
ным принадлежат Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич,
Мамай; к второстепенным — преподобный Сергий, Дмитрий
Боброк, Ольгерд Литовский и Олег Рязанский, братья Ольгер-
довичи; к эпизодическим — Захария Тютчев, Михаил Бренк,
митрополит Киприан, Фома Кацибей и другие. Вполне есте-
ственно, что черты персонажей, относящихся к разным груп-
пам, охарактеризованы в различной мере. В сюжетном отно-
шении важно другое. Судьба ни одного героя не замыкается
в отдельном микросюжете. Повествователь стремится после-
довательно показать роль каждого из них на всем протяжении
событий, а если это представляется невозможным, то хотя бы
упомянуть, какое значение имели действия персонажа в по-
следующем развитии действия. Таким образом, судьба каж-
дого героя приобретает форму самостоятельной сюжетной ли-
нии, оформленной более или менее последовательно, вплетен-
ной в общий ход сюжета и поддерживающей его единство.
Сюжетные линии персонажей неоднородны по их выражению
в тексте: если главные представлены многообразно — в дей-
ствиях, речах, молитвах, то второстепенные могут быть офор-
млены посланиями, внутренними монологами и диалогами
(Ольгерд и Олег), эпизодические — авторскими сообщениями
и упоминаниями (Михаил Бренк).
Сюжет «Сказания о Мамаевом побоище» строится на осно-
ве переплетения сюжетных линий персонажей, состоящих
из ряда микросюжетов, причем характер их соединения оп-
ределяется авторской задачей изображения последовательно-
го хода событий, приведших к Куликовской битве, происшед-
ших в ее продолжение и после нее, в их связи и взаимообус-
ловленности.
210
Композиция «Сказания...»
В композиционном отношении «Сказание о Мамаевом по-
боище» воспринимает ряд особенностей, намеченных про-
странной летописной повестью. Это увеличение количества ли-
рических фрагментов (восемь молитв Дмитрия Ивановича,
плач княгини Евдокии, проводившей мужа в поход), природ-
ных описаний, часть из которых связана с влиянием «Слова
о полку Игореве», другие же созданы автором самостоятель-
но, в число последних входят природные символы в сцене «ис-
пытания примет» Дмитрием Волынцем. Появляется новый яр-
кий описательный элемент — изображение русского войска,
выступившего в поход, как его увидели князья (и вместе с ними
повествователь) с холма. Описание построено на основе срав-
нений воинских атрибутов с явлениями природы, которые
создают впечатление света, исходящего от русского воин-
ства, — этим образом подчеркивается праведность похода мос-
ковского князя. В тексте повести появляется и видение, про-
рочествующее гибель многих воинов и победу. Все эти компо-
зиционные элементы, как встречавшиеся ранее в жанре
воинской повести, так и новые, пришедшие из жанра житий и
созданные автором, помогают раскрыть образы героев, пере-
дать отношение повествователя к событиям, создать образно
насыщенное и эмоционально напряженное повествование.
Идеальный образ князя
Центральный персонаж «Сказания...» Дмитрий Иванович
представлен как идеальный герой — защитник Руси. Образ его
во многом близок к летописным повестям, но благодаря нали-
чию множества сюжетных линий и новых композиционных
элементов раскрыт более разносторонне. В личности Дмитрия
книжник соединяет идеальные черты князя-воина и благоче-
стивого христианина, как это сделал до него автор «Жития
Александра Невского», которое, по всей видимости, было из-
вестно создателю «Сказания», поскольку эпизод из истории
Невской битвы упомянут в нем в момент совета князей о пере-
праве через Дон. Дмитрий представлен в произведении, преж-
де всего, как объединитель сил русских князей для защиты от
врагов, опытный и мудрый полководец, военная хитрость ко-
торого в Куликовской битве позволила выиграть сражение. Он
отважный воин, сражавшийся наряду с простыми ратниками,
поскольку в начале битвы отдал княжескую одежду воеводе
211
Бренку. В то же время князь — смиренный христианин, сове-
тующийся с митрополитом прежде чем решить вопрос о похо-
де, использующий все возможные средства для того, чтобы
предотвратить кровопролитную битву, и лишь когда это ста-
новится невозможным, — верный защитник Руси и правосла-
вия. Многочисленные молитвы подчеркивают эту стороны лич-
ности Дмитрия, а благословение преподобного Сергия и видение
Фомы Кацибея подтверждают Божественное покровительство
князю в его деяниях. В то же время молитвы раскрывают душев-
ный мир героя, строй его мыслей и чувств, и в этой художествен-
ной функции они близки жанру житий, уже в самых ранних из
которых (например в «Сказании о Борисе и Глебе») эта жанро-
вая форма использовалась с той же целью.
Таким образом, именно в связи со «Сказанием о Мамаевом
побоище» можно говорить об утверждении в жанре воинской
повести идеального образа князя-воина, сходного с княжески-
ми воинскими житиями. Различие лишь в широте охвата дея-
тельности героя: в одном случае — конкретное историческое
событие, в другом — важнейшие моменты всей жизни героя.
Образы персонажей
От «Сказания...» идет традиция изображения в воинских
повестях рядом с главным героем-князем его духовного настав-
ника. В данном произведении таких персонажей два — митро-
полит Киприан, который, в нарушение исторической правды,
изображен помощником князя в решении важнейших вопро-
сов (на самом деле Киприана в это время не было в Москве),
и преподобный Сергий Радонежский, к чьему духовному ав-
торитету обращается Дмитрий, отправляясь перед походом
в Троицкий монастырь. Ранее в воинском повествовании не
раскрывалась роль духовных лиц в исторических событиях,
могли быть лишь упоминания об их присутствии в момент того
или иного сражения.
Более ярко и последовательно, чем в предшествующей тра-
диции, нарисован образ предводителя врагов Руси Мамая. Его
судьба прослежена повествователем от замысла повторить Ба-
тыево нашествие на Русь до поражения на Куликовом поле и
бесславной гибели в Кафе. При этом характеристика его не
ограничивается традиционными оценками с помощью эпите-
тов — «злый христианский укоритель», «свирепый зверь»,
«безбожный царь». На протяжении повествования показаны
действия и замыслы татарского хана, в которых раскрывают-
212
ся его коварство и хитрость. Послания Мамая Олегу Рязан-
скому и Ольгерду Литовскому раскрывают его желание побе-
дить Дмитрия силами их войск, присвоив себе плоды победы.
В то же время автор старался показать и душевные движения
врага, противоположные побуждениям московского князя:
Дмитрий полон христианской кротости и смирения, а Мамай
«нача подвижен быти и диаволом палим непрестанно», «гря-
дет на нас, неуклонным образом ярость нося». Создавая об-
раз неукротимого и яростного врага, автор тем самым еще раз
подчеркнул величие победы русского войска.
Отдельные черты психологической характеристики внесе-
ны в образы других героев. Так, в истории выступления засад-
ного полка противопоставлены стремление скорее вступить
в бой, молодой задор князя Владимира Андреевича Серпухов-
ского мудрости и терпению воеводы Дмитрия Боброка, чьими
полководческими качествами определена была в конечном сче-
те победа русского войска. Однако такое противопоставление
нисколько не умаляет роли серпуховского князя и никоим об-
разом не делает его отрицательным персонажем — просто ав-
тор «Сказания...» уже умеет видеть в исторических персона-
жах не только общие и традиционные, но и индивидуальные
черты. И в этом плане его художественные подходы вполне ук-
ладываются в русло поисков новых граней в раскрытии чело-
веческих образов, которые свойственны и другим жанрам в эпо-
ху Куликовской битвы, например житиям.
Художественные средства в «Сказании...»
Вполне естественно, что усложнение структуры и системы
образов в «Сказании о Мамаевом побоище» привело к услож-
нению и расширению системы художественных средств. На-
ряду с сохранением ряда воинских формул, часто усложнен-
ных автором, он использует значительное количество эпите-
тов, характеризующих качества и состояния героев, множество
сравнений, причем увеличивается количество случаев ретрос-
пективной исторической аналогии, которая ограниченно ис-
пользовалась в предшествующих произведениях воинского
жанра, заметной становится роль метафор, особенно'подчер-
кивающих переживания героев. Например, рассказывая о чув-
ствах воинов, увидевших знамения перед битвой, автор пере-
дает состояние ратников, принадлежащих к враждующим сто-
ронам: «Мнози люди от обоих унывают, видяще убо пред
очима смерть».
213
По разнообразию отраженных событий и явлений действи-
тельности, по сложности структуры и многообразию изобра-
женных персонажей, по характеру использования тропов
«Сказание о Мамаевом побоище», подытоживая опыт воин-
ских повестей, в то же время существенно отличается от них.
Это одно из первых произведений, стоящих на пути к разви-
тию новых монументальных форм исторического повествова-
ния в XVI в.
«Задонщина»
Несколько особняком в цикле повестей о Куликовской бит-
ве стоит произведение, кратко называемое «Задонщиной»,
имеющее по спискам различные заглавия. Время создания тек-
ста остается спорным. Наиболее обоснована точка зрения, со-
гласно которой «Задонщина» была написана в 80-е гг. XIV в.,
поскольку в 1392 г. два города, упомянутые в ней — Тырново
и Орнач, — были захвачены и разорены: один — турками, дру-
гой — татарами. Автор произведения также неизвестен, ги-
потеза об авторстве Софония Рязанца, активно обсуждавшая-
ся в научной печати, не находит основательного подтвержде-
ния. Большинство исследователей приходит к мысли о том, что
он был автором какого-то литературного произведения о Ку-
ликовской битве, не дошедшего до нас и предшествующего
«Задонщине».
Композиция
Наибольшее внимание к произведению с момента его откры-
тия привлекало то обстоятельство, что автор взял за образец
повествования «Слово о полку Игореве». Но «Задонщина» не
стала подражанием, во всем следующим за текстом образца,
это самостоятельное художественное произведение, которое ис-
пытало несомненное влияние еще двух традиций — фольклор-
ной и традиции летописных воинских повестей. В построении
текста автор переплетает черты воинской повести и « Слова...».
Вступление ориентировано в основном на поэтический памят-
ник XII в., здесь упоминается Боян, известный до этого толь-
ко по тексту «Слова...». Но в конце фрагмента устанавливает-
ся время события («А от Калатъскиерати до Момаева побои-
ща 160 л'кт»), аналогии чему нет в «Слове...». Дальнейший
текст «Задошцины» в целом повторяет структурную трехчас-
тную схему воинской повести. Но внутри каждой из частей по-
214
вествование строится на основе отдельных эпизодов-картин,
чередующихся с авторскими отступлениями, причем и те, и
другие часто прямо ориентированы на текст более раннего па-
мятника. В то же время они не во всем подобны «Слову...». Преж-
де всего «Задонщине» свойственны документальные элементы,
отсутствующие в произведении XII в. и выражающиеся в широ-
ком использовании цифровых данных, например в речи литов-
ских князей: «А храбрые литвы с нами 70 000 окованые
рати»; указывается число новгородских воинов: «А с ними
7000 войска» и др. Встречаются перечневые перечисления:
имен воевод, возглавляющих части войска; бояр, погибших в
первой половине битвы; потерь воинов из разных земель в кон-
це сражения. Эти элементы связаны с традицией воинских по-
вестей. К тому же кругу документализмов относятся три слу-
чая упоминания дат по церковному календарю, например: «А
билися из утра до полудни в суботу на Рожество святой Бо-
городицы» . Именно так часто обозначались даты событий в ле-
тописных повестях.
В основном в «Задонщине» сохраняется хронологический
принцип повествования, свойственный воинской повести, в то
время как в «Слове...» одной из важнейших черт композиции
могут считаться исторические отступления, соотнесенные
с судьбами главных героев и авторской идеей. Незначительные
отступления от хронологического порядка в «Задонщине» мо-
гут объясняться разными причинами. Отрывок, предсказыва-
ющий победу русских князей в начале битвы («Шибла слава к
Желязным Вратам...»), хотя и использует образы «Слова...»,
но следует воинской летописной традиции, которая допуска-
ла предсказания исхода битвы до ее начала, преимущественно
в виде упоминания Божественного покровительства одной
из сторон.
Другой случай перемещения по времени фрагментов не мо-
жет быть объяснен однозначно. Это перенесение речи Пересве-
та, обращенной к Дмитрию, и пророчества Осляби, адресован-
ного Пересвету, после рассказа о гибели бояр в бою, в то время
как обе реплики могли быть произнесены только до битвы,
поскольку Пересвет погиб в самом ее начале. Наиболее веро-
ятная причина такой перестановки — относительная компо-
зиционная свобода текста, построенного на основе цепи эпизо-
дов-картин, рисующих основные моменты событий. Возможно
также, что она возникла в процессе переписывания текста, тем
более что все известные списки памятника содержат дефекты.
Эти незначительные хронологические нарушения текста
215
не меняют самого принципа повествования, близкого к воинс-
кой повести.
Существенным отличием композиции «Задонщины» от ком-
позиции «Слова о полку Игореве» является меньшее количе-
ство лирических фрагментов. Они представлены авторскими
отступлениями, чаще всего навеянными текстом более ранне-
го памятника, и плачами русских жен, которые созданы в под-
ражание плачу Ярославны, но занимают иное композицион-
ное место. Плач Ярославны помещен ближе к концу произве-
дения, когда уже завершен рассказ о походе Игоря и высказан
призыв князей к единению, непосредственно перед повество-
ванием о побеге Игоря из плена, который символически и вы-
зывается плачем. Плачи жен в «Задошцине» разрывают рас-
сказ о Куликовской битве, завершая повествование о первой
ее половине, крайне тяжелой для русского войска, в которой
погибло много воинов. Они вносят дополнительный эмоцио-
нальный оттенок в рассказ о битве, но не несут никакого сим-
волического значения. К тому же каждый из четырех плачей
во много раз короче плача Ярославны, использует один какой-
либо образ его, часто добавляя к нему стилистические оборо-
ты из других отрывков «Слова...». Так, обращение коломен-
ских жен к Москве-реке, подражающее призыву к Днепру
Ярославны, сопровождается обращением к князю: «Можеши
ли, господине князь великый, веслы Непръ зоградити, а Дон
шеломы вычерпати, а Мечю трупы татарскыми запрудити?
Замъкни, князь великый, Оке реке ворота...» Части этого об-
ращения созданы в подражание призывам к князьям в «Сло-
ве...»: к Всеволоду Юрьевичу — «Ты бо можеши Волгу веслы
раскропити, а Донъ шеломы выльяти!» и к Мстиславичам —
«Загородите полю ворота...» Других элементов плача в «За-
донщине» нет, в то время как в «Слове...» они возникают нео-
днократно, так что Д.С. Лихачевым была отмечена значитель-
ная близость произведения к фольклорным жанрам плача и
славы.
Из других лирических жанров, неизвестных тексту «Сло-
ва...», в «Зад он щи не» использованы молитвы, одна из кото-
рых лишь упомянута, а другая приведена в тексте. Обе произ-
несены Дмитрием Ивановичем перед битвой. В воинских по-
вестях уже в XII в. начали появляться аналогичные
фрагменты, а в эпоху Куликовской битвы они стали широко
распространенными, как мы уже видели на примере летопис-
ных повестей об этом сражении. Появление этого жанра в «За-
донщине» связано с тем, что в тексте проводится мотив Божь-
216
его покровительства русскому войску, звучащий в авторских
репликах и в рефрене, взятом из «Слова», но видоизмененном:
«За землю за Рускую и за в^ру крестьянскую!» Сам этот мо-
тив был широко распространен в воинских повестях, где воп-
лощался в формулах Божьего гнева или покровительства од-
ной из сторон. В «Слове...» же он звучит лишь в одном фраг-
менте: «Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли
половецкой на землю Рускую, къ отню злату столу».
' Таким образом, лирические фрагменты в «Задонщине» не-
многочисленны и связаны как с традицией «Слова о полку Иго-
реве», так и с традицией воинских повестей.
Образы персонажей
Главный герой «Задонщины», князь Дмитрий Иванович,
представлен, как в летописных повестях и в «Сказании о Ма-
маевом побоище», идеальным героем. Прежде всего он объе-
динитель сил русских князей, и в этом плане, бесспорно, про-
должает традицию образа Святослава Всеволодовича Киевско-
го в «Слове...». Но в то же время на него переносятся черты
отважного воина и полководца, свойственные Игорю; автор
прямо заимствует характеристику этого героя, давая ее
Дмитрию и Владимиру: «Истезавше ум свой кр’кпостию, и
поостриша сердца свои мужеством, и наполнишася ратнаго
духа». Необычной метафорой охарактеризован князь в речи
Владимира: «...ты ecu у зла тошна времени жел’кзное заборо-
ло». Рисуют образ князя-защитника Руси его речи и действия
в ходе подготовки похода и в его процессе. В целом образ глав-
ного героя сходен с летописными произведениями той эпохи,
и лишь отдельные стилистические средства связывают его со
«Словом...». Вместе с тем нужно признать, что «Пространная
летописная повесть» и «Сказание о Мамаевом побоище» рису-
ют образ главного героя более многосторонне и детализирован-
но, обращая пристальное внимание на его личность и внутрен-
ний мир.
Другие князья изображены в «Задонщине» в рамках лето-
писной воинской традиции одним-двумя штрихами: в них под-
черкивается стремление к объединению всех сил Руси, воин-
ская доблесть. Только в образах Дмитрия и Андрея Ольгердо-
вичей заметно влияние изображения Игоря и Всеволода
в «Слове...».
Более схематично, чем в других памятниках Куликовского
цикла, нарисованы враги Руси. Мамай и его воины появляют-
217
ся только в момент бегства с поля боя, причем автор передает
страх и разочарование врагов через их жесты и прямую речь:
«Скрегчюще зубами и дерущи лица своя а ркуче такъ: «Уже
нам, брате, в земли своей не бывати и д’ктей своих не вида-
ти... а в Русь ратию нам не хаживати, а выхода нам у рус-
ских князей не прашивати». В этом фрагменте заметно влия-
ние плача русских жен из «Слова...» и в то же время фольк-
лорной стилистики, хотя произносятся слова татарами.
Фольклорный мотив звучит и в укоризненной речи фрягов,
адресованной Мамаю в момент его бегства в Кафу, где проти-
вопоставляется сила Батыя и слабость Мамая. Таким образом,
изображение врагов в «Задонщине»,какив «Слове...»,ивтра-
диции воинской повести, схематично и односторонне; как но-
вую черту можно отметить применение средств русского фоль-
клора в речи татар.
Художественные средства в «Задонщине»
Изобразительно-выразительные средства «Задонщины»
также связаны с соединением трех указанных традиций, хотя
ведущее влияние в этой области, несомненно, принадлежит
«Слову о полку Игореве» (вплоть до прямых заимствований).
Фольклорное влияние наиболее заметно в использовании отри-
цательных сравнений (в отличие от «Слова...», где в их функ-
ции обычно выступали метафоры-символы, которые, напротив,
почти не применялись автором «Задонщины»): «И притекоша
с’крые волцы от устьДону и Непра, ставъши воют на ргкцы на
Мечи, хотят наступати на Рускую землю. То ти было не скрые
волцы, но придоша погании татарове, проити хотят воюючи
всю Рускую землю». Художественная традиция воинской повес-
ти ярче всего проявилась в использовании формул, широко пред-
ставленных в тексте. Рассказывая о начале битвы, автор гово-
рит: «А силныи полки ступишася вм'ксто»; трижды упомяну-
ты варианты формул кровопролития: «трава кровию пролита
бысть», «а в трупа челов’кчъе борзи кони не могут скочити, а
в крови по кол'кно бродят»; «кровию ихъреки протекли»; опи-
сано поле битвы: «Лежат трупи крестьянские акы скнныи сто-
ги уДона великого на бр'кзе»; использована формула победонос-
ного окончания битвы: «И сталь великий князь... на кост'Ьхъ
на поле Куликов^...»; устойчивый оборот описывает потери вра-
га: «А татаръ пало безчислено многое множество».
Итак, «Задонщина» — памятник, созданный на скрещении
трех художественных традиций (фольклорной, традиции во-
218
инской повести, в идейном и отчасти стилистическом плане —
«Слова о полку Игореве»), Исходя из структуры текста, спосо-
бов изображения героев, преобладания эпического повество-
вательного, а не эмоционально-лирического начала, ведущей
следует признать традицию воинской повести, соответствен-
но относя произведение к жанру воинской повести.
Общие черты произведений Куликовского цикла
Подводя итоги сказанному об исторических произведениях,
входящих в Куликовский цикл, отметим следующие особенно-
сти. Произведения цикла, рассказывающие об одном и том же
важнейшем событии русской истории, художественно разнооб-
разны. Их многообразие создается за счет использования и со-
единения различных традиций древнерусской литературы пред-
шествующего периода. В основу всех произведений ложатся
характерные структурные и художественно-стилистические
признаки жанра воинской повести, но обогащенные за счет ис-
пользования элементов жанра житий, лиро-эпического пове-
ствования «Слова о полку Игореве», фольклорных жанров.
Композиционная новизна произведений о Куликовской бит-
ве обусловлена количественным накоплением разнородных
элементов: прямой речи персонажей, лирических форм, сим-
волических жанрообразований, описаний, которые в конечном
счете подчинены единой художественной цели создания пос-
ледовательного детального повествования о событиях вместо
перечисления их основных этапов.
Большую роль в создании художественного своеобразия по-
вестей играет степень внимания каждого автора к героям, стрем-
ление показать не только их роль в событиях, но и их личности.
Эта задача ведет к трансформации сюжета, который начинает
члениться на микросюжеты (« Сказание о Мамаевом побоище »)
или превращается в ряд картин-эпизодов («Задонщина»).
В «Сказании...» начинают также просматриваться сквозные сю-
жетные линии, связанные с судьбами отдельных персонажей.
В использовании изобразительно-выразительных средств
во всех произведениях, заметна свобода соединения традиций
разных жанров, общая для этой эпохи тенденция к созданию
эмоционально насыщенного стиля, который создается в лето-
писных повестях и в «Сказании...» за счет применения системы
повторов, тавтологии, синонимии, а в «Задонщине» — с помо-
щью отбора и соединения поэтических приемов «Слова о пол-
ку Игореве», фольклора и воинской повести.
219
Благодаря отмеченным особенностям произведения Кули-
ковского цикла стоят на пути создания нового жанра монумен-
тальной исторической повести, которая, в свою очередь, пред-
восхищает появление историко-беллетристического повество-
вания.
«Повесть о взятии Царьграда турками в 1453 г.»
Нестора-Искандера
К числу воинских повестей эпохи принадлежит произведение, рассказыва-
ющее об одном из трагических событий мировой истории — падении христи-
анской Византийской империи в 1453 г. под натиском турок и превращении сто-
лицы православного мира Константинополя в мусульманский город. Повество-
вание об этом событии принадлежит перу некоего русского человека по имени
Нестор, по неизвестным причинам оказавшегося среди турок, принявшего му-
сульманство с именем Искандер и участвовавшего в описанных событиях. По-
весть получила широкое распространение на Руси, была введена в ряд лето-
писных сводов XVI в. и повлияла на дальнейшее развитие воинского повество-
вания.
Структура повести
Произведение состоит из двух частей, первая из которых
представляет собой пролог событий. Она рассказывает об ос-
новании Царьграда императором Константином; знамении,
которое предсказывало судьбу этого изначально христианско-
го города; о построении, красоте и величии второй христиан-
ской столицы мира.
Вторая часть содержит основной сюжет — рассказ об осаде
и захвате города турками, построенный в соответствии с зако-
нами воинской повести. Первый фрагмент, который должен
был поведать о причинах военных действий и сборе войск, чрез-
вычайно абстрактен. Автор объясняет нашествие турок «неис-
четными согр'кигЬньми и безаконьми» жителей города, кото-
рые привели к наказанию — приходу иноверцев. Очень крат-
ко упомянуты и силы, собранные султаном Магометом для
похода, — «збираетъ воя многа землею и моремъ».
Центральное повествование строится на перечислении пе-
рипетий военных событий. День за днем автор фиксирует при-
ступы турок к городу, бои, ночные советы императора с вель-
можами и духовенством, причем эти эпизоды повторяются
в рассказах о разных днях осады. Таким образом, сюжет но-
сит линейный характер, обычный для традиционной воинской
повести, но он усложнен многочисленными рассказами о бит-
220
вах, предшествующих им и следующих за ними событиях.
Иначе говоря, внутри единого повествования об осаде Царьг-
рада можно выделить ряд сюжетных перипетий, каждая
из которых напоминает по структуре воинскую повесть об от-
дельном бое. Соединены эти перипетии, прежде всего, мотивом
предопределенности судьбы города, который был задан в пер-
вой части знамением: победой змеи (символа мусульманства)
над орлом (символом христианства). При этом каждый день
осады приближает город к концу, что сказывается в сюжет-
ном развитии: рассказы об успешных для христиан битвах все
чаще сменяются описаниями боев, удачных для врагов. Автор
все время напоминает о немногочисленности защитников го-
рода, отсутствии помощи извне. Эмоциональное напряжение
увеличивается с помощью введения двух знамений, предрека-
ющих гибель городу: из центрального собора Царьграда, цер-
кви Софии, уходит ангел — покровитель города, а спустя не-
которое время над Константинополем идет кровавый дождь.
Последняя часть повествования содержит рассказ о гибели
цесаря, сдаче города и судьбе горожан после взятия Царьгра-
да. Заключительный элемент произведения — пророчество
о будущем города, также предсказанном до его построения:
как люди убили змея, задушившего орла, так некогда в буду-
щем «русиирод» должен победить мусульман и возродить хри-
стианство в Константинополе. Таким образом, в повести кон-
кретное военное событие становится частью истории христи-
анского города, представленной не в развитии, а в ее
важнейших моментах — основании Царьграда и его падении.
Такое расширение рамок повествования сродни тому, что мы
наблюдали в «Сказании о Мамаевом побоище», хотя структу-
ра сюжета в этих двух произведениях различна.
Своеобразие характеристик персонажей
Главный герой повествования, цесарь Константин, в общем
сходен с главными героями воинских повестей. Автор изобра-
жает его как патриота, твердо решившего исполнить свой долг
воина-христианина — до последнего вздоха защищать родной
город, несмотря на известное ему пророчество, и выполнивше-
го свое решение. Мужество императора подчеркивается повто-
ряющимися по смыслу эпизодами, в которых патриарх и вель-
можи умоляют цесаря покинуть город, обреченный на гибель,
а тот отказывается, считая, что должен разделить с городом
его судьбу, хотя и понимает, что силы неравны, — это прояв-
221
ляется в использовании в его речи ретроспективной истори-
ческой аналогии, ранее появлявшейся в воинских повестях:
«...нападем на них, якоже иногда Гедеон на мадиямлян». Кро-
ме традиционной обрисовки облика Константина, просматри-
вается и новый подход в изображении героя. Автор стремится
передать глубину его чувств через молитвы, плач, изображе-
ние проявлений его душевного состояния и прямую характе-
ристику. Так, узнав о ране храброго генуэзца Зустунеи (Иус-
тиниана), цесарь «разпадеся крепостию и истаяша мыслим»;
когда он узнал о знамении, предвещающем гибель городу,
«паде на землю, яко мертв, и бысть безгласенъ на многъ час,
едва отольяше его ароматными водами». В образе главного
героя проявляются, таким образом, не только идеальные чер-
ты воина и полководца, но и чувства, свойственные ему как
обыкновенному человеку.
Второй персонаж, получивший характеристику в произве-
дении, — патриарх Анастасий, на протяжении всего времени
осады постоянно поддерживавший цесаря не только молитва-
ми и наставлениями, но и реальной помощью. Так, наутро пос-
ле одного из очередных кровопролитных приступов к городу
священники и дьяконы по просьбе патриарха собрали и похо-
ронили тела погибших, вместо измученных битвой спящих
воинов, которых пожалел Константин. В то же время Анаста-
сий вместе с вельможами пытался уговорить цесаря покинуть
город, видя в его гибели утрату для всего христианского мира.
Функции, выполняемые этим образом, сходны с теми, кото-
рыми наделен образ митрополита Киприана в « Сказании о Ма-
маевом побоище», — он выражает поддержку православной
церковью борьбы государя против врагов.
В повести появляется и один второстепенный, но достаточ-
но подробно охарактеризованный герой — Зустунея. Его осо-
бая роль в защите Константинополя подчеркнута уже сообще-
нием о том, что на просьбу цесаря к иноземным государям о по-
мощи откликнулся он один. Храбрость и ратное умение героя
раскрываются в ряде эпизодов. С его гибелью, которую горько
оплакивал Константин, связан кульминационный момент по-
вествования. Этот герой — воплощение идеального образа во-
ина, «храбр бе и мудр, и ратному делу преискусен».
Необычным для воинской повести образом представлен сул-
тан Магомед. Хотя в начале произведения он получает тради-
ционное определение «безверен сый и лукавъ», но в ходе пове-
ствования характеристика его обогащается. Султан показан
как могущественный правитель, собравший для похода на
222
Царьград огромные военные силы, опытный и терпеливый во-
еначальник, который, несмотря на трудности, добивается па-
дения города. Он представлен и как человек, оплакивающий
своего союзника: «Махметъ же окаанный слыша&ъ въсточ-
наго бегиларбеа убийство плакате о немъ много, зело бо люб-
ляше его храбрости ради и разума его...» Особенно неожидан-
но изображен султан после захвата города. Он проявляет ве-
ликодушие — согласно повести, прощает всех мирных
жителей: «Тебе глаголю, Анастасие, и всей дружине твоей и
всему народу по днешний день впредь к тому же не убоитеся
гнева моего, ни убийства, ни пленении»; при виде головы уби-
того Константина султан воздает должное поверженному вра-
гу: «Явна тяБогъ миру роди паче же и царя, почто всуе поги-
бе!» Эти поступки напоминают отчасти поведение Батыя
в « Повести о разорении Рязани » (история о Евпатии Коловра-
те), но мало соответствуют действительному облику Магоме-
да. Остальные образы повести не индивидуализированы. Как
единое целое представлены вельможи Константина, турецкое
и византийское воинство, горожане Царьграда. Но все они по-
казаны не только в действиях, передаются также их мысли и
чувства. Так, во время битвы «яко слышаша людие звонъ свя-
тыхъ церквей, абие укрепишася и охрабришася ecu, и бьахуся
съ туркы крепко, глаголюще другъ къ другу: «умремъ за веру
христианскую!» Когда ранили Зустунею, «все его люди, кри-
чаще и рыдающе, и отнесоша его прочь».
Итак, система образов «Повести о взятии Царьграда» вклю-
чает незначительное количество индивидуализированных об-
разов, в общем напоминающих традиционную воинскую по-
весть. Но характеристика облика героев более разносторонна,
чем в предшествующих образцах жанра. Особенно значитель-
ные изменения претерпели приемы создания образа вражес-
кого военачальника. Характерно для эпохи изображение
чувств и побуждений героев, в том числе и в коллективных
образах.
Особенности батальных описаний
Поскольку центральное место в повести Нестора-Исканде-
ра занимают батальные сцены, и он, в отличие от автора «Ска-
зания о Мамаевом побоище», не стремится к детальному изоб-
ражению событий, что вызывает отсутствие пейзажных зари-
совок и других описательных элементов, постольку
большинство художественных средств направлено на описание
223
битв. Основу их составляют воинские формулы: «И бысть сеча
зла и преужасна», «единъ биашеся съ тысящею, а два съ
тмою», «падаху бо трупиа обоихъ странъ яко снопы со заб-
ралъ, и кровь ихъ течаше яко реки», «и бысть сеча велиа»,
«иныхъ пересекаше на полы» и др. Но чаще всего эти форму-
лы не используются по отдельности, а составляют основу раз-
вернутых картин битвы, для создания которых автор исполь-
зует соединение эпитетов и метафор, часто дублирующих друг
друга, для создания исчерпывающей эмоционально-вырази-
тельной картины. Так, описывая ужасы битвы, автор распро-
страняет третью из приведенных выше формул: «И наполни-
шася рвы трупия человеча до връху, яко чрезъ ихъ ходити тур-
комъ аки по степенемъ битися, мертвыя бо имъ бяху мость и
лествица къ граду; такоже и потоци и бреги въкругъ града
наполнишяся трупиа, и илименю Галатскому кроваву быти:
тако силне и нещадне сечахуся». Такой художественный при-
ем — нанизывание сходных образов — был известен в XV в.
произведениям эмоционально-экспрессивного стиля, житий-
ного по происхождению. Нестор-Искандер впервые широко ис-
пользует этот стиль в жанре внелетописной повести, распрос-
транив на все композиционные элементы повествования. В ча-
стности, пользуется им в лирических фрагментах, например,
в молитве цесаря и всех горожан: «Господи, Господи! страш-
ное естество и неисповедимаа сила, юже древле горы видевше
въстрепеташася, и тварь потрясеся, солнце же и луна ужа-
сошася, блистание ихъ погибе, и звезды небесныа спадоша, мы
же окааннии таа вся презревше согрешихомъ, и безаконнова-
хомъ предъ тобою, Господи, и тмократно разгневахомъ и оз-
лобихомъ Твоего Божества, забывающе твоихъ великыхъ
дарований и презирающе твоихъ повелений, и яко неисто-
ви еже на насъ милости и щедротъ твоихъ отвратихомся,
и на злодеяние и безаконие обратихомся, ими же далече отъ
тебе отступихомъ: вся сия, яже наведе на ны и на градъ
твой святый, праведнымъ и истинным судомъ сътворилъ
ecu грехъ ради нашихъ, и несть намъ отвръсти устъ что
глаголати».
Итак, повесть Нестора-Искандера, используя традицион-
ную схему жанра, усложняет сюжетную структуру за счет
введения перипетий, описывающих основные этапы осады го-
рода; в ней просматривается тенденция к некоторому расши-
рению круга действующих персонажей и большей разносто-
ронности их изображения; автор создает свое повествование,
используя стилистические приемы эмоционально-экспрессив-
224
ного плана, последовательно применявшиеся до него, главным
образом, в жанре житий.
Таким образом, воинское повествование в конце XIV—
XV вв. начинает видоизменяться на основе усложнения ком-
позиции и сюжета произведений, включающих в себя более
многообразные элементы, способствующие созданию полной
картины событий. Вместе с тем увеличивается внимание
к изображению исторических персонажей, для чего привле-
каются средства различных жанров, причем происходит сбли-
жение облика главного положительного героя повестей с об-
разом идеального героя княжеского жития. Если летописные
воинские повести все же остаются в основных своих чертах
в рамках традиции жанра, то внелетописные произведения ре-
шительно обновляют их, пользуясь для создания образов и опи-
сания событий художественно-выразительными средствами
фольклора и других жанров древнерусской литературы, в пер-
вую очередь житий и лиро-эпического повествования «Слова
о полку Игореве». Именно внелетописные воинские повести
этой эпохи стоят на пути к созданию нового типа историчес-
кой повести, раскрывающей ход и значение военных событий
во всей их полноте и связи с событиями прошлого.
§3 . Жанр «хождений».
Возникновение купеческих «хождений»
Жанр «хождений», возникший в начале XII в., до конца XV столетия про-
должал существовать в единственной разновидности — паломнической. Рус-
ские путешественники — духовные лица и миряне — описывали свои путеше-
ствия в святые места христианства — Царьград, Палестину, Афон, Синай. Хотя
образцом для большинства произведений этого жанра служило «Хождение игу-
мена Даниила», каждый из авторов привносил отдельные новые черты в содер-
жание и стиль. Существенные изменения начали происходить в произведениях
в эпоху Куликовской битвы. Традиционные интересы авторов паломнических
«хождений», связанные с описанием святых мест и припоминанием библейс-
ких, житийных или апокрифических событий, происшедших там, постепенно
вытесняются вниманием к событиям современной жизни, политическим, быто-
вым, церковным.
Паломническое «Хождение Игнатия Смолънянина».
Своеобразие содержания
Ярким свидетельством этого процесса стало «Хождение Иг-
натия Смолънянина в Царьград», в котором рассказано о пу-
тешествии автора в Константинополь вместе с московским мит-
рополитом Пименом для утверждения за ним митрополичьего
8—3037
225
престола в 1389—1393 гг. Произведение было написано по по-
ручению митрополита. В нем явно нарушено традиционное со-
отношение между описанием святынь христианства и расска-
зом о событиях, свидетелем которых был сам Игнатий. По су-
ществу, он, в отличие от игумена Даниила, родоначальника
жанра, отказывается от описания святых мест вообще. Он лишь
упоминает об их посещении и ссылается на легенды, связанные
с ними, например: «В утрии шедше Влахерьну и целовахомраку,
в ней же лежит риза и пояс пречистыя Богородица, и оттоле
идохом к Апостолъстой церкви и, поклоньшеся, целовахом свя-
тый столп, на нем же биен быстъ наш Исус Христос. Ту есть и
Петров камен; на нем же плакася горко о отметании. И покло-
нихомся образу пресвятыя Богородица, иже явися святу старь-
цю в пустыни». Возможно, такая манера изложения объясня-
ется тем, что святыни Царьграда уже были неоднократно описа-
ны в паломнической литературе и автор не хотел повторяться,
сообщая лишь о ходе своего путешествия. Во всяком случае Иг-
натия занимают больше факты и явления, не имеющие отноше-
ния к священной истории. Например, он дает детальное описа-
ние «змеиной» колонны на Ипподроме: «Видехом тамо здание
царско, еже именуется Продромио. И стоит тамо столп ме-
дян, аки в три пряти свит, верху разведены, а на каемждо кон-
ца по змиеве главе. В том же столпе заклепан яд змиев; бяхутъ
же ту и инии столпи мнози камены».
Из событий, описанных в «Хождении...», наибольшее вни-
мание уделено тоже эпизодам светского характера. Первый из
них — захват Пимена в Азове по дороге в Царьград фрягами,
которым он остался должен деньги еще с предыдущей поезд-
ки. Живость передачи событий в этом фрагменте достигается
использованием диалога.
Второй эпизод, подробно раскрытый Игнатием, — рассказ
о династической борьбе в Царьграде, закончившейся победой
Мануила II, перипетии которой внимательно прослеживает
автор. Живая речь, в которой выдержано повествование в це-
лом, часто становится образной в этом фрагменте. Так, настро-
ения горожан передаются метафорой «кипение граду», а вре-
менное успокоение и покорение Андрониковичу определя-
ется устойчивым (например, для воинских повестей)
оборотом «и преложися печаль на радость».
Самый пространный эпизод представляет собой отрывок,
озаглавленный «О царьском венчании». Автор не только про-
слеживает все эпизоды этой торжественной церемонии, но
и обращает внимание на облик участвующих в ней людей. На-
226
пример, он отмечает, что никто из присутствующих не мог
видеть женщин, наблюдавших за церемонией, потому что они
«стояху за шидными запонами», «им же вся зримая видети
есть». Подробно описаны певцы: «...украшени чюдно, ризы
имяху, аки стихари широци и долзи, и ecu опоясани, рукава
же риз их широци, а долзи, ови камчати, овии шидны, наплеч-
ки с златом и круживом; на главах их оскрилци с круживом...
Стареший их бе красен, аки снег, бел». Также внимателен Иг-
натий и к иноземцам, чей внешний вид, непривычный для рус-
ского человека, детально представлен им.
Таким образом, новые явления, описанные Игнатием
Смольнянином в рамках традиционного жанра паломническо-
го «хождения», вызвали появление в произведении необычных
художественных приемов, ранее мало использовавшихся
в этом жанре.
Нужно отметить и еще одну особенность, касающуюся ком-
позиции «Хождения...». Это почти полное отсутствие пейза-
жа, который в паломнических «хождениях» выступал в раз-
нообразных функциях. У Игнатия Смольнянина функция
фона святых мест у природных описаний отсутствует практи-
чески полностью, вероятно, потому, что и описаний самих мест
нет. Отдельные природные объекты упоминаются им как ориен-
тиры в пути: «горы высокие», «горы каменные красивые» и пр.
С другой стороны, природные явления интересуют автора как
условия плавания, например, направление ветра: «Ветру же
добру и пособну бывшю, ивЗ день тяжек ветр въпреки бяше, и
прияхом истому велику потоплениа ради корабленаго». Со-
всем не представлена Игнатием природа Византии.
В предшествующих паломнических «хождениях» был при-
нят топографический принцип построения, в соответствии с
которым авторы описывали основные пункты на своем пути.
В «Хождении» Игнатия Смольнянина преобладающим прин-
ципом композиции становится хронологический. Автор на
протяжении всего произведения стремится точно указать вре-
мя, в которое происходили те или иные события. Оно может
быть указано по церковному календарю, например, «въ святую
неделю Пасхи», «въ неделю Фомину», по светскому: «месяца
априля въ 13 день», «въ лето 6897», «месяца июня в 29 день»;
часто автор определяет относительное время: «въ вторый же
день речного плавании», «и прибыхомъ тамо въ Пандораклии
9 дний». Вследствие этого принципа уменьшается замкнутость
путевых очерков: не случайно в хождении они не выделены
заглавиями, повествование становится более монолитным.
227
Итак, «Хождение Игнатия Смол ьнянина в Царь град» пред-
ставляет собой новый этап в развитии жанра паломнических
«хождений». При сохранении в целом предмета повествования
автор привносит много новых элементов, избегая повторения
описаний уже известных по более ранним литературным па-
мятникам мест. Включение в текст описания реальных эпизо-
дов, «быта» путешествия приводит в текст новые приемы, уве-
личивает внимание, уделяемое людям, с которыми встречает-
ся автор, в том числе описанию их внешности, что не было
обычным в предшествующих произведениях жанра.
Образ повествователя в произведении традиционен. Он вы-
ступает только как наблюдатель, не высказывая своих при-
страстий и суждений, а лишь «не хитро, но просто» описы-
вая то, что видел.
Купеческие «хождения» — новая разновидность жанра
Изменения в содержании, происшедшие в паломнических
«хождениях», нашли свое завершение в новой жанровой разно-
видности, появившейся в XV в., — купеческих «хождениях», по-
лучивших значительное распространение в XVI—XVII вв.
Объектом изображения в них стали впечатления, полученные
путешественниками в странах, куда они отправлялись с торговы-
ми целями. В сферу их интересов входили торговля, быт, религия,
культура, климат, политическое устройство, войско и другие яв-
ления. По сравнению с паломническими «хождениями» круг опи-
сываемых явлений значительно расширялся. Вместе с тем из
произведений исчезали описания христианских святынь, леген-
ды, связанные с ними. Композиция купеческих «хождений»
чаще всего подчинялась хронологическому принципу, произве-
дения напоминали дневниковые записи. Повествователь в боль-
шей мере, чем паломник, обращал внимание на свои приклю-
чения в пути, соответственно, его личность раскрывалась глуб-
же. Он более прямо высказывал свое отношение к увиденному,
часто с помощьк) эмоциональных восклицаний и отступлений.
Язык купеческих «хождений» отличался еще большей про-
стотой, чем стилистика паломнических. В нем преобладала
разговорная лексика, появлялись устойчивые речевые оборо-
ты, пословицы и поговорки. Шире, чем в паломнических «хож-
дениях», использовалась иноязычная лексика, приобретшая
помимо функции номинации неизвестных русскому читателю
предметов и явлений еще функцию создания местного коло-
рита и функцию шифра.
228
«Хождение за три моря» Афанасия Никитина
Первым дошедшим до нам произведением этой разновид-
ности «хождений» стало «Хождение за три моря» Афанасия
Никитина. Сведения об авторе скудны. Книжник, внесший
«Хождение...» в летопись, записал, что «Офонас Тверитин ку-
пец» «был в Ындее 4 года», «Смоленъска не дошед умер». Куп-
цы привезли его «тетрати» «к Мамыреву Василъю, к дияку
великого князя на Москву». Время, в которое происходило
путешествие, по различным соображениям и деталям, дати-
руют двояко: 1466—1472 гг. (И.И. Срезневский, Н.В. Водово-
зов, Н.И. Прокофьев)1 и 1471—1475 гг. (Л.С. Семенов, Я.С. Лу-
рье2). Летописец же сообщает, что ему неизвестно, когда путе-
шествовал Афанасий, он знает только, что началось его
путешествие одновременно с поездкой Василия Папина с кре-
четами послом от великого князя, причем он за год до казанс-
кого похода пришел из Орды. Иначе говоря, проблема хроно-
логии путешествия до сих пор остается открытой. «Хожде-
ние. ..» дошло до нас в семи списках (один из которых содержит
лишь отрывки из произведения) и трех редакциях.
Композиция «Хождения...»
Произведение начинается кратким вступлением, упомина-
ющим названия морей, через которые прошел повествователь.
Если сравнивать его со вступлением к «Хождению игумена
Даниила», сразу становится ясным различие двух разновид-
ностей жанра. От авторского самоуничижения в тексте Афа-
насия остается лишь сочетание «грешное хождение», полнос-
тью отсутствуют рассуждения о цели произведения и ссылки
на библейские тексты.
В структуре произведения выделяется несколько различ-
ных по объему повествовательных частей. Первая, следующая
непосредственно за вступлением, — о путешествии Афанасия
из Твери до Дербента. В ней необычайно подробно и живо рас-
1 Срезневский И. И. Хождение за три моря Афанасия Никитина в 1466—1422 гг.
// Ученые записки второго отделения АН, Т. 2. Вып. 2. — СПб., 1856. — С. 225—
307; Водовозов Н.В. Записки Афанасия Никитина об Индии XV в. — М., 1955;
ПрокофьевН.И. Предисловие // Хождение затри моря Афанасия Никитина. —
М., 1980. — С. 7—41.
2 Лурье Я.С. Русский «чужеземец» в Индии XV в. // Хождение за три моря
Афанасия Никитина. — Л., 1986. — С. 88—107; СеменовЛ.С. Хронология путе-
шествия Афанасия Никитина // Хождение за три моря Афанасия Никитина. —
Л., 1986.-С.88-107.
229
сказывается о трудностях, встретившихся путешественникам,
многие из которых, как и сам автор, потеряли в пути все това-
ры, приготовленные для торговли в Персии, поскольку суда
были захвачены татарами. В деталях повествуется и о том, как
ширваншах вызволил из плена людей, ехавших к нему. Эта
часть отличается особой живостью рассказа благодаря пере-
числению действий всех персонажей и передаче их речи в фор-
мах как прямой, так и косвенной.
Вторая часть, рассказывающая о пути из Дербента в Индию,
схематична. Главным образом ее содержание сводится к пере-
числению географических пунктов, через которые прошел
Афанасий. Изредка в этот перечень вставляются краткие за-
мечания о природных явлениях («А в Гурмызе есть солнце вар-
но, человека сожжет»), о бытовых объектах, удивляющих рус-
ского человека («...а фуники кормять животину, батман по
4 алтыны»), о временных рамках путешествия («А в Гурмы-
зе был есми месяць»).
Третья, центральная часть, самая пространная, посвящена
странствию Афанасия Никитина по Индии. Здесь, как и в пре-
дыдущей части, автор приводит рассказы о городах, в кото-
рых он побывал, указывая время, необходимое для перехода
от одного пункта до другого, и время, которое он провел в том
или ином месте («А от Пали до Умри 10 дни», «А зимовали
есмя в Чюнере, жили есмя два месяца», «Шаибат же от Беде-
ря 3 месяца»). Путевые очерки, посвященные разным пунк-
там, неоднородны по составу и содержат впечатления путеше-
ственника от самых разнообразных явлений чужеземной жиз-
ни. Так, повествуя о Чюнере (Джуннаре), Афанасий упоминает
о правителе Асатхане, его военной силе, обычаях, подробно рас-
сказывает о зиме, прожитой им в этом городе, о земледельчес-
ких работах и особенностях скотоводства. Привлекли внима-
ние путешественника обычай поселять купцов по подворьям ц
зимняя одежда жителей.
Самый драматичный эпизод этого очерка — рассказ о том,
как у Афанасия хан забрал жеребца, которого тот хотел вы-
годно продать, и о чудесном спасении самого автора от перехо-
да в мусульманство и возвращении ему жеребца на Спасов день.
Из этого случая Афанасий делает вывод: «Ино, братиерусстии
християня, кто хощет поити в Ындейскую землю, и ты ос-
тави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета, да поиди в
Гундустанскую землю».
Содержатся в очерке и сведения торгового характера: Афа-
насий, которого купцы в Персии уверяли, что в Индии есть что
230
купить для продажи на Руси, убедился, что это неверно, все
товары подходят только для местной торговли, возить их на
Русь невыгодно и опасно. Состав очерка типичен для всей этой
части. Из тех составляющих, которые не вошли в него, но есть
в других очерках, нужно отметить рассказы о войске, его воо-
ружении и средствах передвижения, об обычаях знатных лю-
дей, их жилищах, о кастах, существовавших в буддистской
части Индии, о божествах и верованиях, о еде, о месторожде-
ниях драгоценных камней, полезных растениях, непривыч-
ных для Руси, о климате различных мест; легенды (их всего
две, и связаны они с местными индийскими источниками).
Четвертую часть произведения составляет рассказ о пути
Афанасия из Индии на родину. Он соединяет в себе особеннос-
ти первой и второй частей. С одной стороны, здесь присутству-
ет живой рассказ о длительном путешествии по морю до Эфио-
пии, а с другой — автор кратко упоминает основные пункты
по дороге оттуда в Трапезунд, указывая время, которое затра-
тил на переезды в них. Рассказ о путешествии из Трапезунда
в Кафу наполнен бытовыми подробностями приключений мно-
гострадального автора, которого приняли за шпиона «из орды
Асанбега» и «обыскали все — что мелочь добренкая, ини выг-
рабили все».
В заключение «Хождения...» следует упоминание о трех
пройденных морях и молитва на смеси восточных языков. Та-
ким образом произведение получает завершенную кольцевую
композицию.
Преобладающим принципом повествования в «Хождении за
три моря» становится хронологический: Афанасий указывает
расстояние между пунктами в днях пути и по существу отка-
зывается от строгого следования топографии, заметив еще
во второй части: «А то есмы городы не все писал, много горо-
дов великих». Следовательно, тенденция, проявившаяся уже
в «Хождении Игнатия Смольнянина», получила свое заверше-
ние в первом полностью светском купеческом «хождении».
Новые черты в образе повествователя
Образ повествователя в «Хождении...» также отличается но-
выми чертами. Круг предметов, интересующих путешествен-
ника, значительно расширяется, одновременно увеличивает-
ся количество людей, с которыми он встречается и о которых
рассказывает читателю. Ему приходится приспосабливаться
к условиям тех мест, где он проходит, иногда даже изменяя
231
имя (в Индии он называл себя на мусульманский лад — «Хозя
Исуф Хоросани»). При этом Афанасий проявляет удивитель-
ную терпимость к чужим обычаям и нравам, по большей час-
ти не осуждая и не восхваляя их. В отличие от паломников по
святым местам, он находился в иноверческой среде, и это до-
ставляло ему постоянные нравственные страдания. Хотя пу-
тешественник нигде не высказывал своего отрицательного от-
ношения к иным верованиям и даже пристально наблюдал за
религиозными обрядами мусульман и индуистов, все же эти
верования оставались для него чужими. Ограбленный в самом
начале своего пути, он утратил книги, которые помогли бы ему
ориентироваться во времени христианских праздников, поэто-
му на протяжении всего произведения он сетует, что не вовре-
мя исполняет обряды ( «А великого дни въскресения Христова
не ведаю, а по приметам гадаю», «аз же грешный не ведаю что
есть Велик день, или говейно, ни Рожества Христова не знаю,
ни иных праздников не ведаю, ни среды, ни пятницы не ве-
даю»), Глубокую печаль ощущает путешественник от созна-
ния, что он отступил от правил своей веры, хотя в этом и не
виноват, и неоднократно обращается с молитвами к Богу, про-
ся простить его. Афанасию свойственна не только привержен-
ность православию, но и гордость за него. Так, находясь на буд-
дистской территории, он открыл индийцам, что он не мусуль-
манин, а христианин, и они перестали скрывать от него свой
быт: «И они же не учали ся от меня крыши ни о чем, ни о ест-
ее, ни о торговле, ни о маназу, ни о иных вещех...»
Образ родины постоянно присутствует в размышлениях по-
вествователя «Хождения...». Он не только вспоминаетоРуси,
сравнивая обычаи чужестранцев со своими, но и думает о судь-
бе родной земли, записывая, например, на смеси восточных
языков: «Русская земля да будет Богом хранима! Боже, со-
храни ее! На этом свете нет страны, подобной ей, хотя боя-
ре Русской земли несправедливы...»
Так повествователь в «Хождении за три моря» становится
фактически главным героем произведения, предстающим пе-
ред читателем не просто как наблюдатель, как это было в па-
ломнических «хождениях», но как самобытная личность, чей
образ раскрывается не только в действиях и поступках, но и
в молитвах и размышлениях. Такое изменение в изображении
человека отвечает духу эпохи и сходно с теми процессами, ко-
торые происходили в других жанрах.
В произведении большое количество эпизодических персо-
нажей: татары, встретившиеся купцам во время путешествия
232
и обманувшие их; Василий Папин, посол ширваншаха Хасан-
бек; сам Ширваншах; хан, забравший у Афанасия жеребца, и
многие другие. Эти герои нарисованы отдельными штрихами
через поступки или прямую речь, причем путешественник воз-
держивается от сколько-нибудь резких оценок, хотя по отно-
шению к нему многие из упомянутых персонажей проявляют
несправедливость. Рассказывая же о нравах, обычаях чуже-
земцев, автор чаще прибегает к обобщенным образам («бесер-
мены», «индеяне», «мужи», «жены»).
В целом можно говорить о том, что в первом дошедшем до
нас купеческом «хождении» изменяется объект повествова-
ния по сравнению с паломнической разновидностью жанра:
вместо определенных географических пунктов с их христи-
анскими святынями главным предметом описания становит-
ся жизнь людей в ее многообразных повседневных проявле-
ниях, увиденная и запечатленная путешественником-чуже-
земцем.
Своеобразие языка «Хождения...»
Стилистика «Хождения за три моря» связана с традицион-
ными основами, заложенными паломническими «хождения-
ми». Основу ее составляет разговорный древнерусский язык
эпохи, почти лишенный церковнославянских вкраплений,
свойственных сочинениям паломников. В то же время значи-
тельно более ярко выраженная событийная основа произведе-
ния Афанасия Никитина привносит в текст произведения боль-
шое количество глаголов, придающих динамичность повество-
ванию, например: «И тут судно наше меншее пограбили и
четыре головы взяли рускые, а нас отпустили голыми голо-
вами за море', а вверх нас не пропустили вести деля». Обыч-
ными для стиля «Хождения...» становятся ряды однородных
членов-существительных, необходимых для описания различ-
ных явлений иноземной действительности: «В те же дни у них
орют де сеют пшеницу, да тутурган, да ногут, да все съест-
ное», «В Бедере же торг на кони, на товар, да на камки, да на
шелк и на всей иной товар».
Из изобразительно-выразительных средств, как и в палом-
нических «хождениях», используются сравнения, чаще всего
с целью охарактеризовать незнакомое явление через знакомое:
«В бу хане же Бут вырезан ис камени ис черного, велми велик,
да хвост у него через него, да руку правую поднял высоко да
простер ее, аки Устенеян царь Цареградскы...»
233
Нельзя не заметить используемые в стилистике «Хождения
за три моря» иноязычные слова, заимствованные из наречий
тех народов, с представителями которых Афанасий встречал-
ся во время путешествия (тюркских, персидских и арабских).
Это не ново для паломнических «хождений», в которых иноя-
зычные слова использовались для наименований предметов,
неизвестных русским людям. Но Афанасий использует эти сло-
ва гораздо шире, зачастую даже в тех случаях, когда есть рус-
ский эквивалент (например, перечисляя злаки и овощи, вы-
ращиваемые в Индии, вместо слова «горох» употребляет «но-
гут»). Применяются иноязычные слова и в тех случаях, когда
путешественник хочет скрыть от непосвященных какие-то
свои наблюдения, как в рассуждении о безнравственном пове-
дении служанок на постоялых дворах. Иногда, очевидно, ино;
странные слова появляются непроизвольно, когда путеше-
ственник, живущий в иноязычной среде, привыкает выражать
свои мысли не по-русски. Это, по-видимому, причина появле-
ния в конце произведения молитвы на смеси тюркских и араб-
ских слов.
В целом стилистика «Хождения за три моря» — стилисти-
ка живого рассказа, написанного человеком, умеющим ярко и
убедительно передать свои впечатления, использующим для
этого наиболее простые средства, понятные любому читателю.
В стиле Афанасия Никитина, несмотря на то, что его «хожде-
ние» оказалось новаторским в рамках всего жанра, живет важ-
нейший завет игумена Даниила — писать «не хитро, но про-
сто»'.
Итак, «хождения» эпохи Куликовской битвы отразили важ-
нейший общелитературный процесс того времени — усиление
внимания к исторической личности, стремление глубоко и раз-
носторонне изобразить различных героев. Вместе с тем, в этом
жанре намечаются изменения, опережающие развитие других
жанров — постепенный переход к чисто светской тематике
и развитие повествовательного начала.
Вопросы
1. Назовите основные направления эстетических поисков писате-
лей эпохи Куликовской битвы.
2. Определите, в чем состояло новаторство агиографии Епифания
Премудрого. Каковы идейные истоки стиля «плетения словес»?
234
Как развивал традиции древнерусской риторики автор «Жития
Стефана Пермского»?
3. Как проявилась традиция «Слова о полку Игореве» в произве-
дениях Куликовского цикла?
4. Что нового внесли писатели данного периода в построение жан-
ра воинской повести и изображение героев в нем?
5. Какие изменения возникли в жанре «хождения» в XV в.?
6. Перечислите основные особенности историко-легендарной по-
вести Древней Руси. В чем состоит специфика категории «худо-
жественного вымысла»? Расскажите о композиционном своеоб-
разии древнерусской беллетристики этого времени.
Литература
Грихин ВЛ Проблемы стиля древнерусской агиографии XIV—XV вв., —
М., 1973.
Клосс Б.М. Избр. труды. Очерки по истории русской агиографии XIV—
XVI веков. Т. 2. — М., 2001. — С. 333—346.
Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источ-
ник. Репр. изд. — М., 1988.
Кусков В.В. Ретроспективная историческая аналогия в произведениях Ку-
ликовского цикла // Куликовская битва в литературе и искусстве. —
М., 1980. —С. 39—51.
Орлов А.С. Героические темы древней русской литературы. — М.; Л., 1945.
Прокофьев НИ. 1) Нравственно-эстетические искания в литературе эпо-
хи Куликовской битвы // Литература Древней Руси. — М., 1983. —
С. 3—18; 2) Хожение: Путешествие и литературный жанр // Книга
хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. — М.,
1984. — С. 5—20.
ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ
РУССКОГО
ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО
ГОСУДАРСТВА (XVI в.)
§1 . Основные особенности литературы
Московского царства
Эпоха Московского царства стала в истории русской сред-
невековой культуры временем расцвета, предельного развития
традиционных идей и художественных форм. В XVI в. Москва
сознает себя последним прибежищем истинной веры, центром
мирового православия (после падения Константинополя
в 1453 г.). Именно Москва «реставрирует» идею восточнохри-
стианского царства. В январе 1547 г. в Успенском соборе Мос-
ковского Кремля митрополит Макарий венчает на царство
Ивана Грозного, а в 1589 г. на Руси состоялась интронизация
первого московского патриарха. Так на практике была восста-
новлена византийская доктрина «симфонии» (единения) свет-
ской и духовной власти.
После знаменитого стояния на реке Угре (1480 г.) было по-
кончено с долгим и ненавистным ордынским игом. Внук вели-
кого князя Ивана III, Иван IV Васильевич, присоединяет
к России Казанское и Астраханское царства, начинает продол-
жительную войну на Западе. В основе этой государственной по-
литики лежала идея вотчинного «самодержавства», собирания
земель вокруг единого духовного центра. Династия Рюрико-
вичей воспринимается на Руси как уникальная и последняя
в мировой истории. Именно потомкам Владимира Святосла-
вича, крестителя Руси, было уготовано, как считали в то вре-
мя, стать покровителями всероссийской христианской паствы
накануне Страшного суда. Род Рюриковичей, в соответствии
с легендарной генеалогией, возводили к Августу-кесарю, во
времена которого родился Христос и начался христианский пе-
риод мировой истории.
236
Утверждению этих идей служат два памятника, значение
которых для русской литературы XVI в. необычайно велико.
В «Сказании о князьях Владимирских», представлявшем со-
бой переработку «Послания о Мономаховом венце» известно-
го иерарха Спиридона-Саввы, утверждалась преемственность
власти московских великих князей. Род Рюрика не только воз-
водился к династии римских императоров, но и был отмечен
как царский. Дело в том, что в «Сказании...» использовалась
легенда о передаче царских регалий византийского императо-
ра Константина князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху.
Оказывая такую честь русским князьям, византийский вла-
дыка тем самым подчеркивал их царское происхождение и
саму правомочность присвоения титула. «Сказание о князьях
Владимирских» служило, таким образом, обоснованию глав-
ной историософской теории Московского государства.
В послании псковского монаха Филофея, адресованном дья-
ку Мисюрю-Мунехину, развивалась другая идея. Автор про-
изведения задался целью определить, каково место Руси в ми-
ровой истории. С точки зрения Филофея, два великих миро-
вых царства уже исполнили свое предназначение и духовно
погибли, уклонившись от православного учения. Первый Рим
(Римская империя) и второй Рим (Византия) уступают место
Москве — последнему, Третьему Риму. Духовно-мистическое
«Ромейское царство» избирает местом своего пребывания сто-
лицу единственной православной державы. Филофей прихо-
дит к выводу об особой всемирно-исторической миссии вели-
ких московских князей, которым предначертано стать покро-
вителями и защитниками истинной христианской веры.
Две концепции, светская и церковная, взаимодополняя друг
друга, были призваны утвердить теорию династического мес-
сианства Рюриковичей. Историософское учение Московской
Руси формировалось, таким образом, под влиянием двух не-
сходных, но в то же время родственных легенд.
Монументальные литературные своды XVI в.
Литература этого времени призвана в той или иной степени
оформить идеологию Московского царства. Книжность XVI в.
в основном едина в идейном отношении, базируется на целом
комплексе богословских, правовых и исторических представ-
лений. Установка на создание обобщающих исторических па-
мятников и «энциклопедических» сводов поэтому не была слу-
чайной.
237
В1547—1549 гг. проходит грандиозная общецерковная ка-
нонизация многих русских святых, которые раньше считались
местночтимыми. Такая масштабная акция потребовала до-
кументального и духовного обоснования. С этой целью митро-
политом Макарием и книжниками его круга создается мону-
ментальный агиографический свод — «Великие Минеи-Че-
тьи». Замысел митрополита состоял в том, чтобы объединить
всю переводную и оригинальную житийную литературу, ко-
торая до сих пор бытовала на Руси. Кроме того, в «Минеи-Че-
тьи» должны были включаться жития новых канонизирован-
ных подвижников благочестия, многочисленные сочинения
духовного содержания (труды отцов церкви, поучения, толко-
вания священных текстов, антиеретические трактаты и др.).
К созданию универсального свода, расположенного по прин-
ципу годичного круга («Минеи-Четьи» состояли из 12 томов,
каждый соответствовал рпределенному месяцу), привлекли из-
вестных книжников, богословов, агиографов. К этой работе
были причастны Зиновий Отенский, Василий Михайлович
Тучков, Дмитрий Герасимов, Ермолай-Еразм и многие другие.
Задача составителей заключалась в том, чтобы тщательно ото-
брать нужные тексты и провести работу по их последователь-
ному редактированию. Унификация стилистических, сюжет-
ных и композиционных особенностей агиографических сочи-
нений стала общим принципом книжников макарьевского
круга. Так, перерабатывались жития князя-мученика Миха-
ила Черниговского и юродивого Михаила Клопского. В итоге
в «Минеи-Четьи» включались лишь дозволенные и получив-
шие официальное одобрение редакции и тексты.
Важнейшим событием духовной жизни середины XVI в.
явилось и проведение церковного собора, который вошел в ис-
торию русской книжности как «Стоглавый» (постановления
его были объединены в общий свод, разделенный на 100 глав,
отсюда и название собора). Собор проходил при непосредствен-
ном участии царя и церковных иерархов, митрополита Мака-
рия (не только составителя «Великих Миней-Четьих», но и
видного публициста), архиепископа Новгорода и Пскова Фео-
досия, архиепископа ростовского и ярославского Никандра.
Стоглав был призван регламентировать все стороны духовной
и практической жизни того времени. Его постановления каса-
лись церковного землевладения, пошлин, святительского суда,
злоупотреблений, норм общественного устройства, борьбы с
языческими верованиями и обычаями, даже частной жизни
духовенства. На соборе также разбирались жалобы священни-
238
ков, принимались отдельные решения, которые затем получа-
ли статус правового прецедента. Как отмечал исследователь рус-
ской публицистикиXVIв., собор «занимался «мелочамибыта»,
регламентируя подчас мельчайшие детали поведения и жизни
русских людей того времени, вплоть до того, что запретил но-
сить тюбетейки, мыться в псковских банях вместе мужчинам
и женщинам, употреблять в пищу колбасу и т. д. и т. п. Цель
всего этого — ввести порядок и «благочиние» в русскую жизнь,
как это подобает большой объединенной стране, вступившей
в оживленное общение с иноземными государствами»1.
Все решения, которые принимались участниками собора,
так или иначе развивали актуальные темы, были связаны
с идеологической борьбой, с вопросом о роли царской власти.
Идеал государя-самодержца находится в центре внимания
почти всех церковных и мирских писателей Московской Руси.
Видно это не только на примере памятников исторического
повествования, но и на примере отдельных «душеполезных»
книг, относившихся к сфере особой учительной литературы.
Дидактизм, как видим, не ослабевал в русской книжности.
Напротив, он приобретал новые черты, становился более суро-
вым и доктринальным.
Царская власть брала на себя особые функции, которые не
ограничивались только управлением, но затрагивали духов-
ную сферу, касались самого существа и даже назначения че-
ловеческой жизни, ее смысла. В середине XVI в. анонимный
публицист, автор известной «Беседы преподобных Сергия
и Германа, валаамских чудотворцев», объяснял своим чита-
телям: «Сотворил Бог благоверныя цари и великия князи и
прочий власти на воздержание мира сего для спасения душ
наших».
Если царская семья и ее глава являли собой вершину обще-
ственной пирамиды, то ее основанием были семья, дом и, ко-
нечно, глава дома, хозяин и отец. В домашних делах устанав-
ливался строгий порядок, отвечающий иерархии всего миро-
устройства. Задачам регламентации семейной жизни служила
такая известная книга Московской Руси, как «Домострой».
По вопросу авторства «Домостроя» у современных исследо-
вателей нет единой точки зрения, но, безусловно, памятник
связан с именем священника Кремлевского Благовещенско-
го собора Сильвестра. Этот церковный деятель и книжник
играл видную роль в истории общественной мысли Москов-
’ Будовниц И.У. Русская публицистика XVI в. — М.; Л., 1947. — С. 233—234.
239
ского царства. Ему принадлежат учительные послания ди-
дактического нравственно-религиозного содержания. Силь-
вестра считают редактором или единоличным создателем
«Домостроя».
Часто значение этой книги ограничивают ее практической,
хозяйственной стороной. Конечно, «Домострой» содержал мас-
су конкретных советов, но сверхзадача его заключалась в том,
чтобы воплотить в реальной повседневной жизни идею душе-
полезности царской власти. Так, в пятой главе сборника чита-
ем: «Царя бойся и служи ему верою, и всегда о нем Бога моли,
и ложно отнюдь не глаголи пред ним; но с покорением исти-
ну вещай ему, яко самому Богу, во всем повинуйся ему. Аще
земному царю правдою служиши, и боишися его, тако научи-
шися и Небесного Царя боятися: сей временен есть, а Небес-
ный безначален и безконечен и судия нелицемерен: и воздает
комуждо по делом его».
Задача «Домостроя», соответственно, заключалась в том,
чтобы воспитать покорного подданного и примерного христи-
анина. В этом также видна общая установка публицистики
XVI в., которая была призвана представить идеальную модель
отношений царя и его «подовластных».
Главными и определяющими особенностями литературы
того времени следует признать, таким образом, универсаль-
ность, энциклопедизм,, дидактическую и полемическую
направленность. Книжники Московского царства словно бы
подводили итоги многовекового развития древнерусской сло-
весности. Они обобщали огромный опыт, соединяя в большие,
монументальные ансамбли исторические сюжеты, агиогра-
фию, назидательные притчи и поучения, нравственные запо-
веди.
Разумеется, приведением в порядок накопленных книжных
богатств значение этого периода средневековой литературы не
ограничивалось. В новых исторических условиях Московская
Русь по-своему отвечала на те вопросы, которые ставило вре-
мя. Это касалось, в первую очередь, новых исторических и по-
литико-правовых представлений, новой концепции человека,
получившей не только идеологическое, но и своеобразное эс-
тетическое оформление. Перечисленные тенденции харак-
терны почти для всех жанров, в равной мере они касаются и
русской средневековой публицистики.
240
§2 . Русская средневековая публицистика
конца XV—XVI вв.
Эволюция авторских концепций и стилей
Идеологическая направленность литературы Московского
царства, ее ярко выраженный тенденциозный характер пре-
допределили бурное развитие публицистики.
В книжности Московской Руси были широко .распростра-
нены произведения, посвященные злободневным, актуальным
для того времени темам общественной жизни. Духовные и свет-
ские авторы, как правило, открыто обсуждали вопросы цер-
ковного устройства, принципы верховной власти, говорили
о смысле мировой истории, настоящем и будущем последнего
православного государства — России.
Известно более 30 русских публицистов XVI столетия. Они
представляли самые различные слои средневекового общества:
духовенство (Нил Сорский, Иосиф Волоцкий, митрополит
Макарий, митрополит Даниил, Зиновий Отенский, Максим
Грек, Ермолай-Еразм), боярство (Федор Карпов, Андрей Курб-
ский), служилых людей и дворянство (Иван Пересветов), выс-
шую государственную власть (Иван Грозный).
Конечно, в произведениях публицистов XVI в. отдельные
литературные приемы и художественные средства были под-
чинены внехудожественным задачам. Тем не менее авторы
нередко проявляли большое литературное мастерство как при
отборе материала (аргументация, цитаты, исторические ана-
логии), так и при его расположении и риторическом оформле-
нии. Литературному своеобразию публицистики Московско-
го царства здесь и следует уделить особое внимание.
Жанровое разнообразие
русской средневековой публицистики
Публицистическим задачам были подчинены, в первую оче-
редь, разнообразные литературные жанры. Средневековая
книжность XVI в. богата именно в жанровом отношении. Здесь
мы обнаруживаем и пространный полемический трактат,
и различные формы эпистолярного искусства, как литератур-
ные, так и деловые. Наконец, общественным и полемическим
целям служат в это время отдельные повествовательные фор-
мы, публицистические «сказания» (разновидность истори-
ко-легендарной повести) и «аллегорезы» (особые назида-
тельные притчи).
241
В эпоху антиеретической и антипротестантской полемики
богословский полемический трактат занимает видное место.
Он строился, как правило, в вопросно-ответной форме, пред-
полагая обязательное опровержение всех аргументов против-
ника. Трактат сопровождался большим числом исторических
аналогий, цитат из Священного Писания, был особой манерой
богословствования, предусматривавшего истолкование «труд-
ных» страниц Библии. Опровержение ложных мнений в виде
своеобразного полемического диалога приводило к тому, что
сочинение превращалось в самостоятельную книгу, целый ве-
роучительный свод. Среди сочинений этого рода следует упо-
мянуть известный «Просветитель» («Книгу на новгородских
еретиков») игумена Иосифа Волоцкого (Ивана Санина, ум.
1515 г.). «Просветитель» пространной редакции разделен на
16 глав («слов»), каждая из которых посвящена тому или ино-
му аспекту религиозной полемики. В эпоху антиеретических
споров середины XVI в. традиции Иосифа Волоцкого развива-
ет другой видный полемист Московской Руси — Зиновий От-
тенский (ум. 1571—1572 г.?). Главным его трудом стал ко-
лоссальный трактат «Истины показание к вопросившим о
новом учении» (после 1566 г.). Сочинение было посвящено оп-
ровержению еретических взглядов Феодосия Косого и его пос-
ледователей. Наконец, полемика с западными протестантски-
ми проповедниками становится причиной создания «Ответа
Яну Рожите» Ивана Грозного (1570 г.). Следуя своим предше-
ственникам, царь использует композицию полемического ди-
алога («диатрибы»), традиционные приемы аргументации
и разоблачения ложных еретических доводов.
В несколько иной форме было построено сочинение монаха
Ермолая-Еразма «Благохотящим царемъ правительница и зем-
лемерие» . Это пространное поучение, небольшая книга о том,
как разумно и по-христиански управлять страной. Автор
в первой части своего проекта предлагает изменить систему
податей. Свою задачу он видит в том, чтобы облегчить участь
земледельцев, и прославляет крестьянский труд. Вторая часть
«Правительницы» посвящена теме общественной нравствен-
ности. Ермолай советует бороться с пьянством, которое, по его
мнению, ведет к гибели всего государства. Для лучшего обуст-
ройства Русской земли нужно искоренить продажу хмельных
напитков. Ермолай не настаивает на суровом наказании под-
данных. Публицист рекомендует царю: «... душегубства ради
заповедаваютъ во всехъ странахъ ковачемъ, абы ножеве ко-
вали притупо безъ концевъ, и отъ сего бо душегубству упраж-
242
нение, цареви же за се отдание согрешениемъ и воздание буду-
щихъ некончаемыхъ благъ от Господа Бога и Спаса нашего
Исуса Христа...»
В данном случае важны не те меры, которые предлагал Ер-
молай-Еразм, но сама позиция церковного публициста. Он ру-
ководствуется правом печалования, заступничества за оби-
женных, может непосредственно обращаться к представителям
высшей власти с назиданием.
Наряду с публицистическим трактатом, в религиозной и об-
щественно-политической борьбе русские книжники развива-
ли эпистолярный жанр. Письмо — одна из самых распростра-
ненных форм средневековой книжности. В XVI в. получает
развитие как неофициальная (частная) эпистолография, так
и жанр открытых писем, предназначенных для широкой чи-
тательской аудитории. Исследователи отмечают, что в русской
литературе XV—XVI вв. наблюдается постепенное перераста-
ние частного письма в литературное. Формальным признаком
данного изменения служит утрата конкретных обращений
к адресату с указанием его имени, исчезновение в отдельных
случаях вступительной части (прескрипта), появление заголов-
ка и даже новых жанровых определений. Я.С. Лурье, напри-
мер, обратил внимание на то, как при архиепископе Феодосии
подвергались переработке послания Иосифа Волоцкого: «Даже
и тем сочинениям волоколамского игумена, которые не были
использованы Феодосием, были приданы в сборниках феодо-
сьевской традиции черты образцовых или формулярных гра-
мот: удалив собственные имена и конкретные детали, соста-
витель сборников давал возможность последующим авторам
использовать эти послания в их сочинениях» Ч Этот факт мож-
но объяснить тем обстоятельством, что в XV—XVI вв. посла-
ния приобретают ярко выраженную публицистическую на-
правленность и предназначены нередко широкой читательской
аудитории.
Примером такого «манифеста» является так называемый
«Ответ кирилловских старцев» Вассиана Патрикеева (в миру
Василия Ивановича Патрикеева, ок. 1470 — после 1531 гг.).
Автор придал своему сочинению форму коллективного воззва-
ния, направленного против Иосифа Волоцкого. Как памятник
внутрицерковной полемики, «Ответ» был посвящен актуаль-
ному для рубежа XV—XVI вв. вопросу о еретиках. Если Иосиф
Волоцкий требовал от великого князя сурового наказания всех,
1 ЛурьеЯ.С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — на-
чала XVI вв. - М.; Л1960. - С. 505.
243
кто уклоняется от догматов истинной веры, то Вассиан наста-
ивал на гуманном отношении к отступникам. По мнению про-
тивника волоколамского игумена, ересь необходимо осудить,
но самих еретиков следует обращать в веру пастырским сло-
вом, не применяя жестоких пыток и казней. В принципиаль-
ном споре с Иосифом Волоцким Вассиан выступает как страст-
ный полемист, широко использующий приемы иронии и сар-
казма. Например, он неоднократно ссылается на слова
известных библейских пророков и учителей, призывающих
миловать грешников и молиться за них. Обращаясь непосред-
ственно к Иосифу Волоцкому, Вассиан в риторической форме
советует прислушаться к голосу великих праведников и не
впадать в самонадеянность и гордыню: «Поразумей, господи-
не Иосиф, многоразъньство промеж Моисея и Илии, и Петра
апостола, и Павла апостола, да и тебе от них».
В своей эпистолографии Вассиан Патрикеев, бесспорно, пред-
стает как предшественник многих публицистов XVI в. Эмоцио-
нальная манера его полемических сочинений, острый «куса-
тельный » стиль, умение больно уязвить противника делали его
литературным предтечей таких известных писателей, как мит-
рополит Даниил, Иван Грозный и Андрей Курбский.
Особенности русской средневековой эпистолографии заклю-
чались и в том, что само наличие конкретного адресата еще не
решало вопроса о частном (деловом) характере послания. Сле-
дует учитывать, видимо, что сочинения эпистолярного жанра
могли совмещать признаки деловой прозы, ограниченной уз-
ким практическим назначением, и произведений публицисти-
ческих. Речь идет о посланиях переходного, двойственного
типа, сочетающих обращенность к известным лицам с акту-
альной общественно-политической и религиозно-нравственной
проблематикой, интересовавшей многих. Необходимо подчер-
кнуть ц то, что литературно-личные послания часто преследо-
вали цели пропаганды идей: текст, адресованный тому или
иному книжнику или официальному лицу, затем распростра-
нялся и нередко попадал в литературные сборники. Так, име-
ющие конкретных адресатов послания царя Ивана Грозного
являются, в первую очередь, памятниками книжности, пуб-
лицистическими манифестами, отражающими сложную поли-
тическую ситуацию второй половины XVI в. Можно спорить
о том, сколь широка была читательская аудитория Ивана, на
кого в первую очередь были рассчитаны эти сочинения, но
нельзя, видимо, сомневаться в их публицистическом характе-
ре, поскольку это явилось бы необоснованным игнорировани-
244
ем содержательной стороны посланий. Известно, что в лите-
ратурных сборниках XVII в. сохранялись послания Грозного
Курбскому, монахам Кирилло-Белозерского монастыря, мно-
гочисленные дипломатические грамоты, адресованные иност-
ранным государям.
Как можно заметить, в жанровом отношении публицисти-
ка Московского царства была разнообразна. При этом идеоло-
гические расхождения авторов вовсе не означали их принад-
лежности к различным литературным школам. И напротив,
идейное родство не предполагало полного совпадения стилис-
тических особенностей памятников публицистики1.
Следует помнить о том, что своеобразие русской литерату-
ры XVI в. состояло в том, что индивидуальные авторские кон-
цепции приводили к формированию индивидуальных стилей.
Постепенно в средневековой книжности личностное начало
становится все более значимым. Эта тенденция с особой силой
выразилась в литературе середины — второй половины XVI
столетия. На примере творчества трех писателей (Ивана Пере-
светова, Ивана Грозного и Андрея Курбского) мы рассмотрим,
как развивалась русская публицистика накануне Смутного
времени.
Публицистический сборник Ивана Пересветова
В 40-ые гг. XVI столетия представитель дворянства, воин-
ник и служилый человек, Иван Семенович Пересветов, обра-
тился к царю Ивану Грозному с челобитными, сопроводив их
публицистическими «сказаниями». Эти произведения затем
бытовали в книжной традиции в виде отдельного сборника. Он
бытовал в XVII столетии, но у нас нет достаточных оснований
для того, чтобы утверждать, будто его композиция и последо-
вательность изложения не принадлежат эпохе Ивана Грозно-
го. В то же время по ряду признаков (особенности речевого
строя, реально-исторические отсылки, автобиографические
моменты) можно с уверенностью говорить о том, что произве-
дения, входящие в состав сборника, созданы одним автором
в XVI в. и, несмотря на позднее редактирование, сохраняют
признаки индивидуальной манеры.
О личности и судьбе Пересветова известно немного: эти све-
дения всегда черпались из ограниченного круга источников —
1 Казакова Н.А. Вассиан Патрикеев и его сочинения. — М.; Л., 1960. —
С. 123—124.
245
так называемых «Большой» и «Малой» челобитных, а также
из краткой заметки в описи Царского архива.
Историософия Ивана Пересветова
Оригинальным произведениям писателя предпослана «По-
весть о взятии Царьграда турками». Это сочинение было изве-
стно на Руси как «Повесть» Нестора-Искандера. В перерабо-
танном виде она вошла в состав Полной редакции рассматри-
ваемого публицистического сборника, о чем убедительно
написал А.А. Зимин.
Изложение мировой истории у Пересветова начинается
с эпохи царя Константина, основателя Царьграда. В «Повес-
ти» Нестора-Искандера об этом государе говорится как о «бр-
госодетельном», во времена которого «быстьрадость великая
повсюду християном». Царствование Константина — идеаль-
ная пора, время осуществления надежд, когда на твердом ос-
новании была воздвигнута могучая христианская держава. Ра-
достный приподнятый тон первой главы «Повести» омрачает
лишь смутное пророчество, знамение грядущей временной
победы «бесерменства» над христианством. В небе над местом,
где должен быть основан город, появился орел, напавший за-
тем на змия. В жестокой схватке змий начал одолевать, и орел
упал на землю. Змий был убит людьми, а пойманный орел спа-
сен. Книжники и мудрецы объясняют Константину, что буду-
щий город, согласно знамению, будет завоеван неверными.
Однако впоследствии христиане «одолеют бесерменство» и во-
царятся в освобожденной столице. Это событие обеспокоило
Константина, но не помешало ему довести до конца дело жиз-
ни — сооружение Царьграда.
Антиподом Константина Великого выступает действующее
лицо второй главы, греческий царь Константин Иванович (ис-
торический Константин XI). Его царствование — пора испол-
нения горького пророчества. Отчаянно оборонявший Царьград
от турок, Константин погиб в неравной борьбе: «Константи-
ном град создася и паки Константином скончася...»
Пересветов, как станет ясно затем, далек от того, чтобы иде-
ализировать последнего византийского монарха. Одну из при-
чин крушения христианского царства писатель видит в слабо-
сти и безволии Константина XI, не сумевшего противостоять
произволу своих вельмож.
Символическим актом лишения Божественного покрови-
тельства «за неправду» служит в «Повести» чудесное знаме-
246
ние: пламя, охватившее купол храма Св. Софии незадолго до
взятия столицы турками, сошлось на небе «и быстъ яко свет
неизреченный». С этого момента Царьград становится безбла-
годатным городом.
«Повесть» завершается описанием пленения города, расска-
зом о гибели царя и о том, как Магмет-салтан (исторический
Магомет II) воцарился в столице двух частей вселенной. Гран-
диозные события «греческого взятия» требуют объяснения,
нравственной оценки, что и делает Пересветов в основной (ори-
гинальной) части публицистического сборника.
В «Сказании о книгах» Пересветов говорит о том, как кон-
стантинопольский патриарх Анастасий после разорения хри-
стианской столицы обратился с молитвой к Богу и услышал
голос самого Христа, объяснившего j почему греки были так
сурово наказаны. Дело в том, что они не выполняли заповедей
Бога. Суть их прегрешений — в оскорблении святынь недостой-
ным поведением и в неправосудии. Но Господь обнадежил хри-
стиан: «... лише есми выдал вас на поучение правды Моея не-
верным иноплемянником, а не навеки».
Огненное знамение Св. Софии толкуется как справедливое
возмездие. В то же время Христос говорит Анастасию: «А Яз
им (туркам. —А.К.) Свою святыню не выдал на поругание...»
Значит, по Пересветову, турецкое владычество не только на-
казание, но и поучение: христиане должны смириться, уви-
деть в происшедшем урок, который не прошел бы даром. В не-
счастье греков виноваты лицемеры — таков нравоучительный
вывод «Сказания о книгах». Неблагополучие «мира сего» ко-
ренится в грехе, и горе людям, не желающим усилием воли
оставить путь законопреступления. Особенно опасны заблуж-
дения тех, кто считает себя спасенными, соблюдая обрядовую
сторону веры лишь формально. Их дела ведут к погибели, они
каждым проступком оскверняют святыни. Суровый приговор
выносится и нечестивым судьям: «... суд был их лукав и сле-
зен, слезы и кровь мира сего, рода христианскаго, неповинно
осуждал и брызгали на образы Моя (Господа. — А.К) святыя
чюдотворныя от лукавых судей и неправедного суда их...»
Публицистическая повесть «Сказание о Магмете-салта-
не» — закономерный итог скорбных раздумий Пересветова.
Несовершенное общественное устройство должно быть унич-
тожено: промыслительная воля дарует миру образец справед-
ливого царствования.
Турецкий султан Магмет разрушил прежде богоспасаемый
город. В «Большой челобитной» об этом завоевателе говорит-
247
ся как о нечестивом и безжалостном воине, происходящем от
морского грабителя: «... а отец его (Магомета-салтана. —
А.К.) разбойник был на море и турскую землю осилел и засел, и
грех ради наших Магмет-салтан, турской царь, разбойничес-
кий род, осилел и Царьград взял, и благоверного царя Констян-
тина потребил, и красоту церковную обезчестил, и звон цер-
ковный поотнимал, и кресты с церквей поснимал, и образы чу-
дотворные из церквей нечестно выносил, и в церквах Божиих
мизгити (мечети. —AJC.) поделал на свои скверныямолитвы».
Но он не только орудие Божьего гнева, но и тот, кто препод-
несет христианам «поучение» правды. В «Сказании о Магме-
те-салтане» создается образ идеального монарха-правдолюбца,
превосходящего христианских государей в справедливости.
Султан наконец совершает то, что греческий царь Константин
обязан был осуществить, невзирая на сопротивление вельмож.
В государстве Магмета торжествует порядок. Здесь судьи бо-
ятся монаршего гнева, под страхом смерти чиновники не сме-
ют нарушить закон. Любое преступление или небрежное ис-
полнение обязанностей караются лютой смертью. По мысли
Пересветова, только власть самодержца, способного любимо-
го не пощадить, «нашед виноватого», может оградить поддан-
ных от неправосудия вельмож.
В «Первом предсказании философов» публицист сообщает
о пророчествах неких латинян, «философов и дохтуров», про-
славляющих русского царя Ивана Васильевича: ему обещана
великая будущность. Чтобы предсказание стало явью, необ-
ходимо побороть всякую неправду. Только справедливым Бог
дарует земное благополучие.
В скорбной «Малой челобитной» автор рассказывает о сво-
ей судьбе, о великих обидах, которые чинили ему бояре Мос-
ковского царства. «Служил есми, государь, трем королем, а та-
кая обиды ни в котором королевстве не видал», — пишет Пе-
ресветов, обращаясь к Ивану Грозному.
Во «Втором предсказании философов» речь идет о том, что
«вечной правдой» христиане должны «утешить» Бога. Пос-
ле этого следует возвращение к легендарным событиям визан-
тийского прошлого.
В «Сказании о царе Константине» утверждается принципи-
альная несовместимость истинной веры с неправедным обра-
зом жизни. Задача повести в том, чтобы уберечь христианских
государей от ошибок последнего греческого царя, обманутого
своими приближенными. Бояре подделывают священные кни-
ги, внося туда поправки. С помощью этой лжи они добивают-
248
ся того, что царь, поверив сочиненной ими заповеди, отказы-
вается воевать с врагами, становится безразличным к защите
христианства, а вельможи получают желанный покой и мо-
гут, не опасаясь царского гнева, пользоваться неправедно на-
житыми богатствами.
В так называемой концовке повести о Магмете-салтане ту-
рецкий правитель выносит приговор сребролюбцам, которые
обирают подданных и смеют часть награбленного раздавать
в виде милостыни. Становится очевидным, что излишества и
чрезмерное материальное благосостояние Пересветов считает
основным препятствием на пути построения справедливого
царства: и царь, и его подданные должны жить скромно, зара-
батывая на пропитание честным трудом.
Важнейшей частью сборника является «Большая челобит-
ная», последнее обращение Пересветова к царю Ивану Гроз-
ному. Здесь есть ссылки на речи Петра «волоского воеводы»
(исторический господарь Молдавии Петр IV Рареш). «Большая
челобитная» —своеобразная похвала Божественной «правде»,
которую писатель ставит, как может показаться, даже выше
«веры». Следует отметить, что к этой теме он так или иначе
обращается на протяжении почти всего сборника: « правда вве-
сти царю во царство свое, ино любимаго своего не пощади-
ти...»; « в силе Божии и правда силнее всего »; « держитеся прав-
ды в веки»; «правду во царстве своем введешь»; «коли правды
нет, то и всего нет»; «Бог не веру любит — правду».
Выясняется, что власть и царства теряет тот, кто не сохра-
нил Божественную «правду». Тот же, кто сумел «ввести» ее
в своем государстве, получает сторицей, может укрепить лич-
ную власть настолько, что приведет в подданство другие наро-
ды. Весьма недвусмысленно Пересветов раскрывает перед сво-
им адресатом, Иваном IV, перспективу: либо уподобиться гре-
ческому царю Константину Ивановичу, погубившему свое
царство, либо «ввести правду», как это сделал Магмет-салтан.
Задача Грозного, по мысли Пересветова, в том, чтобы соеди-
нить «правду» с христианским благоверием и послушанием.
Эта идея перекликается с мыслями русского писателя-монаха
Ермолая-Еразма, который в 40-е гг. XVI столетия, в то же вре-
мя, что и Пересветов, говорил об исключительной миссии мос-
ковского царя. Идеальная модель земного царства, по Пере-
светову, может получить зримое воплощение только в Москов-
ском царстве. Для этого необходимо искоренить все
общественные пороки, злоупотребления нечестивых судей,
произвол боярства, несправедливость вельмож.
249
Авторская позиция
Стремясь воздействовать на царскую власть, публицист тем
не менее не выступает как резонер, он постоянно сохраняет
дистанцию между высоким адресатом и собой. Позиция Пере-
светова — позиция служилого человека, искренне считающе-
го себя холопом государя. Главная задача дворянина и воин-
ника, полагает писатель, заключена в том, чтобы беспрепят-
ственно выполнять свои обязанности, служить праведному и
могучему царю, обладающему поистине неограниченной вла-
стью. Критику существующих недостатков Пересветов препо-
ручает своим героям. Последние выстраиваются в сборнике по
принципу иерархии. Каждый из них в разной мере приближен
к Божественной правде. Если царь Константин и патриарх
Анастасий только отчасти усваивают заповеди правды и не
могут последовательно воплощать их, то Магмет-салтан наде-
лен способностью к самостоятельной государственной деятель-
ности. Он даже поучает своих вельмож и обустраивает свое
царство в соответствии с нравственным законом «христиан-
ских книг». Однако в полной мере позицию публициста выра-
жает только воевода Петр. Его монологи-проповеди — подлин-
ный смысловой и художественный центр публицистического
сборника. Итоговая «Большая челобитная» становится средо-
точием историософской и государственной концепции Пе-
ресветова. Стремясь к глубокому раскрытию своей доктри-
ны, публицист, как видим, выбирает адекватную компози-
ционную стратегию: он словно бы постепенно воспитывает
своего читателя, ненавязчиво приводит его к единственно
верному выводу.
Публицист добивался и предельного эмоционального воз-
действия, риторической убедительности. В этом смысле он был
продолжателем традиций древнерусского искусства слова.
Пересветов лишь по-своему развивает эти традиции, и здесь
проявляется его индивидуальный авторский почерк.
В научной литературе распространено мнение, согласно ко-
торому Пересветов был представителем «демократической»
приказной школы в русской публицистике, что он не мог под-
ражать образованным книжникам, был своего рода простецом,
который и не стремился освоить азы литературной техники.
Такая позиция вызывает возражения. Во-первых, Пересветов
прибегает к разнообразным риторическим приемам, исполь-
зует их достаточно последовательно на протяжении всего сбор-
ника. Во-вторых, его литературное мастерство проявилось
250
именно в искусстве композиции, в умелом сочетании стилис-
тических, семантических и синтаксических фигур речи.
Риторика И.С. Пересветова
Уже в «Сказании о книгах» мы видим, как свободно приме-
няет публицист многочисленные риторические средства. Так,
в монологе патриарха Анастасия, который обращается к са-
мому Христу, заметен экстатический накал, выражающийся
в анафорах, эпифорах, обращениях, риторических вопросах
и восклицаниях: «Господи, Господи, Царю Владыко Челове-
колюбце, Всевидящее Око! Видиши таковое поругание от ага-
рян, от безбожных турков, от иноплемянник? Твоим святым
церквам поругаются, кресты с церквей поснимали, и Твоя свя-
тыя образы нечестно из церквей выносили, и престолы Твоя
святым поломали, и книги у меня поотнимали, у раба Твоего.
Всем тем вере Твоей любимой христианской наругалися! Ино
Твоя ли то воля сталася, что сие иноплемянники над Твои-
ми святыми церквами и надо образы Твоими чюдотворными
наругалися?*
Ораторская напряженность монолога создается также
за счет многосоюзия и синонимических рядов. Одним из эф-
фективных способов логического подчеркивания, эмфатичес-
кого курсива в данном случае служат не только повторы отдель-
ных слов, но и формальные способы ритмической организации,
особые рифмоподобные созвучия. Эти совпадения имели харак-
тер близких в звуковом отношении частей слова (клаузул). Фак-
тически речь идет об эффекте гомеотелевтов. Появление пос-
ледних еще не означало автоматического превращения текста в
стих: более того, даже применение термина современной поэти-
ки «рифма» здесь представляется неуместным. Древнерусские
тексты, часто, но не всегда рассчитанные на произнесение вслух,
были риторически ориентированы, но, кроме всего прочего,
организованы таким образом, чтобы помогать выявлению наи-
более значимых фрагментов. У Пересветова (чему есть много до-
казательств) гомеотелевт применялся очень широко. На фоне ри-
торически нейтральных высказываний отдельные выводы осо-
бенно заметны: «Ино таковому человеку смертная казнь
бывает,/ Что цареву заповедь преступает*.
Такая рифма бывает основана на неполных созвучиях, ас-
сонансах, когда совпадают ударные гласные и лишь частич-
но — согласные: «Как конь под царем без узды,/ Так и цар-
ство без грозы*.
251
Наиболее важные выводы публицист «рифмует» достаточ-
но последовательно, но лишь в «Большой челобитной» объе-
диняет эти высказывания. Так образуются логические (смыс-
ловые) и ритмические доминанты; ключевые фрагменты сбор-
ника подобны лейтмотивам:
А воинника всегда чредити,
Аки сокола, сердце ему веселити,
И нив чем на него кручины не напустити
Воинника держати,
Как сокола чредити,
И всегда ему сердце веселити,
А ни в чем на него кручины не напустити
И но таковым воинником имена возвышати,
И сердца им веселити,
И жалованья им из казны своея государева
прибавливати;
И иным воинником сердца возвращати,
И к собе их близко припущати
Щедрая рука никели не оскудевает
И славу царю собирает.
Итак, в 40-ые гг. XVI в. Иван Пересветов создает оригиналь-
ную форму сборника, близкую объединяющим жанрам русско-
го средневековья, но отмеченную большей целостностью и ком-
позиционным новаторством. Концепция публициста получи-
ла полное и адекватное литературное воплощение.
Послания Ивана Грозного
Иван Грозный (1530—1584 гг.), видный государственный
деятель и публицист Московской Руси, вошел в историю рус-
ской средневековой литературы как самобытный автор, актив-
но развивавший эпистолярный жанр. В композиционном и сти-
листическом отношении послания Грозного своеобразны.
Полемическим целям в эпистолографии царя был подчинен
целый арсенал приемов. Путь рассуждений публициста неред-
ко предусматривал постепенное движение от частного к об-
щему. К новым доводам и доказательствам прибавлялись сле-
дующие. Все это приводило к тому, что послание разрасталось
до внушительных размеров. Оригинальная логика Грозного
252
нередко требовала повторения на новом этапе уже высказан-
ных ранее суждений. Показательно и отношение к фактичес-
кой стороне аргументации. Иван IV оперирует колоссальным
набором заимствований и аналогий: в его эпистолографии нео-
днократно цитируются разнообразные библейские книги, со-
чинения отцов Церкви и аскетов, литературные произведения
различных жанров. Публицист стремится к тому, чтобы при-
дать определенную упорядоченность пространным историчес-
ким обзорам, заботится о насыщении текста примерами, ох-
ватывающими все прошлое, всю мировую историю. Наконец,
царь не пренебрегает и личными воспоминаниями, носящими
характер значительных автобиографических вставок, обраща-
ется к свидетельствам очевидцев.
«Краткость» средневековые писатели, в том числе и рус-
ские, издавна считали важным свойством образцового текста.
Однако продемонстрированные Грозным способы исчерпания
аргументов адресата противоречили, прежде всего, визан-
тийской и европейской эпистолографической традиции, сто-
ронником которой был главный идейный противник царя
А.М. Курбский.
«Широковещательное и многошумящее твое писание при-
ях и выразумех, и познах, — писал Курбский по поводу перво-
го послания Ивана Грозного, — иже от неукротимого гнева с
ядовитыми словесы отрыгано, еже не токмо цареви, так ве-
ликому и во вселенной славному, но и простому, убогому вои-
ну сие было не достоило, а наипаче так ото многих священ-
ных словес хватано, исте со многою яростию и лютостию,
не строками, а ни стихами, яко есть обычай искусным и уче-
ным, аще о чем случиться кому будет писати, в кратких сло-
весех многой разум замыкающе, но зело паче меры преиз-
лишно и звягливо, целыми книгами, перемъями, целыми по-
сланъми! Туто же о постелях, о телогреях и иные
бещисленные, воистинну, яко бы неистовых баб басни, и
тако варварско, яко не токмо ученым и искусным мужем,
но и простым и детем со удивлением и смехом, наипаче же
в чюждую землю...»
Именно краткость князь Андрей объявляет главным кри-
терием литературной выучки и филологической грамотности
автора. Неумеренное цитирование авторитетных текстов, на-
рушение этикета переписки, обилие бытовых деталей и пове-
ствовательных эпизодов — все это оппонент царя Ивана счи-
тал недопустимым. Многоречивость, с точки зрения Курбско-
го, разрушает эпистолярный канон.
253
Жанровое своеобразие посланий Ивана Грозного
Между тем Грозный следовал определенной традиции, на-
ходившейся на пересечении двух начал — полемического
трактата и деловой посольской эпистолографии.
Эти формы не были подчинены жесткой регламентации, но
тем не менее предусматривали следование автора определен-
ным композиционным правилам: здесь, скорее, просматрива-
ется не строгое кодифицированное требование, но некий обы-
чай. Топика посланий Грозного отличается от нормативных
формул, обнаруживаемых в переписке Максима Грека или
Андрея Курбского. Многие полемические произведения Гроз-
ного соотносимы с официальными дипломатическими грамо-
тами, отражавшими деятельность Посольского приказа. Вза-
имовлияние эпистолографии царя и деловой письменности
очевидно: требованиям дипломатического этикета отвечает
прежде всего архитектоника посланий. В дипломатических
письмах обязательным элементом была царская титулатура,
указание царского имени, следовавшее затем имя адресата,
обязательное воспроизведение аргументов, содержавшихся
в письме, на которое дается ответ (это предусматривала прак-
тика постоянной деловой переписки во время ведения перего-
воров), подробное опровержение ложных мнений, обязатель-
ная заключительная формула с указанием даты.
С полемическими трактатами послания Грозного сближает
обширная богословская аргументация, стремление к обосно-
ванности всех утверждений, ссылки на авторитетные тексты.
Форма «диатрибы» (полемического диалога) так же, как и дип-
ломатические послания, предусматривала реальные или вооб-
ражаемые доводы оппонента, взаимопроникновение «своей»
и «чужой» интонации. Полемический трактат отличался «мно-
горечивостью» и всегда был перегружен аргументацией. Ли-
тературный образец «диатрибы» наиболее точно соответство-
вал задачам Грозного-полемиста. Дискуссия заостряла проти-
воречия, придавала им особо драматичный и напряженный
характер. В большинстве случаев обширные полемические по-
слания Грозного основаны на внутреннем диалоге против-
ников. Именно здесь обнаруживает себя антитеза как универ-
сальный этико-эстетический принцип, реализуемый на всех
уровнях, включая, разумеется, композиционно-стилистичес-
кие формы воплощения авторской позиции. В полемике неиз-
бежно устанавливалось, кто из ее участников ближе вечным
заповедям, представленным в текстах Священного Писания,
254
а кто эти заповеди нарушает, чей ответ на Страшном суде бу-
дет правдивее и предпочтительнее.
Именно этой композиционной логике подчинены многие
послания Грозного. В первую очередь, царские ответы, обра-
щенные Андрею Михайловичу Курбскому (1528—1583 гг.).
Переписка самодержца с князем Андреем относится к числу самых извест-
ных публицистических памятников средневековой Руси. Поводом для полеми-
ки послужило бегство А.М. Курбского, который во время Ливонской войны са-
мовольно оставил воеводство в городе Юрьеве и перешел на сторону польско-
го короля Сигизмунда II Августа. В Польско-Литовском государстве бывший
царский боярин и воевода не только получил кров и защиту, но стал одним из
владетельных вельмож короля. Весной 1564 г., вскоре после своего бегства,
Курбский направил московскому государю краткое послание, содержавшее
гневные инвективы. Князь обвинял царя в жестокости, сетовал на притеснения,
грозил отмщением на Страшном суде. Переписка продолжалась до 1579 г.
Наиболее отчетливо условный диалог (своеобразная имита-
ция обмена репликами) заявляет о себе в Первом послании царя
А.М. Курбскому. Грозный постоянно имеет в виду упреки
князя Андрея, неизменно воспроизводит инвективы своего
противника и, раскрывая их ложный смысл, подыскивает оп-
ровержения. В Первом послании А.М. Курбскому царь прямо
называет своего противника лжеучителем, незаконно присво-
ившим право наставлять монарха и его подданных: «Аще убо
сие от отца твоего, диявола, восприим, много ложными сло-
весы своеми сплетавши, яко веры ради избежал ecu — и сего
ради жив Господь Бог мой, жива душа моя, — яко не токмо
ты, но и все твои согласники, бесовския служители, не мо-
гут в нас сего обрести*.
Отсюда следует неизбежный вывод: проповедь пособника
темных сил должна получить достойный ответ. Клевете надо
противопоставить свидетельствование о чистоте намерений
государя. Послание Грозного создается как своеобразное ис-
поведание веры и принципов российского «самодержавства»,
поскольку князь Андрей отныне не только переходит в стан
врагов Московской Руси, но и становится еретиком-богобор-
цем. Ответ, который держит Иван, нужен не столько Богу,
сколько самому царю и его подданным ради спасения душ:
«Паче же уповаем, Божия Слова воплощением и Пречистые
Его Матери, Заступницы християнския, милостию и всех
святых молитвами, не токмо тебе сему ответ дати, но и
противу поправших святыя иконы, и всю християнскую Бо-
жественную тайну отвергшим, и Бога отступлъшим (к ним
же ты любительне совокупился ecu), словесы сих нечестие
255
изобличити и благочестие явити и воспроповедати, яко же
благодать возсия».
Стиль посланий Ивана IV
В диалогичности текстов Грозного немалую роль играет ав-
торская ирония. Своеобразие ее состоит в том, что очень час-
то она проявляется в сознательных стилизационных пароди-
ях. Предметом пародирования становятся как строй мыслей,
так и литературный стиль адресата. Таким образом, в саму
ткань авторского высказывания включаются чужеродные эле-
менты. Осмеиваются и логика, и сила аргументов, и правди-
вость суждений, и даже сама речь противника. Как правило,
царь выбирает полюбившиеся ему слова оппонента и начина-
ет всячески обыгрывать их, допуская искажение первона-
чального смысла или ироническое снижение. Этот прием на-
столько характерен для Грозного, что в ряде случаев мог бы
служить целям идентификации его индивидуальной авторской
манеры.
Приведем несколько типичных примеров. В «широковеща-
тельном» послании 1564 г. Грозный обратил внимание на близ-
кое возвышенной библейской фразеологии высказывание
Курбского: «И кровь моя, яко вода, пролитая за тя, вопиет
на тя к Богу моему». Царь в свойственной ему манере начина-
ет обыгрывать эти слова, разрушая их патетику: «И аще кровь
твоя, пролитая от иноплеменных за нас, по твоему безумию
вопиет на нас к Богу, и еже убо не от нас пролитая, тем же
убо смеху подлежит сия, еже убо от иного пролитая и на ино-
го вопиет, паче же и должная отечеству сие совершил ecu:
аще бы сего не сотворил ecu, то не бы ecu был христианин, но
варвар...» Если Курбский проливал свою кровь на поле битвы,
в борьбе с иноплеменными, то должен ли царь отвечать за эту
кровь? Может ли Курбский жалеть о том, что жертвовал собой
ради христиан? А если царь не виноват в пролитии этой кро-
ви, то почему воевода адресует обвинение именно ему? Оказы-
вается, страдал не Курбский, но сам царь, на долю которого по
вине лукавых приближенных и изменников выпало немало ис-
пытаний: «Колми же паче наша кровь на вас вопиет к Богу,
от вас самех пролитая». За этой инвективой следует ритори-
ческое усиление уже высказанного тезиса: «Не ранами, ниже
кровными потоки, но многими поты, и трудов множества от
вас приях и отягчения безлепа, яко по премногу от вас отяго-
тихомся». Так выстраивается целый ассоциативный ряд в
256
форме отрицательного параллелизма. Обличительный смысл
инвективы Грозного подчеркивается и повторами ключевых
оборотов: «кровь твоя, от иноплеменных пролитая» —
«кровь моя» — «наша кровь» — «вопиет к Богу».
Символическая образность пророка Исайи, привлекаемая
Курбским, используется царем для осуждения изменников.
Противопоставление символов («свет» и «тьма», «сладкое»
и «горькое») получает форму развернутой тирады, целой амп-
лификации, оснащенной антитезами, анафорами, эпифорами,
риторическими вопросами и восклицаниями, фоническими по-
вторами: «Света же во тму прилагати не тщуся, и сладкое
горько не прозываю. А се ли убо свет, или сладко, еже рабом
владети? Асе ли тма и горько, еже от Бога данному государю
владети, о немже много слова пространнейше напреди изъяв-
ленна? Все бе едино, обращая разными словесы в своей бесовс-
кой грамоте писал ecu, похваляя еже рабом мимо государей
своих владети <...> Се убо горько и тьма, яко от злых пре-
стати и благая творити? Но есть сладко и свет! Аще царю
не повинуются подовласные, и никогда же от междоусобных
браней престанут. Се убо зло обаче само себе хапати! Сам не
разумея, что сладко и свет, что горько и тма, иных поучает.
Или сладко и свет, яко благих престати и злая творити меж-
доусобными браньми и самовольством? Всем явленна суть,
яко несть свет, но тма, и несть сладко, но горько».
Ирония и стилизационные пародии как прием осмеяния
противника широко используются Грозным и во втором посла-
нии А.М. Курбскому 1577 г. Через тринадцать лет после нача-
ла переписки царь вспомнил слова беглого воеводы: «... в до-
вольных летех потрудихся многими поты и терпением, яко
мало и рождешии мене зрех, и жены моея не познавах, и оте-
чества своего отстоях, но всегда в дальноконных градех тво-
их против врагов твоих ополчяхся...»
В своем письме Курбский сообщал, что не получил достой-
ного вознаграждения за столькие труды — он надеется быть
утешен своим новым государем, польским королем Сигизмун-
дом Августом. В 1577 г. в Вольмаре, где составлено Первое
послание беглым воеводам1, царь искусно обыгрывает эти сло-
ва, изменяя их первоначальный смысл, сознательно или по
забывчивости, допуская ряд неточностей. Здесь важно, тем не
менее, не то, насколько близко к оригиналу сумел воспроизве- 4
4 Слова Курбского о том, что его послание «писано во граде Волмере госу-
даря моего Августа Жигимонта короля», были, помимо всего прочего, лите-
ратурным приемом, значение которого почувствовал Г розный.
9-зоз7 257
сти Иван IV слова князя Андрея, но как именно были интер-
претированы эти слова: «А писал себе в досаду, что мы тебя в
далъноконыя грады, кабы опаляючися, посылали, — ино ныне
мы з Божиею волею своею сединою и дали твоих далъноконых
градов прошли, и коней наших ногами переехали все ваши до-
роги, из Литвы и в Литву, и пеши ходили, и воду во всех тех
местех пили, — ино уже Литве нельзе говорити, что не везде
коня нашего ноги были. И где ecu хотел упокоен быти от всех
твоих трудов, в Болмере, и тут на покой твой Бог нас при-
нес, и где, чаял, ушел — а мы тут, а Божиею волею сугнали, и
ты тогда далъноконее поехал*.
Известно, что древнерусская литература не знала пародий
в современном смысле этого слова. Предметом комического
подражания (по преимуществу в XVII в.) становится не инди-
видуальный авторский стиль, личная манера выражать свои
мысли, а некие устойчивые жанровые формы. Пародировалось
все: и гимнография, и церковные службы, и лечебники, и фор-
мулы документов. На примере Ивана Грозного мы можем су-
дить о том, как уже задолго до первых собственно литератур-
ных пародий возникает ироническое подражание стилю про-
тивника. Основные составляющие пародии здесь вполне
определились. Оформилась трехплановая структура, включа-
ющая повторение «чужого слова», его изменение и, наконец,
достигаемый иронический эффект. Грозный добивается того,
что первоначальное высокое значение сложного эпитета «даль-
ноконные», отвечавшего высокой книжной стилистике, ока-
зывается сниженным: царь проехал и далее недоступных
«дальноконных градов», завоевание которых Курбский ставил
себе в заслугу. Повтор однокоренных словоформ: «далънокон-
ные» — «далъноконее», глаголов движения: «прошли», «пе-
реехали», «поехал», фонический повтор: «ДАЛи твоихДАЛЬ-
ноконных градов» и семантическая анититеза: «дальноконые
грады» — «пеши ходили» — все это создает ярко выраженный
иронический контекст. Пародируется и осмеивается то, что не
относится к сфере сакрального, то, что в ценностном отноше-
нии занимает низший уровень. Это и слова изменников, не-
смотря на используемую библейскую фразеологию; и речь,
находящаяся за пределами книжной культуры.
Одним из характерных признаков индивидуальной автор-
ской манеры Грозного была иерархия «чужого» слова. В цент-
ре — всегда конфликт: отдельные планы выражения противо-
поставлялись друг другу по признаку истинности. Все заим-
ствования делились на две большие группы: возражения
258
оппонента и опровергающие эти доводы примеры из автори-
тетных источников, преимущественно из Священного Писа-
ния. Частное мнение неизменно подчинено в текстах Грозного
Божественному голосу. Уже современники царя отмечали эк-
статичность и ярко выраженную эмоциональную неустойчи-
вость его речи. Специфику авторского начала в сочинениях
Грозного почувствовал Андрей Курбский, заметивший с иро-
нией: «Ово преизлишне уничижаешися, ово преизобильне и
паче меры возносишися».
Следует ли из этого, что Грозный изобретал новые лите-
ратурные формы, сознательно уничтожал старые, пользу-
ясь исключительностью своего положения? В действитель-
ности публицист гораздо чаще следовал традиции, чем это
было принято думать до сих пор. Анализ наиболее показатель-
ной для него экспрессивной лексики убеждает в этом. Приме-
ты «кусательного» стиля, образы-символы, наделенные отри-
цательным оценочным содержанием, эмоциональные
саморазоблачения — все это было знакомо предшественникам
Грозного. Вопрос, видимо, нужно сформулировать по-другому.
Как именно Грозный использовал старое, в чем специфика его
книжной выучки, как ему удавалось достигать обновления
тех или иных языковых и образных ассоциаций?
Традиционные литературные приемы включались в автор-
ский текст в соответствии с логикой рассуждения, предопре-
делявшей, в свою очередь, экстатичность самой речи. Очень
часто выводы, подводящие итог того или иного пассажа, ра-
финирование аргументации подчинены состоянию аффекта.
Здесь сказывается близость индивидуальной писательской
манеры Грозного особенностям устного мышления: «и ты
так собацким обычаем измену свою учинил*; «Сия убо вся зло-
бесным своим собацким у мышлением писал еси»; «...тако же
убо и ты: ово убо гордостию дмяшеся выше меры»; «место-
блюстителям подобясь, яко изветы творя, к нам писал ecu;
ово же худейшим рабом своим и скудным умом подобяся. Яко
же убо избежавших от рук наших, и яко же пси нелепая глаго-
люще; тако же и ты по своему злобесному, изменному, собац-
кому хотению и умышлению, изступив ума, неистовяся, бес-
ному подобяся, колебляся, писал еси».
С этими эмоциональными «взрывами» контрастируют вы-
воды в форме краткого и выразительного высказывания, иног-
да представленного в афористической форме: «И аще праве-
ден ecu и благочестив, про что не изволил ecu от мене, строп-
тивого владыки, страдати и венец жизни наследити?»; «Се
259
ли православие пресветлое, еже рабы обладаему и повелевае-
му быти?»; «И тако ли убо пастырю подобает, еже не раз-
смотряти о нестроении подовластных своих?»; «Яко жерече
премудр: «несть главы, паче главы змиевы»; паче же несть
злее злобы твоей».
В случае выражения аффекта у Грозного, как видим, пре-
обладает лексика отрицательной экспрессии. Публицист стре-
мится к ярким амплификациям бранных эпитетов и оце-
ночных оборотов. Вторая группа высказываний отличается
не столько эмоциональностью и экспрессией, сколько смыс-
ловой наполненностью в сочетании с лаконизмом формули-
ровок.
Одной из наиболее устойчивых примет стиля Ивана Гроз-
ного становится гневный «окрик». Периодически автор пре-
рывает свою аргументацию и выражает тем самым или пре-
зрение, или обнаруживает невозможность вести дискуссию.
Накал страсти и предельное развитие мысли достигают здесь
своей кульминационной точки. Этот прием явно контрасти-
рует с мерным в некоторых случаях развитием авторской
мысли. Сознательная «ретардация»1 и эмоциональный
всплеск — две крайности, которым публицист отдает явное
предпочтение.
Нельзя, однако, рассматривать «кусательный» стиль Гроз-
ного только как проявление несдержанного характера, как
результат психической неуравновешенности. С помощью от-
рицательных оценочных характеристик автор добивался нуж-
ной ему расстановки смысловых акцентов. Для этого исполь-
зуются книжная и разговорная лексика бранно-презрительно-
го характера, восклицания, гневные «окрики». Они
приковывают внимание читателя.
В этом отношении показателен и прием тавтологической
звукописи, своеобразной амплификации, построенной на из-
быточности фонических повторов, нанизывании однокорен-
ных слов. Искусство «плетения словес», основанное на рито-
рических излишествах, было давно знакомо русским средне-
вековым книжникам. Однако у Грозного звукосмысловой
повтор не служит целям высокого ораторского красноречия.
Прием нужен для того, чтобы сбить с толку, обескуражить и
унизить противника. Наиболее ярким примером такой бран-
ной тирады является отрывок из послания шведскому королю
Иоганну III:
' Ретардация — см. гл. IV, § 1.
260
«А что писал ecu к нам лаю и вперед хочешь лаем писати
против нашего писма, и нам великим государем и без лае к те-
бе писати нечево, да и не пригодитца великим государем лая
писати; а мы к тебе не лаю писали — правду, а иное и потому
же столко писали, что от тебя без разсуженья ответу не
было ни о чем, А ты, взяв собачей рот, захошь за посмех лая-
ти, ино то твое страдничье пригожство: тебе то честь, а
нам великим государем с тобою и ссылатися безщестно, а лая
от себя писати тово хуже, а с тобою перелаиватися и на сем
свете того горее и нет, и буде похошь перелаиватися, и ты
себе найти таковаго же страдника, каков ecu сам страдник,
да с ним перелаивайся.А к нам тебе сколько ни писать лай, и
нам тебе о том ответу никакого не давывать».
Здесь, наряду с тавтологией, намеренно развита антитеза,
призванная продемонстрировать ничтожество Иоганна и вели-
чие московского царя: «тебе то честь» — «ссылатися безще-
ство»; «страдник» — «великий государь»; «тебе сколько ни
писать» — «нам тебе ответу никакого не давывать». В экс-
прессивной манере царь обличает нерадивых в послании игу-
мену Козьме 1575 г.: «И мы видя его сотониньскоеразжение
любострастное, по его неистовому любострастию, в любос-
трастное житие и отпустили жити».
К своеобразному «извитию словес» Грозный прибегает и
в послании Баторию 1579 г.: «Аучнешъ с нами и вперед таки-
ми укоризнами бранитися, ино знатно, какова ecu отечества,
таково зделаешъ и пишешь. А мы как есть християне по хри-
стиянскому обычаю со смирением напоминаем и бранитися
с тобою не хотим, занеже тебе со мною бранитися честь,
а мне с тобою бранитися безчестье».
Сходным образом царь нагромождает повторы в «Ответе»
Яну Роките. Здесь, однако, используется фигура полемичес-
кой «этимологии», необычной «ономастической» брани: «О
вашем учителе Люторе, яко убо в житии его имя себе при-
лично сочета. Во истину бо Лютор иже лютъ глаголется,
люто бо люто, еже краеугольнему камени Христу приража-
тися...»
Те или иные традиционные приемы и словесно-стилисти-
ческие средства выстраиваются в посланиях царя Ивана по
принципу эмоциональной градации постепенного усиления
экспрессии. Новое качество образуется не за счет отдельных
элементов целого, но в силу их сочетаемости. Сами принципы
этой сочетаемости позволяют говорить о том, что изображение
действительности и развитие мысли подчинены здесь едино-
261
му идейному и композиционному центру — образу автора.
Это — логика стиля, обусловленная самой структурой рассуж-
дения: публицист добивается того, чтобы максимально полно
раскрывать свою аргументацию. Однако защита того или ино-
го тезиса связана с идейным конфликтом, и Грозный стремит-
ся не только к содержательному, но и к психологическому ис-
черпанию спора на определенных витках полемики, достигая
порой наивысшей эмоциональной и смысловой концентра-
ции.
Творчество А.М. Курбского.
«История о великом князе Московском»
как новая форма публицистики
Итоговым памятником русской публицистики эпохи Ива-
на Грозного следует признать «Историю о великом князе Мос-
ковском» А.М. Курбского. Это произведение создавалось на
рубеже 70-ых и 80-ых гг. Оно было адресовано, судя по все-
му, зарубежным читателям, в первую очередь — польско-
литовской знати, и выражало историческую концепцию
опального царского воеводы. После 1564 г. в сочинениях кня-
зя Андрея все отчетливее звучит призыв к сопротивлению мос-
ковскому государю. Русь Ивана Грозного Курбский называет
твердыней ада, а самоотречение «царствияради» считает нео-
правданным безумием и грехом: примирение с «потаковни-
ками» Антихриста ведет, с этой точки зрения, лишь к по-
гибели тела и души.
Главной миссией спасшихся от рук палачей признано сви-
детельствование о подвиге праведников. Именно в этом миро-
ощущении истоки тех агиографических мотивов, которые
столь заметны в «Истории о великом князе Московском», но
уже в обличительном Первом послании Грозному тема муче-
ничества была раскрыта с особой эмоциональностью: «Почто,
царю, силных во Израили побил еси/ и воевод, от Бога данных
ти на враги твоя, различными смертъми расторгл еси/ и по-
бедоносную святую кровь их во церквах Божиих пролиял еси/
и мученическими кровьми праги церовные обагрил еси...»
Историческая концепция князя Андрея вращалась вокруг
двух главных представлений. Божественное избранничество
благих советников противопоставлялось здесь предательству
веры (со стороны царя и его опричников). Антитеза этих на-
чал лежала в основе «Истории...» А.М. Курбского, идейно-ху-
дожественная логика которой может быть раскрыта только
262
в связи с принципиальными мировоззренческими установ-
ками автора.
В медиевистике последних лет сложилась точка зрения,
согласно которой «История о великом князе Московском»
представляет новую для средневековой Руси форму историко-
публицистического повествования, отмеченного единством за-
мысла, ясными идеологическими принципами и последова-
тельным воплощением авторской позиции: «За кажущейся
внешней неупорядоченностью произведения стоит его внутрен-
няя целостность и стройность»1. Очевидно, что центральное
сочинение Курбского было подчинено определенной нрав-
ственно-религиозной идее. Князь Андрей был убежден в том,
что христиане вскоре окажутся свидетелями Судного дня.
В этих чрезвычайных обстоятельствах, сопровождавшихся
духовной гибелью последней православной державы, требо-
валось ответить на вопросы о том, почему государь Свято-
русской земли стал предтечей Антихриста и как правовер-
ный христианин должен, не поступаясь своими убеждени-
ями, спасать душу.
Жанровые особенности и композиция
«Истории о великом князе Московском»
Соответственно, «История» представляла собой две относи-
тельно самостоятельные, но связанные общим авторским за-
мыслом части — «кроницу» и мартиролог. В «кронице» го-
ворилось о происках сатаны, а в мартирологе прославлялись
избранные. Система конфликтов «Истории» такова, что внеш-
нее противоборство царя и разумных избранников Божиих
имеет в своей основе внутреннее противостояние Бога и дьяво-
ла, Христа и Антихриста, идолослужителей и правоверных
христиан, мучителей и святых мучеников.
Внешний конфликт определяется сразу. Он практически
лишен экспозиции. Предыстория царствования Грозного ока-
зывается одной из главных причин последующих трагических
событий: «...аще бы из начала и по ряду рех, много бы о том
писати, яко в предобрый русских князей род всеял диявол злые
нравы, наипаче же женами их злыми и чародеицами*.
Все эпизоды царствования Ивана Грозного связаны между
собой сюжетно, как причина и следствие. Гордые и законо-
преступные бояре, которые потворствуют дурным склоннос-
1 Калугин В.В. Андрей Курбский и Иван Грозный (теоретические взгляды и
литературная техника древнерусского писателя). — М., 1998. — С. 177.
263
тям молодого великого князя, становятся прямыми виновни-
ками многих несчастий. Юный монарх не знает сострадания
к своим подданным, и в результате Божье наказание обруши-
вается на Святорусскую державу: великий пожар уничтожает
Москву. Гнев Всевышнего может быть утолен только покая-
нием. В это время и появляется праведный Сильвестр, обра-
тившийся к Ивану со спасительной проповедью. Поучение бла-
гочестивого протоиерея приносит добрые плоды, и на месте
лукавых царедворцев оказываются мудрые наставники, в том
числе государственный муж Алексей Адашев. В соответствии
с концепцией Курбского, здесь заявляет о себе определенная
историософская логика. Напомним, что совпадение Божьей
воли и свободного выбора людей обеспечивает, по мнению ав-
тора, процветание царства. Эпоха Избранной Рады отмечена
знаками Божьей милости. Подтверждением этого становится
удачный казанский поход. Так, конструктивная роль повести
о взятии Казани вполне оправдана с идейной точки зрения. На
протяжении всей повести Иван окружен разумными советни-
ками. Кульминацией рассказа о взятии Казани становится
описание победоносного штурма.
Но после того как завершилась война, царь начинает отсту-
пать от мудрых советов — и почти каждая попытка слушать
наставления «льстецов», говорящих от имени дьявола, при-
водит к несчастьям Русской земли. Сразу после завоевания Ка-
зани Грозный произносит, казалось бы, ничем не обоснован-
ные угрозы в адрес своих верных воевод и советников. Для
Курбского этого было знаком приближающейся трагедии:
«Приявши же сатана человеческий скверный язык, яко ору-
дие, сице похвалился губити роды христианский со своим
стаинником, аки бы мстяще христианскому воинству...»
На протяжении всей биографической части борьба Бога и
дьявола связана с нравственными метаморфозами царя Ива-
на, избравшего, в конце концов, пространный путь греха.
Иной тональностью отличается повесть о Ливонской войне.
Она присоединена к предыдущей с помощью цепочки отдель-
ных эпизодов, в которых рассказывается о том, что происхо-
дило в окружении царя незадолго до вторжения на Запад.
Здесь, кстати, Курбский осудил решение Ивана воевать в Ли-
вонии, поскольку главная угроза исходила якобы от крым-
ского хана. Грозный снова не принял разумные советы своих
«думцев» и не вовремя ополчился на ливонских «икономахов»
(еретиков, отвергавших иконопочитание). Важную смысловую
роль играет сцена, в которой Курбский представил беседу пле-
264
ненного рыцаря с русскими военачальниками. Речи «ленсъ-
маршалка Филиппа» (ландмаршала Шалль фон-Белля) ис-
пользуются с публицистическими целями, поскольку позво-
ляют затронуть столь любимую историософскую тему Курб-
ского — о причинах падения царств. Здесь заявляет о себе не
простое сочувствие противнику, но восхищение его «разумом»
и «словеством»: «со текущими слезами, к нам глаголющу
(Филипп. — А.К.), яко и нам всем слез исполнитися, на него
зрящим и таковая от него слышащим».
Сентенции Филиппа по душе самому Курбскому, который
считал этого «светлого» мужа заслуживающим особого ува-
жения и «почести». Курбский и его товарищи даже умоляли
царя «чрез епистолию», чтобы ландмаршалу сохранили жизнь
(по мнению публициста, в том могла быть большая польза для
Отечества). Но развязка оказалась иной. Иноземец обратился
к царю с обличительными речами, которые вызвали приступ
гнева у нового Нерона. Грозный приказал казнить пленника.
Курбский поясняет: царь не смог сдержать своей ярости, «по-
неже уже лющ и бесчеловечен начал быти». Еще одно страш-
ное предупреждение. Так нарастает трагический пафос «Ис-
тории...». События движутся неотвратимо в одном направле-
нии.
Исследователи неоднократно пытались определить наибо-
лее важный переломный эпизод публицистического повество-
вания: одни ученые считали кульминационным моментом рас-
сказ о возвышении Избранной Рады и последующих гонени-
ях, другие — сцену беседы царя с Вассианом Топорковым1.
Однако этими значимыми и во многом поворотными фрагмен-
тами «Истории...» конфликт не исчерпывается. В данном слу-
чае он приобретает только большую остроту, но при этом про-
должает усиливаться и далее. Речь идет, разумеется, о стадии
развития действия, которая подготавливает настоящий апо-
гей конфликта. Решающим этапом повествования у Курб-
ского становится рассказ о «новоизбиенных» мучениках.2
Историю Ивана IV Курбский строит в точном соответствии
с пророчествами о приходе в мир Антихриста, опираясь на
1 Так, В.В. Калугин замечает: «Кульминационный момент в «Истории»: дан-
ный монарху совет Максима Г река помочь вдовам и сиротам воинов, погибших
при взятии Казани <...>, и «силлогизм сотанинский» иосифлянина Вассиана То-
поркова...» (Калугин В.В. Андрей Курбский... — С. 176).
2 О мартирологе А.М. Курбского как историческом источнике см.: Рыков Ю.Д.
«История о великом князе Московском» А.М. Курбского и опричнина Ивана Г роз-
ного // Исторические записки. — М., 1974. — Т. 93. — С. 328—350.
265
текст «Богословия» Иоанна Дамаскина1. Грозный является для
того, чтобы губить неповинных людей, каждый шаг прибли-
жает его к новым преступлениям. Именно этот замысел полу-
чает свое развитие, когда публицист подводит печальный пред-
варительный итог царствования Грозного. В этом смысле мож-
но только согласиться с замечанием В.В. Калугина, который
подчеркивает: «Мартиролог является естественным продолже-
нием хроники, образуя с ней единое целое»2. С помощью осо-
бой композиционной связки публицист соединяет мартиролог
и хронику. Рассказ о преследованиях Сильвестра и Адашева
завершается пространным авторским рассуждением на тему
законопреступных гонений. Здесь Курбский вспоминает исто-
рию Иоанна Златоуста, которого преследовал Феофил, говорит
о нарушении церковных канонов. Мотив последнего суда, на
котором будут явлены все злодеяния «льстецов» и гонителей,
оказывается своеобразным «мостиком» между единой сюжет-
ной частью и мартирологом.
И в то же время нельзя не заметить, что вторая часть «Исто-
рии...» отличается от «кроницы» как по характеру повество-
вания, так и по композиционному оформлению. Точка зрения
историка сменяется здесь точкой зрения агиографа, для кото-
рого рассказ о событиях прошлого не может быть самоцелью.
Мартиролог распадается на самостоятельные фрагменты, и,
что в данном случае особенно важно, для него нехарактерна
прагматическая мотивировка событий. Причинно-следствен-
ная обусловленность эпизодов уступает место хроникальному
способу изложения: автономные фрагменты объединяет не
логика событийных связей, но только общность темы, отдель-
ные смысловые мотивы и личность главного героя.
Сообщение о мученической кончине христиан разделено на
несколько рубрик. Первая — о гибели представителей княжес-
ких династий, вторая — «о побиении болярских и дворянских
родов», третья — мартиролог духовенства, включающий от-
дельные повествования, посвященные митрополиту Филиппу
Колычеву и Феодориту Кольскому. Внутри каждой рубрики
эпизодические сообщения присоединяются друг к другу с по-
мощью однотипных авторских указаний: «Тогда же убиен от
него...»; «Потом убьен от него...»; «Паки побиени от него...»;
«В те же лета побиты...»; «В тех же летех, цли мало пред
тем, погубил...». Мартиролог, как это стало ясно, лишен точ-
ной («абсолютной») хронологии.
1 Калугин В.В. Андрей Курбский... — С. 177—178.
2 Там же. — С. 177.
266
Композиционная свобода и принципиальная незавершен-
ность второй части повествования отвечали специфике агиог-
рафического канона. Подобно списку посмертных чудес в жи-
тии, мартиролог не замкнут в пространстве и во времени. «Не
разрывая художественную ткань»1 произведения, он органи-
зуется по принципу «анфилады» и в равной мере открыт про-
шлому, настоящему и будущему. Курбский точно воспринял
эту особенность агиографического жанра.
Сам принцип «нанизывания» отдельных свидетельств от-
вечал замыслу писателя: незамкнутость мартиролога выража-
лась в том, что кажущаяся завершенность самостоятельных
сообщений о мученической кончине христиан легко могла быть
нарушена дополнениями и перестановками. Автор не исклю-
чал того, что его сведения неполны и могут уточняться.
Мотив небесных синодиков, мистических книг, которые
хранят имена всех мучеников, неоднократно заявлял о себе на
протяжении мартиролога и, в конечном счете, подготавлива-
ет финал, представляющий собой развернутую картину Апо-
калипсиса. Согласно Откровению Иоанна Богослова, именно
тем, кто был вписан в «книги жизни», даруется на Страшном
суде бессмертие, а прочие будут брошены в «озеро огненное»
(Откр: 20, 12—15).
Одним из связующих элементов мартиролога оказывается,
таким образом, явно выраженная эсхатологическая символи-
ка. Вторая часть «Истории» заметно контрастирует с прагма-
тической «кроницей» именно потому, что главный акцент сме-
щается и на смену исторической теме приходит тема апока-
липтическая, земное, «дольнее», уступает небесному,
«горнему».
Поэтому в повествовании о «новоизбиенных» именно внут-
ренний (вневременной) конфликт выступает на первый план.
Эта коллизия приобретает необратимый и непримиримый ха-
рактер по мере того, как Грозный уподобляется древнему Не-
рону, гонителю христиан. В этом смысле принципиальным
оказывается и суждение Курбского о «внутреннем драконе».
Своеобразным историософским ключом и мартиролога, и
«кроницы» становится итоговый монолог автора, изобилую-
щий библейскими цитатами. Заключительная часть «Истории
о великом князе Московском» насыщена отсылками к «Откро-
вению» Иоанна Богослова и посланиям «небопарного» апосто-
1 Кочетков И.А. Категория времени в житии и житийной иконе // «Слово
о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI—XVII вв. — М., 1978. —
С. 228.
267
ла Павла. Именно здесь Курбский впервые так ясно и развер-
нуто говорит о посмертной участи мучеников и мучителя:
«О окаянный и вселукавые пагубники отечества, и телесояд-
цы, и кровопийцы сродник своих и единоязычных! Поколь ма-
ете безстудствовати и оправдати такова человекаразстер-
зателя? О предложенный и достохвальные святые мучени-
ки, новоизбиенные от внутренного змия! За добрую совесть
вашу пострадаете, и мало зде претерпевше и очистившеся
прехвалъным сим крещением, чисти к пречистеишему Хрис-
ту отоидосте мзды трудов восприяти!»
Подобная композиция служила провозглашаемой идее пре-
допределенности зла и предопределенности очиститель-
ных страданий.
Итак, первая часть «Истории...» представляет собой свое?
образную хронику царствования Ивана Грозного, подчинен-
ную биографическому принципу. Однако действительная сю-
"жетная канва « Истории...» на этом не заканчивается, посколь-
ку получает специфическое продолжение во второй части —
мартирологе. В «кронице» не исчерпаны ни внешняя, ни внут-
ренняя коллизии. Они развиваются далее, достигая своей куль-
минационной точки в рассказе об истязаниях, которым под-
вергались «новоизбиенные» мученики. Подлинное разрешение
конфликта выносится за пределы собственно исторического по-
вествования. Преодоление коллизии имеет символический ха-
рактер и одновременно указывает на действительный нрав-
ственно-религиозный смысл «Истории...».
В жанровом отношении «История...» уникальна, посколь-
ку не имеет точных аналогов в древнерусской литературе. Здесь
соединяются воинская повесть, житие, мартирий, плач, дидак-
тическое поучение. Для решения небывалой задачи Курбско-
му потребовались совершенно новые художественные средства.
Образ автора и способы изображения исторических лиц
в «Истории...»
Система образов истории подчинена традиционному сред-
невековому принципу антитезы, столкновения абсолютного
добра и абсолютного зла. В «Истории...» заявляет о себе це-
лый пласт лексики и словесно-стилистических-средств, при-
званных выразить представление о принципиальной несвобо-
де, внешней и внутренней порабощенности Грозного. Так,
бояре используют его в своей борьбе: «Прегордые сигклитове
начата подущати его и мстити им свои недружбы, един про-
268
тив другого». Исповедник Сильвестр манипулирует царем, со-
вершая ряд действий, которые и не предусматривают добро-
вольного согласия подопечного. Священник, «исчистив сосуд
его внутренный», «завещавает», «отгоняет», «отсылает»,
«отделяет», «подвижет». Прочие доброхоты «уздают и воз-
держат», «наказуют», «сподобляют» и «возводят», «собира-
ют к нему советников», «в приязнь и в дружбу усвояютъ».
Сходным образом представлено влияние дурных «синклитов»:
«Презрелые же к сему что умышляют! Епистолеи не допу-
щают до царя; епископу старому запрещают и грозят; царе-
ви же глаголют...» Лукавые советники «шепчут на уши», как
бесы, подговаривают царя, который грешит и совершает пре-
ступления, равно как и добрые поступки, по принуждению.
Внешняя порабощенность, зависимость от воли окружения
порой выражена неосознанно. Об этом свидетельствуют оговор-
ки автора, например: во время взятия Казани, словно неволь-
ника, царя везут к городу: «Мудрые и искусные сигклитове
его повелеша херуговь великую християнскую близу врат град-
цких, нареченных Царских, подвинути, и самого царя, хотя-
ща и не хотяща, за бразды коня взяв, близ хоругови постави-
ша...»
Интрига порой заключается не в том, какое решение госу-
дарь принимает самостоятельно, но в том, какая из внешних
сил окажет на него большее влияние, дурное или доброе. На-
ходясь между двумя противоположными началами, герой те-
ряет всякую индивидуальность, стираются какие бы то ни было
оригинальные приметы его личности. В этом смысле Гроз-
ный практически никогда не выступает как субъект дей-
ствия. Метаморфозы Ивана, его постоянное уклонение то
в сторону Бога, то в сторону дьявола не имеют никакого пси-
хологически мотивированного значения. Здесь мы не видим
ни характера, ни действительной трагической вины. Попут-
но заметим, что само понимание «трагедии» у Курбского-тео-
ретика литературного труда не осложнено идеей внутренне-
го конфликта: трагическое публицист понимает только как
ужасное и< достойное сопереживания событие.
Примечательны сами настроения героя: он или гневается,
упорствует, отвергая разумные речи, или ужасается, испол-
нен страха, отчаяния, смертельной тоски, болен духовно и
физически: «он же, яко гордый человек, упрямяся»; «на еди-
ного разгневался»; «отрыгнул нечто неблагодарно»; «ужас-
нулся бо о наказании оных от Бога». Иных, более сложных
состояний и вызванных ими более тонких эмоций герой прак-
269
тически не испытывает. Даже в сцене беседы Ивана с Вассиа-
ном Топорковым оживление и внезапная радость героя пере-
даются очень скупо и лаконично, с помощью жеста и слов. Царь
благодарит епископа за удачный совет: «Царь же абиеруку его
поцеловал и рече: «О, аще и отецъ был бы ми жив, таковаго
глагола полезного не поведал бы ми!» Первопричиной столь
сумрачного внутреннего мира опять выступает сторонняя злая
воля. Вот как автор говорит о последствиях «сатанинского»
совета: «Только от тебя, Васъяна Топоркова, царь будучи пре-
лютостию наквашен, всех тех предреченных различными
смерти погубил»; «Напившися царь християнскии от-право-
славного епископа таковаго смертоносного яду».
В мартирологе оценки главного героя становятся «периф-
растическими». О Грозном публицист говорит, используя мно-
жество варьирующихся описательных фраз и формул, явно
связанных с представлением о преисподней: «новоявленный
зверь»; «грубый и прелютыи варвар»; «мучитель кровопии-
ственныи»; «прелютыи зверь»; «Святорусской земли губи-
тель»; «антихристов сын и стаинник»; «зверь же кровояд-
ныи и ненасытимыи».
Курбскому важно подчеркнуть, что все надежды на духов-
ное возрождение царя тщетны. Вспомним, что финал «траге-
дии» предопределен с самого начала. Но по мере того как на
одном полюсе зло достигает своего предельного развития, на
другом торжествует святость. Главной антитезой царю Ивану
становятся праведники, святители, все «новоизбиенные».
В соответствии с этим выстраивается определенная оппозиция
образов и словесно-стилистических средств. Мир государя и
его приспешников представлен нечеловеческим, «звериным»
царством, объятым тяжелым болезненным сном разума. Пре-
обладающие эпитеты здесь связаны с образами дьявольского
мрака, тяжести, болезни, заблуждений, колдовства.
Собирательный образ лукавых советников включает несколь-
ко художественных представлений: тяжелый и нечистый мир
«осифлян», «мнихов боготолюбных», которые проводят дни
в стяжании и обжорстве, «яко свиньям питающеся»; мир «лас-
кателей» , подобных демонам. Наконец, с мраком преисподней
связано известное представление об опричнине (игра слова ос-
нована на ассоциации: «опричь» (кроме)— «кромешнаятьма»).
Образы злодеев сливаются, они предстают как единое целое:
«Волцы-разтерзатели от прелютеишаго зверя послани».
Особое место в системе образов занимает автор. Одновремен-
но он оказывается свидетелем и непосредственным участни-
270
ком многих событий. В отличие от Пересветова, Курбский не
стремится к тому, чтобы установить дистанцию между собой
и героями. Напротив, итоговое произведение князя Андрея
построено как развернутое высказывание субъективного по-
вествователя. Автор предельно индивидуализирован, и его
оценки оказываются в центре всех лирических отступлений
и комментариев, которыми так богата «История...».
Элементы «самоизображения» искусно вплетены в рассказ
об исторических событиях. Автор в качестве одного из веду-
щих положительных героев «Истории...» часто появляется
в переломные моменты. Так, Курбскому важно подчеркнуть
личное участие в казанском походе и личные подвиги во вре-
мя штурма города: «Мне же тогда, со другим моим товари-
щем, правый рог (правый фланг, полк правой руки. — А.К.),
а по ихъ правая рука, поручена была устрояти, аще ми и во
младых летех сущу, бо еще мне было тогда лет аки двадесят
и четыре от рождения; но всяко, за благодатию Христа мое-
го, приидох к тому достоинству не туне, но по степенем во-
енным взыдох».
Надо сказать, что сама риторическая система «Истории...»
организована таким образом, что субъективные переживания
автора доминируют, определяя собой весь строй произведения.
Именно риторичность становится одной из важнейших при-
мет стиля этого памятника. Автор всегда «на котурнах», все-
гда ораторствует. Появление тех или иных стилистических фи-
гур вполне предсказуемо, поскольку Курбский-повествователь
то и дело создает острые полемические ситуации.
Здесь и заявляет о себе личностная точка зрения: опреде-
ленные темы требуют не только (и даже не столько) простран-
ных комментариев, но и оценочных суждений, особых пере-
живаний, пафоса. Но пафос этот заранее подготовлен, литера-
турно обработан, композиционно выстроен, выверен. Как
правило, обличительные речи сопровождают наиболее важ-
ные, переломные этапы в развитии сюжета. Вернее, они спо-
собствуют сознательному замедлению действия и, таким об-
разом, позволяют сосредоточить внимание на том или ином
суждении в целях сопереживания, эмоционального воздей-
ствия. Эти внеэпические элементы служат чаще всего сквоз-
ному эмоциональному напряжению, определяя трагическую
атмосферу «Истории».
Курбский активно использует прием полемического обра-
щения к одному из героев. Так, например, неоднократно ав-
тор бросает риторические реплики, адресованные непосред-
271
ственно Ивану Грозному: «Еще ли ся не разсмотриш, о царю,
к чему тя привели человекоугодницы? И чем тя сотворили
любимым маньяки твои? И яко опровергли и опроказили преж-
де святую и многоденную, покаянием украшенную, совесть
души твоей?*; «А от тебя и от твоих кромешников, твоим
повелением безсчисленных убиенных мучеников кто будет
украшати гробы и позлащатираки их?»; «О царю, прежде зело
любимый от нас!»; «Ныне, егдаразвратился ecu и прельстил-
ся от ласкателей...»
На страницах историко-публицистического повествования
создается определенный образ читателя, точнее, образы, по-
скольку условный адресат Курбского очень изменчив. В рас-
сказе о казанском походе обращает на себя внимание ритори-
ческий диалог с изнеженным воином: «И еще к тому тогда,
иную хитрость изобрете царь казанский против нас. Яковую
же? Молю, повеждь ми. Исте таковую. Но слухаи прилежне,
раздрочены воине!» В мартирологе Курбский вступает в поле-
мику с нарушителями Божьих заповедей. В одном случае это
христиане, надеющиеся на помощь колдунов и силу ворожбы:
«И вы, забывше таковые страшные заповеди Господа наше-
го, течете ко дияволу, просяще его чрез чаровники! А чары,
яко всем есть ведомо, без отвержения Божия и без согласия со
дияволом не бывают!*. В другом — маловерные и склонные из-
бегать суровостей аскезы. В пример им приводится подвиг про-
светителя язычников и чудотворца Феодорита Кольского, кото-
рый даже в глубокой старости не утратил храбрости и ревностно
служил Богу: «Зде ми зри, полуверне, лицемерный христиани-
не, умягченный, раздроченныи различными наслажденьми, яко
храбри еще обретаются старцы в православной христианской
земле, во правоверных догматах воспитанным...*
Не забывает Курбский и свободных жителей Польско-Ли-
товского государства, которым рассказы об ужасах тирании
Грозного могли показаться странным преувеличением: «Но
что дивитеся, зде живущие издавна под свободами христи-
анских кролей, аки вере не подобны беды наши, оные предре-
ченные, мняще?*
Различные проявления образа читателя имеют и нечто об-
щее. Они помогают яснее оттенить самого повествующего. Как
правило, по своим нравственным качествам или по степени
своей осведомленности, жизненного опыта читатель явно ус-
тупает автору, который не только рассказывает о событиях
царствования Ивана Грозного, но и преподает урок нерадивым
празднолюбцам и маловерным.
272
Наконец, следует вспомнить, что в «Истории о великом кня-
зе Московском» позиция публициста, о чем мы уже говорили,
не остается неизменной. Историк и агиограф сменяют друг дру-
га. Тем не менее Курбский и в мартирологе предстает гневным
обличителем. Отсюда очевидное соединение различных жан-
ровых интонаций, различных типов повествователя. На-
ряду с житийными самоуничижениями (впрочем, довольно
краткими и формальными), в мартирологе сохраняются поле-
мические пассажи, риторические амплификации, построен-
ные на развернутых чередованиях вопросов и восклицаний, от-
дельные обращения к мучителю Ивану Грозному. Если агиог-
раф сознательно устанавливает дистанцию между собой и
образом святого, деяния которого, в конечном счете, невыра-
зимы (святой всегда превосходит агиографа), то публицист-
проповедник, прославляя мучеников, настаивая на объектив-
ности провозглашаемых истин, напротив, возвышается над
антигероем. Читателю остаются только молчаливое согласие,
предельная серьезность, внимание и готовность к незамедли-
тельному покаянию.
Отмеченные нами особенности образа автора в « Истории...»
А.М. Курбского коренятся в самосознании публициста, для ко-
торого литература была продолжением жизненных коллизий.
Разница между художественным созданием и действительнос-
тью (реальностью писательского «я») здесь минимальна.
Итак, в русской публицистике XVI в. индивидуальные ав-
торские концепции предопределили формирование своеобраз-
ных писательских стилей. Особенно это проявилось в жанро-
вом и композиционном отношении. Конечно, в средневековой
культуре личностное начало еще было выражено слабо. Но тем
не менее предпосылки для развития авторской манеры уже
складывались. Эта особенность разовьется в полной мере в пуб-
лицистике и оригинальном историческом повествовании Смут-
ного времени. Иван Пересветов, Иван Грозный и Андрей Курб-
ский были, безусловно, предшественниками самобытных пи-
сателей XVII в.
§3 . Развитие исторического повествования
Историческая тема была одной из центральных в литературе XVI в. Русские
писатели стремились заново осмыслить отдельные события прошлого, создать
целостную картину всей истории Руси, рассказать потомкам о важнейших со-
бытиях настоящего. Некоторые исторические факты послужили основой для
273
создания идеологии Московского централизованного государства и были ис-
пользованы публицистическими произведениями. Но миссию обобщения и кон-
кретной фиксации событий по-прежнему брали на себя в основном летописные
памятники.
Основные направления в развитии летописания
Уже с конца XV в. в летописях наметились изменения, вно-
сившие стилевую неоднородность. Д.С. Лихачевым были от-
мечены два направления таких изменений. С одной стороны,
«проникновение хронографических способов повествования
в летопись»1, которые способствовали усилению сюжетности
летописного повествования, появлению мотивировок событий
и поступков героев, вымысла, усилению морально-учительно-
го тона, использованию эмоционально-риторического стиля.
С другой стороны, с развитием во второй половине XV в. ар-
хивного и посольского дела в летопись включаются деловые
бумаги, в определенной мере превращая ее в свод государствен-
ных документов.
В общерусском летописании XVI в., представляющем собою
вершину работы русских летописцев, идут два противополож-
ных процесса. Первый — ограничение объема памятника не-
сколькими десятилетиями истории, изображение незначи-
тельного круга главных героев, объединенных ярко выражен-
ным авторским замыслом. Примером такой летописи может
служить «Летописец начала царства царя и великого князя
Ивана Васильевича», составленный после победы над Казанью.
Он охватывает события 1533—1552 гг.: от смерти Василия III
до успешного завершения казанского похода, описанием тор-
жеств по поводу которого заканчивается текст. Главный герой
произведения — Иван IV, а основное содержание составляют
внешняя и внутренняя политика, хроника военных событий,
строительство, дворцовые церемонии.
Воскресенская летопись
Второй процесс, характерный для этой эпохи, — создание
документальных сводов, охватывающих всю историю Руси и
объединяющих ее с событиями мировой истории. Самыми яр-
кими примерами таких летописей являются Воскресенская и
Никоновская. Воскресенская летопись, вторая по объему, дош-
ла до нас в третьей редакции, охватывающей период до 1541 г.
1 Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. —
М.;Л., 1947.
274
и созданной между 1542 и 1544 гг. Произведение написано на
основе разнообразных исторических источников и, по мнению
современных ученых, не может быть возведено ни к одному из
предшествующих сводов1.
Автор Воскресенской летописи стремился к максимально
подробному освещению истории, поэтому еще издателями
XIX в. было замечено, что она включает некоторые киевские
события, о которых не рассказано в Киевской летописи, рас-
крывает ход событий, совершившихся в Московском государ-
стве, подробнее, чем Никоновский свод, хотя их последние
главы сходны; полнота изложения делает ее важным источ-
ником по истории Московской Руси XV и XVI вв.
Важной литературной особенностью этого свода можно счи-
тать последовательное членение текста летописных статей на
отдельные повествовательные элементы, разделенные заголов-
ками, которое намечает дальнейший переход к поглавному
членению больших повествовательных произведений. В сти-
листическом отношении отдельные фрагменты отличаются
большой пестротой: от разговорной речи в передаче древней-
ших событий до эмоционально-риторического и делового сти-
лей, последний из которых особенно ярко проявляется в за-
ключительной части летописи.
Никоновская летопись
Воскресенская летопись послужила источником для после-
дующих исторических сочинений, в том числе для редакции
конца 50-х гг. Никоновской летописи, представляющей собой
самый большой и последний общерусский свод. Никоновская
летопись была создана в конце 20-х гг. XVI в. при московской
митрополичьей кафедре. Предположительно, автором редакции
мог быть митрополит Даниил. В этом своде были выражены
«идеи защиты имущественных интересов церкви, союза свет-
ской и духовной власти, полной поддержки внутренней и внеш-
ней политики правительства великого князя Василия III»2.
Во второй половине 50-х гг. текст был дополнен сообщениями
по Воскресенской летописи и Летописцу начала царства.
В 1568—1576 гг. на основе летописи был создан Лицевой лето-
писный свод.
1 Левина С.А. Летопись Воскресенская // Словарь книжности и книжников
Древней Руси. Вторая половина XIV—XVI вв. — Вып. 2. Ч. 2, — Л., 1989. — С. 41.
2 Клосс Б.М. Летопись Никоновская // Словарь книжности и книжников Древ-
ней Руси. Вторая половина XIV—XVI вв. — Вып. 2. Ч. 2. Л., 1989. — С. 49.
275
Переработка древних сказаний
Годовые статьи Никоновской летописи так же, как и Вос-
кресенской, разделены на озаглавленные фрагменты. Летопи-
сец не стремился дословно следовать своим источникам, осо-
бенно в древнейшей их части. Он не только мог заменить неко-
торые устаревшие слова и обороты, но и вставлял замечания,
мотивирующие ход событий. Так, передавая легенду об осно-
вании Киева в той части, где опровергалось, что Кий был пере-
возчиком, автор не удовольствовался сообщением древнего
летописца, что Кий ходил в Царьград и принял там великую
честь от царя: «Аще бы бысть Кий перевозникъ, не бы ходилъ
къ Царюграду съ силою ратью; но сей Кий княжаше в род'к сво-
емъ и ратоваше многи страны; таже съ Констаньтиноград-
скимъ царемъ миромъ и братъскии живяше, и велию честь
приимаше отъ него и отъ вс’кхъ». Такое изменение текста, во-
первых, более аргументированно представляло авторскую
мысль, во-вторых, рисовало образ Полянского князя-основа-
теля Киева как героя-воина, побеждавшего окрестные наро-
ды. При этом автор не заметил, что впал в некоторое противо-
речие: с одной стороны, он утверждает, что Кий ходил к Царь-
граду с войском, а с другой — сообщает, что тот жил в мире
с императором. Стремление создать яркий образ историческо-
го персонажа одерживает верх над принципом точного следо-
вания источнику, поэтому, вероятно, следует согласиться
с мнением М.Н. Тихомирова, считавшего Никоновскую лето-
пись в ее древнейшей части не безусловно достоверным источ-
ником1.
Стремление летописца ярко изобразить персонажей и мо-
тивировать ход событий в некоторых случаях приводит не
только к изменениям в древнем тексте, но и к возникновению
своеобразной легендарной биографии героя в летописи. Так
происходит, например, с юношей-кожемякой, о котором древ-
ние летописи рассказывали, что он победил богатыря-печене-
жина и на три года спас Русь от набегов. Древнейший вари-
ант этого рассказа, помещенный в Лаврентьевской и Ипа-
тьевской летописях, рисует кожемяку человеком необычной
силы и скромной наружности, а врага страшным на вид и гор-
дящимся своей мощью. Редактор Никоновской летописи, сни-
мая некоторые подробности хода событий, усиливает проти-
вопоставление героев, подчеркивая его насмешливыми слова-
1 Тихомиров М.Н. Никоновская летопись //Тихомиров М.Н. Русское летопи-
сание. - М., 1979. - С. 335-342.
276
ми печенежина: «Како сей худый грядеть противъ мене бра-
тися?»; описанием его грозного выхода на поединок: «Ярос-
тию дыша яко левъ и гордостию взимался яко демонъ, и кри-
ча и въпиа на отрока»; изображением христианского смире-
ния юноши: «Отрокъ же, надежу им’ки на Бога и на пречистую
Богородицу, не бояся, противу его идяше...» Персонажи полу-
чают более яркие характеристики, а повествование становит-
ся динамичнее.
В древнейшей редакции история кожемяки не выходит за
пределы фрагмента: последнее, что сообщает о нем летопи-
сец — Владимир сделал его и отца юноши «великими мужа-
ми» . В Никоновской же летописи герой упомянут еще дваж-
ды. Перед датой «Въ л’кто 6509» помещен подзаголовок «Бо-
гатыри». Текст рассказывает о победе двух богатырей —
Александра Поповича и Яна Усмошвеца, «убивого печенежи-
на» , — над печенегами и пленении печенежского князя с сыно-
вьями. Так безымянный отрок древнейших летописей получает
имя и прозвище и ставится в один ряд с богатырем, которого упо-
минала повесть о битве на реке Калке, помещенная в Тверской
летописи, и который затем, став былинным богатырем Алешей
Поповичем, был соотнесен с более ранней эпохой.
Оригинальные повествования о событиях XVI в.
Повесть о Казанском походе
Часть Никоновской летописи, рассказывающая о современ-
ных авторам исторических событиях, особенно ярко представ-
ляет те новые и противоречивые тенденции, которые сложи-
лись в летописном деле в XVI столетии. Повествования разра-
стаются по объему, поскольку становятся чрезвычайно
детальными и документированными. Этот процесс сопровож-
дается появлением более мелкого членения летописных ста-
тей — не только на заголовки, выделяющие повествования об
отдельных событиях, но и на подзаголовки, вычленяющие оп-
ределенные этапы развития действия, своеобразные главы.
Например, повествование о Казанском походе Ивана IV на-
чинается в летописной статье 1551 г., продолжается под 1552 г.
и занимает большую часть статьи 1553 г., при этом оно разби-
то на подчасти 99 подзаголовками. Части очень неоднородны
по размеру: от одной фразы до нескольких страниц текста. Иног-
да ими выделяются этапы повествования (например, «О совете
царьскомъ», «Поиде государь за Казань-реку», «О взятии ост-
рога»), в других случаях — отдельные сообщения («Царю и
277
государю здравствуетъ царь Ши га л ей», «Ответь царьской къ
царю Шигалею»). Послания действующих лиц (например мит-
рополита Макария) составляют отдельные главы, а поучения
(Ивана IV к царице перед походом) и молитвы — элемент под-
частей. В соответствии с пестротой жанров, включенных в по-
вествование, разнороден и стиль. Некоторые фрагменты несут
следы деловой письменности («О послании въ градъ Казань»,
«О подкоп^»), другие написаны торжественно-риторическим
стилем, ярче всего проявляющимся в посланиях и речах дей-
ствующих лиц.
Рассказ летописи о казанском походе отличается от обыч-
ных летописных повестей пространностью и обилием включен-
ных в него посланий, но прямо связан с традицией жанра тем,
что главный принцип его построения хронологический, озаг-
лавленные части не связаны между собой сюжетными связка-
ми и мотивировками. Так же традиционны для эпохи и обра-
зы действующих лиц, нарисованные, главным образом, через
действия и прямую речь. Иван IV представлен идеализиро-
ванным героем, созданию его образа служит многообразная
торжественнаяэпитетика{«благочестивый», «христолюби-
вый», «светлоприветливый», «добрый страдалец» и пр.),
изображение его деятельности, речь и послания, иногда опи-
сание чувств: «Царю же благочестивому взирающу на зна-
мя, на немъже образъ Създателевъ и животворящий
крестъ, непрестанно слезы лиюще и молитвы Богу непрес-
танно възъсылающу...» Авторское отношение к герою пря-
мо не выражается, мы можем судить о его восхищении толь-
ко по оценкам, данным эпитетами. Таким образом, несмот-
ря на некоторые изменения в структуре и жанровом составе
произведения, оно, безусловно,,наследует традиции воинс-
кой повести.
Стилистическое своеобразие повести
о Московском пожаре 1547 г.
В отдельных фрагментах Никоновской летописи можно ви-
деть ярко выраженные традиции живой разговорной речи,
несмотря на то, что их героями являются значительные исто-
рические лица. Таков рассказ «О великомъ пожар'Ь», помещен-
ный под 1547 г. Среди перечисления сгоревших церквей и зда-
ний, выполненного в целом в обычном для летописи стиле, по-
является эпизод, связанный с митрополитом Макарием,
который молился в кремлевской церкви: «А митрополита
278
Макариа едва вызваша изъ церкви, великого для попущении
Божиа дымнаго духа мало не позадохшася въ церкви; и поиде
митрополитъ изъ церкви, и съ нимъ шелъ Кекса Татищевъ,
княже Владимировъ яселничей, да священникъ съборной Пре-
чистеньской же Жижелевъ Иванъ, и те оба згорели на площа-
ди, а митрополитъ уйде на городъ, на тайникъ къ р'Ьк'Ь къ
Москв'Ь. И тамо ему бысть дымный духъ тяжекъ и жарь ве-
ликъ, и за невъзможение отъ жару и отъ дымнаго духу нача-
та его съ тайника спущати, обязавъ ужищемъ, на възрубъ къ
р’Ьк’Ь къ Москв'й; и перервася ужище, иразбися митрополитъ
и едва отдыха, и отвезоша его въ его монастырь на Новое еле
жива». Само событие необычно для летописного рассказа, оно
носит бытовой характер и важно только для создания пред-
ставления о главном его герое. Митрополит, молившийся
об избавлении Москвы от обрушившегося на нее бедствия,
оставался в церкви до последнего момента, выполняя свой
долг, и его с трудом удалось вызвать оттуда, хотя дальней-
шее пребывание не только в соборе, но и вблизи него уже
грозило смертью (ведь оба спутника митрополита погибли).
Но в то же время, что было редким для летописного пове-
ствования, Макарий показан как обычный человек, подвер-
женный физической слабости, ощущающий боль и страда-
ющий от нее. Повествование наполнено мелкими бытовы-
ми деталями, которые в безыскусном рассказе о великом
народном бедствии подчеркивают драматизм событий.
Стиль повествования разговорный: с присоединительными
конструкциями, повторяющимися предлогами, разговорной
лексикой, нарочитым повторением отдельных слов, подчер-
кивающих тяжесть бедствия. Несмотря на немногочислен-
ность в целом отрывков, написанных подобным стилем, они,
в сочетании с другими, создают несомненную стилистичес-
кую неоднородность.
Никоновская летопись представляет собой самое монумен-
тальное историческое произведение летописного жанра, с наи-
большей детальностью и последовательностью передающее
события русской истории и документально фиксирующее ос-
новные события XVI в. В то же время это последний самостоя-
тельный общерусский свод, в дальнейшем исторические собы-
тия освещаются в иных жанровых формах. Возможно, причи-
ной этого явились те противоречивые явления в содержании
и стиле летописного повествования, которые потребовали
создания новых литературных форм.
279
Степенная книга
Произведением, которое представляет собой опыт нового
типа монументального исторического повествования, стала
«Степенная книга» («Книга степенная царского родословия»),
созданная между 1560 и 1563 гг. Автором ее был, по всей веро-
ятности, духовник Ивана IV, протопоп Благовещенского собо-
ра Андрей, в 1564 г. поставленный русским митрополитом
с именем Афанасий. Источниками произведения были лето-
писи и агиографические тексты, в том числе Никоновская ле-
топись. Но своеобразие изложения событий в «Степенной кни-
ге» и уникальность ее жанра были обусловлены задачей, кото-
рую поставил себе автор, определивший ее в пространном
заголовке. Он хотел представить историю Руси как постепен-
ное, по золотым ступеням, восхождение русского княжеского
рода к Богу. Поэтому вся история выглядит как цепь агиобиог-
рафий князей, начиная от княгини Ольги и кончая Иваном IV.
В состав каждой из биографий входят сведения о. митрополи-
тах и святых, живших во время княжения правителей.
В отличие от летописей, «Степенная книга» не имеет погод-
ного расположения материала, хотя порядок рассказов хроно-
логический. Каждая из степеней, содержащих житие, разде-
лена на главы, а главы — на титла, которые передают отдель-
ные конкретные факты. Связываются эти композиционные
элементы временным порядком, без установления сюжетных
связей.
Образы героев в произведении представлены как идеальные,
даже тех князей, которые не были канонизированы церковью.
Через произведение проходит мысль о союзе русских князей и
покровительстве высших сил православным правителям. Осо-
бенно большое внимание уделено царствованию Ивана IV —
первого русского царя и идеального правителя.
Отличительной чертой «Степенной книги» является широ-
кое использование легендарного материала (например, в пове-
ствовании о княгине Ольге это история знакомства князя Иго-
ря с простой девушкой из псковского села Выбуты) и вымыс-
ла, особенно ярко проявившегося в последней «степени». Если
в первом случае легендарно-бессознательный вымысел выпол-
няет беллетристическую функцию, то во втором он, как пра-
вило, связан с публицистической целью прославления деяний
Ивана IV. Например, все источники, рассказывающйе о казан-
ском походе 1552 г., отмечают сложные условия, в которых
он проходил, в частности, то, что запас продовольствия уто-
280
нул при переправе, и воинам было трудно вести длительную
осаду Казани. «Степенная книга» иначе рассказывает об этом:
«И таковое многое воиньство всюду, яко Богомъ уготовану
пищу обр'ктаху. На поли убо всякимъ благовоннымъ овощи-
емъ довляхуся, и животных же лоси, яко самозвании на зако-
ление прихождаху. В рекахъ же множество рыбъ ловяху. От
воздуха же множество бесчисленное птиц прилетаху и во
вс’кхъ полц’кхъ на земьлю припадаху, яко сами дающеся вруц’к
челов’ккомъ на пищу, ими же все бесчисленное воинъство не
трудно доволяшеся».
Стилистика
Стилистика памятника, в отличие от Никоновской летопи-
си, едина. Это торжественно-риторический стиль, восходящий
к агиографической традиции «плетения словес». Задан он уже
пространным заглавием, построенным на основе эпитетов, ме-
тафор, синонимии, сравнений, и достигает наиболее яркого
выражения в нравоучительных отступлениях. Но даже пове-
ствовательные фрагменты написаны риторическим стилем,
хотя и более умеренным. Для примера приведем фрагмент
о московском пожаре 1547 г., рассказывающий о тех же со-
бытиях, что и приведенный выше отрывок из Никоновской ле-
тописи: «Тогда же преосвященный Макарий, митрополитъ
всеа Русии, и иже с нимъ освященный соборъ в соборной вели-
цей церкви Пречистым Богородицы пршгкжныя молитвы и мо-
ления со слезами простираху къ Богу, да отвратить отъ насъ
праведный гн’квъ Свой и ущедрится на ны и помилуетъ насъ.
Пламени же велику всюду палящу, и самым тоя великим цер-
кви кровля горяше, и паперть каменная у церкви тоя от зель-
наго огня распадеся. Внутрь же церкви тоя зной нестерпимъ
быстъ. Митрополиту же велъми от зноя изнемогаша, едва вы-
ведоша изъ церкви. Онъ же вземъ съ собою образъ Богоматери,
его же великий чюдотворецъ Петръ митрополитъ своею ру-
кою написалъ, и книгу Божественная Правила, юже Кипри-
янъ митрополитъ изъ Царяграда принеслъ».
В аналогичных отрывках двух памятников общая мысль:
митрополит до конца выполнил свой долг духовного пастыря.
Средства же выражения различны: в Никоновской летописи
это детализированное повествование в разговорном стиле,
в «Степенной книге» — торжественное, почти церемониаль-
ное описание, полностью лишенное тех бытовых деталей, ко-
торые придают живость отрывку летописи. Автор подробно
281
описывает молитву митрополита и священные реликвии, вы-
несенные им из горящего собора, а трудный и драматически
напряженный путь от собора к берегу Москвы-реки даже не
упоминает. В тексте использованы синонимы и близкие по
смыслу выражения («молитвы» — «моления»; «отвратит
гнев» — «ущедрится» — «помилует»), этикетные эпитеты
(«великая церковь», «прилежные молитвы», «праведный
гнев», «великий чудотворец»), ритмически организованная
речь, созданная использованием синтаксически параллельных
конструкций и анафорического союза «и». Причина различия
двух описаний одного события — различные цели: летопись
рассказывает о нем, а «Степенная книга» восхваляет героя
фрагмента, используя для этого житийные приемы.
Жанр
Вопрос о жанре «Степенной книги» до сих пор остается не-
решенным, поскольку в истории литературы он уникален.
Наиболее точное определение, выявляющее важнейшие жан-
ровые компоненты формы произведения, принадлежит
С.А. Бугославскому, писавшему, что «Степенная книга» — это
«систематизированная летопись в агиографической обработ-
ке»1. Такое определение учитывает продолжительность опи-
сываемых событий и хронологический порядок их изложения,
избирательность подхода к истории и житийную форму, в ко-
торую воплощено повествование.
Итак, «Степенная книга», представляющая собой монумен-
тальное историческое произведение, дает образец синтеза обоб-
щающего жанра летописи и первичного жанра жития с целью
представить историю Руси как цепь идеальных биографий рус-
ских правителей, что связано с общелитературным процессом
нарастания интереса к исторической личности и стремления
более полно и разносторонне изобразить ее. Тот же процесс ска-
зался в одном из лучших монументальных исторических про-
изведений XVI в. — «Казанской истории».
История о Казанском царстве
Особое место в процессе становления новых форм истори-
ческого повествования занимает памятник, называемый «Ка-
занской историей», «Сказанием о Казанском царстве», «Ка-
1 Бугославский С. А Главнейшие характерные черты московского периода
русской литературы. — Чернигов. 1916. — С. 9.
282
занским летописцем» и дошедший до нашего времени в коли-
честве около 270 списков, относящихся к XVII—XIX вв. Спис-
ки чрезвычайно разнообразны по составу, поэтому вопрос об ав-
торском тексте произведения остается не до конца решенным.
Повесть была написана, вероятно, в 1563—1565 гг. и имела
определенную публицистическую задачу. Ее автор, сторонник
Ивана IV, стремился показать, что в споре о том, кому принад-
лежит заслуга победы над Казанью, прав царь, утверждавший,
что без его участия осада города, уже в который раз, была бы
снята боярами. Величие этой победы не могло быть понято до
конца, если не рассказать о том, каким давним и опасным для
Руси врагом было Казанское ханство. Поэтому автор ставил
своей целью не только создать повествование о казанских по-
ходах Ивана IV, но и показать, как на протяжении столетий
тщетными оставались усилия московских правителей побороть
Казанское царство. Поэтому события, описанные в произведе-
нии, охватывают период со второй половины XII в., когда, по
сведениям автора, была основана Казань, до победы Ивана IV
и превращения мусульманского города в христианский, т. е.
до конца 50-х гг. XVI столетия.
Композиция
Рассказ о событиях столь длительного периода мог быть
воплощен лишь в летописной форме, но автор «Казанской ис-
тории» пытается создать новый тип повествования, объеди-
ненного ярко выраженным идейным замыслом, темой и пря-
мо декларируемой позицией автора. В произведении
целенаправленно подобраны исторические факты, отражаю-
щие разные этапы развития взаимоотношений между Русью и
Казанью, призванные показать читателям, как много несчас-
тий принесло ханство Руси, как коварно и хитро действовали
татарские правители во взаимоотношениях с князьями. Отбор
фактов заставил автора в основном отказаться от летописных
приемов повествования, создать новый тип композиции.
Произведение открывается вступлением, в котором прямо
провозглашаются его цели: рассказать последующим поколе-
ниям об истории взаимоотношений Руси и Казани и о богодан-
ной победе над татарским ханством Ивана IV так, чтобы ув-
лечь читателя, «возвеселить» его. Автор сам осознавал нова-
торский характер своего произведения и назвал его «красной
новой...разумно сладкой повестью». Такая постановка вопро-
са говорит об изменившемся представлении о литературном
283
труде, а также о значительно большей, чем раньше, свободе
повествователя, независимости его от традиции.
Центральная часть «Казанской истории» распадается на две
подчасти, с различными принципами организации повество-
вания. Первая рассказывает о предыстории отношений двух
царств, вторая подробно рассматривает развитие событий
в эпоху правления Ивана IV. Первая часть построена по хро-
нологическому принципу, причем ход времени фиксируется
либо датами, либо соотношением событий: «яко двадесятъ лет
мину по Батые царе». На основе этого принципа соединена
цепь микросюжетов, каждый из которых отражает период
правления одного из русских князей. Главными героями мик-
росюжета, как правило, оказываются русский и казанский
правители. Автор, по всей видимости, представлял трудности
восприятия читателем сложного и многофигурного историчес-
кого повествования и поэтому разделил произведение на гла-
вы, каждая из которых получила заглавие. Одна или несколь-
ко глав составляют микросюжет. Эти сюжетные единицы че-
редуются по принципу антитезы: победы русского войска
сменяются поражениями, действие переносится из Казани
в Москву и обратно. Таким образом эта часть, охватывающая
период времени, близкий летописному, использует соединение
локальных микросюжетов, которое уже наблюдалось в пред-
шествующем воинском повествовании («Сказание о Мамаевом
побоище»). Значительный композиционный элемент в первой
части произведения представляют собой воинские повести, как
информативного, так и событийного типа, включенные в со-
став глав, либо представляющие собой целые главы. В таком
использовании жанра можно видеть следы летописной тради-
ции, поскольку в состав летописей также входили самостоя-
тельные воинские повести. Но есть и принципиальное отли-
чие: в летописях отдельные эпизоды, облеченные в ту или иную
жанровую форму, самостоятельны и не связаны с другими тек-
стами; в «Казанской истории» все воинские повести включе-
ны в общий ход событий с помощью содержательных связок
и соотнесения дат происходящего.
Вторая подчасть центрального повествования в «Казанской
истории» посвящена рассказу о взаимоотношениях Казани
с Москвой в эпоху Ивана Грозного. Она повествует о двух со-
бытиях этого периода — неудачном походе 1550 г. и победо-
носном 1552 г. Оба они представлены в форме воинских повес-
тей, некоторыми приемами напоминающих «Сказание о Мама-
евом побоище». В этой части появляется один главный герой —
284
Иван IV, нарисованный как идеальный правитель. Но пове-
ствование остается по-прежнему многофигурным, так как
в нем действуют казанские правители, бояре московского
царя, воины. Поэтому в дополнение к локальным микросюже-
там возникают и сквозные сюжетные линии отдельных персо-
нажей (например казанской царицы Сумбеки и касимовского
хана, верно служащего Ивану IV, Шигалея). В этой части мень-
ше датировок событий, поскольку они, как правило, не разделе-
ны сколько-нибудь значительными промежутками времени.
Структура повествования в этой части сложнее, чем в пер-
вой, где преобладает сюжетное начало. Появляется большое
количество символических эпизодов и лирические фрагмен-
ты. Чудеса, видения и знамения, предвещающие падение Ка-
зани, сосредоточены автором после рассказа о неудачном по-
ходе 1550 г., при этом явно нарушается в ряде случаев хроно-
логия событий (например, прорицание казанской царицы
о гибели города оказывается помещенным позже, чем оно про-
изошло). Функции символических жанров различны: одни
играют сюжетно мотивирующую роль (видение Ивану Грозно-
му о построении Свияжска), другие выполняют традиционную
роль предсказания событий, третьи имеют и символическую,
и беллетристическую задачи (уход беса-покровителя города
из мечети).
Значительное место занимают во второй части произведе-
ния жанры, традиционно использовавшиеся воинским пове-
ствованием: плачи, похвалы, молитвы. Два плача последней
«вольной» казанской царицы Сумбеки ярко раскрывают ее
внутреннее состояние в момент, когда она оказывается не са-
мовластной правительницей, а пленницей московского князя.
Вместе с тем второй ее плач, обращенный к Казани, выполняет
необычную для лирического жанра символическую функцию,
предсказывая скорое падение города. Этому плачу по содержа-
нию и настроению противопоставлена «Похвала граду Казани»,
выделенная автором в самостоятельную главу. Если царица оп-
лакивала судьбу города, предсказывая его упадок, то автор в по-
хвале показывает, что Казань, освободившись от «языческого»
правления и войдя в состав православного Московского царства,
стала намного прекраснее. Таким образом, лирические фрагмен-
ты приобретают важное идейное значение.
Значительную роль в композиции «Казанской истории» иг-
рает пейзаж. Автор, создавая картины природы, следует тради-
ции воинских повестей в тех случаях, когда пейзаж указывает
на время суток или составляет фон событий, и « хождений », ког-
285
да речь идет о статических описаниях, эмоционально окрашен-
ных и выражающих восхищение автора красотой или удобства-
ми расположения какого-либо места. К этому последнему типу,
необычному для воинского повествования, относятся описания
мест, где были построены Казань и Свияжск.
«Казанская история» завершается тремя главами, представ-
ляющими собой своеобразное заключение и создающими коль-
цевое обрамление повести. Они носят риторический характер
и подводят итог повествованию, не внося ничего нового в со-
держание. Автор вновь оценивает значение победы над Каза-
нью и возносит похвалу ее победителю Ивану IV и всему рус-
скому воинству, как бы прямо возвращаясь к идеям, выска-
занным во вступлении.
Система образов и изображение персонажей
Способы и приемы создания образов персонажей в произве-
дении тоже говорят об использовании традиций различных
жанров. Центральный герой «Казанской истории» Иван IV на-
рисован способом идеализации. Отчасти этот образ напомина-
ет героев внелетописных воинских повестей, поскольку соеди-
няет в себе черты воина и полководца с христианскими добро-
детелями: он милосерден к осажденным, послушен своему
духовному наставнику митрополиту, нищелюбив, заботится об
интересах церкви. Одновременно в изображении Ивана Грозо-
вого появляется мотив, свойственный только житиям. Произ-
нося похвалу герою, автор упоминает, что его отношение к сво-
им обязанностям, его добродетели были свойственны ему с ран-
них лет: «... и от юны версты не любляше никакия потехи
царьския... И токмо всегда о воинственном попечении упраж-
няшеся, и поучение о бранех творяше, и почиташе доброкон-
ники и храбрыя оружники...»
В то же время образ Ивана IV представлен более разносто-
ронне, чем это было принято в воинских повестях и житиях,
поскольку в произведении показаны его поступки и образ мыс-
лей в многообразных жизненных ситуациях. Например, герою
на всем протяжении повествования приписывается настойчи-
вость в достижении цели завоевания Казанского ханства. Он
не останавливается, когда первый поход заканчивается неуда-
чей, начинает строить Свияжск как опорный пункт для ново-
го похода и Вновь собирает войско. Ему приходится преодоле-
вать сомнения бояр, предлагающих вновь снять осаду Казани,
но он и убеждением, и властью заставляет их довести дело до
286
конца. Но настойчивость может смениться уступчивостью,
если речь идет о принятии разумного решения. Так, царь сна-
чала хотел возглавить войско в момент решающего приступа
к городу, но воеводы убеждали его в неразумности этого по-
ступка, и Иван IV «пришел во ум свой от ярости зелныя, и
позна, яко не добро есть безумное дерзновение», определил по-
рядок движения полков, а сам наблюдал за ходом битвы.
Особо отмечена черта, ранее не появлявшаяся в образах ге-
роев воинских повестей, — стремление избежать ненужного
кровопролития. Царь долго предлагал казанцам сдаться без
боя, щадя их и свое собственное воинство: «Посылаше царь
князь великий до седмижды х казанцем послы своя, сам ходя с
ними, и речь их слушая таяся аки воин, а не царь, в простых
же одежах». Интересно, что в этом фрагменте использован ска-
зочный мотив переодевания героя, подчеркнутый упоминани-
ем о семи посольствах в Казань, который был известен и лето-
писной традиции: герой Галицкой летописи Даниил Романо-
вич, надев шлем дружинника, прошел в осажденный им город
под видом посла.
Нужно отметить также внимание автора к чувствам и ду-
шевным состояниям главного героя. В приведенных выше
фрагментах текста отмечалась ярость героя и умение укротить
ее, прямо названные автором. Надежда на победу над Казанью
и смирение перед мудростью Божественного промысла выра-
жены в молитвах великого князя перед походом, радость окон-
чания похода передается в сцене встречи Ивана IV с женой.
Такое многообразие изображения душевных движений не
встречалось ранее.
В произведении отражена деятельность царя не только
на воинском, но и на государственном поприще. Автор отме-
чает роль его преобразований для укрепления Руси и ее един-
ства, подчеркивает стремление к установлению справедливо-
сти во всех областях жизни государства: «И бысть тогда во
царъстпвии его великая тишина..., укротися всяка беда и мятеж
и великияразбои и хищения и татба... И частое варварское пле-
нение преста... И стеснившаяся от супостат руския пределы
на все страны разшири и продолжи их до край морских...»
Разносторонность характеристики героя «Казанской исто-
рии», внимание к его душевному миру и попытки мотивиров-
ки поступков с помощью передачи мыслей и чувств говорят
о подступах автора к созданию характера, хотя основной спо-
соб создания облика царя — идеализация — остается тради-
ционным.
287
Наряду с образом центрального героя, начинают изменять-
ся и приемы изображения героев эпизодических. Самой замет-
ной чертой, на которую обращали внимание многие исследо-
ватели, было отсутствие разграничения «положительных» и
«отрицательных» персонажей по национальному и религиоз-
ному признакам. Автор «Казанской истории» показывает, что
предателем может быть и казанец (например князь Чапкун),
и русский дружинник (Юрий Булгаков, во время осады посы-
лавший на стреле казанскому царю сообщения о местах под-
копов), и оба они будут обязательно наказаны за этот грех. Точ-
но так же преданность может быть свойственна не только рус-
ским воинам, но и казанцам (примером этого служит Чура
Нарыков, устроивший побег неправедно захваченному в плен
служилому хану Ивана IV Шигалею и поплатившийся за это
жизнью). Образ врага может быть и неоднозначным, как, на-
пример, изгнанник из Золотой Орды Улуахмет, попросивший
пристанища у московского князя Василия Темного и получив-
ший разрешение остаться в пределах Московского государства.
Василий, подстрекаемый воеводами, узнавшими, что Улуах-
мет собрал войско, требует, чтобы хан покинул отведенные ему
земли, нарушая тем самым договор. Отчаявшись умолить кня-
зя, Улуахмет просит христианского Бога о справедливом суде,
который и совершается, когда небольшое войско хана побеж-
дает посланных против него московских воинов. Автор по это-
му поводу произнес: «О блаженное смирение, яко не токмо
нам, крестьянам, Бог помогает, но и поганым по правде по-
собствует», — утверждая тем самым равенство поступков всех
людей перед Божьим судом. Но затем, когда Улуахмет «возне-
сеся сердцем и возгордеся умом», захватил русские земли и воз-
родил опустевшую Казань, автор осуждает хана — он вновь
превращается для него во врага Руси.
Так же необычно нарисованы в ряде случаев образы русского
и казанского воинства. Автор неоднократно подчеркивает
храбрость врагов, их решимость отстаивать свой город до кон-
ца, и эти черты не могут не вызывать уважения. В то же время
изображение русского воинства в момент захвата города напо-
минает скорее традиционные картины разграбления русских
городов врагами, хотя автор объясняет ярость воинства затя-
нувшейся тяжелой осадой, а стремление захватить больше бо-
гатств оправдывает тем, что «все богатьство руское и всякия
драгия узорочья и паки воспятъ возвратишасяруским людем,
еже издавна казанцы воеванием себе собрата».
288
Автор-повествователь
Такое последовательное изменение изображения героев
по сравнению с традицией нельзя объяснить ее незнанием, как
предполагал А.С. Орлов1, или «нарушением литературного
этикета», как считал Д.С. Лихачев* 2. Оно связано с новым взгля-
дом автора на людей, который обусловлен, вероятно, его био-
графией. В отличие от повествователей в большинстве древне-
русских жанров, автор «Казанской истории» упоминает неко-
торые факты своей жизни. За двадцать лет до взятия Казани
он попал в плен и все эти годы провел во вражеском городе.
Но он не был обычным пленником: его знал царь Сапкирей
(«И взят мя царь с любовию к себе служити, во двор свои по-
стаей мя предлицем своим стояти»), он беседовал с «премуд-
рейшими» казанцами, читал казанские летописи: «Во взятие
же казанское изыдох ис Казани на имя царево московского.
Царь же мя крести, вере Христове причте и мало земли ми
уделом дасть. И нача служити ему верно». В этих сведениях
много неясного. Исследователи высказали предположение
о том, что автор «Казанской истории» мог, находясь в плену,
поддерживать связь с московским государем и выполнять для
него дипломатические поручения.
Хотя биографические данные не проливают свет на личность
автора, они в определенной мере могут объяснить его новый
взгляд на человека. Находясь на протяжении десятилетий
в стане врагов, автор, вероятно, заметил, что среди них, как
и среди русских христиан, есть разные люди: добрые и злые,
честные и бесчестные, верные и предатели. Это жизненное на-
блюдение привело к изменению системы изображения героев
в произведении. Кроме того, автор был непосредственным сви-
детелем многих событий, о которых рассказал, в том числе
взятия Казани, и описал их так, как видел.
Автор «Казанской истории» гораздо активнее, чем повество-
ватели произведений предшествующих эпох, высказывает свое
отношение к происходящему. Этому служат уже упоминавшие-
ся авторское вступление и заключение, многочисленные слу-
чаи использования библейских цитат и ретроспективной ис-
торической аналогии, отступления, проходящие через все про-
изведение. Отступления чаще всего носят итоговый характер,
' См.: Орлов А. С. О некоторых особенностях стиля великорусской историчес-
кой беллетристики XVI—XVII вв. — СПб., 1916.
2 Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы // Лихачев Д.С. Избран-
ные работы в 3-х т. — Л., 1987. — Т. I. — С. 363—369.
10—3037
289
завершая рассказ о каком-либо событии и поясняя читателю
его значение. Например, повествуя о гибели Махматемина, под
влиянием «злой жены» изменившего московскому князю, ав-
тор замечает: «И сим Бог, преступающим клятву, воздает за
измену их великую, злую». Или о преданности Шигалея царю
говорит: «Неверный варвар паче верных наших сие сотвори.
Достойно есть нам чюдится крепкоумею его, и разуму, и вер-
ной службе его».
В некоторых случаях авторские отступления пространны и
приобретают форму размышления о событиях. Так, в главе
« От казанцев пленение Рускую землю и сквернение от них свя-
тых церкви и наругание от них крестьяном православным» по-
вествователь в эмоциональной форме оценивает историю на-
падений казанцев на Русь. При этом он говорит о своем душев-
ном состоянии: «Страх бо мя обдержит, и сердце ми горит, и
плач смущает, и сами слезы текут изо очию моею». Соответ-
ственно этому настроению вся глава превращается в своеобраз-
ный плач автора.
Итак, образ автора «Казанской истории», наделенный не-
которыми биографическими чертами и новым представлени-
ем о людях, не может быть отождествлен с образом повество-
вателя в каком-либо традиционном жанре. Поэтому в связи
с « Казанской историей » мы вправе говорить о становлении ин-
дивидуального образа автора.
Стилистика повести
Новые черты могут быть отмечены и в стилистическом офор-
млении произведения. В целом стиль умеренно-риторический,
с применением приемов и средств различных жанров. Рито-
рические приемы, использовавшиеся к этому времени не толь-
ко в ораторских произведениях, но и в житиях, и в историчес-
ком повествовании, пронизывают «Казанскую историю», про-
никая не только в эмоциональное авторское повествование и
рассуждения, но и в картины битв. В этом плане «Казанская
история» развивает традицию повести Нестора-Искандера
о взятии Царьграда. Описание решающего боя за Казань по-
строено автором на основе ряда воинских формул (груды уби-
тых как горы; воины меняют коней, изнемогших в битве; кровь
течет рекой). Но эти формулы распространены автором с по-
мощью конкретных деталей, эпитетов, метафор, повторов.
Первая формула превращена в сравнение с двумя образами,
создающими близкое впечатление: «И бе видети, яко высоким
290
горы, громады же великия побитых казанцев лежащих, яко
внутре града з градными стенами сравнитися...», а затем до-
полнена рядом однородных членов, усиливающим впечатле-
ние от количества убитых: «И во вратех же градных, и в про-
ломех, и за градом в ровех, и в потоцех, и в кладязех, и по Ка-
зани-реке, и по-за Булаку, по лугом безчисленно мертвых
бысть». Завершается она переосмысленной второй формулой:
коней приходится менять не из-за тяжести и длительности боя,
а из-за трудностей, связанных с передвижением по полю, за-
полненному убитыми: «... яко и силному коню не могущу долго
скакати по трупию мертвых казанцев, но вседати воином
на иныя коня и пременятися». Прием соединения близких об-
разов и нагнетания повторов превращает формулу в распрост-
раненное риторическое описание. Аналогично преобразована
и третья формула: «Реки иже по всему граду крови их пролия-
шася, и потоцы горячих слез протекоша, и яко великия лужи
дождевныя воды, кровь стояше по ниским местом и очерлене-
ваше землю, яко речным водам с кровию смеситися, и не мо-
жаху людие из рек по 7 дни пити воды, конем же и людем в
крови до колену бродити». Метафора «река крови» уточняет-
ся гиперболой «по всему граду», а далее нанизывается ряд си-
нонимичных образов: кровь как дождевые лужи, окрашива-
ющая землю; речные воды, смешанные с кровью; кони и люди
бродят по колено в крови. Внутрь этого ряда введена метафора
«потоки слез», усиливающая выразительность предыдущего
образа.
Иначе говоря, используя воинские формулы, автор одновре-
менно разрушает их, ибо формула призвана в кратком образе
представить явление, распространение же ее большим коли-
чеством синонимических или близких по значению образов
противоречит ее прямому назначению.
Наиболее последовательно выдержаны риторические при-
емы в лирических фрагментах произведения, особенно в плачах.
Ими насыщен, например, плач царицы Сумбеки, обращенный
к Казани. Автор использовал в нем некоторые библейские обра-
зы, связанные с обращением к Вавилону. В тексте применяют-
ся повторы риторических обращений, вопросы и восклицания,
имеющие яркую ритмическую организацию благодаря обилию
синтаксически параллельных конструкций, дополненных ана-
форами, однородными членами, часто использующими постпо-
зицию прилагательных. В плаче и ему подобных фрагментах
автор следовал традиции торжественного красноречия с его раз-
работанной системой художественных средств.
291
В «Казанской истории» шире, чем в предшествующих
исторических произведениях, используются разнообразные
тропы. Наиболее многочисленную группу составляют эпите-
ты, значительная часть которых следует уже сложившимся
традициям: фольклорной, воинской и житийной. Это явление
связано с тем вниманием, которое уделил автор персонажам.
Эпитеты помогают характеризовать героев не только через по-
ступки, но и с помощью описания их индивидуальных качеств,
психологического состояния. Поэтому наибольшее количество
объектов, характеризуемых эпитетами, — названия действий,
чувств, качеств, состояний людей.
Более двух третей сравнений в «Казанской истории» также
определяют действующих лиц, причем наибольшее количество
их приходится на собирательные образы казанцев и русских
людей, а также Ивана Грозного, главного героя произведения.
Значительно более распространены, чем в предшествующей
традиции, метафоры, основную массу их составляют те, кото-
рые связаны с описанием чувств и психологических состояний
героев и автора. Не только в картинах боя, как было показано
выше, но и в других частях произведения разные виды тропов
взаимодействуют, усиливая эмоциональное воздействие на чи-
тателя. Таким образом, можно говорить о применении авто-
ром «Казанской истории» основных приемов стиля «плетения
словес», первоначально зародившегося в агиографии, но в
XVI в. распространившего свое влияние и на исторические
произведения.
Жанровое своеобразие
Решить вопрос о жанровой принадлежности памятника
в рамках средневековой жанровой системы представляется не-
возможным. «Казанская история» в той или иной мере исполь-
зовала традиции объединяющего жанра летописи, первичных
жанров — воинской повести, жития, хождения, поучения
(к этому жанру могут быть отнесены напутственные речи мит-
рополита Макария к Ивану IV), символические и лирические
жанрообразования, уже названные выше. Они подчинены двум
основным задачам, поставленным автором в начале произве-
дения: дать правдивое повествование о событиях и увлечь чи-
тателя рассказом. Вторая цель, несомненно, говорит о появ-
лении беллетристического начала в произведении. Это сооб-
ражение можно подтвердить наблюдениями над вымыслом.
Использование публицистического вымысла было обычным
292
явлением для литературы XVI столетия, есть он и в «Казан-
ской истории». Например, автор заменил имена воевод, при-
нимавших участие в походе на Казань, но попавших в опа-
лу в 60-е гг., на имена людей, приближенных Иваном Гроз-
ным во время написания повести. Що в тексте появляется и
беллетристический вымысел, связанный с использованием
традиционных литературных и фольклорных сюжетных эле-
ментов, которые мотивируют развитие действия и представ-
ляют собой интересные для читателя эпизоды. Это, например,
рассказ об уходе из Казани беса-покровителя города, напоми-
нающий чудо Нестора-Искандера об уходе ангела-покровите-
ля Константинополя из церкви Софии; повествование о попыт-
ке Сумбеки отравить Шигалея дарами. Наличие, наряду с бел-
летристической задачей, беллетристического вымысла,
исключительное внимание к героям произведения и стремле-
ние изобразить их разносторонне, активно проявляющееся ав-
торское начало, эмоционально-риторический стиль говорят
о появлении в «Казанской истории» нового для древнерусской
литературы жанра монументальной историко-беллетристичес-
кой повести.
«Казанская история», широко использовавшая литератур-
ные традиции, сама повлияла на произведения последующего
времени, в частности, эпохи Смуты. На нее в определенной мере
ориентировался, например, Авраамий Палицын, создавая
«Сказание в память предыдущим родам».
§4 . Нетрадиционное в агиографии.
«Повесть о Петре и Февронии Муромских»
Развитие агиографического жанра приводит в 40-е гг. XVI в.
к созданию оригинального памятника, воспринявшего как
особенности житийного жанра, так и фольклорные элементы.
Речь идет о произведении, которое, бесспорно, относится
к числу шедевров древнерусской словесности.
Автором произведения, как установлено сравнительно не-
давно1, был псковский священник и публицист Ермолай-
Еразм. «Повесть о Петре и Февронии» предназначалась, судя
по всему, для включения в грандиозный агиографический
свод — «Великие Минеи-Четьи». Однако митрополит Мака-
рий, о чем мы уже говорили, руководствовался строгими нор-
1 Предположение об авторстве Ермолая-Еразма давно вошло в научный оби-
ход, но было окончательно подтверждено Р.П. Дмитриевой.
293
мативными требованиями. Оригинальное житие Ермолая-
Еразма не соответствовало этим критериям, существенно рас-
ходилось с классическим каноном жития и потому не вошло
в агиографическую «энциклопедию» Макария. В книжной
традиции оно бытовало независимо от «Миней-Четьих».
Житие было посвящено муромским местночтимым святым:
князю Давиду (Петру) и его жене Ефросинье (Февронии), ко-
торые жили, вероятно, в XIII в. и были канонизированы на
соборе 1547 г. как «новые чудотворцы» (реальные историчес-
кие прототипы княжеской четы точно не установлены). «По-
весть» представляет собой небольшой ансамбль, состоящий
из четырех новелл. Первые три связаны друг с другом причин-
но-следственным способом, четвертая присоединяется логико-
хронологическим. Существенно, что именно первые три части
содержат сюжеты, имеющие в основе устные предания, а по-
следняя восходит к традициям собственно агиографии.
Первая часть играет роль своеобразной экспозиции. Здесь
повествуется о том, что к жене муромского князя Павла стал
наведываться нечистый дух в облике «летящаго змия»1. Кня-
гине удалось выведать секрет «змия»: он может умереть толь-
ко от «Петрова плеча и Агрикова меча»* 2. Избавителем дол-
жен выступить брат князя Павла, Петр. Герою помогает чу-
десный отрок, который указывает на место, где хранится
оружие. В алтарной скважине между «керамидами» храма
главный герой находит чудесный меч и в назначенный день
является в палаты Павла, чтобы убить нечистого. Но «змий»
принимает облик Пазла, и только с помощью хитрости Петру
удается уничтожить демона. Однако оборотень «окропи бла-
женного князя Петра кровию своею». Тело князя покрылось
язвами. С этого момента он ищет исцеления.
Ему стало известна, что в Рязанской земле много искусных
врачей. Именно тудаедет сам князь. Один из его отроков при-
ходит в село Ласково на безлюдный крестьянский двор. В доме
перед слугой князя предстает «видение чюдно»: в комнате си-
дит прекрасная девупка-ткачиха, а «пред нею же скача заец».
Разговор слуги и крестьянки Февронии строится по канонам
сказочной прозы. Мудрая простолюдинка задает загадки, на
' «Змий» чаще всего олщетворял собой в древнерусской книжности дьявола.
См.: Белова О.В. Славянский бестиарий. Словарь названий и символики. — М.,
2000. - С. 123.
2 По мнению М.О. Скригиля, «агриков меч» связан с фольклорным образом
богатыря Агрикана (Скрипшь М.О. Повесть о Петре и Февронии Муромских в ее
отношении к русской сказке // ТОДРЛ. — М.; Л., 1949. — Т. 7. — С. 161).
294
которые слуга не в силах ответить. Феврония берется исцелить
князя. Единственным условием договора становится непремен-
ная женитьба Петра на Февронии. Князь недоумевает: «Како
князю сущу древолазца дщи пояти себе жену!» Однако наде-
ется на свою хитрость и соглашается с требованиями Февро-
нии. Одновременно он пробует испытать мудрость девицы и
велит ей из пучка льна соткать одежду и «убрусец». Крестьян-
ка в ответ просит невыполнимого: соорудить из лучины, отко-
лотой от малого поленца, ткацкий стан. Князь дивится мудро-
сти Февронии. Она исцеляет его с помощью чудесной мази, но
предусмотрительно оставляет одну язву незалеченной. Князь
выздоровел и готов наградить мудрую девушку, отправляя ей
дары. Тем не менее на женитьбу он не согласен. Феврония от-
вергает дары князя. Петр возвращается в Муром. Однако не-
залеченная язва становится причиной того, что страшная бо-
лезнь повторяется, и от одного «струпа» образуется множество
новых ран. На этот раз Петр принимает условия целительни-
цы, и Феврония становится муромской княгиней.
После смерти Павла Петр наследует престол в Муроме. Бо-
яре князя по наущению своих завистливых жен начинают пре-
следовать Февронию как безродную и недостойную великой
чести. Гонители недовольны тем, что княгиня ведет себя за
столом, словно крестьянка, собирая в ладонь хлебные крош-
ки: «От коегождо стола своего без чину исходит: внегда бо
встати ей, взимает в руку свою крохи, яко гладна!» Князь
снова решил испытать мудрую женщину. Однажды Петр «при-
им ю за руку и, развед, виде ливан. добровонный и фимиян».
Так совершается первое чудо: крошки сверхъестественным об-
разом превращаются в руке княгини в ладан и фимиам. Пре-
следования бояр тем не менее не прекращаются. Они требуют
от князя изгнать Февронию из города. Княгиня готова подчи-
ниться гонителям, но при этом просит выполнить только одно
условие: «Дадите мне его же, аще аз воспрошу у ваю». Безум-
ные бояре, «не ведуще будущаго», соглашаются. Феврония го-
това покинуть город, но только вместе с князем Петром. Же-
лание своей супруги Петр считает вполне законным, объясняя
свое решение оставить Муром необходимостью жить согласно
евангельским заповедям: муж не может без достаточных на то
оснований изгнать жену; лучше отказаться от власти, чем на-
рушить Божественный порядок: «Блаженный же князь Петр
не возлюби временнаго самодержавъства, кроме Божиих за-
поведей, но по заповедем его шествуя, держашеся сих, яко же
богогласный Матфей в своем благовестии вещает. Рече бо, яко
295
иже аще пустит жену свою, развие словеси прелюбодейнаго,
и оженится иною, прелюбы творит. Сей же блаженный князь
по Еуангеллию сотвори: одержание свое, яко уметы вмени, да
заповеди Божия не разрушит».
Супруги покидают Муром на судах, спускаясь по Оке. На
ладье Феврония чудесным образом разгадывает злой умысел
недоброго человека, а во время остановки, на берегу, благослов-
ляет поврежденные деревца: «Да будут сия на утрии древие
велико, имущи ветви и листвие». Утром деревца процвели и
украсились пышной листвой. Этому эпизоду предшествует
важная в смысловом отношении сцена: на какое-то время Петр
усомнился в правильности своего решения, но Феврония ус-
покаивает его. Мудрой женщине известно будущее: «Вечеру
же приспевшу, начата ставитися на брезе. Блаженный же.
князь Петр яко помышляти начат: «Како будет, понеже во-
лею самодержьства гонзнув?» Предивная же Феврониа глаго-
ла ему: Не скорби, княже, милостивый Бог, Творец и Промыс-
леник всему, не оставит нас в низшете быти!»
Между тем в Муроме бояре начали междоусобную брань.
Они не поделили власть: «Мнози бо велможа во граде погибо-
ша от меча. Кииждо их хотя державствовати, сами ся изгу-
биша». Народ Мурома просит князя и княгиню вернуться. Так
истинный ум и знание сокровенных тайн Божьих побеждает
безрассудство и злой умысел. Петр и Феврония становятся доб-
рыми покровителями города, правят «бес порока», снисходят
к мольбам несчастных, «град бо свой истинною и кротостию,
а не яростию правяще».
В последней новелле Ермолай-Еразм рассказывает о чудес-
ной кончине благоверных супругов. Незадолго до смерти Петр
и Феврония принимают постриг. Князь удаляется в мужскую
обитель, а княгиня подвизается в женском монастыре. Как
истинные праведники, герои повести знают час своей кончи-
ны. Петр первым готовится к смерти. Он отправляет к блажен-
ной Февронии, нареченной Ефросинье, весть: «О сестро Еуф-
росиния! Хощу уже отоитти от тела, но жду тебе, яко да
купно отойдем». В это время бывшая княгиня вышивает свя-
щенный покров («воздух») для храма. Она просит Петра, во
иночестве Давыда, подождать: работа еще не завершена. Во
второй и в третий раз благоверный Петр отправляет посыль-
ного в женский монастырь: «Уже бо мало пожду тебе»; «Уже
хощу преставитися и не жду тебе!» Феврония успела завер-
шить только лики святых, но на этот раз она прекращает рабо-
ту и, воткнув в покрывало иглу и обмотав вокруг иглы нить,
296
отходит к Богу одновременно со своим бывшим супругом. Чу-
десное провидчество и верность находят продолжение и после
смерти. Святые завещали похоронить себя в одном месте, но
люди нарушили их волю. Тела святых положили в отдельные
гробы, но на следующий день тела оказываются в общем, за-
ранее подготовленном гробу. Чудо повторяется, и люди уже
не смеют перечить Божественной воле.
Исследователями повести обнаружены очевидные паралле-
ли между сюжетом жития муромских святых и русскими сказ-
ками. Кроме того, произведение Ермолая-Еразма содержит ряд
традиционных мотивов, восходящих к старофранцузскому эпо-
су (роману о Тристане и Изольде): Изольда излечивает Триста-
на, зараженного кровью чудовища; гонители требуют изгнания
Изольды; гробницы Тристана и Изольды соединяет терний, и все
попытки его уничтожить оказываются тщетными.
Тем не менее интерпретация «Повести о Петре и Февронии»
как произведения, прославляющего земные чувства, представ-
ляется недостаточно обоснованной. Дело в том, что сам текст
повести противоречит столь определенному выводу. Ни Петр,
ни Феврония не говорят о любви. Их брак не плотский, а ду-
ховный, строится на соблюдении евангельских заповедей и,
соответственно, приобретает характер союза с Богом. Не сле-
дует также забывать о том, что главная героиня в сущности не
добивается каких бы то ни было земных благ, благополучия;
ее мудрость сродни прозорливости, а не человеческой хитрос-
ти. Феврония не действует силой внушения, но лишь послуш-
но следует высшему знанию: ей открывается то, что скрыто
от других людей. В этом, вероятно, нет исключительной зас-
луги Февронии, хотя условием получения пророческих способ-
ностей становится сама благочестивая жизнь. Поэтому святая
совершает чудеса «своим благословением». Она, безусловно,
побеждает в мудрости героев-мужчин (самого Петра, княжес-
кого отрока, завистливых бояр). Главной темой повести, та-
ким образом, становится тема ума и как провидческого дара,
и как религиозно-нравственной интуиции. Не случайно про-
изведение открывается пространным богословским предисло-
вием, в котором говорится о духовном устройстве человека:
«И пребывает в человецех ум, яко отец слову; слово же исхо-
дит от него, яко сын посылаемо; на нем же почиет дух, яко у
коегождо человека изо уст слово без духа исходити не может,
но дух с словом исходит, ум же началствует. И да не продол-
жим слова в твари человечества, но на предлежащее возвра-
тимся. Богъ же безначалный, создав человека, почти и, надо
297
всем земным существом царем постави и, любя же в челове-
честем роде вся праведники, грешным же милуя, хотя бо всех
спасти и в разум истинный привести*.
Наделенная особой чистотой духовного «ума», Феврония
выступает орудием высшей воли, способствуя исправлению и
спасению других людей. Ее роль в структуре произведения
символична. Мудрая женщина олицетворяет собой образ пер-
возданного человека, земного царя всего творения. Недаром
во второй новелле Феврония предстает как повелительница
созданного Богом «тварного» мира и наставница заблудшего
человека: заяц в ее горнице является, судя по всему, симво-
лом первозданной природы, господином которой был правед-
ный Адам до своего грехопадения. В то же время заяц мог оли-
цетворять собой грешнйка, преследуемого дьяволом1. Соответ-
ственно, Феврония становится защитницей неразумных и
слабых существ, которые подвергаются смертельной опаснос-
ти. Таким образом, тема борьбы с темными демоническими
силами подспудно присутствует в произведении.
Эта концепция определяет характер построения образной
системы. На вершине иерархии образов находится Феврония.
Ей противопоставлены неразумные люди, охваченные сквер-
ными страстями (бояре и их жены). Есть и герои, которые по-
степенно приобщаются к высшей мудрости. Прежде всего, это
князь Петр. Он, конечно, зависит от обстоятельств, но может
направить личную волю на благие дела. В результате князь
должен подчиниться высшему замыслу и признать ограничен-
ность своих возможностей, свою недостаточную мудрость. Его
главным подвигом становится смирение. Следовательно, по-
весть прославляет не человека, а всеведение Промысла. В этом
назидательный и религиозный смысл произведения. Однако
автор ушел от прямого дидактизма, от непосредственной пуб-
лицистичности. Ермолай-Еразм, как опытный богослов и вы-
сокоодаренный писатель, воспользовался народными предани-
ями, следуя требованию правдивости: он не мог, судя по все-
му, отступить от канвы устных рассказов, но наполнил их
смыслом сугубо нравственным, преобразовав имевшийся в на-
личии цикл готовых сюжетов в стройное композиционное и фи-
лософское целое: «Фольклорные мотивы для Ермолая-Еразма
не художественный прием создания «развлекательного» про-
изведения, а историческая канва, перечень событий, которые
10 толковании этого символа см.: Скрипиль М.О. Повесть о Петре и Фев-
ронии... — С. 159; Белова О.В. Славянский бестиарий... — С. 120.
298
нельзя изменить в угоду поэтической задаче. Их можно толь-
ко интерпретировать, художественно подать, осмыслить»1.
В точном соответствии с композицией выстраивается общий
сюжет повести. Первая новелла выполняет роль завязки сю-
жета, вторая — развития действия, третья — кульминации и
развязки. Четвертая новелла — финальная. Это — своеобраз-
ный агиографический итог и одновременно существенный
элемент любого жития — посмертное чудо, свидетельство
святости.
Как писатель Ермолай-Еразм чужд высокой книжной ри-
торики. В повести практически нет элементов витийственно-
го стиля «плетения словес». Ведущая роль принадлежит про-
стому изложению событий. Главной художественной приме-
той повествования выступает «малая» образность. С этой точки
зрения, внимательное отношение к предметному миру и чело-
веческому жесту показательно и может служить отличитель-
ным признаком индивидуальной авторской манеры книжни-
ка. Ермолай-Еразм сосредоточивается на поведении главной
героини. В данном случае писатель проявил себя как мастер
художественной детали: трогательно и правдиво поведение
Февронии, ее простонародные манеры (чудо с превращением
в фимиам хлебных крошек); значим и исполнен глубокого
смысла жест вышивальщицы, обвивающей нить вокруг иглы.
По-своему изображает Ермолай-Еразм и внутренний мир
своих персонажей: в особенности это касается сомнений кня-
зя Петра, которые облечены в форму внутреннего голоса, на-
пряженного и психологически верного монолога.
Важнейшими элементами художественной системы произ-
ведения следует признать диалоги, содержащие тонкие рече-
вые характеристики. Диалогичность повести связана с народ-
ной речевой стихией, нашедшей художественную форму. Ти-
пичный обмен репликами в повести, как правило, приурочен
к разгадыванию загадок, которые задает мудрая Феврония.
Символические элементы повести отмечены особым проник-
новенным лиризмом. В житийном рассказе нет характерных
для средневековой агиографии видений, знамений, мало ти-
пичной нумерологической символики (сокровенного смыс-
ла чисел). Чудеса имеют «камерный» характер (чудо
с процветшими деревцами).
Безусловно, «Повесть о Петре и Февронии» явилась новым
существенным этапом в развитии агиографического жанра.
’ Гладкова О.В. Тема ума и разума в «Повести от жития Петра и Февронии» //
Герменевтика древнерусской литературы. — М., 1998. Сб. 9. — С. 224.
299
Совершенствуя приемы идеализации, Ермолай-Еразм ушел от
абстрактного психологизма и сделал ряд первостепенных ху-
дожественных открытий. Однако новаторство агиографа слу-
жило выражению традиционного духовного содержания и со-
ответствовало общему пафосу древнерусской житийной лите-
ратуры.
§5 . Новая разновидность жанра «хождений»
эпохи Московского царства
В XVI в., наряду с распространенными ранее паломничес-
кими и купеческими «хождениями», начинают появляться по-
сольские путевые записки, которые назывались «статейными
списками», или «росписями». По сути, эти «статьи»—вопро-
сы, по которым велись переговоры. Кроме того, в «хождени-
ях » этого типа обязательно фиксировался также этикет посоль-
ского приема. Исследователь «хождений» Н.И. Прокофьев так
характеризовал структуру посольских повествований: «Они
начинаются с вступления, в котором сообщается время и мес-
то, куда направляется посольство и по чьему повелению. Да-
лее описывается путь, иногда указывается только маршрут по-
ездки. В основной структурной части подробно рассказывает-
ся о церемониале приема, о ходе переговоров, точно передаются
речи участников переговоров и в заключение указывается,
каким путем возвращалось посольство обратно и время возвра-
щения. В эту схему в посольских повестях нередко вставляют-
ся краткие очерки о природе, о быте и нравах народа, об эко-
номике, о памятниках архитектуры и искусства»1. В соответ-
ствии со схемой построены такие статейные списки, как
описания посольств Ивана Новосильцева в Турцию и Федора
Писемского в Англию. Эти произведения носили светский ха-
рактер и, поскольку фиксировали официальные ситуации,
приобретали элементы делового стиля, соединявшиеся с тра-
диционной для «хождений» разговорной лексикой. В то же
время в текст произведений активно включались речи персо-
нажей, причем авторы стремились передать их с максималь-
ной точностью. Описывая церемониал приема послов в тех или
иных странах, путешественники следовали традиции, зало-
женной в «Хождении Игнатия Смольнянина», в описании
1 Прокофьев Н.И. Литература путешествий XVI—XVII вв. // Записки русских
путешественников XVI—XVII вв. — М., 1988. — С. 6.
300
внешнего вида процессии, жестов и поз их участников, что
давало возможность читателям наглядно представить себе ход
событий. Вместе с тем, обилие речей и склонность к описаниям
тормозили развитие действия, делали повествование менее ди-
намичным. Посольские «хождения» получили широкое рас-
пространение и развитие в литературе следующего, XVII в.
«Хождение Трифона Коробейникова в Царьград»
Традиционные паломнические «хождения» в XVI в. все
больше меняют свой облик и сближаются со светскими путе-
шествиями — купеческими и посольскими. Этот процесс мож-
но наблюдать, например, в «Хождении Трифона Коробейни-
кова в Царьград». Автор был выходцем из купечества, а в до-
кументах с 1588 г. он называется дьяком. Ему принадлежат
два описания путешествий: «хождение» по святым местам Во-
стока (1583—1584 гг.), написанное на основе не только лич-
ных впечатлений, но и литературных источников, и «хожде-
ние» в Царьград (1593—1594 гг.), причем автор стоял во главе
посольства. Поскольку до сих пор в науке не решен до конца
вопрос о степени оригинальности и авторстве первого произ-
ведения, более интересным представляется второе «хожде-
ние», хотя текст его не завершен: оно содержит только рассказ
о пути посольства к Царьграду и о самом городе.
Начинается произведение кратким вступлением, в котором
указывается время выхода автора из Москвы, его маршрут
до Литовской земли с перечислением населенных пунктов на
его пути (независимо от их величины и значимости), с фикса-
цией расстояния между ними. Основной текст «хождения» раз-
бит на путевые очерки, каждый из которых рассказывает об
определенном отрезке пути или населенном пункте. Описания
мест, по которым проходил Трифон, отличаются деловитос-
тью и краткостью. Автор обращает внимание, как правило,
на размеры города, на все имеющиеся в нем церкви, матери-
ал, из которого построены здания («городок Орша каменной»
«городок Борисов древян невелик», «городок Костянтинов дре-
вяной, с Вязму, а в нем двор панской, а около его ограда камен-
ная на городовое дело, а на дворе церков каменная да политы
каменные, да на посаде ратуша велика каменная» и пр.).
Иногда Трифон отмечает наличие торговых площадей в селах
и городах и их достоинства, а также способы охраны городов,
например: «А Менска Слутцкий град торгами лутше и люд-
ми, а у града в воротех и у острогу стоят воротники и стрел-
301
цы с ружьем, а в острог иноземца, не сказав, не пустят». Эти
наблюдения напоминают, скорее, купеческие «хождения».
В то же время появляются описания природы, сближающие
путевые заметки Трифона с паломническими «хождениями»:
«Городок есть Каменец Подолской каменной, с Можаеск, сто-
ит на каменном острову, а под ним река Маленка, величиною
с Яузу, пошла около города меж дву гор каменных; береги у нее
высоки, утесы каменные, а камен синей, и обошла та река кругь
тое горы каменные и пришла туто ж к городу, немного опять
не сошлася в место, толко сажен с 30, да воротилась опять от
города на лево с Московские стороны и пошла промежь гор же
каменных; а где та река сошлась, х тому острову, который обо-
шла, и туто мост древяной на каменных столпех». Деталь-
ность топографического описания города, сравнения незнакомых
объектов со знакомыми напоминают «Хождение игумена Дани-
ила», с той лишь разницей, что паломник XII в. писал о святых
местах (например, им подробно описана река Иордан), а путеше-
ственник XVI в. обращает внимание на природное положение
города, показавшегося ему необычным.
Вводится в «Хождение...» Трифоном и элемент посольско-
го статейного списка в главе «О прешествии русских послов
к государю волошескому Аарону». В ней точно указывается
время визита к волошскому государю: «марта в 13 день в 3 час
нощи», сказано, как подъехали к дому «на конех к леснице»,
где и в каком окружении были приняты послы: «А в комнате
зделан рундук, в пояс человеку, слан коврами; а на рундуке на
месте сидит Волошской государь... и перед ним стоят свечи
в шанданех, да пред ним же стоял по-волошески егречь, а по-
русски казначей, и люди его стоят, сняв шапки». Описана це-
ремония передачи даров, а затем рассказывается о том, что
государь распорядился давать «людцкой и конской корм», не
брать пошлин и выдать проезжие грамоты по всей земле. В этом
отрывке обнаруживается воспроизведение схемы статейного
списка, хотя и очень краткого.
Бытовой очерк напоминает рассказ Трифона «О Турской
мечети и о дервышех, что у них в наших место чернцов». Ав-
тор обращает внимание на внешний вид этих людей: «усы, и
брады, и брови бреют», на одежду — от кафтанов до овчин, обы-
чай есть дважды в день. Вслед за этим подробно описан быт
«палат» для странников, устроенных при мечети, вплоть до
перечисления кушаний, которые там подаются.
Все эти очерки представляют собой описание пути к Царьг-
раду, которое по идее должно было служить лишь вступлени-
302
ем к рассказу о самом городе. Однако описанию святынь Кон-
стантинополя в произведении посвящено всего два простран-
ных очерка.
Первый из них носит примечательное название «Повесть
о Царе граде не о всем». В нем подробно описано местополо-
жение города, подходы и ворота к нему. Из христианских свя-
тынь упомянуты лишь основные: столп Константина Флавия,
где были положены мощи; Ноева секира, храм Софии, Студий-
ский монастырь и монастырь святого Георгия. В связи с уви-
денным автор вспоминает легенду об уходе ангела-покровите-
ля города из Царьграда, известную русским книжникам
по повести Нестора-Искандера, по-своему пересказывая ее.
По версии Трифона, ангел стоял на столпе Константина Фла-
вия и за грехи «по повелению Божию тот образ архангелов
нощию от столпа подняся на небо, видом быстъ всему наро-
ду, турки же, видевше отступление Божие, взята град и ныне
в нем царствуют». Возможно, что автор передал эту легенду
по устным источникам своего времени.
Второе впечатление, переданное Трифоном Коробейнико-
вым, — бедственное положение православной церкви и патри-
арха. Колокола Софии не звонят — «отнял Турской царь», за
храм и православные службы патриарх вынужден платить так
же, как и в других храмах.
Второй очерк, посвященный Царьграду, «О разрушении
храма святаго Георгия», передает легенду о чуде святого Геор-
гия, защитившего свой храм от турецкого царя, собиравшего-
ся разрушить его. Рассказ этот отличается динамичным сю-
жетом, краткостью повествования и широким использовани-
ем диалогов действующих лиц. С чудом Трифон связывает не
только сохранение храма, но и милость, оказанную султаном
его служителям. В конце очерка Трифон упоминает еще три
православных храма с их святынями: Влахернскую церковь,
монастыри Пантократора, Апокалипсиса.
Своеобразие жанра
«Хождение Трифона Коробейникова в Царьград» по соста-
ву и содержанию очерков не может быть с полной увереннос-
тью отнесено к определенному типу «хождений». В нем при-
сутствуют элементы паломнического, купеческого й посольс-
кого «хождений», объединенные по топографическому
принципу. Это произведение, несомненно, относится к светс-
ким путешествиям: большинство сведений, содержащихся
303
в нем, не связано с религиозными целями. Можно отметить
избирательность подхода автора к различного рода описани-
ям: он передает лишь те впечатления, которые кажутся ему
интересными для читателя или неизвестными ему. В то же
время повествователь объективен: он почти никогда не выска-
зывает своего мнения о виденном, отсутствуют даже отдель-
ные эмоциональные реплики, свойственные паломническим
«хождениям», тем более отступления, встречавшиеся, напри-
мер, в произведении Афанасия Никитина. Личность повество-
вателя скрыта от читателя, возможно, потому, что он путеше-
ствовал как глава посольства — официальное, а не частное
лицо.
В языковом отношении текст укладывается в рамки тради-
ции «хождений». Повествователь использует разговорную лек-
сику и фразеологические обороты. Так, сравнения у него при-
обретают разговорную форму: «Город Туров невелик древяной,
с Можаеск» (причем сравнения остаются основным видом тро-
пов, использованных в «хождении»). Незначительно количе-
ство иноязычных слов, всегда с переводом («судья, а по-литов-
ски ивоит»). Прямая речь, способствующая созданию напря-
женного повествования, использована только в рассказе о чуде
святого Георгия.
В произведении Трифона Коробейникова наблюдается тен-
денция к созданию светского типа «хождения», возникшая в
XV в. В то же время в нем заметен процесс, свойственный ли-
тературе в XVI в. — стремление к соединению различных жан-
ровых особенностей с целью создания документального и од-
новременно интересного для читателя повествования. Эта цель
достигается автором за счет субъективного подхода к отбору
фактов и впечатлений, переданных в произведении: он сосре-
доточивает внимание на тех описаниях, которые, по его мне-
нию, еще не известны по предшествующей литературной тра-
диции. Но субъективизм повествователя этим и ограничива-
ется: в остальном он следует традиции жанра.
рЭ] д
I • I_________________Вопросы
1. Перечислите основные особенности русской литературы
XVI в. В чем состоит своеобразие литературы Московского цар-
ства по сравнению с литературой более раннего периода?
2. Можно ли утверждать, что в русской средневековой литерату-
ре складывались индивидуальные авторские стили? Если они
существовали, то что явилось причиной их возникновения?
304
3. Перечислите основные жанры русской средневековой публи-
цистики.
4. В чем заключалось идейное и литературное своеобразие пуб-
лицистического сборника Ивана Пересветова?
5. Как проявилась индивидуальность Ивана Грозного-публициста?
6. Расскажите о композиционном и стилистическом своеобразии
«Истории о великом князе Московском» А.М. Курбского.
7. Как отразились идейные тенденции, зародившиеся в русской
общественной мысли XVI в., на историческом повествовании?
8. Расскажите о судьбе древнейшего жанра летописи в XVI в. и
использовании его опыта писателями.
9. Какие новые черты были внесены в изображение историчес-
ких лиц автором «Казанской истории» и с чем они связаны?
10. Определите жанровую специфику и литературное новаторство
«Повести о Петре и Февронии». Как можно интерпретировать это
произведение? В чем состоит особенность его образной системы?
11. Покажите, как черты основных разновидностей жанра «хож-
дений» соединились в произведениях XVI в.
Литература
Будовниц И.У. Русская публицистика XVI в. — М.; Л., 1947.
Волкова Т.Ф. 1) Работа автора «Казанской истории» над сюжетом пове-
ствования об осаде и взятии Казани // ТОДРЛ. — Л., 1985. — Т. 39. —
С. 308—322; 2); Словесный портрет в «Казанской истории» // Иссле-
дования по древней и новой литературе. — Л., 1987. — С. 42—47.
Зимин АА. И.С. Пересветов и его современники: Очерки по истории рус-
ской общественной мысли середины XVI в. — М., 1958.
Калугин В.В. Андрей Курбский и Иван Грозный (Теоретические взгляды
и литературная техника древнерусского писателя). — М., 1998.
Каравашкин А.В, Русская средневековая публицистика: Иван Пересветов,
Иван Грозный, Андрей Курбский. — М., 2000.
Кусков В.В. Эстетика идеальной жизни. — М., 2000. — С. 185—217;
254—267.
Лихачев Д,С. 1) Сочинения царя Ивана Васильевича Грозного. Существо-
вали ли произведения Курбского и Грозного? // Лихачев Д.С. Великое
наследие. — М., 1975. — С. 265—287; 333—347; 2) Стиль произведе-
ний Грозного и Курбского // Переписка Ивана Грозного с Андреем
Курбским. — Л., 1979. — С. 202—213.
Прокофьев Н.И. О литературно-художественных взглядах и представле-
ниях в Древней Руси XI—XVI вв. // Литература Древней Руби. — М.,
1986. — С. 3—18; Литература путешествий XVI—XVII вв. // Записки
русских путешественников XVI—XVII вв. — М., 1988. — С. 5—20.
Синицына Н.В. Максим Грек в России. — М., 1977.
Трофимова Н.В. 1) О жанре «Казанской истории» // Литература Древней
Руси. — М., 1986. — С. 65—73; 2) «Воинские формулы» в «Казанской
истории» // Русская речь. — 1994. — №5. — С. 75—80.
305
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА
XVII ВЕКА:
ТРАНСФОРМАЦИЯ
СРЕДНЕВЕКОВОЙ
СИСТЕМЫ ЖАНРОВ
И ЗАРОЖДЕНИЕ НОВЫХ
ЛИТЕРАТУРНЫХ ФОРМ
§1. Общая характеристика
историко-литературного процесса XVII в.
Последнее столетие в истории древнерусской литературы
имеет особый характер, оно является переходным от средне-
вековья к Новому времени и буквально соткано из противоре-
чий. Это период, когда в литературе идет борьба старого и но-
вого, поэтому предметом поэтизации может стать как мучени-
ческий подвиг во славу веры, так и любовь к женщине, ради
которой герой способен рисковать жизнью и даже продать
душу дьяволу.
Долгое время причину кризиса средневековой литературы
усматривали в начавшемся процессе европеизации русской
жизни, однако миф о культурной обособленности Руси XI—
XVI вв. уходит в прошлое. Русская литература средневековья
всегда осознавала себя частью европейского литературного
процесса, не стыдилась своей роли ученицы, усваивая худо-
жественный опыт более развитых стран, например Византии,
откуда пришло христианство. С течением времени лишь изме-
нилась европейская ориентация Руси: с южнославянских
стран (Болгария, Сербия) она была перенесена на западносла-
вянские (Польша, Чехия), с традиций греческой культуры —
на духовное наследие латинской. Главные причины новаций
в русской литературе XVII в. надо искать не столько в смене
влияний, сколько в тех внутренних процессах, которые она пе-
реживает. Огромная лавина переводных книг, хлынувшая на
Русь, не вытеснила сочинений отечественных авторов и не ли-
шила русскую литературу самобытного характера, она лишь
стимулировала назревший процесс ее обновления.
Напряженный поиск новых путей развития привел к тому,
что литература превратилась в художественную лабораторию,
306
где свободно уживались «свое» и «чужое», традиционное и су-
ществующее на уровне эксперимента. «Никогда еще, ни до
XVII в., ни после, русская литература не была столь пестра
в жанровом отношении. Здесь столкнулись две литературные
системы: одна отмиравшая — средневековая, другая зарож-
дающаяся — Нового времени»1, — писал Д.С. Лихачев. В крут
чтения русского человека XVII в. входили житие святого и пе-
реводной рыцарский роман, паломническое хождение на хри-
стианский Восток и светское путешествие по странам Запад-
ной Европы, историческая повесть и плутовская новелла. Рез-
кое расширение жанрового диапазона шло за счет форм,
пришедших из фольклора, переводной литературы и деловой
письменности. Жанровая система литературы разрасталась и за
счет жанров формирующихся стихотворства и драматургии.
Обновление литературы осуществлялось путем транс-
формации традиционных жанров средневековья, которые
обретают иные, чем прежде, функции. Житие перерождалось
в бытовую повесть, если святой совершал свой подвиг в миру;
в мемуарно-биографическое произведение, если оно писалось
как воспоминание об учителе или близком родственнике. На
житийной основе складывался жанр автобиографии, где обра-
зы автора и героя сливались в одном реальном лице.
Веками апробированные жанры литературы в XVII в. полу-
чили новую жизнь, например форма «видения». Если раньше
«видение» существовало в недрах житийной, летописной или
легендарно-исторической литературы, то теперь оно обрело
жанровую самостоятельность. По мнению Н.И. Прокофьева,
расцвет этого жанра пришелся на период Смуты. Возникшие
из народной легенды «видения» начала XVII в. имели публи-
цистическую окрашенность. Цель «видений» во Владимире и
Новгороде, «некоему мужу духовну» протопопа Терентия не
прославление святого или религиозной святыни, а обоснова-
ние с помощью «авторитета чуда» той или иной политической
идеи. Как произведения агитационной литературы, «видения»
были рассчитаны на публичное выступление, чтение вслух,
поэтому дорожили лирическим чувством и ритмическим стро-
ем речи. Из трех сюжетных компонентов (прегрешение — по-
каяние — прощение) «видения» Смутного времени разрабаты-
вали преимущественно один. Почти все их художественное
пространство занимали молитва и покаяние, что должно было
объединить народ в надежде на спасение.
1 Лихачев Д.С. Развитие русской литературы... — С. 163.
307
Григорий, автор «Повести о видении» в Нижнем Новгороде 1611 г., расска-
зал о чуде, самовидцем которого он был. «Впав в тонок сон», он видел, как
покров храма исчез и с неба в сиянии света сошел Бог в сопровождении некое-
го «белоризца». Из диалога между Богом и его спутником Григорий понял, что
русские могут рассчитывать на «небесную» помощь и защиту от вражеского
нашествия в случае общенародного покаяния и трехдневного поста. Бог пове-
лел возвести новый храм в Москве «на Пожаре, близ Василья Блаженнова»,
перенести туда икону Владимирской Богоматери, а на престоле оставить све-
чу и чистый лист бумаги. На четвертый день свеча сама загорится от «огня
небесного» и на листе появится имя русского царя. За нарушение Божьей
воли Русское государство ожидает «погибель». «Повесть о видении» но-
сила агитационный характер: она предупреждала о пагубности утвержде-
ния на русском престоле нового самозванца. Знаменательно, что «виде-
ние» случилось в Нижнем Новгороде — одном из центров формирования
народного ополчения.
Увеличение книжной продукции в XVII в. было связано
с социальным и географическим расширением литературы.
В это время складываются местные литературные очаги на Се-
вере и в Сибири, на Дону и в Поволжье. Если раньше литера-
турная деятельность являлась в основном прерогативой духо-
венства, то в «переходный период» в сочинительстве
упражняются все слои общества, от царя Федора Алексееви-
ча, слагающего силлабические вирши, до беглых холопов —
казаков, обороняющих Азов. Демократизация писательского
состава привела к возникновению литературы «посада», близ-
кой к «смеховой культуре» народа. Эта демократическая ли-
тература, часто антицерковная и антиправительственная по
своей направленности, культивировала жанры сатиры. Объек-
том пародии в сатире могла стать традиционная форма свет-
ской и богослужебной литературы, деловой прозы (житие свя-
того, челобитная, церковная служба). Переосмысляя старые
формы, сатирики таким образом создавали новые, что разруша-
ло каноничность и иерархизм древнерусской системы жанров.
В XVII столетии намечается разграничение сфер художе-
ственной и научной литературы. Если раньше книги при-
родоведческого цикла («Шестоднев», «Физиолог», «Христи-
анская топография» и т. п.) входили в состав литературы, так
как не столько удовлетворяли научную любознательность,
сколько славили мудрость Творца всего сущего, то теперь куль-
тура обмирщается, освобождаясь из-под опеки церкви, и зна-
ние обретает самостоятельную ценность. На основе духовной
письменности средневековья формируется теологическая на-
ука, необходимая для новых переводов «священных книг», для
ведения богословских диспутов. Псалтирь и Часослов, как
308
книги, по которым древние учились грамоте, заменяют азбу-
ки и буквари, с XVII в. прочно вошедшие в число постоянных
печатных изданий. Профессионализация авторов и читателей
приводит к тому, что книги по проблемам медицины и военно-
го дела, физики и географии, математики и астрономии уже
выходят за рамки литературы, не только предназначенной для
познавательного чтения, но развивающей образное мышление
и эстетический вкус, формирующей нравственные понятия.
Русская словесность Нового времени унаследует лишь нечет-
кость различий между художественной литературой и исто-
риографией, что со всей очевидностью проявится в «Истории
государства Российского» Н.М. Карамзина, где на основе до-
кументальных свидетельств будут созданы психологически
достоверные портреты исторических деятелей, оживут в бел-
летризованных рассказах «преданья старины глубокой». Про-
фессионализация труда писателя — процесс многотрудный
и длительный, продолжавшийся в литературе Нового време-
ни и с разной степенью интенсивности протекавший в эпоху и
Ломоносова, и Пушкина.
В XVII в., когда авторитет человека во многом зависел от уровня его обра-
зования, эрудиции, создаются школы в Спасском монастыре и при Печатном
дворе, возникает Славяно-греко-латинская академия, где преподавались граж-
данские и духовные науки. Крупнейшими центрами книжной культуры стано-
вятся московский Печатный двор и Посольский приказ, откуда выходит целая
когорта писателей и переводчиков, для которых литературный труд становится
служебной обязанностью и носит мирской характер. Светское начало активно
заявляет о своих правах в живописи, музыке, архитектуре.
«Изографы» Симон Ушаков и Иосиф Владимиров в теории и на практике
порывают с традициями древнего иконного письма, плоскостного и религиоз-
но-символического изображения человека. Они славят материальную красоту
и разнообразие жизни. Полемизируя со сторонниками архаической манеры
письма, Иосиф Владимиров вопрошал: «Где таково указание изобрели, не-
смысленные любопрители, которые одною формою, смугло и темновид-
но, святые лица писать повелевают? Весь ли род человеческий воедино
обличье создан? Все ли святые смуглы и тощи были?»
В русской архитектуре XVII в., благодаря влиянию деревянного зодчества
и богатству народной фантазии, складывается глубоко самобытный стиль.
«Восьмым чудом света» называли современники дворец царя Алексея Михай-
ловича в подмосковном Коломенском, поражающий причудливой резьбой, иг-
рой позолоты и ярких красок в декоре. Многие церкви, возведенные в это
время в Москве, Ярославле, Костроме и Ростове и щедро украшенные из-
разцами, расписными наличниками, кружевом каменной резьбы; являются
больше храмами красоты, чем молитвы. Театрализуются церковные обря-
ды, возникает традиция драматических представлений и праздничных ше-
ствий. Процесс обмирщения культового искусства ведет к формированию
новой светской культуры.
309
Рост авторского самосознания
В XVII в. меняется отношение писателя к действительнос-
ти, к литературному труду, к пониманию человека. На смену
религиозно-символическому мировоззрению, когда все проис-
ходящее на земле объяснялось борьбой сил добра и зла в поту-
стороннем мире, приходит прагматический тип мышления.
Писатель пытается установить причинно-следственные связи
между историческими событиями, между характером и пове-
дением человека без апелляции к «горнему миру», «божествен-
ному промыслу».
Изображение человека теряет черты средневекового абстра-
гирования, когда герой был либо праведником, либо грешни-
ком, обретает приметы бытовой и социальной конкретики. Че-
ловек начинает восприниматься как сложная и противоречивая
натура. «Мятежный» нрав литературного героя раскрывается
в его конфликте с семьей и родом, обществом и самой судьбой.
Происходит снижение героя, который становится спившимся
монахом, голодным крестьянином или бездомным бродягой,
погружение повествования в низкий быт, в атмосферу разгуль-
ного кабацкого жития, странствования в поисках счастья по
дорогам России. При этом автор не скрывает сочувствия «ма-
ленькому человеку», вступившему в неравный поединок с «го-
рем-злочастием». Писатель пытается настроить читателей на
лирическую волну сопереживания герою, предельно сокращая
дистанцию между ними и литературным персонажем.
Эмансипация личности затрагивает в литературе и героя,
который покидает родительский дом, желая жить своим умом,
и автора, который, нарушая жанровый стереотип, выражает
свою точку зрения на изображаемое. Расподобление авторских
стилей и рост субъективного начала в толковании историчес-
ких событий отчетливо проявились уже в произведениях пе-
риода Смуты.
Среди повестей, отразивших события 1604—1613 гг., есть
те, где выражаются интересы боярской верхушки общества и
прославляется единение боярского царя Василия Шуйского
с народом в борьбе против «расстриги» и «еретика» Гришки
Отрепьева. Эта точка зрения на историю характерна для «По-
вести 1606 года» и возникшего на ее основе «Иного сказания»,
написанных в традиционной книжной манере. Чтобы доказать
законность власти Василия Шуйского, автор «Повести» воз-
водит его род к киевскому князю Владимиру Святославичу и
противопоставляет родовитому боярину незнатного, но «про-
310
нырливого» Бориса Годунова, виновника смерти царевича
Дмитрия и всех бед, обрушившихся на Русскую землю в пери-
од Смуты.
Иная, антибоярская, направленность присуща «Новой по-
вести о преславном Российском царстве», созданной на рубеже
1610—1611 гг., когда Москва была захвачена поляками,
а Новгород — шведами. Ее безымянный автор призывал рус-
ских, «всех чинов людей», объединиться в борьбе с интервен-
тами, прославлял стойкость смолян, мужественно оборонявших
свой город, и обличал предательскую политику боярства.
Стиль «Новой повести», имеющей форму грамоты-воззвания,
патетически взволнован, публицистичен: «Приидите, прииди-
те православнии! Приидите, приидите, христолюбивии! Му-
жайтеся, и вооружайтеся, и тщитеся на враги своя, како бо
их поб'кдити и царство свободити!»
В «Сказании» келаря Троице-Сергиева монастыря Авраа-
мия Палицына предстает широкая картина «нестроений»
в Русском государстве. Это самозванщина и польско-литовс-
кая интервенция, междоусобицы и голод. Умерших от голода
так много, что их тела, как дрова, везут на телегах, люди пы-
таются укрыться от разбоя в «дебрях непроходимых»', в усло-
виях военного времени в стране свирепствуют эпидемии, осо-
бенно в осажденных врагом городах. Большая часть книги
посвящена героической обороне Троице-Сергиева монастыря
(1608—1610 гг.). С былинным размахом Авраамий Палицын
описывает ратные подвиги Анания Селевина, бой между рус-
ским воинством и «литовскими гетманы», однако не чужда-
ется и изображения военных будней. Автор рассказывает, как
поляки ведут подкоп и в ожидании штурма пируют, а «лит-
ва» совершает набеги на монастырский огород.
Троицкая обитель для Авраамия Палицына — форпост Рус-
ской земли, сдерживающий удар интервентов по «царству-
ющему граду». Писатель не ограничивается событиями мест-
ного значения, его заботит судьба всей страны, которая «от
ложных царей зле стражет». Он переносит действие «Сказа-
ния» из стен монастыря во вражеский стан, включает в про-
изведение грамоту, написанную от лица гетмана Сапеги, и от-
писку обороняющих крепость, по словам которых, над
безумным планом поляков смеется и «десяти лет христианс-
кое отроча». Ведь на стороне осажденных « небесное воинство »
во главе с Богородицей и святыми Сергием и Никоном.
Келарь богатейшего русского монастыря создает словесные
портреты своих современников, насыщая их оценочными суж-
311
дениями. Предводитель народного восстания Иван Болотни-
ков для него — «заводчик всей беде», когда «раби убо господие
хотяще быти». Борис Годунов — жестокий, но мудрый пра-
витель, который пытался, например, укрепить международный
престиж Русского государства за счет династических браков
и родства с западноевропейскими королевскими дворами.
«Сказание» Авраамия Палицына — яркий пример самооп-
равдания. Умный, деятельный, но порой беспринципный че-
ловек, находящийся в близких отношениях с Василием Шуй-
ским и добивавшийся от Сигизмунда III льгот для монастыря,
он создает «Сказание» с целью реабилитировать себя в глазах
общественного мнения, подчеркнуть свои заслуги в борьбе
с интервентами и в избрании на престол царя Михаила Федо-
ровича. Излагая события «поряду», Авраамий стремится к до-
кументализации повествования, насыщая его именами участ-
ников осады монастыря, точными хронологическими
и географическими выкладками, вводит в «Сказание» жанры
деловой письменности.
« Временник » Ивана Тимофеева также интересен авторским
осмыслением изображаемых в нем событий и лиц. Дьяк Иван
Тимофеев, находившийся на службе в Новгороде, стал очевид-
цем захвата и оккупации города шведами (1610—1617 гг.).
Книга написана под непосредственным впечатлением пережи-
того, когда, по словам автора, под тяжестью раздумий над при-
чинами гибели «в одночасье» красоты древнего города и об-
щерусского «разорения», он «ходил как умалишенный», a
мысль о необходимости запечатлеть это на бумаге «как паль-
цем тыкала его в ребра». На причины, породившие Смуту, он
смотрел сквозь призму религиозной морали, объясняя «небес-
ную кару» греховностью русских. Однако само понятие греха
писатель толковал уже в социально-политическом аспекте. Это
«бессловесное молчание» народа, непротивление преступной вла-
сти, в результате чего на русский трон стали посягать либо «вче-
рашние рабы» типа Бориса Годунова, либо самозванцы.
Сочинение охватывает период от царствования Ивана Гроз-
ного до времен правления Василия Шуйского, представляя
собою не традиционную историческую повесть, а галерею пор-
третов исторических деятелей XVI—XVII вв. Писатель стре-
мится к объективности изображения, не скрывая царских по-
роков и добродетелей, пытается выяснить, чем были вызваны
те или иные поступки героев. Это приводит к тому, что «пре-
славнейший всех бывших царей» Иван Грозный превращает-
ся под его пером в «венценосного злодея», одержимого присту-
312
пами ярости, «упоившего» Русскую землю кровью подданных
во времена опричнины и покорения Новгорода. Избегая «не-
правдования», Иван Тимофеев отдает дань уважения «дето-
убийце» и «комедианту» Борису Годунову: при нем ширится
градостроительство, ведется борьба с мздоимством и «винопи-
тием» . Автор не равнодушно взвешивает на весах справедли-
вости доброе и злое в характерах героев, он не скрывает от чи-
тателя личного отношения к самодержцу, своих мучительных
размышлений о том, как в человеке могут уживаться ум и
жестокость, благочестие и гордость.
Создавая образ правителя, автор «Временника» дает его
в действии, через совершенные им поступки, в окружении род-
ных, придворных, слуг. Причем лица второго плана помога-
ют автору оттенить те или иные черты в характере главного
персонажа. Подобные бесовскому воинству, одетые в черное,
опричники внушают народу такой же ужас, как и сам «ярос-
тивый» царь, которому противопоставлен светлый образ жены
Ивана IV, Анастасии Романовны.
Стиль Ивана Тимофеева сложен в силу своей метафорично-
сти. Активно пользуясь иносказанием, автор включает в по-
вествование о Смуте притчи. Русь, оставшаяся без царя, упо-
добляется писателем вдове, которую в несчастье покинули
лживые друзья и разграбили нерадивые рабы. Внешнего вра-
га он сравнивает с чудовищем, которое, придя «тайно нощию»,
растерзало плоть и «кости глада».
От односторонней оценки исторической личности отходит
и автор «Летописной книги», составленной в 1626 г. в близ-
ких к правительственным кругам и отражавшей официальную
точку зрения на события Крестьянской войны и польско-швед-
ской интервенции. Даже рисуя «образ» и «нрав» самозванца,
автор отмечает, что Лжедмитрий I был «остроумен... и в на-
учении книжномъ доволенъ», «храбр на рати», но «лице ж свое
им'кя не царского достояния», был «дерзостенъ и многор'кчивъ
з’кло».
К «Летописной книге», создание которой приписывается то
И.М. Катыреву-Ростовскому, то С.И. Шаховскому, ученые
обращаются, исследуя историю жанров словесного портрета и
литературного пейзажа. Среди портретной части книги исто-
рической достоверностью и психологической сложностью от-
личается описание Ивана Грозного, лишенное установки
на идеализацию: «Царь Иван образом нелепым, очи имея серы,
нос протягновен, покляп»; он был «муж чюднаго разсужде-
ния», искушен «в науке книжного почитания», но «на убие-
313
ние дерзостен и неумолим». О высоком литературном мастер-
стве автора можно судить по тому, как он описывает весеннее
пробуждение природы, воспевая созидательный труд челове-
ка на земле: «растаявшу снегу и тиху веющу ветру», и «ра-
тай ралом» «сладкую брозду прочертает, и плододателяБога
на помощь призывает». Хотя пейзаж полностью не освобожда-
ется от своей символической функции, в нем появляется новое
начало — эстетическое любование природой. Картина ликующей
весны подчеркивает трагизм «нестроений» в русском обществе,
вселяя уверенность в неизбежность перемен к лучшему.
В период Смуты произошли глубокие изменения в обще-
ственном и писательском сознании. Историографы этого вре-
мени принадлежали к разным социальным группам, среди них
были монахи, дьяки и князья Рюриковичи, они имели разный
уровень образования и литературного мастерства, но их со-
чинения отразили общую примету эпохи — новое отноше-
ние к истории и государственной власти. Незыблемый авто-
ритет царя пал, его поступки и характер стали предметом
обсуждения. Божий избранник, «владетель» российского пре-
стола начинает нести груз моральной ответственности за судь-
бу подданных и страны, подлежит не только «небесному», но
и «земному» суду. Намечается разграничение понятий «служ-
ба государю» и «служба государству».
О росте авторского самосознания в XVII в. свидетельствует
не только развитие индивидуальной точки зрения на историю,
взаимоотношения правителя и народа. Эмансипация творчес-
кой личности проявляется и в усилении чувства авторской соб-
ственности, социальной значимости труда писателя, «справ-
щика», переводчика. Подвергается пересмотру принцип
анонимности творчества. Авторскую безымянность сохраня-
ют памятники беллетристики и сатиры, но с целью подчерк-
нуть «народность» произведения, избежать конфликта с глас-
ной и негласной цензурой. «Баснословные», развлекательные
повести, переводные и оригинальные, были литературой мас-
совой, процесс их создания и распространения на Руси стал
неуправляемым.
Растет профессионализация литературного труда. На сме-
ну древнерусскому книжнику, благодаря жанровому канону
хорошо знавшему, что и как писать, приходит писатель — тво-
рец новых литературных форм и традиций. Складываются
авторские сборники произведений, писательские архивы
и библиотеки. По сохранившимся авторским редакциям про-
изведения можно судить о движении замысла его создателя.
314
Общность идейных позиций и взглядов на задачи литературы
объединяет писателей в кружки и школы. Писатель постепенно
отказывается от средневековой личины «худого и многогрешно-
го» человека. Федор Гозвинский, известный как переводчик на
русский язык «Притчей, или Баснословия» Эзопа(1607 г.), один
из своих трудов завершает виршами в свою честь:
В премудростех славимый
Ив разуме хвалимый,
Честностию же чести честно почитаемый,
Во своих бо сих делех художно познаваемый,
Понеже трудолюбию подвизаемый
И усердно совершаемый,
Богом же самем наставляемый —
Феодор Касиянов сын Гозвинский,
Греческих слов и польских переводчик.
Литература русского старообрядчества
как явление духовной оппозиции
XVII в. вошел в русскую историю как «бунташный». Нача-
ло столетия называют Смутным временем из-за кризиса цар-
ской власти, разразившегося после смерти Федора Иванови-
ча, последнего правителя из дома Калиты, самозванщины
и польско-шведской интервенции. После Земского собора
1649 г., по Уложению которого произошло окончательное зак-
репощение крестьянства, трудовые массы «оскудели и обнища-
ли до конца», — так писалось в одной из челобитных. После
подавления первой крестьянской войны под предводитель-
ством Болотникова страну сотрясает серия новых волнений:
«чумные» и «медные» бунты сменяются казацкими и кресть-
янскими выступлениями в Поволжье; в 60—70-х годах разго-
рается вторая крестьянская война под руководством Степана
Разина и происходит Соловецкое восстание, а завершают век
стрелецкие бунты.
Вооруженная борьба посадских людей и крестьян против
феодалов нуждалась в идеологическом обосновании. Офици-
альная церковь, сама являвшаяся крупнейшим феодалом, сто-
яла на страже существующего миропорядка, проповедовала
в народе смирение и покорность, осуждая все формы борьбы
против светской и духовной власти. Однако русская церковь
в XVII в. не была единой: церковный раскол 1654—1655 гг.
разделил ее на два враждующих лагеря — старообрядцев и ни-
кониан.
315
Церковь в XVII в. была единственным институтом феодаль-
ного государства, существование которого нарушало принцип
централизации власти. Смута обнажила многие пороки рус-
ской жизни. Московское государство чуть было не погибло
в результате внутренней розни, предательства национальных
интересов и резкого падения нравов. Русская церковь осозна-
ла необходимость духовного обновления, укрепления своего
авторитета, чтобы консолидировать общество и противостоять
попыткам подчинить «священство» «царству». Смутное вре-
мя, заставившее иноков взять в руки оружие, чтобы держать
оборону городов и монастырей, выработало новый тип подвиж-
ника в среде русского духовенства — воителя за веру.
Неукротимость духа — черта, присущая и идеологу старо-
обрядчества Аввакуму, и патриарху Никону. Не случайно так
много сходного в их характерах и жизненных судьбах: оба ро-
дом из нижегородских сел, рано начавшие карьеру священнос-
лужителей, под тяжелой рукой которых иногда стонала па-
ства; оба участвовали в движении ревнителей древнего
благочестия, которое возглавил царский духовник Стефан Во-
нифатьев; оба за конфликтность характера и религиозно-по-
литические убеждения изведали тяжесть опалы и ссылки; оба
вошли в историю русской литературы как писатели.
Церковная реформа патриарха Никона была связана с про-
цессом объединения церкви великорусской с воссоединяемы-
ми украинской и белорусской. Проведение реформы вдохнов-
лялось идеей «Москва — третий Рим», ибо к тому времени
в православном мире только Русское государство было суве-
ренным и могло стать оплотом борьбы с языческим противо-
стоянием на севере и востоке, с католической экспансией на
западе, мусульманским влиянием на юге, где балканские стра-
ны находились под властью турок. Чтобы прийти на помощь
братским славянским народам, необходимо было подчеркнуть
их былое единство, унифицировать церковную обрядовую си-
стему, вот почему реформа Никона была ориентирована на
правку книг и богослужения по греческим образцам, ибо хри-
стианство было унаследовано славянами из Византии.
В реформе, проведенной Никоном и вызвавшей раскол,
нельзя видеть лишь внешний конфликт между старообрядца-
ми и приверженцами обновленной церкви, а сам конфликт
сводить только к тому, как креститься (двумя или тремя пер-
стами), какие поклоны класть в церкви (земные или поясные),
как писать имя Христа (Исус или Иисус), создавать иконы и
строить культовые здания. Необходимо видеть в старообряд-
316
честве выступление против неограниченной власти, светской
и церковной. Старообрядцы были против ориентации русской
церкви на иноземные образцы; защищая веру отцов и дедов,
они отстаивали национальную самобытность, традиционный
уклад жизни. Выражая социальный протест в религиозной
форме, старообрядцы видели свой идеал в прошлом, выступа-
ли против всего нового и уже в петровское время превратились
в оплот реакции, стараясь воспрепятствовать европеизации
русской жизни. Их путь развития страны в историческом пла-
не был бесперспективным, вел к самоизоляции нации и ее вы-
рождению. Таким образом, русское старообрядчество — явле-
ние сложное и внутренне противоречивое.
Старообрядческая среда была богата талантами. Усматри-
вая в «новинах» Никона печать Антихриста, грядущую поги-
бель мира и Страшный суд, не все старообрядцы спешили ук-
рыться в лесах или пройти очищение огнем через
самосожжение. Многие из них встали на пути «растущего в
мире зла», обратившись к писательскому труду. Исключитель-
ным авторитетом у старообрядцев пользовался старец Епифа-
ний, о жизни и смерти которого слагались легенды. По одно-
му из преданий, его останки не были обнаружены после
пустозерской казни 1682 г., а свидетели видели «из сруба пла-
менем отца Епифания на воздух вознесенна в верх к небеси».
Он, предпочитая «пустынное житие», после раскола церкви
явился в Москву с книгами, обличающими никониан, стал чи-
тать их вслух на соборной площади, царю же подал челобитную,
в которой упрекал Алексея Михайловича: «О царю, веру свою хри-
стианскую в России проклятым Никоном потерял ecu, а ныне
ищеши веры по чюжим землям, аки лев рыщеши».
Писатели-старообрядцы пытались запечатлеть подвиг но-
вых мучеников за веру, прибегая к традиционной форме жи-
тия и наполняя ее новым содержанием. Под пером «огнеопаль-
ного» Аввакума она превращается в историю первых лет
раскола, в автобиографию человека, «жизнь положившего» за
идеалы, которые он страстно проповедовал. Его духовный учи-
тель, старец Епифаний, создает автобиографический труд ино-
го типа, уделяя основное внимание внутренней жизни челове-
ка на пути к духовному совершенству. Житие Епифания
считают памятником самоуглубленного одиночества, близким
к народной духовной поэзии, покаянной литературе. При всей
непохожести миров, в которых существуют герои житий Ав-
вакума и Епифания, у них есть одна общая черта — близость
к сакральному миру. У Аввакума она обнаруживается в обиль-
317
ной цитации Писания с целью сближения своего мученичес-
кого жития с подвигом Христа. Освящение героя у Епифания
идет через активное вхождение в его жизненное пространство
высших сил: через чудотворные иконы, через видения Бого-
родицы. Таким образом, старообрядческая литература не была
литературой одной темы и одной формы. Автобиографизм,
ярче всего проявивший себя в агиографии, пронизывал все
сочинения старообрядцев, проникая даже на страницы бого-
словских трактатов о сущности Троицы, о двойственной при-
роде Христа, о форме крестного знамения.
В агиографических традициях создана «Повесть о житии
боярыни Морозовой», где ослаблен элемент религиозной фан-
тастики и главным «чудом» становится героический характер
русской женщины. Федосья Прокопьевна Морозова, любимая
духовная дочь Аввакума, принадлежала к одной из знатней-
ших фамилий, была близка к царскому двору и после смерти
мужа стала владелицей огромного состояния. Отстаивая свои
религиозные убеждения, она мужественно переносит арест и
пытки, разлуку с любимым сыном и его преждевременную
смерть и в 1675 г. умирает от голода в земляной тюрьме Боров-
ска, пополнив ряды новых русских мучеников за веру.
Среди старообрядцев были поэты (инок Авраамий) и писа-
тели-путешественники (Иван Лукьянов), блестящие проповед-
ники (Иван Неронов) и публицисты (протопоп Аввакум). С аги-
тационной целью они обращались к жанрам полемических
трактатов и посланий. Чтобы умножить свои ряды, найти до-
рогу к сердцу простого труженика, они выработали особый
стиль сочинений, близкий к народной языковой стихии. Этот
стиль Аввакум называл «вяканьем» и противопоставлял ра-
финированной книжной речи, украшенной «виршами фило-
софскими». «Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек, — обра-
щался он к царю. — Говори своим природным языком; не
уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах». Борьба за
национальный характер литературы и ее языка привела ста-
рообрядца Аввакума к неприятию и греческого, и латинского
направлений в развитии русской культуры. Для него был чуж-
дым стиль произведений как Епифания Славинецкого, так и
Симеона Полоцкого — «овчеобразных волков» и «злых деяте-
лей» .
О высоком уровне самосознания старообрядца, бросившего
вызов официальной идеологии и готового умереть за единый
«аз» в тексте молитвы, лучше всего свидетельствует «видение»
Аввакума, о котором он рассказал в послании царю Алексею
318
Михайловичу: после многодневного поста ему привиделось,
что Господь вместил в него и небо, и землю, и всю тварь. Чело-
век как средоточие всего сущего, человек, разум которого па-
рит и объемлет весь мир, человек, свободный в проявлении
своих чувств и выборе формы самовыражения, — вот тот но-
вый идеал, что был выстрадан старообрядчеством и стал дос-
тоянием литературы Нового времени.
Борьба идей в XVII в., достигшая апогея в литературе пери-
ода Смуты и церковного раскола, была связана с ростом наци-
онального самосознания и выбором исторического пути Рос-
сии. Старообрядцы пытались возродить «святую Русь», веря в
самодостаточность русской культуры. Никониане поднимали
на щит идею «Москва — третий Рим», мечтая восстановить
православную общность греко-славянского мира. Однако по-
бедили в этом споре не «русаки» и не «грекофилы», а «латин-
ствующие», предлагавшие России путь сближения со страна-
ми Запада и дальнейшего врастания в европейскую культуру.
- §2. Новые тенденции в развитии житийного жанра
Расцвет русской агиографии приходится на XVI в., что было
связано с канонизацией большого числа святых на церковных
соборах 1547 и 1549 гг., а также с грандиозной коллективной
работой книжников школы митрополита Макария по состав-
лению «Великих Миней-Четиих». Благодаря усилиям не од-
ного поколения агиографов, отечественных и зарубежных, к
XVII в. в русской литературе прочно утвердилась схема кано-
нического жития, позволявшая, «по готовым формулам напи-
сать житие святого, о котором не было известно ничего, кроме
имени и того основного содержания его жизни, что он был ино-
ком и подвижником»1. Процесс схематизации житийного по-
вествования вел к самоизоляции и вырождению жанра. Одна-
ко русская агиография всегда была богата произведениями,
далекими от жанровых стереотипов (жития Александра Не-
вского, Михаила Клопского, Петра и Февронии Муромских).
Процесс обмирщения жанра
В XVII в. поиск путей обновления житийного жанра стано-
вится более интенсивным. Житийная схема все чаще напол-
1 Кадлубовский А.П. Очерки по истории древнерусской литературы житий свя-
тых. — Варшава, 1902.
319
няется конкретным биографическим материалом, проявляя
внимание к индивидуальным особенностям личности и судь-
бы героя. Растет интерес агиографа к рядовому человеку, к бы-
товой и исторической конкретике. Идеализация героя совер-
шается на новой почве, сниженной и упрощенной. Этот процесс
особенно активно проходит на периферии «большой» литера-
туры, на русском Севере. Здесь стихийно возникали свои «на-
родные» святые, которым приписывался дар чудотворения,
и этими святыми были не подвижники христианства, а обыч-
ные люди с необычной судьбой. Почитание таких святых пре-
следовалось официальной церковью, но иногда под давлением
«с низу» она была вынуждена признать их культ, а рассказы
о новых чудотворцах облечь в форму жития.
К местночтимым святым русского Севера принадлежит Вар-
лаам Керетский, чье житие складывается на рубеже XVI—
XVII вв. Бывший во времена Ивана Грозного священником
Никольской церкви в городе Коле, он, «по наущению дьяво-
ла» (скорее всего, из-за ревности), убил жену. Варлаам жесто-
ко наказал себя за содеянное, «изволилъ страдати за
гр'кхъ, — еже с мертвым пткломь по морской пучин'к см'кста
на M’kcmo плавати, дондеже оно мертвое т’кло тлению пре-
дастся... и весла из рукъ своих не выпущаше, но труждашеся
велми и псалмы Давидовы пояше, то бо ему пища бяше». При-
няв добровольное мучение, раскаявшийся грешник становит-
ся святым, который в трудную минуту приходит на помощь
терпящим в море бедствие. Он спасает во время шторма суда,
защищает рыбаков от волн, ободряет мореходов, унесенных бу-
рей в «пучину морскую», помогает вырваться из ледяного пле-
на кораблю каргопольских купцов. Благодаря его молитве Бог
уничтожил «морских червей», точивших корабли. Отличное
знание местной топографии, использование мореходной тер-
минологии выдает в авторе произведения о Варлааме Керет-
ском жителя Беломорья, связанного с морским промыслом.
Житие мог написать монах Соловецкого монастыря, среди бра-
тии которого было много поморов.
Из рассказа о жизни Артемия Веркольского, другого попу-
лярного святого русского Севера, не ясно, почему он святой.
Артемий — сын крестьян села Верколы, рано приобщивший-
ся к труду земледельца. Однажды, когда двенадцатилетний
мальчик работал вместе с отцом в поле, разразилась сильная
гроза — «отрок Артемий ужасеся и от того великого ужаса и
грому испусти дух». Его тело было погребено в пустынном
месте, так как «убьеных громом или молниею гнушаются».
320
Таким образом, «Житие Артемия Веркольского» «представ-
ляет собой рассказ о трагическом жизненном случае, лишен-
ном какого бы то ни было церковно-религиозного значения»1.
Лишь спустя тридцать три года было обнаружено, что тело
отрока нетленно и от него исходит сияние. В церкви, куда были
перевезены мощи Артемия, стали совершаться чудеса, их опи-
сание составило основную часть «Жития». Если первая редак-
ция произведения (ок. 1618 г.) включала 53 чуда, то третья
редакция (рубеж XVII—XVIII вв.) содержала 85 чудес. Запи-
си обычно имели краткую форму документального свидетель-
ства, как, например, третье чудо святого: «В то же время бе
некая жена именем Ирина. Едино же у нее око велъми больно
быстъ. И молебная соверши Господу Богу и святому Николе,
и приложися ко гробу праведного Артемия. И быстъ око ея
здраво, яко николи же боле. И прослави та жена Бога и угод-
ника его святаго Артемия. И отоиде в дом свой радуяся».
Среди чудес, совершенных святым, есть и остросюжетные,
подобные рассказу о юноше Евсее Теплухине. Зимой, когда он
был на морских промыслах и отправился в Пустозерский ост-
рог за припасами, то попал в сильный туман и заблудился во
льдах Печорской губы. В «велицей печали блудиша три дни...
И отчаявся живота своего, и чая себе от глада и мраза умре-
ти». Однако стоило ему помолиться святому Артемию, как
туман рассеялся и Евсей нашел Дорогу к людям. В другой раз
после молитвенного обращения к Артемию сельчане смогли
найти и откопать в снегу мальчика, катавшегося на санках
с горы и затерявшегося в сугробах.
Герой жития — крестьянский сын, чья горестная судьба на
протяжении веков возбуждала интерес и симпатию народа.
Чудеса святого вырастали из народной молвы, слухов, устных
рассказов о его заступничестве, которые в процессе бытования
окружались ореолом достоверности. Они воскрешали истори-
ческие эпизоды из жизни Верколы и ее обитателей, были бо-
гаты подробностями бытового характера. Не случайно среди
чудес Артемия так много чудес исцеления. В их основе лежит
типичная жизненная ситуация, когда человек, попавший в бе-
ду, ищет защиты у своего небесного покровителя. Святой при-
ходит на помощь то мальчику, больному «трясавицей»; то не-
коему Павлу, у которого «обратися лице его назад»; доски
от старого гроба Артемия, использованные для писания икон,
и даже стружки от них — все обладает целебной силой.
1 Дмитриев Л.А Житийные повести русского Севера как памятники литера-
туры XIII—XVII вв. - Л., 1973. — С. 259.
11—3037
321
Близость Артемия к труду земледельца, к природному миру
отразили древние иконописцы, изображая «народного» свя-
того босым, в длинной крестьянской рубахе на фоне сельского
пейзажа. При этом они стремились запечатлеть суровую кра-
соту северной природы: холодную голубизну неба, равнинную
местность с редкими селениями, удивительную прозрачность
рек и восковую белизну церквей. Изографы пытались подчер-
кнуть неразрывную связь человека и природы, одухотворяя
пейзаж и «укореняя» героя в привычной для него, крестьяни-
на, природной среде.
Процесс фольклоризации житийного жанра, наиболее ярко
проявившийся в литературе русского Севера, приводил к его
трансформации и сближению с такими «светскими» жан-
рами, как сказание и повесть. С демократической традицией
севернорусской агиографии была теснейшим образом связана
житийная литература Сибири, ибо среди тех, кто осваивал
новые земли, было много выходцев с севера Руси. Не случай-
но создание и бытование «Жития Василия Мангазейского» —
памятника сибирской агиографии второй половины XVII в. —
ученые связывают с Великим Устюгом. В основе «Жития» ле-
жит рассказ о юном сидельце, безвинно погибшем под пыткой
из-за несправедливого обвинения своего хозяина и после смер-
ти ставшем небесным покровителем «промышленных людей»
Сибири. Памятник замечателен отражением сурового быта
Мангазеи и трудностей таежной жизни, описанием соболино-
го промысла и походов за ясаком. Как и севернорусские жи-
тия, он интересен и бытописательной стороной рассказа о че-
ловеке, которого святым сделала его необычная судьба.
Жанрово-стилевое многообразие
житийной литературы XVII столетия
Русская агиография XVII в. поражает широким диапазоном
своего внутрижанрового состава. Она вбирает в себя жития
основателей монастырей (Трифона Вятского, Корнилия Палео-
стровского), отшельников и пустынножителей (Никандра
Псковского, Никодима Кожеозерского), русских патриархов
(Никона, Иоакима), мучеников (Галактиона Вологодского,
Димитрия Угличского). В галерее житийных героев XVII в.
можно встретить крупных общественных деятелей эпохи: свет-
ских, как близкий друг царя Алексея Михайловича Феодор
Ртищев; и церковных, как Иоанн Неронов, который одним из
первых выступил против реформ Никона, но на церковном
322
соборе 1666 г. покаялся и кончил свою жизнь архимандритом
переяславского Данилова монастыря.
Особой колоритностью и национальной самобытностью от-
личаются святые — «Христа ради юродивые». Это Арсений
Новгородский, заслуживший в народе прозвание «гневливого»,
ибо так быстро передвигался по улицам города, что ему не ус-
певали подать милостыню, а он не возвращался за ней. Арсений
знаменит своими «диспутами» с Иваном Грозным, в 1570 г.
«казнившим» Новгород. Святой говорит загадками, так что
истинный смысл его слов остается непонятным царю. Возвра-
щая ему мешок с серебром, юродивый жалуется, что ночью
деньги «вопиют велми» в его келии. Московский юродивый
Иоанн получил прозвище «Большой Колпак», потому что одея-
нием ему служил «колпак с прочим покрытием тела своего вку-
пе, свален, а не швен». Он питался гнилым хлебом с водой, крот-
ко сносил издевательства детей и взрослых, неустанно обличал
«неистовство» людей и мог предсказывать будущее.
Существенны жанрово-стилевые отличия житий XVII сто-
летия. Если «Житие Анны Кашинской» — многословное под-
ражательное сочинение, отмеченное традиционными для жан-
ра «общими местами», то «Житие Феодора Ртищева» ближе
к похвальному слову, чем к сочинению биографического ха-
рактера. Его автор отходит от хронологического принципа
в изложении событий, располагая их «систематически», как
иллюстрации к той или иной добродетели героя. Биографию
исторического лица, а не жизнеописание святого напоминает
произведение о Трифоне Вятском.
Огромный корпус русской житийной литературы XVII в.
недостаточно хорошо изучен, многие памятники не имеют на-
учного издания. В известной степени это связано с тем, что
новые святые либо не были канонизированы церковью, либо
остались местночтимыми. Их жития дошли в малом количе-
стве списков, круг хождения которых был ограничен геогра-
фически (регионом, где почитался святой), иногда социально
(в зависимости от того, чьим патроном являлся святой) или
в силу религиозно-политических причин (если святой был ста-
рообрядцем). Современная наука не располагает обобщающим
исследованием о судьбах русской агиографии в XVII в., одна-
ко изучение наследия местных школ, отдельных житийных
групп и циклов приводит ученых к выводу, что в этот период
жанр жития переживает кризис (Л.А. Дмитриев), изживается
старый канон и начинает складываться новый (М.Д. Каган-Тар-
ковская). Каковы приметы обновления житийного жанра?
323
Во-первых, это уход от застывшей композиции в сторо-
ну свободного повествования. Традиционная композиция
жития деформируется за счет включения в основной текст по-
смертных чудес святого, количество которых может измерять-
ся несколькими десятками, как в «Житии Адриана и Фера-
понта Монзенских». Становится разнообразной и сама
типология чудес. Ферапонт чудесным образом спасает мона-
стырь от разбойников и от нашествия поляков в годы Смуты,
он исцеляет слепых и помогает корабельникам в бурю: сидит
на корме струга и отгоняет мантией волны. Чудес в житии
может быть мало («Житие Трифона Вятского») или они совсем
отсутствуют (краткое «Житие Серапиона Кожеозерского»).
Приметой эмансипации жанра, освобождения от композици-
онных стереотипов становится наращивание жития за счет
включения в текст или присоединения к нему других форм,
чаще всего «духовной грамоты». Кроме духовного завещания,
в «Житие патриарха Иоакима» входят, например, записка о
его погребении, надгробные стихи и эпитафия. Подобные
«вкрапления» усиливали лирическое начало житийного пове-
ствования, вносили в него автобиографический элемент.
Агиографы XVII в. не дорожат «чистотою» жанра, сме-
шивая в рамках одного произведения разные типы житий-
ного повествования и даже выходя за границы жанра. Рас-
сказ о преподобном может обретать черты жития юродивого,
пустынника, миссионера, включать мотивы хождения и стран-
ничества. Историки указывают на реальные причины этого
процесса: длительные поиски места для основания монасты-
ря в XVII в. были связаны с отсутствием удобных для поселе-
ния земель, с необходимостью уходить все дальше на север,
обживать все более глухие места. Монастыри вступали в борь-
бу за земли с окрестными крестьянами и друг с другом, поэто-
му в житиях часто появляются мотивы изгнания и странствий
святого.
Показательна в этом отношении житийная биография Три-
фона Вятского, основателя нескольких монастырей и пустынь.
До пострижения в пермском городе Орле он ведет жизнь юро-
дивого. У него «образ странен и ризы худы», он «всегда же
сетуя хождаше и плакася часто». Как юродивый, Трифон под-
вергается гонениям и насмешкам местных жителей. Однаж-
ды зимой парни, смеясь, сталкивают его с обрыва, и он чудом
избегает смерти под снежной лавиной. «Мятежный» нрав Три-
фона превращает жизнь святого в постоянное скитание. Кон-
фликт с братьями заставляет его совершить побег из дома, что-
324
бы избежать женитьбы; конфликт с монахами Пыскорского
монастыря — основать пустынь на месте святилища удмуртов
и стать миссионером. Основав новую пустынь на реке Чусовой,
Трифон изгоняется с земель Строгановых за нечаянно устро-
енный пожар: расчищая землю под скит и пашню, он выжига-
ет лес, но огонь охватывает и дрова, заготовленные для стро-
гановских соляных варниц. Переселившись в Вятку и основав
там Успенский монастырь, он снова вынужден стать странни-
ком из-за недовольства монахов строгим уставом. Вместе с вер-
ным учеником он путешествует по Руси, посещая Соловки, ос-
новывает монастырь в городе Слободском и лишь перед
смертью возвращается в Вятку. Событийная объемность и по-
вествовательная подробность, обилие знакомых читателю жи-
тейских ситуаций сближают жизнеописание Трифона со свет-
ской биографией.
Жития святых XVII в. напоминают пестрый калей-
доскоп событий и лиц. В них много известных и безвестных
персонажей. Трифон Вятский предсказывает казанскому мит-
рополиту Гермогену патриаршество и мученическую кончи-
ну, князю И.М. Воротынскому — рождение сына, русскому
промышленнику Григорию Строганову — царскую опалу. В
«Житии Адриана и Ферапонта Монзенских» нашли свое от-
ражение исторические события Смуты, голод 1601 г. и на-
шествие поляков. Широка география жизни Адриана: в юно-
сти ему «явилась» сошедшая с иконы Богородица и показа-
ла место основания монастыря — заброшенная церковь между
двумя реками; дальнейшая жизнь героя проходит в поиске
виденного и странствиях по Ярославской и Костромской зем-
лям, по Вологодчине. Для житий новых святых характер-
но воинствующее бытописание. Агиограф описывает, с ка-
ким трудом по бездорожью доставляет жернова в монастырь
Серапион Кожеозерский, как бушует пожар на монастырс-
ких гумнах в Ферапонтове Монзенском монастыре; в «Жи-
тии Симона Вол омского» рассказывает о «чуде», когда заб-
лудившееся стадо на третий день пригнал в монастырь ог-
ромный медведь.
Для житий XVII столетия характерен отказ от рито-
рики, «украшенного» стиля. В них меньше заимствований из
ранних памятников агиографии и цитат из книг Священного
Писания. «Не удобрено» риторическими красотами «Житие
Никандра Псковского», бесхитростен биографический рассказ
о Симоне Воломском. Стираются стилистические отличия
между собственно житийным повествованием, требующим от
325
агиографа «плетения словес», и рассказами о чудесах, поэто-
му они так легко входят в основной текст жития.
Усиление личностного начала сказывается на расшире-
нии круга реальных сведений об авторах житий. Из после-
словия к «Житию Адриана и Ферапонта Монзенских» извест-
но, когда «спасатель» пришел в монастырь, сколько лет
работал над жизнеописанием святых и как мучился сомнени-
ями, что им «сие писание не в похвалу будет», свидетелем ка-
ких чудес был сам и от кого узнал про другие. Дальнейший
процесс раскрепощения личности от жанровых канонов ведет к
появлению произведений автобиографического типа — житие
Мартирия Зеленецкого, житие-завещание Герасима Болдинско-
го, автобиографический «Свиток» Елеазара Анзерского.
Жанровое своеобразие «Жития Юлиании Лазаревской»
Эволюции агиографии в XVII в. способствовало открытие
самоценности человека безотносительно его социального ста-
туса, участия в исторических судьбах страны. Близость к бы-
товой повести обнаруживает «Житие Юлиании Лазаревской»,
или «Повесть об Ульянин Осорьиной», созданное в 20—30-х гг.
XVII в. Героиня жития — дочь ключника, рачительная хозяй-
ка, любящая жена и мать, чья тяжелая бабья доля, когда за
работой на благо ближних и помолиться некогда, возводилась в
идеал, приравнивалась к подвигу авторитетных деятелей церк-
ви. Святые жены Древней Руси — это либо княгини, либо мона-
хини. Юлиания — исключение из этого правила1.
Несмотря на это, в произведении о ней присутствуют все
обязательные для жития топосы. В заглавии, помимо указа-
ния на агиографический характер повествования («житие и
преставление»), сообщается о дне памяти святой (2 января) и
о том, что Ульяния — праведная, т. е. совершала свой подвиг
в миру. Дочь благоверных и нищелюбивых родителей, она «от
младыхъ ногтей Бога возлюбив и Пречистую его Матерь».
Рано осиротев и воспитываясь в семье родственников, Улья-
ния удивляет окружающих своим «послушанием и смирени-
ем», прилежанием «и молитв’к, и посту»’. «И того ради от
тетки много сварима 64, а от дщерей ея посм4хаема. И гла-
голаху ей: «О, безумная! что в толицей младости плоть свою
изнурявши, и красоту д’квьственную погубишь». Духовный
1 Буслаев Ф.И. Идеальные женские характеры Древней Руси// Буслаев Ф.И.
О литературе: Исследования. Статьи. — М., 1990. — С. 262—293.
326
облик героини жития рисуется в полном соответствии с агиог-
рафическим каноном. Она «измлада кротка и молчалива, не-
буява и невеличава»; в отличие от сверстниц, не любила игр и
песен «пустошных». Так как церковь находилась далеко, «не
лучися ей въ д'квичест’км возраст^ в церковь приходити, ни
слышати словесъ Божиих почитаемых, ни учителя учаща на
спасение николиже». Подобно Марии Египетской, она обрета-
ет разум и добродетельный нрав благодаря лишь вере в Бога.
«Внешней мудрости» в житии противопоставлен внутренний
«смысл», дарованный Ульянии свыше. Неграмотная женщи-
на, которая могла только на слух воспринимать Священное
Писание, тем не менее «толковаше вся неразумная словеса,
аки премудр философъ или книжникъ»: «И многимъ искуша-
ющимъ ю в р’кчах и во отв’кт’кхъ, она же ко всякому вопросу
благочиненъ и смысленъ отв’ктъ даяше; и вси дивляхуся ра-
зуму-ея и славяху Бога».
После гибели двух сыновей (старшего сына убил слуга, дру-
гой погиб на службе) Ульяния решает осуществить свою давнюю
мечту и просит мужа отпустить ее в монастырь, тот отказыва-
ет ей, но соглашается «вкупЪ жити, а плотнаго совокупле-
ния не имЪти». Подобное отношение к браку — традицион-
ная модель поведения святого, отраженная и в других
памятниках русской агиографии, например, в житиях Мака-
рия Калязинского и Ефросинии Полоцкой. Устойчивый мотив
житийного повествования — рассказ об аскетических подви-
гах святой, которая «мало сна приимаше», на голой печи «дро-
ва острыми странами к пиклу подстилаше, и ключи желез-
ны под ребра своя подлагаше». Зимой она ходила без теплой
одежды, подкладывая в сапоги вместо стелек ореховую скор-
лупу и черепки. Перед смертью Ульяния наставляет детей и
слуг, из жизни уходит спокойно и мудро, как и положено свя-
той. Выразителен последний жест умирающей женщины —
трижды перекрестившись, она обвивает четки вокруг своей
руки. После смерти от ее тела распространяется свет и благо-
ухание: «И вси видеша около главы ея круг златъ, яко же на
икон’кхъ околъ главъ святыхъ пишется. И омывше, положи-
ша ю в кл’кти, и в ту нощь видеша св'ктъ и свеща горяща, и
благоухание велие пов'Ьваше ис кл’Ьти тоя». В русле агиогра-
фической традиции следует рассматривать и борьбу святой с бе-
сами, и явление Николая Чудотворца, и «глас», бывший от ико-
ны Богородицы, и чудеса исцеления у гроба Юлиании.
Следование автора книжной традиции подчас приводит, по
мнению А.М. Панченко, к «этикетному насилию над реально-
327
стью», что ярче всего проявляется в сцене обретения мощей
святой1. Когда умер сын Ульянин Георгий, стали копать моги-
лу и наткнулись на чей-то гроб, «цел, невридимъ ничим». Не-
доумение собравшихся по поводу обретенного гроба («чий есть,
яко от многих л’ктъ небе ту погребаемого» ), разумеется, дань
агиографическому этикету, так как автор жития был сыном
святой и не мог забыть, где похоронена мать.
Свод биографических сведений о святой богат историчес-
ким материалом. Ульяния Устиновна Осорьина — реальное
лицо, муромская помещица, умершая в 1604 г. и погребенная
в селе Лазареве; с XVII в. Юлиания Лазаревская почиталась
как местночтимая святая города Мурома. Отец Ульянии —
«имянем Иустинъ, пореклому Недюревъ», служил ключником
во Владимире в середине XVI в., а ее мать — «именем Стефа:
нида, Григорьева дщерь Лукина», родом из Мурома. Произве-
дение об Ульянии Осорьиной запечатлело живые черты помест-
ного быта русского дворянства XVI — начала XVII вв.
В шестнадцать лет Ульяния была выдана замуж и родила три-
надцать детей, из которых шесть умерли в младенчестве. В жи-
тии описывается страшный голод при царе Борисе Годунове
и рассказывается о переселении семьи Осорьиных, обнищав-
шей из-за безмерной милостыни Ульянии, в «пределы Ниже-
градския», где она отпустила холопов на волю, «да не изнурят-
ся гладомъ». Упоминаются имена реальных исторических лиц,
современников и родственников Ульянии. Житие отразило
характер отношений между мужем и женой, детьми и родите-
лями, хозяевами и слугами этой эпохи и представляет интерес
с точки зрения нравоописательной и воспитательной.
«Общие места» житийного повествования под пером русско-
го агиографа иногда обретают бытовую, далекую от канона
разработку. В борьбе с бесами Ульяния, «млада еще и неискус-
на», может проявлять малодушие. Когда бесы «страхъ и
ужасъ напущаху ей великъ», она прерывает ночную молит-
ву — «и ляже спати на постели и усну крепко». Ульяния спо-
собна на «святую ложь»: во время голода, сказав свекрови:
«Егда не родихъ детей, не хотяще ми ясти, а егда начахъ дети
родити, обиссилехъ, и не могу наястися», — она берет много
хлеба, чтобы потом раздать его нуждающимся.
Жанровая неординарность произведения привела к тому,
что в научной литературе оно именуется то «Повестью об Уль-
янии Осорьиной», то «Житием Юлиании Лазаревской». Одни
1 Панченко AM. Литература «переходного периода» // История русской ли-
тературы. Т. 1. — Л., 1980. — С. ЗОв.
328
исследователи, вслед за М.О. Скрипилем, считают его светской
биографической повестью с элементами семейной хроники,
в то время как другие ученые, русские и зарубежные, не вы-
водят памятник, несмотря на его своеобразие, за границы аги-
ографии (Д.С. Лихачев, Т.Р. Руди, Т. Гринан, Ю. Алиссандра-
тос). Видимо, правы те, кто, избегая однозначных
формулировок, указывает на соединение в произведении черт
агиографического повествования с элементами светской био-
графии. Старая житийная схема наполняется принципиаль-
но новым содержанием, что приводит к взрыву жанра изнут-
ри. Характер подвига Юлиании Лазаревской — каждодневный
труд на благо ближнего и не знающее границ милосердие —
присущ русскому типу святости и встречается в литературе
начиная с «Жития Феодосия Печерского». Нарушение тра-
диции следует видеть в том, что труд женщины-мирянки,
мечтавшей о монашестве, но и перед смертью не принявшей
постриг, всю жизнь занятой ведением «домовного хозяйства»
и рукоделием, рождением и воспитанием детей, заботой о муже
и его родителях, уравнивается в своем значении с молит-
венным подвигом и аскезой. Если раньше агиограф пытался
очистить образ святого от подробностей быта, то в «Житии
Юлиании Лазаревской» он погружен в быт, предстает в повсед-
невных делах и заботах. Героиня жития — лицо частное, да-
лекое от решения исторически важных государственных воп-
росов, необычна своей обычностью, типичностью выпавшей на
ее долю трудной женской судьбы.
Идея возможности «спасения в миру» — в семье и дея-
тельной любви к людям — сделала «Житие Юлиании Лаза-
ревской» популярным у древнерусского читателя (выявлено
более 50 списков произведения, известного в трех редакциях).
О силе художественного резонанса «Жития» в литературе Но-
вого времени может свидетельствовать знаменитое произведе-
ние Льва Толстого «Отец Сергий». По пути дальнейшего опро-
щения агиографического канона, начатого автором
произведения об Ульянии Осорьиной, пойдет Николай Лесков,
создав свое «Житие одной бабы».
Произведение о Юлиании Лазаревской соотносимо с исто-
рией русской мемуаристики, так как его автором был сын свя-
той — Каллистрат (Дружина) Осорьин, городовой дворянин из
детей боярских, в 10—40-х гг. XVII в. служивший губным ста-
ростой в Муроме. До мелочей знавший особенности характера
и перипетии жизненного пути своей матери, он оставил свои
воспоминания о ней в форме жития, создав идеальный образ
329
русской женщины — энергичной и умной хозяйки, любя-
щей жены и матери, милосердной христианки, терпеливо
сносящей все удары судьбы. Этот образ далек от абстракт-
ного идеала святости, согрет чувством сыновней любви и
восхищения.
В результате процесса обмирщения жанра житие святого
начинает все больше напомнить светскую биографическую
повесть, в основе которой реальные конфликты «бунташного»
столетия. Они могут носить социальный характер, как в «Жи-
тии Юлиании Лазаревской», когда в результате мятежа «ра-
бов» погиб старший сын святой; или семейно-бытовой харак-
тер, как в «Повести о Марфе и Марии», где любящие сестры
разлучены из-за ссоры мужей. «Брань о местах» свояков на
пиру имела и социально-историческую основу, отражая про-
цесс оскудения старинных родов и возникновения новой зна-
ти, характерный для русского общества XVII в. Основной кон-
фликт произведения мог передавать трагизм эпохи церковного
раскола и носить религиозно-политический характер, как в
«Повести о боярыне Морозовой», героиня которой приняла
мученическую смерть за идеалы старообрядчества.
Автобиографический характер
«Жития» протопопа Аввакума
Старообрядческая среда была богата талантами, их нее выш-
ли многие самобытные писатели XVII в., и прежде всего прото-
поп Аввакум (1620/1621—1682 гг.), автор знаменитого жития-
автобиографии. Автобиографизм — одна из примет старообряд-
ческой литературы, призванной документально
засвидетельствовать гонения, которым подвергались противни-
ки церковной реформы Никона со стороны официальной влас-
ти. Таким «самосвидетельством» являлось «ЖитиеЕпифания»,
духовного отца Аввакума. Хотя оба писателя обладали общнос-
тью взглядов, широкой литературной образованностью, оба
были связаны многолетней дружбой и близостью судьбы (они
были узниками земляной тюрьмы в Пустозерске, где в апреле
1682 г. погибли на костре), их жизнеописания, как доказал
А.Н. Робинсон, существенно отличались друг от друга1. Авва-
кум всегда изображал себя в семье и в обществе, в жестокой и в-
полне реальной борьбе за свои идеалы, в то время как Епифанию
1 См.: Робинсон А.Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследования и
тексты. — М., 1963.
330
была присуща созерцательность, он затворник, и главное в его
«Житии» — самоанализ, внутренняя борьба за чистоту души.
Сын сельского священника из Нижегородской земли, начав-
ший службу дьяконом в селе Лопатицы и через десять лет став-
ший протопопом Вознесенской церкви в Юрьевце Повольском,
Аввакум рано оказался вовлеченным в религиозно-политичес-
кую борьбу эпохи. Вступая в конфликт то с местными началь-
никами, то с прихожанами, недовольными строгим пастырем,
он не раз бежал в Москву. Здесь Аввакум сблизился с члена-
ми кружка «ревнителей благочестия», который возглавлял
царский духовник Стефан Вонифатьев и протопоп московско-
го Казанского собора Иван Неронов. Главная задача кружка —
возрождение былого нравственного авторитета церкви, а так-
же борьба с пережитками язычества в народной среде. Не при-
няв церковной реформы патриарха Никона, защищая веру
отцов и дедов, Аввакум большую часть жизни провел в тюрь-
мах и ссылках. Сосланный в Сибирь, а затем в Даурию, почти
одиннадцать лет (1653—1664 гг.) протопоп терпел невероят-
ные лишения и голод, видел, как страдает его семья. Дух бун-
таря и правдоискателя не смогли сломить ни жестокие распра-
вы с ним воеводы Пашкова, ни смерть детей. В сибирской
ссылке родилась его слава мученика за веру, развился его та-
лант проповедника. Попытки склонить Аввакума лестью и бо-
гатыми дарами к примирению с властями после его возвраще-
ния в Москву окончились неудачей. В 1667 г. протопоп был
лишен церковного сана, предан проклятию и сослан в Пусто-
зерск, где произошло становление его как писателя.
Аввакум — автор более 80 произведений, часть из которых
до нас не дошла. Среди его сочинений «Книга бесед» и «Книга
толкований», челобитные царям Алексею Михайловичу и Фе-
дору Алексеевичу, письма и послания, адресатами которых
являлись родные и близкие Аввакума, его духовные дети и
страдальцы за веру, в том числе и боярыня Морозова. Будучи
традиционалистом в области церковной жизни, Аввакум стал
новатором в литературном деле, о чем свидетельствует самое
знаменитое из его сочинений — «Житие»-автобиография.
Оно было создано в период заключения Аввакума в после-
дней «земляной» тюрьме в Пустозерске, куда он был выслан
вместе с друзьями-единомышленниками (Епифанием, Федо-
ром и Лазарем) и где через 15 лет погиб вместе с ними на кост-
ре. Об условиях, в которых рождалось «Житие», Аввакум со-
общает следующее: «Таже осыпали нас землею: сруб в земле,
и паки около земли другой сруб, и паки около всех общая огра-
331
да за четырьмя замками. Стражие же стрежаху темницу...
запечатлены в живом аде плотно гораздо; ни очию возвести
на небо возможно, едина скважина, сиречь окошко. В него пищу
подают, что собаке... Сперва зело тяжко от дыму было: иног-
да, на земле валяясь, удушисъся, насилу отдохнешь. А на полу
там воды по колено, — все беда!.. А сижу наг, нет на мне ни
рубашки, лишь крест». Утратив все иные связи с миром, кро-
ме литературных, Аввакум создает свое жизнеописание, «по-
нуждаемый» к этому духовным учителем Епифанием, и тем
самым продолжает борьбу за свои идеалы.
Устойчивый в «Житии» мотив телесной наготы не только
реалия тюремного быта, но и символ обнаженной души, не-
поддельной искренности чувств. Повествование постоянно со-
провождают эмоциональные авторские ремарки: «ох, горе
мне», «увы мне, грешному». Традиционная в агиографии сце-
на искушения святого блудницей для Аввакума интересна не
тем, как герой преодолевает зов плоти (положил руку на пла-
мя свечи), а тем, что он переживает в процессе грехопадения и
нравственного очищения. Обостренное внимание к внутренне-
му миру человека приводит Аввакума к психологизации опи-
сания героя, которому «горко было» впасть в искушение; «зело
скорбен» пришел он домой; «подох на землю на лицы своем,
рыдаше горце»; до полуночи «плакався» пред образом, «яко и
очи опухли». Акцентируя внимание на глаголах внутреннего
действия, словах экспрессивно-эмоционального характера,
Аввакум создает особую лирическую атмосферу — атмосферу
сопереживания, что отражает близость как автора к герою,
так и героя к читателю, делая стиль произведения похо-
жим на исповедальный.
Аввакум вышел за рамки житийной традиции однослож-
ной трактовки образа человека: либо грешник, либо правед-
ник. Схематизм и безликость не приемлемы для автора, когда
он рисует образ верной спутницы Анастасии Марковны, кото-
рая многие годы делила с ним все тяготы жизни. Если образ
матери, «молитвенницы» и «постницы», оказавшей опреде-
ляющее влияние на нравственное становление сына, Аввакум
дает больше портретно, описательно, то характер жены он рас-
крывает через действие, яркие диалогические сцены. Во вре-
мя бури на Тунгуске, когда дощаник «налилъся среди реки
полон воды, и парус изорвало, — одны полубы над водою, а то
все в воду ушло», она, простоволосая, «на полубы из воды ре-
бят кое-как вытаскала», пока Аввакум, «на небо глядя», кри-
чал: «Господи, спаси! Господи, помози!» Когда, возвратившись
332
в Москву, муж мучительно делает выбор между семейным по-
коем и служением вере («Жена, что сотворю? Зима еретичес-
кая на дворе, говорить ли мне, или молчать? Связали вы
меня!»), именно Анастасия Марковна благословила его на
трудный путь: «...деръзай проповедати слово Божие по-прежне-
му, а о нас не тужи... Поди, поди в церковь, Петровичь, — об-
личай блудню еретическую!» Образ Марковны исторически,
социально и психологически конкретен, он не очищен от со-
мнений и колебаний. «Долъго ли муки сея, протопоп, бу-
дет?» — «пеняет» она мужу, когда силы покинули ее во вре-
мя многодневного перехода по льду Нерчи-реки. «Протопопица
бедная бредет-бредет, да и повалится — кольско гораздо.
В иную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек
на нея набрел, тут же и повалилъся: оба кричат, а встать не
могут. Мужик кричит: «Матушъка-государыня, прости!»
А протопопица кричит: «Что ты, батко, меня задавил?»
Этот эпизод позволяет открыть еще одну грань новаторства
«Жития» Аввакума — совмещение двух разнородных планов,
комического и трагического.
«Смех сквозь слезы», характерное явление для литерату-
ры Нового времени, пронизывает сцену заточения Аввакума
в Братском остроге, где он «сидел до Филипова поста в сту-
деной башне». «Там зима в те поры живет, да Бог грел без
платья! — вспоминал автор. — Что собачка, в соломке лежу:
коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьею
бил, — и батошка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал, спи-
на гнила». Способность в экстремальных ситуациях сохранять
чувство юмора по отношению к себе («что собачка, в соломке
лежу») и к врагам («и батошка не дадут дурачки») свидетель-
ствует об огромной силе духа героя, убеждает, что человек,
живущий в ладу со своей совестью, непобедим.
«Житие» насыщено сатирическими портретами врагов
Аввакума, прежде всего его идейных противников — патри-
арха Никона и сторонников церковных нововведений. Нару-
шая закон евангельского всепрощения, Аввакум грозил мучи-
телям: «Воли мне нет да силы — перерезал бы... мирских
жрецов всех, что собак... развешал бы по дубью». Когда, вер-
нувшись в Москву из ссылки, он, обласканный милостями
царя, услышал в свой адрес от недавних гонителей уважитель-
ное «батюшка», то с едкой иронией отметил: «Чюдно! давеча
был блядин сын, а топерва батюшке!» Аввакум допускал са-
тирические выпады и в адрес царя. Из Пустозерска он писал
«тишайшему» Алексею Михайловичу: «Бедной, бедной, безум-
333
ной царишко! Что ты над собой сделал? Ну, сквозь землю про-
падай! Полно христиан тех мучить!» Аввакум был сожжен
на костре не только за проповедь старой веры, но и «за вели-
кие на царский дом хулы». Страстный правдоискатель и на-
родный заступник, он был убежден, что за «мирскую правду...
подобает душа своя положить», с горечью признавая: найти
правду можно лишь в огне или в тюрьме, — и доказал это своею
жизнью, где не было расхождения между словом и делом.
Аввакум поразил современников смелостью своих богослов-
ских и обрядовых новаций. Он выступил за перенесение бого-
служения в крестьянский быт (из церкви — в «сушило»,
«избу», «куст»); по его представлениям, Святая Троица — это
своеобразный совет, который сидит рядком и правит миром.
Опрощение традиционных представлений религиозного поряд-
ка, бытовая разработка «чудес» характерны для Аввакума-аги-
ографа. Таково описание чудесного насыщения героя «Жи-
тия» — узника Андроникова монастыря, где Аввакум три дня
и три ночи сидел на цепи в темноте и полном одиночестве, без
питья и еды. Бытовые реалии «чуда» (кусок хлеба, «шти», де-
ревянная ложка) снижают высокое религиозно-символическое
звучание этой сцены. Аввакум затруднялся ответить, кто спас
его от голодной смерти: ангел, посланный Богом, или чело-
век — сочувствующий его бедам стражник. С другой стороны,
конкретная деталь низкой действительности — черная куроч-
ка, несущая по два яичка в день и не дающая умереть с голоду
детям ссыльного протопопа, — возводится в ранг чудесного,
толкуется как «небесная помощь». Д.С. Лихачев определял
стиль «Жития» как стиль патетического опрощения, пред-
полагающий «заземление» высокого и поэтизацию низкого1.
Аввакум выступил в «Житии» в двух ролях: как «списа-
тель» и как герой, утверждая в русской литературе новый
тип — «святого грешника», образ внутренне противоречивый,
но до боли жизненный. Аввакум то наделял себя чертами про-
рока, нового апостола веры, ставил в один ряд с авторитетны-
ми святыми («аще ли в воду посадят, и ты, Владыко, яко Сте-
фана Пермского, освободишь мя»), то прибегал к крайней
форме самоуничижения («рекох и паки реку: аз есмъ человек
грешник, блудник и хищник, тать и убийца, друг мытарем и
грешникам, и всякому человеку лицемерец окаянной»). Тради-
ционное идеализированное изображение святого сталкивалось с
традиционным изображением автора как условно многогрешно-
’ Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. — М., 1970. — С. 145.
334
го человека. Новаторство Аввакума, опираясь на глубокую
литературную традицию, приходило в противоречие с ней.
Двойственная структура образа Аввакума в «Житии»
(«пророк» и «грешник») приводила к сочетанию в произведе-
нии двух планов повествования: торжественной авторской
проповеди и покаянной исповеди. В стиле «Жития» высокое,
книжно-библейское соседствовало с низким, народно-быто-
вым. Аввакум не «уничижал природного русского языка»,
а брал на вооружение весь арсенал его средств, от церковнос-
лавянизмов до площадной брани. Яркий в своей безыскуснос-
ти стиль Аввакума противостоял риторически холодному сти-
лю барочных писателей школы Симеона Полоцкого, где
«красноглаголание», по мнению «огнеопального» протопопа,
убивало мысль, в то время как Бог «не словес красных... слу-
шает, но дел наших хощет».
Образы Аввакума-автора и Аввакума-героя, несмотря на ав-
тобиографизм «Жития», нельзя отождествлять. Автор и герой
живут и действуют в разных временных планах: художествен-
ное время героя — прошедшее для автора, которому, в отличие
от героя, известно будущее. Не совпадают и круги общения ге-
роя и автора. Первый окружен членами семьи, духовными деть-
ми, единомышленниками и врагами; второй общается с чита-
телями и слушателями. От авторской воли зависит отбор и ин-
терпретация биографического материала. Герой в конце
«Жития» остается жив, но его скорую кончину предчувствует
автор, создавая вокруг него ореол мученика за веру.
Появление «Жития» — закономерный результат развития
автобиографического начала в русской литературе, где пред-
течами Аввакума выступают Владимир Мономах и Иван Гроз-
ный. Новаторство Аввакума сказалось в том, что он написал
не публицистическое сочинение с вкраплением автобиогра-
фических элементов, а цельное жизнеописание. Причем ав-
тор-герой «Жития» — сын сельского священника, который
более ревностно «прилежавше питию хмельному», чем цер-
ковной службе, а не представитель княжеского или царского
рода. Это свидетельствует о процессе демократизации литера-
туры и эмансипации творческой личности. Следует учесть, что
автобиографизм был противопоказан житию как жанру, по-
этому до Аввакума он развивался в недрах других жанровых
образований — в литературе поучений и посланий.
История жизни человека, поднявшегося на борьбу за свои
убеждения, превращается у Аввакума в историю первых лет
старообрядческого движения, в историю России второй поло-
335
вины XVII в. «Житие» Аввакума не одногеройно, как требо-
вал канон, оно «густо населено»: герой изображается в семье
и в обществе, в окружении «ревнителей» и врагов «древлего
благочестия». Поражают пространственно-временные грани-
цы повествования, когда оно переносится из села Григорова
в Москву, из Тобольска в Братск, из Мезени в Пустозерск.
У Аввакума 20 тысяч верст, которые он «волочился», воспри-
нимаются как часть «бездны» мира1. Склонность к художе-
ственному обобщению выводит рассказ Аввакума за грань ча-
стного интереса к частной биографии, делает его достоянием
отечественной истории и иллюстрацией вечного сюжета «хож-
дения по мукам» в поиске истины и справедливости.
В течение почти двух веков «Житие» Аввакума распространялось в списках
и было известно ограниченной читательской аудитории. После публикации тек-
ста произведения в 1861 г. произошел качественный переворот: из книги под-
польной, сохраняемой в основном в крестьянской и купеческой старообряд-
ческой среде, оно стало объектом читательского и научного интереса в высших
слоях русской интеллигенции. Эта книга сопровождала И.С. Тургенева за гра-
ницей, являясь для него частицей родины, образцом «живой речи московской».
Ф.М. Достоевский в личности и судьбе Аввакума видел преломление исконных
черт национального русского характера, был убежден, что никакой иностран-
ный перевод не в состоянии передать самобытный стиль «Жития». О большом
воспитательном потенциале произведения говорил Лев Толстой, полагая, что
оно обязательно должно войти в учебники. Стиль сочинений Аввакума
А.М. Горький считал «непревзойденным образцом пламенной и страстной речи
бойца». Личность и творчество Аввакума привлекали внимание В.М. Гаршина,
Н.С. Лескова, Н.Г. Чернышевского, И.А. Бунина, Д.Н. Мамина-Сибиряка,
С.В. Максимова, Л.М. Леонова, А.Н. Толстого и других русских писателей.
В широкий научный оборот «Житие» Аввакума было введено благодаря
трудам таких исследователей истории отечественной словесности, как
Н.С. Тихонравов, В.И. Малышев, А.Н. Робинсон, В.Е. Гусев, Н.С. Демкова,
Н.В. Понырко. Ими были выявлены и изучены списки и редакции памятника,
в том числе и три авторские, что является уникальным для древнерусской ли-
тературы и позволяет проследить становление и развитие замысла писателя.
«Житие» переведено на многие языки мира, среди исследователей творчества
Аввакума много иностранных имен (С. Матхаузерова, П. Хант, Л. Боева и др.),
причем в последнее время существенно изменился интерес ученых к писателю:
если раньше он привлекал к себе внимание прежде всего как стилист, то теперь
больше как оригинальный философ-богослов и вождь крупнейшего оппозици-
онного движения на Руси XVII в. «Житие» изучается не только как духовное за-
вещание старообрядца, имеющее непреходящую историческую ценность, но и
как художественное явление, поэтому современные исследователи такое боль-
шое внимание уделяют проблемам жанра и композиции, пространства и времени,
соотношения реального и вымышленного в произведении протопопа Аввакума,
значению памятника в истории житийного жанра и развитии русской литературы.
1 Демин АС. Наблюдения над пейзажем в «Житии» протопопа Аввакума //
ТОДРЛ. Т. 22. - М.;Л. 1966. - С. 402-406.
336
§3. Русская повесть XVII в. в ее движении
от исторического к вымышленному
«Развитие древнерусской литературы на протяжении всех
ее веков, — по мысли Д.С. Лихачева, — представляет собой...
борьбу за право на художественную «неправду». Художествен-
ная правда постепенно отделяется от правды бытовой. Лите-
ратурное воображение легализуется, становится официально
допустимым. Но, вступая в свои права, фантастика долго мас-
кируется изображением бывшего, действительно существовав-
шего или существующего»1. Становление художественного
вымысла в литературе связано с размыванием границ между
отдельными жанрами и жанровыми системами. С одной сто-
роны, идет активный процесс фольклоризации литературы,
свидетельством которого являются возникшие на основе бы-
линного эпоса «Сказание о киевских богатырях» и «Повесть
о Сухане» • С другой стороны, идет дальнейшее сближение ли-
тературы с деловой письменностью, в результате чего многие
повести «переходного» периода имеют форму официального
документа. В литературе XVII в. устанавливаются новые от-
ношения между историческим и вымышленным. Историчес-
кие по именам повести расцвечиваются вымышленными сю-
жетными ходами; факты русской истории соединяются
с мотивами сказок и легенд (циклы повестей о начале Моск-
вы, об убиении царевича Димитрия). Вымышленные герои дей-
ствуют в типичных для русского общества XVII столетия си-
туациях, рассказ об их любовных похождениях и
странствованиях по Руси в поисках смысла жизни сопровож-
дается колоритными бытописательными сценами. В русской
повести позднего средневековья бытийное и бытовое образуют
единый сплав, что говорит о сближении литературы с жизнью.
Формирование исторической беллетристики
Яркий пример эволюции исторического повествования Древ-
ней Руси — полная слухов и преданий «Повесть о преставле-
нии и погребении князяМихаила Васильевича Шуйского,реко-
мого Скопина». Неожиданная смерть в апреле 1610 г. молодого
военачальника, обладавшего богатырским телосложением,
одержавшего ряд блистательных побед над поляками и пользо-
вавшегося популярностью в народе, поразила сознание его со-
' Лихачев Д.С. Развитие русской литературы... — С. 132.
337
временников и дала повод к рождению легенды об отравлении
Михаила Скопина-Шуйского завистниками-боярами во главе с
дядей воеводы Василием Шуйским, заподозрившим племянни-
ка в намерении сменить его на царском престоле.
Эта версия нашла свое отражение в лиро-эпических и исто-
рических песнях XVII в., бытовавших в демократической сре-
де. Ее придерживается и автор «Повести», резко меняя тональ-
ность торжественного рассказа о князе после его прибытия
в Москву и насыщая повествование мотивами, идущими от на-
родной песни и причети. В произведении нет подробного опи-
сания жизненного пути героя, главными для автора являются
сцена отравления, смерть и погребение воеводы. На пиру
у князя Воротынского, куда воевода был приглашен как кре-
стный отец новорожденного княжеского сына, кума Мария
Шуйская (дочь Малюты Скуратова) поднесла ему «чару пи-
тия» , а было то «питие лютое смертное. Инее долг час у кня-
зя Михаила во утробе возмутилося». Оставив пирующих, он
устремился в родительский дом, где мать сразу поняла, что сын
смертельно болен: «очи у него ярко возмутилися, а лице у него
страшно кровию знаменуется, а власы у него на главе, стоя,
колеблются». Лучшие «дохтуры немецкие со многими лечеб-
ными пригодами» не могли вылечить Михаила Скопина-Шуй-
ского, и он умер в ночь с 23 на 24 апреля, что, по мысли авто-
ра, имеет религиозно-символическое значение, ибо происходит
«со дьни великого воина и страстотерпца Георгия ко дьни во-
еводы Савы Стратилата, понеже и сей воин, и воевода, и стра-
тилат». Сравнение со святыми, почитаемыми христианами
за их воинские подвиги и мученическую смерть, должно было
«освятить» образ русского военачальника, сделать его нрав-
ственным идеалом эпохи Смуты.
В реальной действительности князь М.В. Скопин-Шуйский был далек от
идеала: талантливый полководец, он разбил войска «тушинского вора» — Лжед-
митрия II, которому при поддержке поляков удалось дойти до Москвы, однако
по поручению Василия Шуйского в 1606 г. воевода встречает у столицы и на-
родное войско под предводительством Болотникова; заключает на невыгод-
ных для русских условиях договор со шведами, отдав за помощь в борьбе с по-
ляками «город Корелы с уезды». Тем не менее, среди военных и посадского
населения освобожденных городов авторитет воеводы был очень высок, в нем
видели защитника Русской земли, достойного московского престола.
М.В. Скопин-Шуйский предстает в «Повести» былинным
богатырем; в создании его образа автор мастерски использует
поэтические средства народного эпоса и библейские сравнения.
Воевода — «солнце небесное», на которое воины «назретися»
338
не могут. Князь так велик телом, что во всем государстве ему
не могут найти подходящего гроба — «колоды дубовой». Его
слава равновелика славе библейского богатыря Самсона и царя
Давида. После смерти полководца достойно оберегать Русскую
землю от врагов не может никто, кроме архангела Михаила.
Чтобы передать всенародную любовь к воеводе, автор исполь-
зует прием гиперболы: людей, идущих ко гробу Скопина-Шуй-
ского так много, как «звезд небесных» или «песка морского»',
от «народа же кричания и вопля тяшка» «не бе слышати гла-
са поющих»', кажется, что от горя «земли стонати, и каме-
нию колебатися, не токмо церкви стенам, но и граду».
Особую эмоциональную окраску придает произведению ряд
плачей, разных по своей стилевой манере. Это близкий к на-
родной причети плач матери — «слово жалостное», обращен-
ное к еще живому, но умирающему сыну: « Чадо мое сын, князь
Михайло Васильевич, для чего ты рано и борзо с честного пиру
отъехал? Любо тобе богоданый крестный сын принял креще-
ние не в радости? Любо тобе в пиру место было не по отече-
ству? Или бо тебе кум и кума подарки дарили не почестные?
А хто тебя на пиру честно упоил честным питием? И с того
тебе пития век будет не проспатися...» В традициях высоко-
го ораторского искусства выполнен плач Якова Делагарди,
шведского военачальника. От слез «захлебаяся», он восклица-
ет: «Московский народи! Да уже мне не будет не токмо на Руси
нашей, но и в своей Немецкой земли, но и от королевских вели-
честв государя такова мне». Смерть Скопина-Шуйского объе-
динила в плаче русский народ, при погребении князя «не бе ви-
дети ни единого человека не плачющеся, но велми слезны...
Богатии, и убозии, и нищии, хромии и слепии, а безногие ползу-
ще, главами своими о землю бьющеся, плачющеся и жалостно
причитаху... И яко же и самому царю и патриарху плачуще со
стенанием, и воплем, и рыданием горце всему народу, но аще у
ково и каменно сердце, но и той на жалость розлиется, зря сво-
его народа плачющеся». Народное единение в трагические мо-
менты, которыми всегда была богата отечественная история,
рождает чувство оптимизма, уверенности, что на Руси не пере-
ведутся богатыри, подобные Илье Муромцу, Александру Невско-
му, Дмитрию Донскому, Михаилу Скопину-Шуйскому.
Цикл произведений о начале Москвы
К исторической беллетристике XVII в. принадлежит цикл
произведений о начале Москвы. Особой популярностью пользо-
339
валясь «Повесть о зачале Москвы», к настоящему времени из-
вестная в тридцати списках. Ее создание относят либо ко вто-
рой половине XVI в. (М.Н. Тихомиров, Л.Н. Пушкарев), либо
ко второй четверти XVII столетия (А.М. Панченко). «Повесть»
открывается авторским рассуждением на тему «Москва — тре-
тий Рим». Как Рим и Константинополь были основаны на «кро-
вопролитии», так и будущая столица Руси возникла «на кро-
ви» . В качестве «строительной жертвы», благодаря которой
всякое здание долговечно и прочно, выступает казнь боярина
Кучки. Он не почтил «подобающею честию» князя Юрия Дол-
горукого, остановившегося на берегу Москвы-реки по пути из
Киева во Владимир. По повелению князя на этом месте вырос
«мал древян град», названный по имени реки, а дочь Кучки
стала женой княжеского сына Андрея Боголюбского, к кото-
рому в услужение были отданы и ее братья.
Примечательно, что описанные события автор относит
к 1157—1158 гг. от рождества Христова, а от сотворения мира
это 6666 г. Согласно евангельской традиции, число 666 — знак
Антихриста. «Выбрав почти апокалипсическое число, автор
хотел подчеркнуть, что в основании Москвы сказалась роко-
вая предопределенность, что само время как бы требовало кро-
ви»1. За полулегендарными событиями русской истории древ-
ний писатель видит вечную борьбу сил добра и зла. Одно
кровопролитие рождает другое, умножая вселенское зло и при-
ближая Судный день. Кучковичи предают злой смерти Андрея
Боголюбского, а на них обрушивается месть брата князя.
Автор «Повести» отходит от летописной версии, что в осно-
ве убийства Андрея Боголюбского столкновение князя с бояр-
ской оппозицией. Политический конфликт заменен «роман-
ным»: благочестивый супруг — жертва заговора, во главе
которого его похотливая жена. Источниками «Повести» послу-
жили Хронограф Русской редакции 1512 г. (рассказы об осно-
вании Капитолия в Риме и о византийском императоре Ники-
форе Фоке), а также устные легенды о боярине Кучке, владения
которого располагались на месте будущей Москвы.
По пути дальнейшей беллетризации исторического пове-
ствования идет автор «Сказания об убиении Даниила Суз-
дальского и о начале Москвы», возникшего в 1650—1680-е гг.
XVII в. Засвидетельствованные летописными источниками со-
бытия, имевшие место в XII в., перенесены в XIII столетие
’ Панченко А.М. Литература второй половины XVII в. // История русской ли-
тературы XI—XVII вв. / Под ред. Д.С. Лихачева. — М., 1985. — С. 358.
340
(казнь Кучковичей автор относит к 17 марта 1289 г., основа-
ние Москвы — к 27 июля 1291 г.). События времен Юрия Дол-
горукого и Андрея Боголюбского включены в вымышленные
биографии сыновей Александра Невского и превращены в се-
мейную драму, разыгравшуюся при дворе князя Даниила
Александровича. Суздальский князь и родоначальник москов-
ских князей, он силою взял на службу сыновей боярина Сте-
фана Ивановича Кучки, заявив тому: «Аще не дашь сыновъ
своихъ ко мн'к во двор, и яз-де на тобя с войной приду, и тобя
мечем погублю, и села твои красные огнем пожгу». За верную
службу князь пожаловал Кучковичей, произведя «одного
в стольники и другаго в чашники».
Своей красотой братья приглянулись княгине, «и дьяволь-
скимъ возжеланием зжилисялюбезно. Издумали извести кня-
зя Данила». Во время охоты Кучковичи напали на своего гос-
подина, но тот успел скрыться, бросив коня. Осенняя темная
ночь застала князя в лесу, и он укрылся в «струбце», где «по-
гребен был упокойный», «забыв страсть от мертвого». Не-
верная жена надоумила Кучковичей пустить по следу князя луч-
шего из его псов-ищеек. Собака нашла укрытие и, увидев
«государя своего», «нача ему радоватись ласково», но следом за
ней шли убийцы князя: «И скоро ту князю смерть дают лю-
тую, мечи и копья прободоша ребра ему и отсекоша главу ему».
Изображение княгини, распаляемой «сотаниным навож-
дением блудныя похоти», можно поставить в зависимость от
традиции «учительной» прозы, популярных в средние века
«слов о злых женах». В агиографическом стиле выдержано
описание князя Даниила, который «прият мученическую
смерть от прелюбодеев и жены своея». О влиянии устной по-
эзии свидетельствует сказовая манера повествования, прида-
ющая прозе особый ритм:
И почему было Москв'Ь царством быть,
и хто то знал, что Москва государством слыть?
Новаторский характер «Сказания» виден в любовной инт-
риге, в стремлении автора передать сложность человеческих
чувств и их «текучесть». Кучковичи то пребывают «в сктова-
нье и в печали, во скорби велицей», что упустили князя, то на-
чинают раскаиваться в содеянном: «Лутче было нам не мыс-
лити и не д’Ьяти над князем злого д’Ьла смертнаго», то снова
«злии, злаго ума от тоя злоядницы княгины Улиты напол-
нились». После преступления, одержимые страхом, они бегут
к отцу, пытаясь уйти от возмездия. Владимирский князь Анд-
рей «своей силою войскою емлет приступом селы и слободы
341
красныя Кучка боярина» и предает его с детьми «злой смер-
ти» , мстя за брата. На полюбившемся ему месте бывших вла-
дений Кучки князь Андрей основывает город Москву и, как
заботливый отец, воспитывает племянника — будущего вели-
кого князя Московского Ивана Даниловича Калиту.
О преобладании вымышленного над историческим в «Ска-
зании» свидетельствует тот факт, что в разных списках и ре-
дакциях произведения имена героев варьируются (злодейка
княгиня именуется то Улитой, то Марьей, а сам князь носит
имя то Даниила, то Бориса), однако любовный сюжет остает-
ся неприкосновенным.
«Повесть о Тверском Отроче монастыре»
Иное отношение к истории у автора «Повести о Тверском
Отроче монастыре». Наличие анахронизмов в «Повести» не
следствие вольного обращения писателя с фактическим мате-
риалом, а результат простой неосведомленности, в связи с чем
реалии XVII в. переносятся в XIII столетие, когда в Твери при
великом князе Ярославе Ярославиче (ум. в 1271 г.) был осно-
ван Отроч монастырь.
Из летописных источников автору «Повести» могло быть известно только,
что в 1266 г. во время правления в Новгороде князь женился на Ксении, кото-
рая стала его второй супругой. «Подлое» происхождение Ксении, для которой
даже брак с княжеским слугой «неравный», и обстоятельства женитьбы князя
на дочери деревенского пономаря были, скорее всего, подсказаны автору фоль-
клором, восходили к старинному тверскому преданию. Возможно также, что
произведение возникло из народной легенды, содержащей этимологическое
толкование названия монастыря.
В основе «Повести» лежит любовный треугольник: невеста
в день свадьбы отвергает своего жениха и неожиданно для всех
выходит замуж за другого. Конфликт обостряется тем, что быв-
ший жених Ксении — княжеский «отрок» Григорий, является
слугой ее будущего супруга и находится с ним в доверительных,
дружеских отношениях. Потрясенный изменой любимой, Гри-
горий становится отшельником, основывает Отроч монастырь,
постригается в нем под именем Гурия и умирает.
В произведении нет столкновения добра и зла, в нем царит
мир и любовь. В агиографическом стиле выполнены «портре-
ты» всех героев «Повести». Ксения «благочестива и кротка,
смиренна и весела, и разум им’Ья великъ з’кло, и хождаше во
вс’Ьхъ запов'кдехъ господнихъ, и почиташе родители своя
з’кло... от младых ногтей Христа возлюбила». Отрок Григо-
342
рий «любимъ з-кло и веренъ во всемъ» своему князю. Никто не
стремится разрушить любовный союз Григория и Ксении, не-
смотря на социальное неравенство героев. Даже князь в конце
концов одобряет желание отрока жениться на красавице не-
знатного происхождения. Любовь объединяет героев «Повес-
ти» , однако одним она приносит счастье, другим — страдания.
В сложившейся драматической ситуации, когда двое мужчин
влюблены в одну женщину, никто не виноват. Такова судьба;
и Ксении, подобно сказочным «мудрым девам» или святой
Февронии Муромской, суждено стать женою князя. Отсюда
малая активность и немногословность героини, уверенной, что
«судьбу не избыть», и как бы ждущей своего часа. Ксения,
выбирая суженого, следует «божественной воле», однако дар
прозорливости героини имеет в «Повести» не агиографичес-
кий, а фольклорный характер и не сопровождается мотивами
«чудес» и «видений». Статуарность образа Ксении, возможно,
объясняется этикетом свадебного обряда, с символикой кото-
рого связано и изображение князя.
«Вещий сон» Ярослава Ярославича, когда на охоте его лю-
бимый сокол, «все стадо птицъ разогнавъ, поималъ голуби-
цу, красотою з’Ьло сияющу, паче злата, и принесе ему
в н’кдра», реализуется в сценах подлинной соколиной охоты,
которой князь тешится по пути на свадьбу своего любимого
слуги. Во время охоты на лебедей, сокол, «заигрався, ударися
л’кт’кти на село» и привел князя к церкви, где «множеству
народа сошедшуся смотр'кти, яко уже к венчанию хотятъ
итти». Сокол, выполнявший обрядовую функцию свата, сел
на верху церкви, «крилома своима поправливаяся и чистяше-
ся», и вернулся к князю, «веселяся», только тогда, когда тот
обвенчался с Ксенией. Ярослав Ярославич сразу узнал свою
суженую, с первого взгляда на Ксению он «возгор'Ься бо серд-
цемъ и смятеся мыслию». При этом идея «сужености» не ос-
лабляет идею любви, а делает ее еще более высокой и прекрас-
ной.
Утратив земную любовь, Григорий не обрел утешения
в любви небесной. «Великою кручиною одержим бысть», он
меняет «княжее платье» на крестьянское и «утаися от
вскхъ... и изыде из села того... и поиде л’ксом, незнамо куды».
Отвергнутый жених поселился вдали от людей — в глухом бору
на берегу реки Тверцы, «хижу себе постави и часовню». Явив-
шаяся ему во сне Богоматерь повелела основать монастырь,
чтобы избыть кручину, однако герой по-прежнему несчастлив,
страдает и умирает от неразделенной любви.
343
В отличие от произведений переводной беллетристики,
в « Повести о Тверском Отроче монастыре » развитие любовной
темы не связывается с активным соперничеством героев. Бо-
лее того, князь тяжело переживает случившееся — «велми
печаленъ бысть об отроке своемъ». Он пытается разыскать
Григория и объясниться с ним, винит себя в том, что юноша
может предать себя «губительной и безвременной смерти».
Уверенность и спокойствие проявляет лишь вещая дева Ксе-
ния. «Богу убо тако изволившу быть мн4: с тобою в совокуп-
лении; аще бы не божиимъ повел'книемъ, как бы было мощно
теб’к, великому князю, к нашей нищет’Ь npu’kxamu и пояти
мя за себя», — утешает она Ярослава Ярославича. Телеологи-
ческое течение сюжета «Повести» (земная любовь находится
под властью небесного промысла) обретает черты амбивалент-
ности, «загадочности» и непредсказуемости. Впервые в рус-
ской литературе «конфликт перенесен из сферы мировой борь-
бы зла с добром в самую суть человеческой природы», его
развитие определяется законами человеческой психологии и
приводит к неожиданному художественному итогу — любовь
к Богу не может исцелить человека от земной любви1.
Анализ упоминаемых в «Повести» исторических реалий позволяет отнести
время создания произведения ко второй половине XVII столетия. Скорее всего,
памятник был создан в самом Отроче монастыре, ибо в нем использованы гра-
моты, хранившиеся там. На это указывает и то обстоятельство, что большая
часть ее списков имеет тверское происхождение. Восходя к жанрово-темати-
ческой группе повестей об основании монастырей, произведение содержит
сюжетное развитие первого из композиционных звеньев — предыстории, объяс-
няющей причину поставления монастыря, что не характерно для повестей это-
го типа. Любовный сюжет придает «Повести» светский характер, что тоже на-
рушает канон. Причиной основания Отроча монастыря является не благочес-
тие героя, а его несчастная судьба.
Таким образом, историческая повесть в XVII в. постепен-
но утрачивает историзм, обретая новеллистические черты
и готовя почву для возникновения в русской литературе жан-
ра авантюрно-приключенческого любовного романа. Не слу-
чайно сюжет «Повести о Тверском Отроче монастыре» стано-
вится таким популярным в литературе Нового времени, куда
он попал через посредничество «Истории государства Россий-
ского» Н.М. Карамзина и «Дорожника» И.Ф. Глушкова. Ро-
мантическая любовная история нашла свое отражение в про-
изведении С.Н. Глинки («Григорий»), В.Т. Нарежного
’Лихачев Д.С. Великое наследие... С. 289.
344
(«Георгий и Елена»), А.А. Шаховского («Сокол князя Яросла-
ва Тверского, или Суженый на белом коне»), В.К. Кюхельбе-
кера («Юрий и Ксения»), П.Н. Полевого («Ненароком») и др.
Эволюция жанра воинской повести
Изменения в области содержания и формы исторической
прозы Древней Руси коснулись и такого традиционного ее об-
разования, как воинская повесть. В XVII в. возникает цикл
повестей об Азовских событиях 1637—1641 гг., где воспевает-
ся патриотический подвиг казачьего воинства. Весной 1637 г.,
воспользовавшись тем, что турецкий султан вел войну с Пер-
сией, донские казаки без ведома и согласия московского пра-
вительства захватили мощную и важную в стратегическом
отношении крепость Азов. Это открывало русским путь к Азов-
скому и Черному морям, защищало от постоянных набегов
турок и крымских татар на южные окраины Московского го-
сударства. Опасаясь осложнений в отношениях с Турцией в то
время, когда шли боевые действия против Польши и Швеции,
русский царь Михаил Федорович не принял Азов и приказал
казакам оставить крепость.
Народная память запечатлела невостребованный царским
правительством подвиг казачьего воинства. Примеры массо-
вого героизма казаков при взятии крепости и во время «Азовс-
кого осадного сидения» отразили исторические народные пес-
ни, а также воинские повести, отличающиеся друг от друга
разным соотношением факта и вымысла. Среди повестей Азов-
ского цикла ученые, вслед за А.С. Орловым, выделяют «исто-
рическую», «поэтическую» и «сказочную» (кроме этого, суще-
ствовали и другие повести, например, «документальная»
и «особая»)1. Сравнение повестей об Азове позволяет нагляд-
но представить сложный процесс трансформации их фактичес-
кой основы под воздействием публицистических задач эпохи,
поэтики народного предания, утверждающего свои позиции
в литературе художественного вымысла.
«Историческая» повесть об Азове
«Историческая» повесть об Азове — самое раннее произве-
дение цикла — была составлена вскоре после описываемых
в ней событий, до 1640 г., и по форме напоминала деловой до-
,См.: Орлов АС. Исторические и поэтические повести об Азове: Тексты. — М.,
1906; Он же. Сказочные повести об Азове: Исследование и текст. — Варшава, 1906.
345
кумент. В ее первой части излагалась история Азова и описы-
вались бесчинства «бусурманов» после того, как они «по пле-
нили» землю христиан. Вторая часть была посвящена сборам
казачьего войска на борьбу за Азов, третья — взятию крепос-
ти. Произведение завершало «видение», где «явившиеся» ка-
закам во сне Иоанн Предтеча и Богородица торопили со штур-
мом и предсказывали успешный исход битвы.
«Повесть» — произведение публицистическое, призванное
обосновать борьбу казаков за крепость Азов. Публицистическая
острота памятника сказалась в том, что возникновение Азова
автор связал с деятельностью апостола Павла, тем самым под-
черкнув христианское прошлое города. Турки в его изображе-
нии — «свирепые и немилостивые волки». Они разоряют хрис-
тианские храмы, продают русских пленников в неволю — «на
море», «на катарги». Оран «полон» казакам удалось отбить под
Азовом, когда турки возвращались из очередного набега на рус-
ские земли. Узнав, что от «бусурманов» пострадала азовская
церковь Иоанна Предтечи (этот святой считался покровителем
казаков), донское воинство единодушно решило «итти под град
Азов и взяти его и всю бусурманскую веру искоренити». Таким
образом, самовольный захват Азова казаками трактуется в «По-
вести» как исполнение божественной воли — наказать неверных
и вернуть христианам их исконные территории.
Создатель «Повести», по мнению А.С. Орлова, участник или очевидец Азов-
ской эпопеи, хорошо осведомлен: он знает дату взятия крепости — 25-е лето
царствования Михаила Федоровича, упоминает известных исторических лиц —
патриарха Иоасафа, турецкого султана Мурада IV, казацкого атамана Михаила
Иванова. Он помнит, что через неделю после осады, когда у казаков кончились
припасы, из Москвы подоспела помощь, которую доставили дворянин Степан
Чириков и атаман Иван Каторжный. Историческая достоверность «Повести»
проявляется в точных хронологических выкладках: казаки выступили в поход
«месяца апреля в 21 день, в пятницу», а взяли Азов с помощью подкопа
«в день воскресни в четвертом часу дни месяца июня во 18 день». Пове-
ствованию присуща и географическая точность. Собираясь в поход, верховые
и низовые казаки съезжались в Монастырский Яр — столицу Войска Донского,
а победив турок, гнали врага к реке Кагалник.
Любопытна сцена казни турецкого посла — грека Фомы Кантакузина и его
толмача, со злой издевкой утверждавшего: « Тепере-де перед нами казаков
из-под Азова погибших возят каюками, а станут-де возить и бударами».
Истинной же причиной казни послужили тайные сношения Кантакузина с тур-
ками: он отправил своих агентов в Азов с советом срочно послать за помощью
в Крым, Тамань и Керчь.
Автор «Повести» подчеркивает «русскость» совершенного
казаками ратного подвига. Атаман призывает воинство идти
346
под Азов «среди дни, а не нощию украдом», чтобы «не усты-
дить лица своего от бесстудных бусурман». Организация же
подкопа принадлежит казаку «родом Немецкая земли именем
Иван». Ворвавшись в крепость, казаки проявляют удаль в ру-
копашном бою: «и бысть сеча велия, друг друга заруце хвата-
ху и сечахуся, и ножами резахуся».
Отличительные черты повествования — сдержанность и ла-
конизм. И по содержанию, и по стилю «Повесть» близка к от-
писке царю о взятии Азова (от 3 декабря 1637 г.), что дает ос-
нование ученым видеть в ее авторе дьяка или подьячего
войсковой канцелярии донских казаков. О начитанности
и эрудиции автора можно судить по тому, что он прекрасно
знает прошлое Азова, историю турецких завоеваний на Восто-
ке, упоминает имена Константина, последнего византийского
императора, Александра Македонского, сравнивая казаков
с воинами прославленного полководца. Несмотря на делови-
тость и историческую строгость изложения материала, «По-
весть» не лишена поэтизма. В описании батальных сцен ее ав-
тор активно использует стилистические формулы
древнерусских воинских повестей, сравнивая стрельбу с гроз-
ной тучей, а взрыв стены — с молнией. Религиозно-символи-
ческий характер придают «Повести» молитвы казаков и «ви-
дения», которые предопределяют победу покровительством
небесных сил. Живость и образность рассказа объясняются
опорой на народный язык («учали думу... чинити», «верст
с тридцать и болше», «Дон Иванович»), включением прямой
речи, что драматизирует повествование, контрастностью по-
строений и наличием повторов, делающих прозу ритмически
организованной: «И послали войсковые грамоты... и съезжа-
лися атаманы и казаки»; «Сколъко-де вам, казакам, под горо-
дом Азовом не стоять, а нашего-де вам Азова не взять».
«Поэтическая» повесть об Азове
«Поэтическая» повесть об Азове — центральное произведе-
ние Азовского цикла — рождалась в сложных политических
условиях. Турки не смирились с потерей Азова, опорного пун-
кта их владений в Причерноморье. Турецкий султан Ибрагим I
летом 1641 г. осадил Азов, большая флотилия кораблей бло-
кировала город с моря. В течение четырех месяцев снабжен-
ная мощной артиллерией турецкая армия предприняла 24
штурма крепости, от снарядов и мин в крепости сгорело все,
что могло гореть, многие здания были разрушены «до подо-
347
швы» , но героическое сопротивление казаков вынудило турок
снять осаду. Они тяжело переживали позор поражения: обо-
ронявших крепость было в 50—60 раз меньше, чем штурмо-
вавших ее. Жителям Стамбула под страхом наказания было
запрещено упоминать даже слово «Азов».
Одержав победу, казаки отправили депутацию в Москву —
«бить челом» царю, чтобы он принял Азов «под свою руку».
Опасаясь, что не выдержат второй осады, казаки просили при-
слать в крепость русский гарнизон. В октябре 1641 г. в Моск-
ву прибыла казачья «станица» из 24 человек во главе с атама-
ном Наумом Васильевым, чтобы вести переговоры о судьбе
Азова. В течение четырех лет за перипетиями Азовской эпо-
пеи внимательно следил весь христианский и мусульманский
мир. Вопрос о присоединении Азова живо обсуждался во всех
кругах русского общества, светских и церковных. Проблема
Азова стала центральной на земском соборе 1642 г., куда ка-
зачье посольство не допустили. Мнения разделились, и окон-
чательное решение принял царь. Чтобы не ссориться с султа-
ном и избежать войны с Оттоманской Портой, он приказал
казакам сдать Азов. Крепость была присоединена к России
лишь в 1696 г. в результате похода Петра I.
В составе казачьего посольства прибыл в Москву войсковой дьяк Федор
Иванов Порошин, которого не без оснований считают автором «поэтической»
повести об Азове. В прошлом холоп князя Н.И. Одоевского, бежавший на Дон,
он еще в сентябре 1640 г. обратился к царю Михаилу Федоровичу с «отпис-
кой», где изложил свои соображения по поводу присоединения Азова к Рус-
скому государству и необходимости помощи казакам со стороны Москвы, чем
вызвал гнев царя. Талантливый писатель и горячий патриот, Ф.И. Порошин не
был искусным дипломатом. В агитационных целях на основе войсковой «от-
писки» он создал «Повесть об Азовском осадном сидении», призывавшую под-
держать героическую борьбу казаков с турками. «Повесть»1 была написана в
конце 1641 — начале 1642 гг., накануне созыва земского собора, по решению
которого летом 1642 г. остатки казачьего воинства покинули крепость. Все члены
посольства Войска Донского были щедро награждены царем, только «есаул
Федька Порошин» сослан в Сибирь. Однако произведение, им созданное, пе-
режило и автора, и свой «бунташный» век, донеся до потомков историю бес-
примерной стойкости и героизма участников обороны Азова.
Историческую точность «Повести» в описании «Азовского осадного сиде-
ния донских казаков» подтверждают документы, составленные в канцелярии
Войска Донского, а также записки турецкого путешественника Эвля Эфенди,
который находился в лагере освобождавших Азов. Начало «Повести» напо-
минает официальный документ, где подробно перечисляются войска, направ-
ленные «турским царем Ибрагим-салтаном» к Азову. Приводя простран-
1 Робинсон А. Н. Жанр поэтической повести об Азове // ТОДРЛ. Т. 7. — М.;
Л., 1949.— С. 98—130.
348
ный перечень врагов, которых «многие тысечи без числа, и писма им нет —
тако их множество», автор с помощью средств документальной прозы со-
здает сильное художественное впечатление. Он погружает читателя в атмос-
феру беспокойства и страха, хотя знает о благополучном для казаков исходе
осады. «Значит, это не канцелярист и не летописец. Это художник. Он осозна-
ет, что контраст создает эмоциональное напряжение. Чем безнадежнее выгля-
дит начало, тем эффектнее и весомее счастливый конец»1.
В «Исторической» повести главная причина борьбы за Азов
религиозная. Автор «Поэтической» повести указывает и на
политические мотивы. Завоевав Азов, казаки отняли у султа-
на «рыбный двор», разделив его «со всею ордою Крымскою и
нагайскою, разлучили его с карабельным пристанищем». Он
уверяет царя, что, приняв Азов, тот обезопасит страну от набе-
гов татар. Политические интересы донского казачества, по мне-
нию автора «Повести», простирались дальше Азова. В казачь-
ей среде вынашивалась мысль об освобождении от
«бусурманов» и Константинополя, и Иерусалима, что превра-
тило бы Московское государство в оплот православия, подня-
ло бы его престиж в христианском мире. Казаки обещали царю
собрать огромное воинство «государевых русских людей», ко-
торые сражались бы за интересы православной Руси «аки львы
яростные и неукротимые» , а «Ибрагима, турского царя... не
защитило бы... и море Черное».
Святость замыслов казацкого воинства подчеркивает ряд
«видений». Даже турки ночью видят, как со стороны Руси на
их полки идет туча великая, а перед нею по воздуху движутся
два юноши с обнаженными мечами. На стороне русских — бо-
жественная помощь и защита; вестниками грядущей победы
выступают в «Повести» Иоанн Предтеча и Николай Чудотво-
рец. Все это должно было убедить царя в правоте начатого дела.
Казаки хорошо понимали двойственность своего положения. Московское
царство не жаловало Донскую вольницу из-за того, что среди казаков было
много бежавших «из работы вечных, ис холопства неволнаго, от бояр и от
дворян государевых», тех, кого «на Руси не почитают и за пса смердяще-
го». Обороняя южные границы государства и проливая кровь за «веру хрис-
тианскую, имя царское и государство Московское», казаки полагались на
справедливость и мудрость царя, считая себя его «природными холопами», и
выражали готовность смириться, если государь турок «Азовом пожалует», и
стать монахами. «Намерение израненных и увечных защитников Азова осно-
вать монастырь, где игуменом станет их атаман, а строителем — есаул, — по
мысли М.Д. Каган, — не эффектная литературная концовка «Повести», а отра-
жение подлинной бытовой ситуации: казаки действительно имели два монас-
1 Панченко А.М. Литература первой половины XVII в. // История русской ли-
тературы XI—XVII веков... — С. 321.
349
тыря, в которых, как правило, кончали жизнь члены этой военной корпора-
ции»'. Казаки предчувствовали возможность трагической развязки событий,
видя двойственную политику московского правительства, поддержавшего дон-
ское воинство хлебом, деньгами, порохом, не мешавшего «охочим людям» по-
полнять азовский гарнизон, но уклонившегося от союза с казачеством в дипло-
матических отношениях с турецким султаном.
Поэтическую силу «Повести» придает то, что она как бы
вырастает из русского былинного эпоса. «Дону славного рыца-
ри знатные», подобно богатырям, бесстрашны и неутомимы
в бою. «Людми своими малыми» в пять тысяч они держатся
против трехсоттысячного войска турок, от «великой тягости»
которого земля под Азовом «потреслася и погнулася» и «из
Дону вода на береги выступила». В самые драматические мо-
менты осады казаки выражают готовность умереть в откры-
том бою, а «не в ямах», с горькой иронией замечая, что с них
никто «зипунов даром не имывал» и никто из них живым вра-
гу не сдавался. День и ночь казаки держат оборону крепости,
так что «уста кровию запеклись, не пиваючи и не едаючи»
и «уже стало переменитца некем». Предчувствуя скорый ко-
нец, казаки обращаются со «словом прощальным» к царю, ду-
ховенству и всему народу русскому. Проникновенно лиричес-
ким было их прощание с колыбелью казачьей вольницы —
тихим Доном Ивановичем: «Прости нас, государь наш тихой
Дон Иванович, уже нам по тебе, атаману нашему, з грозным
войским не ездить, дикова зверя в чистом поле не стреливать,
в тихом Дону Ивановиче рыбы не лавливать».
Рожденная в казачьей среде, «Повесть» обращается к тра-
диционной народной эпитетике: море в ней «синее», поля «чи-
стые», тучи «черные», орлы «сизые», реки «быстрые». «По-
весть» богата поэтическими сравнениями библейского
порядка, когда людей много .«что травы в поле или песку на
море», а питаются они «аки птицы небесным.». Лирический
настрой произведения подчеркивает обилие риторических
восклицаний: «С нами Бог!», когда казаки идут в бой; или:
«О, прегордыи и лютый варвары!», когда они обращаются
к туркам. Как авторы древнерусских воинских повестей,
создатель «Поэтической» повести об Азове пушечную стрель-
бу турок сравнивает с «великой грозою» — «бутто гром велик
и молния страшная ото облака бывает с небеси»; вражеские
знамена для него — «туча страшная», закрывшая все небо.
Не случайно ученые указывают на жанрово-стилевую близость
’ Каган М.Д. Повесть о Азове поэтическая // Словарь книжников и книжнос-
ти Древней Руси. Вып. 3. Ч. 3. — СПб., 1998. — С. 68.
350
произведения к «Сказанию о Мамаевом побоище» и «Повести
о взятии Царьграда».
В стиле «Повести» нашли свое преломление формы канце-
лярской письменности, обусловившие точность и подробность
титулования царя и духовной знати, множественность «реалий»
исторического характера (даты, имена, события), включение в
текст перечней, речей и писем, как положено в официальном
документе. Однако словесный поединок казаков и турок носит
вымышленный характер, насыщен фольклоризмами, что ведет
к художественному переосмыслению жанра деловой письмен-
ности. Турецкий военачальник в своей речи то угрожает каза-
кам: «Видите вы и сами, глупые воры, силу... великую неизчет-
ну», то льстит им, обещая называть «богатырями святорусски-
ми», если сдадут крепость. Казаки, в свою очередь, бранят
султана, не стесняясь в выражениях, для них он «худой свиной
пастух наймит» и «смрадный пес».
Таким образом, для «Повести», где, как в дневнике, день за
днем описываются драматические события осады крепости
турками, характерна «пестрота форм» свободного повествова-
ния. Сцены яростных битв сменяет полное песенного лиризма
обращение казаков к родной природе, документальный стиль
перечня штурмующих Азов войск — «литературная брань»
речей, которыми обмениваются противники. Под пером писа-
теля-«самородка» историческое повествование превращается
в подлинно художественное произведение. Жанровая уникаль-
ность «Повести» заключается в том, что «войсковая отписка»
поднялась в ней «до уровня героической эпопеи»1.
«Сказочная» повесть об Азове
«Сказочная» повесть об Азове завершает Азовский цикл.
Она возникла в 70—80-е гг. XVII в. и своим рождением дока-
зала, что подвиг казаков не был забыт народом, только с тече-
нием времени утратились или исказились конкретные детали
истории «Азовского взятья и осадного сидения». В результа-
те фольклоризации исторического материала и равнения в его
оформлении на образцы переводной беллетристики «Повесть»
обросла новыми эпизодами любовно-приключенческого харак-
тера. Прологом произведения стала «романная» история —
пленение казаками дочери азовского паши, которую с богатым
приданым и большой свитой на нескольких кораблях отправ-
’ Робинсон А.Н. Жанр поэтической повести об Азове... — С. 109.
351
ляют к жениху — крымскому царю Старчию. Донские каза-
ки, напав на корабли, пограбили их, а также получили огром-
ный выкуп за невесту. Вымышленный характер имела в «По-
вести» и вторая часть, посвященная взятию Азова. Казаки
захватили крепость с помощью хитрости, проникнув туда под
видом астраханских купцов. Товарами было наполнено лишь
несколько телег, в других скрывались вооруженные казаки, н
Как полагают исследователи, эти сюжетные ходы были под-
сказаны автору «Повести» русскими и украинскими народны-
ми песнями, в частности казачьей песней о пленении Степа-
ном Разиным дочери астраханского хана.
Основу третьей части — о героической обороне крепости —
составили эпизоды «Поэтической» повести об Азове, дополнен-
ные новыми остросюжетными сценами: о пленении казаков,
хотевших спрятать на острове табун коней; об устройстве ме-
ханизма, который позволял оборонявшимся бороться с турка-
ми, ведущими подкоп, — они, «что снопы, из-под стен на ужи-
щах кверху» взлетали. Кульминационными моментами осады
Азова являются ночная вылазка казаков, переодетых в турец- Й
кое платье, в стан врага и убийство царя Старчия, жестокая
расправа с есаулом Иваном Зыбиным, которого турки привя-
зали к коню и в поле «разбита тело его на мелкие части».
В «Исторической» и «Поэтической» повестях действует кол-
лективный герой. Они воспевают не подвиги правителя государ-
ства, князя или полководца, а массовый народный героизм. В
«Сказочной» повести появляются конкретные персонажи (ата-
ман Наум Васильев, поп Серапион, крымский царь Старчия),
часть из которых вымышлена, как легендарный есаул Иван
Зыбин или его жена — турчанка, трогательная в горе: «Виде j
мужа своего тако побиена, поверже с рук детище свое, паде на 1
тело мужа своего, нача плакати и в перси своя бити».
Как и в ранних повестях об Азове, в геройный ряд произве-
дения входят «небесные» патроны казаков — Николай Чудот-
ворец, Иоанн Предтеча, Богородица, которая «является» царю
Брагиму и обличает его в «злочестии», угрожая: «Доколе тебе
людей Божиих томити? Да изыдеши отсюду, дондеже не ум-
реши смертию». Божественной помощью объясняет автор «По-
вести» внезапное бегство турок из-под Азова. Казаки, выпол-
няя обет, покидают Азов, основывая два монастыря и строя
на Дону три города.
Анализ произведений Азовского цикла наглядно показы-
вает эволюцию воинской повести, ее постепенное перерожде-
352
ние в «историческое баснословие». Сближение воинской по-
вести с формами народно-эпического повествования и деловой
прозы в XVII в. готовило почву для возникновения светских
анонимных «гисторий» петровского времени.
Бытовая повесть.
Проблема национально-исторического и вечного
Ко второй половине XVII столетия в русской литературе
складывается особая жанровая разновидность повести — бы-
товая, в которой отразился драматизм столкновения «стари-
ны» и «новизны» в сфере личной и общественной жизни. Если
реальные герои исторических повестей становились участни-
ками «романных» коллизий, то похождения вымышленных
персонажей в бытовых повестях были прочно вписаны в кон-
текст русской действительности XVII в.
«Повесть о Савве Грудцыне»
«Повесть о Савве Грудцыне», несмотря на вечный характер
изображенного в ней конфликта — борьбы добра и зла в душе
человека, передает исторический колорит эпохи. Савва Груд-
цын — купеческий сын, герой своего времени, ибо XVII в. —
«золотой век» русского купечества, самого «подвижного» из
древнерусских сословий, привычного к дальним странствиям
и открытого к новым веяниям в общественной жизни. Широ-
ки географические рамки перемещений Саввы, что отражает
идущий в XVII в. процесс освоения новых земель, борьбу ку-
печества за новые рынки сбыта товаров, а также растущую
активность литературного героя, который находится в беспре-
рывном движении, меняя не только место пребывания, но и со-
циальный статус (купец — солдат — монах). Отец Саввы, ро-
дом из Великого Устюга, во время Смуты переезжает вместе
с семьей в Казань, распространяя свою торговую деятельность
до самой Персии. Пройти испытание любовью к замужней
женщине и ради обладания ею заключить союз с дьяволом Сав-
ве суждено в городе Орле, расположенном на Каме. Позднее
герой участвует в исторически достоверной войне за Смоленск
(1632—1634 гг.), где с помощью беса совершает чудеса храб-
рости. Возвратившись после войны в Москву, Савва тяжело
заболевает и в ожидании смерти и наказания за грехи кается.
Он вымаливает прощение у Богородицы, о чем свидетельству-
ет упавшее сверху «богоотметное писание», превратившееся
12—3037
353
в чистый лист бумаги. В конце жизни герой постригается
в московском Чудовом монастыре.
Пространство, которое осваивает Савва Грудцын, постоянно расширяется
и географически, и социально. Патриархальный мир купеческого дома, где ге-
рой получил воспитание, родное и идеальное пространство, сменяется обстанов-
кой чужого города и чужой семьи, тоже купеческой, однако мир теряет свои нрав-
ственно четкие, привычные с детства очертания, начинает искушать героя неизве-
данным и запретным. Затем Савва показан в среде военных и придворных.
«Пестрый» мир героя постепенно обретает все больше черт народного бытия,
где древние мифологические верования уживаются с христианскими: русские
люди XVII в. верят в силу приворотного «любовного зелья» и свято чтут культ
Богородицы — заступницы за грешников перед Богом. Художественное простран-
ство «Повести» простирается за границы «земного», включая в себя надприрод-
ный мир, в котором за душу героя с полками бесов — слуг Сатаны — сражается
воинство Христа. Житейское пространство, где Савва перемещался «по горизон-
тали» в поисках любви, богатства и славы, резко сужается, когда герой становит-
ся монахом и ограничивает свою жизнь пределами обители и кельи. Его душа в
стремлении избыть грех совершает восхождение «по лестнице» христианских
добродетелей, а пространство «Повести» обретает приметы житийного.
Произведение о Савве Грудцыне — многофигурная компо-
зиция. Характер героя раскрывается через взаимоотношения
с разными по своему социальному положению людьми. Среди
персонажей «Повести» царь и бояре, военачальник и солдаты,
хозяин гостиницы и купцы, священник и монахи. Такими же
реальными, как исторические лица, упоминаемые в произве-
дении: царь Михаил Федорович, воевода Шеин, боярин Стреш-
нев, — в сознании древнерусского читателя были герои дру-
гого ряда: «жена светолепна», «носящаризу багряну» (Бого-
родица), «князь тьмы», восседающий на золотом престоле
(Сатана), «духъ нечисты», который жестоко мучил больного
Савву, «ово об стену бияше, ово о мостъ (помост), с одра его
меташе на полъ, ово храплениемъ и пеною давляше». Глав-
ным и универсальным принципом организации геройного про-
странства является этический, согласно которому персонажи
«Повести» воплощали собою либо «доброе», либо «злое» нача-
ло, и между этими полюсами метался в поисках своего смысла
жизни Савва Грудцын.
Иллюзию достоверности происходящего создавал именослов «Повести».
В купеческой среде XVII в. была хорошо известна богатая семья Грудцыных-
Усовых. Упоминание в «исторической» экспозиции «Повести» «многом ерз-
ского отступника и еретика Гришки Отрепьева», «похитившего» престол
Российского государства, было призвано не только придать теме договора че-
ловека с дьяволом жизненную достоверность, но и поднять ее осмысление на
историософский уровень. Реальность выпавших на долю Саввы испытаний под-
354
черкивает типичный для XVII в. конфликт купеческого сына с представителями
боярской знати, что отражает идущий в русском обществе процесс формиро-
вания служилого дворянского сословия.
«Повесть о Савве Грудцыне» являет собой синтез достоверного и фантас-
тического. Герой продает душу дьяволу, чтобы вернуть любовь женщины, но
в основе всепоглощающей страсти лежат вполне реальные причины: для жен-
щины — это неравный брак (она молодая жена престарелого купца), для Сав-
вы — это первая, поэтому такая пылкая любовь, запретное, а потому еще бо-
лее желанное чувство. Герой молод, а мир вокруг него соблазнительно
«пестр», поэтому, узнав, что такое любовь, он отправляется странствовать по
свету. Им движет не охлаждение чувств к жене Бажена Второго или страх на-
казания при известии о скором приезде отца. Жажда новых впечатлений, «охо-
та к перемене мест» заставляют купеческого сына внять уговорам беса: «Бра-
те Савва, доколе зд"к во единомъ граде маломъ намъ жити бу деть? Пой-
дем во иный градъ и погуляемъ...»
Написанная в 60-х гг. XVII в. как произведение о недавнем
прошлом (действие в произведении ограничено 1606—1634 гг.),
«Повесть о Савве Грудцыне» восходит к широко распространен-
ной в средневековье религиозной легенде: юноша согрешил,
продав душу дьяволу, но покаялся и был прощен («Чудо о
прельщенном отроке святого Василия Великого»). Исследова-
тели отмечали также близость эпизода «Повести» о посещении
Саввой дворца Сатаны к легенде о Месите-чародее, читающей-
ся в Прологе под 2 декабря. Несколько новелл, где бес служит
человеку, встречается в переводном сборнике «Великое зерца-
ло» . Описание жизненного пути человека от юности к старости,
при соблюдении хронологического принципа и широком ис-
пользовании мотивов «чуда», «молитвы», «видения», сближа-
ет «Повесть» с агиографической литературой. Традиционен для
средневековой литературы житий и взгляд на женщину как «со-
суд дьявола». Жена Бажена соблазняет юношу, распаляет его
сердце на любовь, опаивает его «волшебным зелием», «яко лю-
тая змия хотяше ядъ свой изблевати на него». Искушаемый,
подобно юному Иосифу Прекрасному, женой своего благодете-
ля, Савва Грудцын не проявил стойкости библейского персона-
жа и попал в «сети дьявола» Ч
Среди Источников «Повести» и волшебная сказка. С ее тра-
дициями связаны описание поединка Саввы с тремя вражески-
ми исполинами, мотив беса как «волшебного помощника», на-
личие темы «царской милости», покровительства герою за со-
вершенные им подвиги на поле брани. Логика сказочного
сюжета заставляет видеть в Савве будущего зятя царя и прави-
теля Руси, однако он согрешил и не достоин сказочного счастья.
1 Журавель О.Д. Сюжет о договоре человека с дьяволом в древнерусской ли-
тературе. — Новосибирск, 1996.
355
В конце «Повести» сюжет переключается со сказочного на
религиозно-легендарный и главным становится мотив «чуда».
Бес выступает не как помощник героя, а как его антагонист,
«второе я» Саввы, на которое переносятся все негативные чер-
ты человека, все его «темные» дела и мысли. Бес олицетворя-
ет слабоволие и сладострастие, тщеславие и легкомыслие ку-
печеского сына. Тема двойничества усиливает трагедийность
повествования, так как противостояние бесовскому началу —
это борьба Саввы с самим собой, с собственными слабостями
и пороками. Причем авторское отношение к герою лишается
привычной для средневековья однозначности: Савва не толь-
ко жертва «козней дьявола», достойная сочувствия к своим
страданиям, но и виновник случившегося с ним грехопадения,
ибо человек волен в выборе между добром и злом. Разумеется,
автор «Повести» осуждает плотские страсти, в «бездне» кото-
рых гибнет человеческая душа, однако он вынужден признать
их жизненную притягательность и силу.
Основной телеологический сюжет «Повести» о раскаявшем-
ся грешнике оказывается не просто перегруженным, а взор-
ванным изнутри «занимательными» сценами, далекими от
религиозно-дидактических целей. Автор держит читателя
в постоянном напряжении, переключая повествование с одной
сюжетной линии на другую. Он мастерски использует при-
ем — «эффект обманутого ожидания»1 и дает новые интерпре-
тации хорошо известных сюжетов, снабжая их неожиданны-
ми развязками. В царстве Сатаны герой не перекрестился,
чтобы избавиться от «дьявольского наваждения»; в селе Пав-
лов Перевоз он не поверил нищему провидцу, горько плакав-
шему о его погубленной душе: «Веси ли, челов'кче, с кемъ нынЪ
ходиши и кого себ'Ь братомъ называвши? Но сей не челов'ккъ,
но б'ксъ с тобою ходитъ, доводить тя до пропасти адския».
Это укрепило союз Саввы с дьяволом и позволило автору про-
должить повествование о « русском Фаусте ».
Психологически точно и выразительно описание состояния
героя, опоенного любовным зелием и изгнанного из дома Ба-
жена. Автор, безусловно, сочувствует «новомученику», стра-
дающему от неразделенной любви: «И се начать яко огнь горе-
ти в сердце его... начать сердцемъ бол'кти и тужити по жене
оной... И нача от великия жалости красота лица его изменя-
тися и плоть его истончевати». Под пером древнерусского
писателя, столь внимательного к внутреннему миру героя, бы-
1 Панченко А. М. Литература второй половины XVII в... С. 342.
356
товая повесть обретает черты психологической драмы. Изоб-
ражение жизни человеческой на широком фоне истории, быта
и нравов Руси XVII в. дает основание исследователям опреде-
лять жанр произведения как светскую повесть, первый опыт
русского романа (А.Н. Пыпин, А.С. Орлов, В.В. Кожинов).
«Повесть о Горе-Злочастии»
Бытовая повесть отразила демократизацию героя, наме-
тившийся интерес к «маленькому человеку». Процесс де-
мократизации литературы охватил все сферы художественно-
го творчества, затронув и писательский состав, и читательскую
среду. Герой «Повести о Горе-Злочастии» — безымянный Мо-
лодец, презревший родовые устои жизни и заветы «отцов», и
поэтому впавший в «наготу и босоту безмерную». Русского
грешника, пропившегося до «гуньки кабацкой», автор ставит
в один ряд с Адамом и Евой, которые нарушили «заповедь
Божию, вкусили плода виноградного» (по версии апокрифа,
упились). Обращение к библейской истории грехопадения пер-
вых людей должно было подчеркнуть всеобщий и вечный ха-
рактер изображаемого в «Повести». Тема вина как запретного
плода — главная в родительском наставлении Молодцу:
Не ходи, чадо, в пиры и в братчины,
не садися ты на M'kcmo болшее,
не пей чадо, двух чар за едину...
не знайся, чадо, з головами кабацкими...
Дальнейший рассказ о судьбе Молодца множит параллели
с судьбой Адама и Евы1. Роль библейского змея-искусителя в
«Повести» выполняет образ «брата названого». Этот «мил на-
дежен другъ... прелстил егор’кчми прелесными, зазвалъ его на
кабацкой двор... поднесъ ему чару зелена вина». Как и в биб-
лейской истории, в «Повести» сюжетообразующую роль иг-
рают мотивы наготы, стыда и изгнания, но в случае с Молод-
цем — добровольного изгнания. «Срам» мешает «блудному
сыну» вернуться в отчий дом, и герой идет «на чюжу страну,
далну, незнаему», где своим умом и трудом наживает боль-
шое состояние, следуя советам «добрых людей». Они, как и
«учение родительское», основаны на непреложных истинах
домостроевской морали:
Не буди ты спесивъ на чюжей сторон^,
покорися ты другу и недругу,
’См.: Панченко А. М. Повесть о Горе-Злочастии // Словарь книжников...
Вып. 3. Ч. 3. — С. 106—110.
357
поклонися стару и молоду...
не лети ты межь други и недруги...
держися истинны с правдою, —
то тебк будетъ честь и хваля великая.
На личном опыте герой убеждается в вечной мудрости и
действенной силе этих заветов — на чужой стороне «от вели-
каго разума наживал он живота болшы старова». Сгубило
Молодца «гнило слово похвалное». Горе, явившись в образе
архангела Гавриила, убедило его в том, что семейное счастье
и богатство таят опасность («быть тебк от невксты истрав-
лену... из злата и сребра бысть убитому»), а истинное бла-
женство — быть пьяным и нищим: «Да не бьютъ, не мучатъ
нагих-босых и из раю нагихъ-босых не выгонять». Судьба Мо-
лодца не родовая, а индивидуальная судьба человека, «горь-
кая» и «злочастная». От этой «злой доли», персонифициро-
ванной в образе Горя — своеобразного двойника героя, нельзя
скрыться, как нельзя убежать от самого себя. Причина нару-
шения Молодцом евангельских заповедей и отцовских настав-
лений кроется в нем самом, в его «несмысленном и неуимчи-
вом» сердце:
Молодецъ полетклъ сизым голубемъ,
а Горе за нимъ скрым ястребомъ...
Молодецъ сталъ в поле ковыл-трава,
а Горе пришло с косою вострою...
Пошелъ Молодец в море рыбою,
а Горе за ним с щастыми неводами...
«Босо-наго» Горе, «лычком подпоясанное», кличет богатыр-
ским голосом: «Стой ты, Молодецъ; меня, Горя, не уйдешъ
никуды!» Оно идет с ним по дороге жизни «подруку под пра-
вую, научаетъ Молотца богато жить, убити и ограбить,
чтобы Молотца за то повксили или с камнемъ въ воду поса-
дили» . Только высокие стены монастыря спасают героя от его
преследования, при этом монашество для Молодца — вынуж-
денное, а не желанное жизненное решение.
Герой «Повести о Горе-Злочастии» —человек, отвергающий
этические нормы рода и естественную потребность его продол-
жения. Бродяга, пьяница и хвастун, он тяжело переживает
глубину своего социального и нравственного падения: его «сер-
дце невесело, а белое лицо унынливо, и ясныя очи замутили-
ся». Перед нами первый в русской литературе образ «босяка»,
согретый сочувствием автора к его горькой судьбе. Читатель
также сопереживает герою, пытавшемуся жить своим умом,
но заблудившемуся в лабиринте мира.
358
«Повесть о Горе-Злочастии» известна в единственном списке и, как другие
чудом уцелевшие памятники древнерусской литературы («Слово о полку Иго-
реве», «Поучение» Владимира Мономаха), поражает своей жанровой неповто-
римостью. Произведение о том, как «Гэре-Злочастие довело Молотца во ино-
ческий чин», находится вне традиционных жанровых систем, представляя со-
бою органический сплав фольклорного и литературного. Оно выросло из
народных песен о Горе и книжных «покаянных» стихов. Тонический стих без
рифм, похвальба героя на пиру и стиль диалогов Горя и Молодца сближают
«Повесть» с былинами. Народно-поэтический характер имеют в произведении
эпитеты и сравнения, которые отличаются своим «постоянством» («зелено
вино», «сыра земля»} Молодец — «сизый голубь», а Горе — «серый яст-
реб»), Однако если в народной сказке Горе побеждается (мужик закапывает
его в землю), то «Повесть» имеет иной по тональности финал — Горе торже-
ствует победу над Молодцем и «доводит его до иноческого чина». На «лите-
ратурность» произведения указывает то, что целый ряд мотивов «Повести» вос-
ходит к апокрифам и дидактической прозе Древней Руси (к «поучениям» о вре-
де пьянства, к «словам» о «злых женах»).
Понятно, почему с момента открытия «Повести» в 1856 г. А.Н. Пыпиным не
утихают споры, какая стихия — народно-поэтическая или книжная — является
в ней доминирующей. Если Ф.И. Буслаев был склонен включить это произведе-
ние в ряд фольклорных памятников, то другие ученые, начиная с А.Н. Пыпина,
рассматривали его в контексте русской литературы переходного периода. По-
разному определяют и главную проблему «Повести». В ней видят отражение
характерного для русского XVII в. конфликта «отцов» и «детей» (М.О. Скри-
пиль), талантливую в художественном отношении вариацию на тему «человек
и судьба» (Д.С. Лихачев). Безусловно одно — бытовая повесть позднего сред-
невековья обретает черты философической прозы.
«Повесть о Фроле Скобееве»
По традиции в ряду произведений о Савве Грудцыне, Мо-
лодце и Горе-Злочастии принято рассматривать «Повесть
о Фроле Скобееве» — анонимный литературный памятник но-
веллистического типа, который ученые датируют или концом
XVII, или началом XVIII столетия.
Первая точка зрения на датировку произведения не выдерживает критики,
поскольку основана на указании в некоторых списках времени действия — по-
хождения Фрола Скобеева отнесены к 1680 г. Эту дату мог не содержать ориги-
нал, хотя, по мысли исследователей «Повести», она важна для понимания автор-
ского замысла. Год спустя Петром I была уничтожена система местничества, зак-
репленная в «разрядных книгах», что сделало преодолимыми социальные барьеры
и открыло путь к власти и богатству людям типа Фрола Скобеева.
Герой «Повести» живет по принципу «Буду полковник или
покойник!» и готов добиваться жизненного успеха любой це-
ной. Переодевшись в женское платье, он проникает в дом
стольника; подкупив «мамку» Аннушки, добивается тайного
359
свидания с девушкой, которую потом похищает. Фрол Скобе-
ев — мастер шантажа и интриги, он ведет себя как талантли-
вый актер, меняя костюмы и роли, и опытный режиссер, мас-
терски разыграв сцену смертельной болезни Анны, чтобы
вымолить прощение родителей девушки.
Если герои повестей о Савве Грудцыне и Горе-Злочастии
терпят поражение в своем стремлении «жить своим умом»
и искать счастье за пределами семейно-бытового уклада жиз-
ни, то бедный дворянин Фрол Скобеев, беззастенчиво попирая
этические нормы поведения, осуществляет свою мечту, дости-
гает материального благополучия и высокого общественного
положения благодаря выгодной женитьбе на дочери стольни-
ка. Нардин-Нащокин вынужден признать «вора и плута»
Фролку Скобеева своим зятем и «наследником во всем своем
движимомъ и недвижимом имении».
Отражая процесс возвышения новой знати, когда на смену
«стародавним, честным родам» приходят «захудалые», автор
«Повести» далек от обличения тех, кто, как Фролка Скобеев,
живет, полагаясь не на помощь Бога или дьявола, а на собствен-
ные силы и таланты. В характере и судьбе героя «Повести» на-
ходят художественное преломление реальные черты многих
«птенцов гнезда Петрова» (например, Александра Меншикова,
в детстве торговавшего пирогами с лотка и всю жизнь оставав-
шегося неграмотным, что не помешало ему стать «правой ру-
кой» русского императора). Ярким свидетельством эмансипа-
ции личности является поведение избранницы Фрола—Аннуш-
ки. Она легко соглашается на обман родителей и побег из дома,
сама выбирает, кого ей любить, и проявляет активность в осу-
ществлении планов своего будущего мужа.
Предположения ученых, что «Повесть» могла быть написана в начале
XVIII в., подтвердило исследование Н.А. Баклановой, доказавшее принадлеж-
ность произведения к литературе петровской эпохи. Во-первых, автор «Повес-
ти» ведет свой рассказ как повествование о минувшем. Во-вторых, стиль про-
изведения обнаруживает сходство с сочинениями, созданными писателями пет-
ровского времени: он сугубо деловит и лишен литературного «плетения словес»;
в нем преобладают канцеляризмы («иметь место жительства», «ходить
по приказным делам»), много заимствованной из западноевропейских языков
лексики («персона», «реестр», «квартира», «банкет»). Произведение на-
писано рублеными фразами, не очищенными от повторов: «В Новгородском
уезде имелся дворенинъ Фролъ Скобеевъ. В том же Новгородском уезде
имелись вотчины столника Нардина-Нащокина, имелась дочь Аннушка, ко-
торая жила в тех новгородских вотчинахъ». Слог особенно тяжел, когда
автор вторгается в сферу чувств и помыслов героев: Фрол Скобеев «взял себе
намерение возыметь любовь с тою Аннушкой».
360
Исходя из анализа текста, можно с полным основанием видеть в авторе
«Повести» москвича, хорошо знакомого с топографией города и бытом его
жителей; бойкий канцелярский стиль произведения указывает на возможную
принадлежность писателя к среде подьячих. Похождения героя не вызывают
у него осуждения и не сопровождаются религиозно-нравственными сентенци-
ями. Он понимает и принимает героя таким, какой он есть, отказываясь от од-
носложной трактовки образа.
В жанровом отношении «Повесть» близка к плутовской но-
велле. Оригинально композиционное решение произведения,
которое строится из двух контрастных частей. В первой части
главное — интрига, поступки героев; во второй — изображе-
ние характеров, психологической подоплеки действия. Любов-
ный сюжет «Повести» погружен в русский быт. Не случайно,
что завязка действия отнесена ко времени святочных гуляний
с характерными для них переодеваниями, любовными гадани-
ями и играми.
Во второй части «Повести» развитие сюжета замедляется
путем включения в повествование диалогов и жанровых сцен.
При этом впервые в русской литературе язык персонажей
индивидуализирован, передает их душевное состояние. В речи
Нардин-Нащокина главенствуют повелительные интонации,
в общении с «худородным» зятем он часто использует крепкое
словцо: «А ты, плут, что стоишь? Садись тут же. Тебе ли,
плуту, владеть моею дочерью?» Если в «Повести о Савве Груд-
цыне» речь героев книжная и бесцветная, то в «Повести о Фро-
ле Скобееве» она, отделившись от авторской, обретает живые
интонации, зависит от характера персонажа и ситуации. На-
рдин-Нащокин, общаясь с «ябедником» Фролкой, «кричит»
и «приказывает»: «Встанъ, скажи, что твоя вина!»; с же-
ной «разсуждает и сожелеет о дочери своей»: «Какъ, другъ,
быть? Конечно плут заморитъ Аннушку: чем ея кормить, и
сам, какъ собака, голоденъ. Надобно послать какова запасу
на 6 лошедях».
Жизненную достоверность придает «Повести» тонкий пси-
хологизм в изображении героев, главных и второстепенных.
Двулична и жестока «мамка» Аннушки, которая готова в слу-
чае обнаружения обмана скрыть Фрола «в смертное место».
Мягка, но безвольна сестра главного героя. Проделки Фрола
заставляют ее пребывать в «великой печали», опасаясь «боль-
шой беды», однако она не решается ослушаться брата. Глубо-
ко горе родителей Аннушки, после долгих слез и беспамятства
проклявших дочь. Любя и жалея в душе свое «чадо», они ста-
раются узнать, «жива ли она, имеет ли пропитание какое».
361
Повести XVII в., возникшие в атмосфере культуры барокко,
оказались под влиянием этого стиля. Отсюда рыхлость их ком-
позиции, нагромождение сюжетов и неожиданность развязок,
стилевые диссонансы, столкновение старого и нового, высоко-
го и низкого, реального и фантастического, что напоминает вы-
чурность архитектурных форм и богатство декора барочных « на-
рышкинских» церквей XVII в. В бытовых повестях XVII в. ви-
дят истоки русского новеллистического и романного
повествования. Они богаты сюжетами, образами и проблемами,
над которыми задумается не одно поколение писателей Нового
времени.
«Чрезвычайно замечательной вещью» представлялась «Повесть о Фроле
Скобееве» И.С. Тургеневу, восхищавшемуся трогательной «наивностью слога»
произведения. Сюжет «Повести» в XVIII в. обрабатывался Иваном Новиковым
(«Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным») и
Николаем Карамзиным («Наталья — боярская дочь»), В 1869 г. Д.В. Аверкие-
вым была создана «Комедия о российском дворянине Фроле Скобееве и
стольничьей Нардын-Нащокина дочери Аннушке», на основе которой в 1950 г.
композитором Т.Н. Хренниковым была написана комическая опера «Фрол Ско-
беев», в новой редакции получившая название «Безродный зять» (1966 г.). Мо-
тивы «Повести о Савве Грудцыне» нашли художественное воплощение в твор-
честве А.С. Пушкина («Уединенный домик на Васильевском») и А. Ремизова
(«Савва Грудцын»).
§4. Путевая литература переходного периода
Уникальность путевых записок XVII в. состоит в том, что они
развивались не за счет обращения к опыту инокультуры, как
было с драматургией и стихотворством, а за счет внутренних
потенций жанра, традиций отечественной документальной и
художественной литературы. В переходный период популярная
форма «хождения», не обрывая своих связей со средневековой
культурой, наполнилась новым содержанием. Процесс обновле-
ния затронул все разновидности путевой литературы и все уров-
ни художественной системы жанра, однако протекал в разных
типах «хождений» по-разному. На фоне суровых до аскетизма
эстетических канонов паломнического «хождения» выделяет-
ся колоритностью стиля произведение «русского Анакреона
в рясе» — «Путешествие в Святую землю» старообрядца Ива-
на Лукьянова. Традиционализм мышления и художественных
вкусов помог П. А. Толстому создать энциклопедические по сво-
ему характеру путевые записки по Европе, где не было раболеп-
ного преклонения перед всем иностранным.
362
Отказываясь от идеи культурной и религиозной самоизоля-
ции, писатели-путешественники играли роль посредников в
процессе приобщения России к мировому материальному и ду-
ховному наследию. Изучая «всякие изрядные вещи, которые
зрению человеческому сладки обретаются в иных землях»,
они силой личного примера, книгами о путешествиях воспи-
тывали современников и потомков, развивая любознатель-
ность и пытливость ума, веротерпимость и чувство собствен-
ного достоинства, формируя активную жизненную позицию.
Эстетика и поэтика жанра «путешествия» предусматривала
примат факта над его авторской интерпретацией, что включа-
ло читателя в творческий процесс: он, опираясь на просвещен-
ный разум и опыт образного мышления, должен был сам сде-
лать вывод из прочитанного. Неоспоримость документальных
свидетельств разрушала средневековые стереотипы, натура-
лизм описаний стал средством борьбы с религиозным ханже-
ством, ясность и простота стиля путевых записок соответство-
вали наметившейся тенденции к логизации жизни и поэзии.
Ниспровергая старые авторитеты и догмы, писатель-путеше-
ственник выступал творцом новой культуры, учитывающей
европейский опыт. В искусстве он утверждал новый эстетичес-
кий принцип — художественной неповторимости открытия че-
ловеком иного, чем русский, мира. В путевой литературе шла
выработка новых критериев оценки человеческой деятельно-
сти, писательского труда.
Появляются новые разновидности «хождений»: «скаски»
русских землепроходцев, осваивавших земли за Уральским
хребтом; статейные списки царских дипломатов, ездивших
за границу «по государевым делам»; светские путешествия
по европейским странам с целью познания «наук и худо-
жеств»; модифицированные «хождения» по святым мес-
там, в которых мирское начало начинает преобладать над ре-
лигиозным.
«Скаски» русских землепроходцев
В XVII столетии, в связи с активным продвижением русских
в Зауралье, Сибирь и Даурию, возрос интерес к описанию стран
и народов, граничивших с Московским государством на Вос-
токе. Туда русское правительство направляло военные отря-
ды и посольские делегации, в задачу которых входили развед-
ка неизвестных земель и установление дипломатических
отношений с соседними странами. По «цареву указу» едут осва-
363
ивать необжитые земли сибирские воеводы, ставят на слиянии
рек укрепленные «городки», где оставляют вооруженные отря-
ды, а сами движутся дальше, нанося на карту России все новые
и новые территории. Возвратившись в Москву, землепроходцы
привозили отчеты о виденном и сделанном, или с их слов в По-
сольском приказе писались «расспросные речи», которые часто
становились не только фактом истории, но и литературы.
Среди многочисленных записок «служилых» и «промыш-
ленных» людей (Ивана Петрова, Семена Дежнева, Николая
Спафария, Василия Атласова и др.) выделяется «Роспись Ки-
тайскому государству» «толмача служивого человека Иваш-
ки Петлина со товарищи», составленная после возвращения
в Москву из путешествия 1618—1619 гг. Не претендующее на
литературность, землепроходческое «хождение» было написа-
но ясно, просто, художественно выразительно и стало замет-
ным явлением в русской словесности. В нем рассказывалось,
как в Монголии путешественники побывали в буддийских
храмах и монастырях, поразивших русских людей роскошью
отделки и красотой религиозных обрядов. «Неизреченным
дивом» представлялись им буддийские изваяния, покрытые
золотом. Иван Петлин и его спутники с любопытством рассмат-
ривали «девок, вызолоченных с головы до ног», «болваны ве-
ликой женской... в руках держут по горшку с кашею, а перед
ними горят свечи неугасимые с салом говяжьим».
Из Монголии путь послов лежал через китайские города
в столицу Поднебесного царства. В путевых записках Иван
Петлин сумел передать своеобразную красоту и неповторимое
обаяние Востока. Он описал Великую Китайскую стену, баш-
ни которой похожи «на Московская»; поведал об оживленной
торговле на городских рынках, где «поутру не продерешься
промежу людей»; рассказал о питейных заведениях, в которых
«питья всякие розные и ярыжек по кабакам много». Объек-
том изображения стали тюрьмы, где «вешают татей и за раз-
бой на кол сажают», пышный выезд китайских чиновников
под «солнечниками» (зонтиками), в сопровождении многочис-
ленной свиты, с «попугаями, павами, карлами и соколами».
За белизну стен храмов, дворцов и домов Иван Петлин прозвал
Пекин «Бел городом». Встретиться с китайским императором
послу не удалось из-за дипломатического казуса: русская де-
легация не привезла с собой «поминков» (подарков), без кото-
рых владетели Поднебесной империи переговоров не вели и до-
говоров не заключали.
364
«Статейные списки» русских послов
В Западную Европу, которая перестает восприниматься как
«земля нечестивая», в приказном порядке и по своей инициа-
тиве едут посольские дьяки и царские стольники. На XVII в.
приходится расцвет жанра «статейных списков» — отчетов
русских послов, в которых содержались ответы на «статьи»
даваемых им наказов1. Основной корпус посольских повестей
принадлежит к деловой письменности, однако встречаются и
памятники, тяготеющие по своей жанровой природе к доку-
ментально-художественной литературе: статейные списки по-
сольств Г. Микулина и И. Зиновьева в Англию (1600—1601
гг.), Ф.А. Котова в Персию (1623—1624 гг.), Ф. Елчина в Гру-
зию (1639—1640 гг.), Ц.И. Потемкина во Францию (1668 г.),
Б.П. Шереметева в Италию и на Мальту (1697—1699 гг.).
Статейные списки имеют дневниковый характер: в них день
за днем описывается «государева служба» послов. Помимо
протокольных отчетов о переговорах, эти сочинения содержат
личные впечатления авторов. Посольский отчет Г. Микулина
и И. Зиновьева отразил атмосферу дипломатических церемо-
ний при английском дворе, торжественного обеда у королевы
Елизаветы. Церковный быт Грузии и жизнь народов Кавказа
(как пашут, «бьют животину», делают вино, пируют) описал
Ф. Елчин. О встречах с римским папой и императором Леополь-
дом, мальтийским рыцарством и богатой польской шляхтой
рассказано в путевых записках Бориса Петровича Шереметева.
Посольские повести написаны живым разговорным языком,
насыщены прямой и несобственно прямой речью, сохранившей
интонации, а иногда слова и выражения недипломатического
характера. Возмущенный действиями французских чиновни-
ков, попытавшихся обложить пошлиной «рухлядь», одежду и
даже ризы на иконах посольства, П.И. Потемкин публично
заявил откупщику, что он «враг креста Христова», «сквер-
ный пес» и «волк несытый».
Несомненно, литературный интерес представляет статей-
ный список путешествия В.Б. Лихачева во Флоренцию к тос-
канскому герцогу Фердинанду II (1659 г.). Посольство на анг-
лийском корабле отправилось из Архангельска и испытало
на себе все превратности морского пути: в бурю за борт смыло
«работного человека»', проломило «скулу» судна, «корабелы
' Лихачев Д.С. Повести русских послов как памятники литературы // Путе-
шествия русских послов XVI—XVII вв.: Статейные списки. — М.; Л., 1954. —
С. 319—346.
365
ные деревья (мачты) все переломало и к воде склонило; по ко-
раблю ходить стало нельзя, веревками перевязывались; а с кор-
му в казенку (каюту) вода врывалась». Во Флоренции «моск-
вичей» ждали торжественная встреча и обед, на котором
«яства были все деланы с вымыслом великим». Посол отме-
чает, что «урону чести» русскому царю и государству не было
нанесено, так как «прежде питья» в честь Алексея Михаило-
вича, царицы и царевичей «титлы говорили полные».
Статейный список Лихачева содержит одно из первых
в русской литературе описаний театрального представ-
ления. Отсутствие переводчика не позволило послам понять
суть пьесы, поэтому главный акцент был сделан на внешнем
убранстве театра, общем впечатлении от драматического зре-
лища: «Объявилися палаты... и спущался с неба же на обла-
ке сед человек в карете, да против его в другой карете пре-
красная девица, а аргамачки под каретами как быть живы,
ногами подрягивают; а князь сказал, что одно солнце, а
другое месяц».
Светские путевые записки.
«Путешествие» стольника П.А. Толстого
В конце XVII в., в связи с активной деятельностью Петра I
по налаживанию дипломатических, экономических и культур-
ных контактов с Европой, на Руси появляется большая груп-
па лиц, побывавших «за морем». Перу наиболее талантливых
из них (Б.П. Шереметеву, П.А. Толстому, А.М. Апраксину)
принадлежит создание путевых записок, которые до сих пор
поражают обстоятельностью и точностью описаний, необыч-
ностью стилевой манеры. Классическим образцом светской
путевой литературы считают «Путешествие» стольника
П.А. Толстого, побывавшего в 1697—1699 гг. в Италии и на
Мальте.
Жизнь первого графа и писателя из знаменитого рода Тол-
стых была полна метаморфоз, неожиданных взлетов и паде-
ний. Выходец из служилого дворянства и участник стрелец-
кого бунта, он превратился из противника Петра I в его
ближайшего советника, о котором иностранцы отзывались как
об «умнейшей голове России». Посол в Османской империи
и известный в Европе дипломат, П. Толстой после смерти им-
ператора, в результате происков А. Меншикова, попал в число
государственных преступников и кончил жизнь узником Со-
ловецкого монастыря.
366
Борьба традиционного и нового, русского и чужеземного в укладе жизни
эпохи, сыном которой был Толстой, нашло отражение в противоречивости его
характера и поступков. Убежденный монархист, он стал «охотником» за бе-
жавшим в Европу царевичем Алексеем и подписал смертный приговор наслед-
нику российского престола. Голштинский герцог Карл Фридрих, посетивший
графа П.А. Толстого в Санкт-Петербурге, «обратил внимание на совершенно
различные картины, повешенные в противоположных углах комнаты: одна
изображала какого-то из русских святых, а другая — нагую женщину».
Икона —- символ допетровской Руси — и картина светского характера — сим-
вол новой России — в кабинете Толстого висят напротив как знак перелома в
мировоззрении и культурных традициях. Этим он бросал вызов и привержен-
цам старины, и доморощенным европейцам. За границей Толстой нарочито не
сменил русское платье на иноземное, саблю на шпагу, как делали другие «воя-
жеры». Однако, вернувшись на родину, одевался на западный манер, ходил в
парике, камзоле, шелковых чулках и башмаках с пряжками, демонстрируя свою
приверженность петровским преобразованиям.
В 52 года, будучи уже дедом, Петр Толстой отправился
в Италию для изучения навигации и кораблестроения. Он по-
бывал в Польше, Священной Римской империи, Венеции, Ми-
лане и Неаполе, Папской области, Дубровнике, на островах Си-
цилия и Мальта. Умный и наблюдательный человек, Толстой
сумел создать произведение, где нашли отражение многие сто-
роны европейской жизни рубежа веков. По охвату действитель-
ности «Путешествие» может достойно соперничать с энцикло-
педией. За границей Толстой посещает и описывает
библиотеки, университеты, музеи, госпитали, дворцы прави-
телей и вельмож, арсеналы, верфи, ремесленные мастерские,
католические и православные церкви и монастыри, ярмарки,
театр, развалины античных храмов, сады и парки, игорные
дома... Человек образованный и много на своем веку пови-
давший, он создал книгу, которой разрушил существовав-
ший стереотип русского путешественника — невежествен-
ного московита, «въезжавшего в Неаполь точно так же, как
в Кострому».
Эстетически восприимчивая натура писателя тянулась
к прекрасному, даже если оно было чужим и непривычным.
Он любуется каналами Венеции и мощью крепостных соору-
жений Мальты, бурными водами Адриатики и суровой красо-
той Альпийских гор, пышностью римских парков и изящны-
ми соборами Флоренции. Он ездит «в костел на музыку»
и восторгается органом, который звучит как целый оркестр;
становится завсегдатаем светских оперных представлений;
ему, православному христианину, не чуждо античное искус-
ство. Посетив «языческую божницу» в окрестностях Неаполя,
Толстой признает: «Предивной и удивления достойной рабо-
аА7
ты было то дело, и какою живостию изображены те поганс-
ких богов образы, о том подлинно описать не могу».
Путевые записки Толстого пронизаны ощущением празд-
ничности бытия, поэтому такое большое внимание он уделяет
народным гуляниям и карнавалам, подробно рассказывает об
обряде обручения Венеции с морем, где сплелись воедино язы-
ческие и христианские традиции.
Писатель-путешественник живет не мыслями об искупле-
нии грехов и ожиданием смерти, а чувством радости бытия.
Он далек от мистицизма и религиозной экзальтации, свой-
ственных средневековью и европейскому барокко, поэтому
с удивлением описывает процессию на улицах Венеции, уча-
стники которой подвергают себя добровольному страданию, ис-
тязают собственное тело: «бичуются, бьют себя веревками ва-
ровинными по спинам, обнажа спины свои, до пролития кровей
своих; и те веревки, чем бичуются, обмачивают в рейнской
уксус... Делают то для того, чтоб раны на теле их уксусом
разъедало, и болезни б ему терпеть болши для отпущения гре-
хов своих в тот образ... как пострадал Господь наш».
Поражает «населенность» путевых записок русского
стольника. В них представлены все сословия Европы: от вене-
цианского дожа и австрийского цесаря до нищего бродячего
музыканта и матроса. П. А. Толстой описал быт и нравы многих
народов: разгульных поляков, серьезных австрийцев, веселых
итальянцев, гордых сербов, воинственных хорватов, предпри-
имчивых евреев, храбрых мальтийцев. Как «политичный кава-
лер» , следуя моде петровского времени, он не остался равнодуш-
ным к женской красоте, отдав предпочтение итальянкам с их
изящными манерами и свободой общения с мужчинами: «Жен-
ский пол и девицы всякого чину убираются зело изрядно особою
модою венецкого убору и покрываются тафтами черными
сверху головы даже до пояса, а иныя многия убираются по-фран-
цузски. В женском поле употребляют цветных парчей трав-
чатых больше, и народ женский в Венеции зело благообразен, и
строен, и политичен, высок, тонок и во всем изряден, а к руч-
ному делу не охоч, болше заживают в прохладах».
Автор записок умело владел богатствами родного языка.
В отличие от паломнических «хождений», в «Путеше-
ствии» содержание славянизмов незначительно и тематичес-
ки локализовано (описания церковных процессий, богослуже-
ний и раритетов). Шире представлена разговорная лексика,
встречаются канцеляризмы и иностранные «речения», в основ-
ном связанные с морским делом и фортификацией. Введение
368
в текст иноязычного слова, как правило, сопровождается пе-
реводом или авторским комментарием («бастимент, т. е. суд-
но» , «порт, т. е. пристанище кораблям»). Толстой вниматель-
но следил за тем, чтобы в его произведение не проникли
просторечия и вульгаризмы, он сумел избежать стилевой дис-
гармонии, свойственной многим путевым запискам петров-
ского времени. Дневниковой форме повествования, где господ-
ствует интонация перечисления увиденного, художественную
выразительность придает использование сравнений, метких
образных выражений: в пьяных драках «души» поляков «как
мухи гибнут»; град в Венеции «подобен яйцу русской курицы»;
вершины Альп так высоки, что их «солнце лучами своими не
осеняет», а облака об них «стираются». В историю русской
путевой литературы П.А. Толстой вошел как мастер словесно-
го портрета и пейзажа, в основном урбанистического и мор-
ского. Город в изображении Толстого — это средоточие мате-
риальной и духовной жизни народа. Писатель никогда не
ограничивается описанием только местоположения и архитек-
турных особенностей города, его интересуют также быт и нра-
вы людей. Город в путевых записках Толстого всегда «одушев-
лен», а его обитатели имеют свой характер: «венецыяне — люди
умные, политичные, и ученых людей зело много», однако име-
ют суровый вид, в отличие от приветливых «медиоланцев», ко-
торые «к приезжим иноземцам зело ласковы».
Полны динамизма, приключенческого азарта рассказы Тол-
стого об опасностях морского плавания у берегов Мальты, где
часты встречи с турецкими кораблями. Один из них «почал за
нами правится и угонять нас, и гналися за нами 3 часа с лиш-
ком, перенимая нам дорогу к Малту. И мы, видев, что тот
караблъ нас угоняет... на филюге своей парусы переворотили
под ветер, и почали мариеры гресть веслами, и пошли к тому
караблю в противность, умысля то, чтоб нам тот карабль
проплыть вскоре за ветер... И как увидели турки, что филю-
га наша пришла против их карабля в меру пушечной стрел-
бы, начали стрелять ис пушек, а потом, как еще ближе по-
равнялись мы с кораблем их, и они стреляли из мелкого ружья
по нас; однако ж Господь Бог нас пощадил: никого не убили
и не ранили». Хотя писатель традиционно объясняет спасе-
ние от турецкого плена вмешательством потусторонних сил,
из рассказа ясно, что победу принесли искусство «маринеров»,
неожиданность маневра и мужество людей.
Произведение Толстого свидетельствует об утверждении
в отечественной словесности жанра светских путевых записок,
369
предваряющих появление в XVIII в. формы литературного пу-
тешествия в творчестве А.Н. Радищева и Н.М. Карамзина. В
отличие от автора «Писем русского путешественника», Тол-
стой не воспользовался «маской необразованного скифа» для
своего героя, который осознает важность выполняемого им го-
сударственного поручения, выступает одновременно в роли и
ученика, и учителя: обретает духовный опыт и делится им с со-
отечественниками.
Паломническая литература
Серьезные изменения претерпевает в XVII в. традиционный
жанр паломнического «хождения» на христианский Восток,
где светское начало начинает конкурировать с религиозным.
В средние века на Руси паломничество «простецов» было под
запретом. В XVII столетии, в связи с обострением борьбы меж-
ду Россией и Оттоманской империей, православием и католи-
чеством, никонианством и старообрядчеством, эта позиция
подверглась изменениям. Возрождая традицию паломничества
по святым местам, официальная церковь пыталась поднять
свой нравственный авторитет, противостоять процессу обмир-
щения литературы и общественной жизни, укрепить правосла-
вие на Балканах и Восточном Средиземноморье. Паломники
на практике осуществляли идею народной дипломатии, под-
нимали престиж Москвы как центра славянского духовного
братства. Кроме того, паломники часто выполняли и офици-
альные задания правительства (Арсений Суханов), соверша-
ли торговые операции (Василий Гагара), решали проблемы ста-
рообрядческой церкви (Иван Лукьянов).
Яркий пример этого — «Хождение» казанского купца Васи-
лия Яковлевича Гагары, совершившего путешествие в Иеруса-
лим и Египет в 1634—1637 гг. Причиной паломничества стало
«блудное и скверное житие» купца, в результате чего, по его
признанию, рано умерла жена, утонул корабль с товарами, на-
чались неудачи в торговых делах. Дав обет совершить паломни-
чество по святым местам, Гагара за год нажил вдвое больше того,
что потерял. Из Казани купец отправился через Астрахань в
Тифлис, по горным тропам и пустыням Малой Азии дошел до
Иерусалима. Помолившись в Вифлееме, он с караваном добрал-
ся до Александрии, где удостоился беседы с патриархом Гера-
симом I. В Каире и его окрестностях Гагара осмотрел христиан-
ские древности и пирамиды египетских фараонов, а затем через
Турцию, Валахию, Польшу и Украину вернулся в Москву.
370
Путевые записки Гагары созданы в традициях купеческого
«хождения» и перекликаются с «Хождением за три моря»
Афанасия Никитина. За границей казанского купца интере-
суют цены на товары, их ассортимент и качество, рынки и ка-
раванные пути, проблемы, связанные с пошлиной и обменом
денег, в меньшей степени — поклонение религиозным святы-
ням. В Иерусалиме, мировом центре христианства, Гагара
пробыл всего полтора дня и поспешил по торговым делам в
Египет. Он, как сугубо светский человек, остался равнодуш-
ным к вопросам церковной истории и политики, однако сохра-
нил верность религиозно-нравственной оценке увиденного. В
«Хождении» Гагара рассказал о землетрясении в Грузии, дав
этому событию типично средневековую легендарно-историчес-
кую трактовку: «Да в той же Грузинской земл’к, меж горами
высокими снежными и в непроходимых Micmex, есть щели
земные, и в них загнаны дивия звери Гог и Магох, а загнал
mix зверей в древнем законе царь Александр Макидонский.
И MHO3UMHiomix3eepex noeidauia, что-де недавно mieeipu
было, Гог и Магог, ис mix щилей вон выдралися, и дадиянс-
кой-де царь приходил со всею Грузинскою землею и mi щили
вел^ камением заваляти сверху гор; а кои-де были у mix
щилей двери жeлiзныe, ы mi двери в землю ушли».
В 1653 г. появился «Проскинитарий» Арсения Суханова,
паломника и дипломата, совершившего несколько поездок
в Грузию, Молдавию и Валахию, побывавшего в Иерусалиме,
Египте и на Афоне. Главная особенность сочинений ученого
монаха заключалась в их публицистическом характере и де-
ловом стиле. Открытый противник греческого православия,
объявивший единоверцев «потурчившимися папежцами»
и «еретиками», он упрямо отстаивал чистоту русской обряд-
ности — двуперстия, сугубой аллилуи, крещения посредством
погружения в воду, и обвинял греков в поверхностной религи-
озности, в небрежении к церковной службе, нарушении поста
и отсутствии благочиния. По своей жанровой специфике «Про-
скинитарий» — синкретическое произведение, напоминающее
паломнические путевые записки, статейный список и религи-
озно-публицистический трактат.
«Хождение» Ивана Лукьянова
Итоговым памятником древнерусской паломнической ли-
тературы считается «Хождение» Ивана Лукьянова, совершив-
шего в 1701—1703 гг. путешествие в Иерусалим. Иван Лукья-
371
нов, или старец Леонтий, — один из руководителей русских
старообрядцёв-поповцев, в конце XVII в. был священником
в Москве, тайно «исповедовалраскольничью веру», поддержи-
вая связи с брынскими и ветковскими старообрядцами.
В 1699—1701 гг. он служил в московской Никольской церк-
ви, «что за Смоленскими воротами на Песках», бывшей од-
ним из нелегальных старообрядческих центров. В 1701 г. вет-
ковские старообрядцы отправили священника под видом
паломника в Иерусалим для изучения состояния православия
на христианском Востоке, чтобы выяснить возможность при-
нятия архиерейства от греческой церкви или посвящения в
епископы одного из крупных деятелей русского раскола.
Из Москвы через Орел и Киев Лукьянов добрался до Галац,
спустился на корабле по Дунаю в Черное море, где судно попа-
ло в сильный шторм. Непривычный к опасностям морского
плавания, русский паломник с ужасом вспоминал пережитое:
«Через корабль воду бросало морскую. Ох ужас! Владыко че-
ловеколюбец! Не знать нашего корабля в волнах, кажется,
выше нас вода-то вверх сажон пять». Описание бушующей
стихии в произведении Ивана Лукьянова ритмически органи-
зовано, складывается в «вирши»:
И егда выплыхом из усть Дуная в море,
Тогда морской воздух зело мне тяжек стал,
И в том часе занемощевал,
И стал корм из себя вон кидать,
Сирень блевать.
Велия нужда, кто на море не бывал,
Полторы дни да ночь всю блевал.
В Константинополе русский паломник осмотрел собор Свя-
той Софии, превращенный турками в мечеть, посетил звери-
нец, побывал в торговых рядах. Он отдал день уважения раз-
витому эстетическому чувству турок, которые стремились
украсить дома цветами, город — дворцами и садами, а также
их практицизму и заботе о нравственности, что проявилось,
например, в устройстве общественных туалетов: «Везде у них
отходы по улицам и у мечетов; испразнившиси, да умыв руки,
да и пошел; зело у них этим довольно. У них нет такова обы-
чая, чтоб просто заворотясъ к стене да мочиться: зело у них
зазорно. У них эта нужда не изоймет: где ни поворотился —
везде отходы. У нас, на Москве, скаредное дело, наищешься,
где испразниться; да не осуди пожалуй, баба и при мужиках
так и прудит: да где денешься? Не под землю!» Натурализм
описаний — примета не только авторского стиля Ивана Лукь-
372
янова, но и всей старообрядческой литературы, и шире — всей
русской литературы переходного периода, испытавшей на себе
влияние барочной поэтики.
Продав товары, Лукьянов отправился на корабле в Египет,
поразивший его природным изобилием и нищетой народа.
Писатель-путешественник любуется нильскими пейзажами,
отмечая, что «земля около Нила добрая и черная и ровная, буд-
то нарочно делана, нигде нет ни бугорчика, хошь яйцо пока-
ти, такова гладка. Ино как с корабля поглядишь: по всей
земл'к только что небо да вода везд’к». Он разделяет просто-
народное мнение, что где-то в верховьях Нила находится зем-
ной рай, поэтому земля Египта так плодородна.
Около Иерусалима на караван паломников совершили напа-
дение арабы-кочевники и «почали грабить», требуя денег:
«Осыплют что пчелы, рвут за ризы, трясут долой, с лошади
волокут: «Дай пара!»; обушком межи крыл, дубиною иной в гру-
ди сует: «Дай пара!» Описание Иерусалима, которое по объему
в три раза меньше, чем рассказ о пути к святому городу и обрат-
но, менее интересно в художественном отношении и почти це-
ликом заимствовано из «Хождения» Трифона Коробейникова.
Путевые записки Ивана Лукьянова — произведение бароч-
ного типа, где причудливым образом смешиваются древнерус-
ские традиции и литературные новации петровского времени,
высокое (описание религиозных святынь) и низкое (рассказ
о морской болезни). По форме это паломническое « хождение »,
однако светское содержание здесь явно преобладает. Лукья-
нов, в монашестве — Леонтий, восторгается красотой польских
евреек; с удовлетворением отмечает, что за трапезой «медку
и ренскова было довольно»; слушает, как горлицы на заре
«курлукают». Он же торгуется с купцами и таможенниками;
играет роль сумасшедшего, чтобы избежать ограбления; иро-
низирует над патриархом, который ждет от русских паломни-
ков подарков, как нищий милостыни.
Записки Ивана Лукьянова выполнены в художественно-
документальной манере, причем незаурядный литературный
талант автора делает их увлекательным, беллетризованным
чтением: каждый факт из жизни паломника обрастает подроб-
ностями бытового или психологического порядка, сопровож-
дается колоритными жанровыми сценами. Лукьянов, нарушая
канон, рассказывает не только о себе, но и о своих спутниках
Луке и Григории, рисует целую галерею встреченных им лиц,
среди которых люди разных сословий, национальностей, ве-
роисповеданий: константинопольский патриарх Калинник,
373
киевский митрополит Варлаам Ясинский, мятежный укра-
инский полковник Семен Палий, русский посол в Турции
П.А. Толстой, купец В.Н. Путимец, запорожский казак Петр.
Наблюдательный и хорошо разбирающийся в вопросах поли-
тики человек, Иван Лукьянов задолго до предательства Мазе-
пы уловил негативное отношение к гетману простых украин-
цев. С иронией путешественник писал о том, что гетмана
Украины от собственного народа охраняют «стрелцы москов-
ские» : «И гетман, он вет стрелцами-та и крепок, а то бы ево
хохлы давно уходили, да стрелцов боятся».
Произведение Ивана Лукьянова испытало огромное влияние
со стороны «Жития» Аввакума, писателя-паломника можно
считать самым талантливым из последователей «огнеопально-
го протопопа». Как и «батюшко» Аввакум, Иван Лукьянов за-
щищал интересы обездоленного, задавленного работой и нище-
той народа — «мелочи», «голудбы беспартошной». Он сочув-
ствовал киевским стрельцам, которые всю «зиму и осень по вся
годы с лесу не сходят, все на мосты лес рубятъ да брусья гото-
вять, а летом на полковников сено косят да кони их пасут.
Хомутом миленкия убиты!» Старался внушить веру в скорое
освобождение от неволи русским пленникам на турецких катар-
гах, которые «как есть во аде сидят... А на всякой лопате чело-
век по 5, по 6 прикованы; где сидит, тут и спит, тут и праход
пущаеть. Уже на ceime такие нужды болше нелзя быть! Тер-
пят миленкия, а в’кры христианския в поругание не предают.
Дай им Бог за сие страдание царство небесное!»
Вслед за Аввакумом Лукьянов сознательно сталкивал в од-
ном контексте народно-разговорную и книжно-литературную
речь, используя все средства языка: от высокой церковнославян-
ской лексики до площадной брани. О патриархе Калиннике, по-
требовавшем взятку за предоставление паломникам жилья, ста-
рец «от горести лопонул: «Никак мол он пьян, ваш
патриарх-то? Выдает ли он сам, что говорит? Знать, мол, ему
гкстъ нечего, что уже с меня, страннаго и с убогова человека, да
подарков просит? Гд’Ь было ему нас странных призр’кть, а он и
последнее с нас хочет содрать! У нашего, мол, патриарха и
придверники так искусн’ке того просят! А то едакому старо-
му шетуну как не сором проситъ-то подарков». «Серьезность»
жанра паломнического «хождения» не помешала широкому ис-
пользованию в произведении Лукьянова разных типов комичес-
кого. Резкие сатирические выпады в адрес греков, отказавших
в гостеприимстве русским паломникам, в то время как «сами,
блядины дети, что мошенники, по вся годы к Москве-то чело-
374
век по 30 волочатся за милостиею», соседствуют в путевых за-
писках с прекрасными образцами самоиронии автора: «ПоНилу-
реки до Египта такия комары, что сказать нелзя: и зиму, и
лето бес полога единой ночи не уснет. А когда мы пришли, так
нас так комары, объели, так рожи наши стали что пьяныя, уг-
реваты, друг друга не признает». Комический эффект создает
несоответствие высокого замысла паломников и его практичес-
кого осуществления: поехали поклониться «святым местам», а
оказались искусанными комарами.
Стиль путевых записок Лукьянова часто граничит с испо-
ведальным, что придает им напряженность и динамизм пси-
хологического порядка. Автор не скрывал от читателя своих
тревог и сомнений в правильности выбранного пути; чтобы не
оставить его равнодушным к бедам русских паломников, на-
сыщал повествование эмоционально окрашенной лексикой:
«Жили мы в Ясех 13 дней, дожидались товарыщев, да не дож-
дались. Печално нам силно было: пути не знаем — зело было
смутно и метежно. Размышляли всяко: и ититъ, и назад во-
ротиться... Толко переехавши да столко нужды приняв, да
назад ехать — стыдно-су будет! Что делать?» «Путеше-
ствие» Ивана Лукьянова свидетельствует о росте автобиогра-
фического начала в русской литературе, о развитии традиции,
у истоков которой стояло «Житие» Аввакума.
Новое в изображении человека и мира
русскими путешественниками
Большая часть паломнических и светских путевых записок
XVII в. связана с литературой русского барокко, для которой
характерно стремление примирить средневековый аскетизм
и гедонизм петровского времени, религиозные воззрения и ве-
ру в силу человеческого разума, способного преобразовать мир.
В экстремальных ситуациях путешествия в «землю незна-
емую» русские писатели полагались не столько на «небесную
помощь», заступничество святых, сколько на собственную
смекалку и практический опыт, направляя их на преодоление
препятствий. Путевые записки стали важным звеном в исто-
рии русского просвещения, ибо, читая их, наши соотечествен-
ники совершали «хождение» в историю мировой культуры,
знакомились с памятниками античности, средневековья и ба-
рокко в Италии и Австрии, Чехии и Польше, Франции и Гол-
ландии. Они становились свидетелями открытий в области
науки и техники, философии и искусства.
375
В художественно-документальных путешествиях времени
правления Михаила Федоровича, Алексея Михайловича и
Петра Алексеевича резко раздвинулись границы изображения
жизненных явлений. Это и религиозные святыни христиан-
ского Востока, описанные паломниками, и необъятные дали
Сибири, Заполярья, Даурии, освоенные землепроходцами, и
государства Европы, куда отправлялись с дипломатической
миссией русские посланники или с учебно-познавательной
целью «птенцы гнезда Петрова».
Путевые записки открывали перед читателем не только мир
неведомых стран, но и сложный, противоречивый мир совре-
менника. Герой-путешественник выступал в них то как «ры-
царь православия», то как «худый и многогрешный» человек,
причем последний образ начинал терять свою литературную
условность, обрастал поступками и качествами человека, да-
лекого от идеала. В сочинении Ивана Лукьянова паломник
может быть хвастливым в споре, допустить обман при расчете
с заимодавцами, спекулировать беспошлинно провезенным
товаром, однако вместе с тем он воспринимает себя как «вои-
на Христова», защитника интересов православия, поэтому так
рьяно отстаивает в спорах с греками честь родины, царя Пет-
ра I и русской церкви: «У нас на Москве немецкой веры нет,
у нас вера христианская, а платье у нас московское, а цари-
ца не пострижена. Диво, далече живете, а много ведаете!»
В светских записках образ «раба Божия» сменил новый ге-
рой — «политичный кавалер», который участвует в диплома-
тических приемах, проявляет галантность в общении с дама-
ми, посещает «комидии» и маскарады. Необычное звучание
приобретают традиционные религиозно-нравственные поня-
тия: нищета и бродяжничество стали восприниматься как про-
явление несовершенства общественной системы, а богатство
и благополучие получили статус конечной цели социального
развития личности. Писатели начинают скептически отно-
ситься к принципу родовитости и знатности предков. Услови-
ем преуспевания в обществе становятся не заслуги отцов и де-
дов, а упорный труд и самосовершенствование личности.
Обнищавший дворянин Арсений Суханов без особых колеба-
ний становится дьячком в коломенском Голутвинском монас-
тыре, чтобы добиться жизненного успеха на новом для него по-
прище.
Впервые в русской путевой литературе образ героя претер-
певает эволюцию, в процессе «хождения» меняются его взгля-
ды, в постоянном движении находятся душа и ум. Петр Анд-
376
реевич Толстой, выехавший за границу с твердым убеждени-
ем о превосходстве русского над иноземным, по мере знаком-
ства с культурой Европы становится «западником». Ироничес-
кий тон рассказа о выборах польского короля и службе
в католическом храме сменяется чувством почтительного от-
ношения к европейскому опыту в деле просвещения, «наук
и художеств». В конце путешествия автор не скрывает своего
восхищения перед развитой урбанистической культурой За-
пада. Знаменательно, что лучшие страницы путевых записок
Толстого по Европе посвящены Италии, родине барокко и мес-
ту паломничества ученых и поэтов XVII—XIX вв.
Путевая литература XVII в. отразила такие приметы бароч-
ного искусства, как динамизм повествования и активность ге-
роев, прием «сгущения мира» и наличие точечного, эмбрио-
нального сюжета. Перечневый характер описаний превращал
путевые записки в своеобразную «литературную кунсткаме-
ру», что особенно наглядно проявилось в путешествии
А.М. Апраксина, или «Неизвестной особы». Следуя барочно-
му культу «курьезного», он включил в голландский цикл очер-
ков упоминание о том, что поразило его воображение: «зажи-
гательное стекло», младенец о двух головах, танцующая
собачка, чучело крокодила, «нагие девки», что прислужива-
ли гостям во время ужина в Амстердаме: «кушанья на стол и
пить подносили... а было их пять девок, только на голове уб-
рано, а на теле никакой нитки; ноги перевязаны лентами, а
руки флерами». Комический эффект производят фрагменты
записок «Неизвестной особы», посвященные знаменитым
произведениям искусства. У русского путешественника еще
нет в лексиконе слов, чтобы надлежащим образом расска-
зать о творении Микеланджело Буонарроти. Для него фонтан
в Генуе — «три лошади, на них мужик стоит, у средней ло-
шади из языка вода течет, а у тех из ноздрей; кругом тех
лошадей робятки маленькие из мрамора высечены». Описа-
нию памятника он уделил столько же внимания, сколько меню
своего обеда во Франкфурте: «Яствие было: салад, гусь жар-
кой, 3 курицы в расоле, потрох гусиной, оладьи пряженцы,
капуста с маслом, дрозды жаркие да фруктов блюдо».
Если для дрёвнерусских «хождений» характерны легкость
преодоления пространства и быстрота движения паломника,
путь которого в Святую землю не описывался, а назывался в его
главных топографических точках, то в изображении писате-
лей XVII столетия путешествие, особенно землепроходческое,
предстает как поединок человека с природной стихией и об-
377
щественными аномалиями. Герой преодолевает крутизну гор-
ных перевалов, ему угрожают разлившиеся реки и бушующее
море, он может стать жертвой эпидемий, военных конфлик-
тов, народных бунтов и произвола местных властей.
В ранних памятниках паломнической литературы господ-
ствовал или религиозно-символический, или утилитарно-праг-
матический взгляд на природу как источник благосостояния
человека. Писатели-путешественники XVII в. открывают эс-
тетическую ценность природного мира, причем любуются ру-
котворной красотой природы, что нашло отражение в много-
численных описаниях памятников садово-паркового
искусства, дворцовых и монастырских ансамблей, умело впи-
санных в ландшафт. Арсений Суханов восхищается мудрым
устройством «садов и огородов» Афона. Толстой с чувством гор-
дости за человека, преобразователя природы, рассказывает
о шедевре садовой архитектуры в окрестностях Бергамо: «зде-
лана ограда около саду ис травы... По той травной стене рос-
тут ис той же травы фигуры розных подобий: которая подо-
бием человека пешего с копием... которая подобием человека
на лошади с ружьем; иная подобием аггела, имея крылья; иная
подобием жены или девицы, убранной по-француски... иная
власно как венецкая гундала, то есть лотка крытая, и на ней
человек с веслом».
Паломнические «хождения» — это путешествие в прошлое
христианского мира, в то время как светские путевые запис-
ки — это «езда» в настоящее Европы, с которым связано буду-
щее России. П.А. Толстой, задумываясь над особенностями
взаимодействия Московского государства и европейских
стран, предложил оригинальное решение: эти два мира не про-
тивостоят друг другу, они звенья единой цепи развития чело-
вечества. В европейцах Толстой видел партнеров и учителей,
а не политических и военных противников. С точки зрения
писателей-путешественников XVII в., Россия занимала про-
межуточное положение между передовой Европой и отсталой
Азией. Великую историческую миссию родины они видели
в освоении достижений западноевропейской культуры и по-
мощи народам Юго-Восточной Европы в их борьбе за нацио-
нальное и религиозное возрождение.
Авторы путевых записок переходного времени, как прави-
ло, являлись не профессионалами в литературном деле, а ди-
летантами. С одной стороны, это привнесло в их сочинения
жанрово-стилевую неупорядоченность, с другой — способство-
вало освобождению от стереотипов жанрового мышления
378
и расподоблению авторских манер повествования, что акти-
визировало поиск новых путей развития литературы «хожде-
ний».
§5. Проблемно-тематическое и жанрово-стилевое
многообразие русской сатиры XVII в.
Для литературы XVII столетия характерен процесс социаль-
ной дифференциации, деления ее на официальную, культиви-
ровавшую новые формы поэзии и драматургии, и демократи-
ческую, близкую к фольклору, сатирически заостренную.
Появление сатиры — одна из основных примет литературного
процесса XVII в. Оно было связано с обострением классовых
противоречий в стране, с ростом антифеодальных выступле-
ний, которые достигли апогея в народной стихии Разинщины.
Рождение русской сатиры неотделимо от утверждения идеи
внесословной ценности человека, а также от потребности в ак-
кумуляции опыта сатирического изображения, накопленного
в фольклоре и литературе предшествующих столетий. Доста-
точно вспомнить «Моление» Даниила Заточника с его сатири-
ческими выпадами против богатой, но «злообразной» жены,
против «верных» друзей, что «в напасти аки врази обрета-
ются» . У истоков русской сатиры стояли публицисты XVI в.:
Иосиф Волоцкий и Вассиан Патрикеев, широко использовав-
шие иронию в борьбе с идейными противниками; царь Иван
Грозный, авторской приметой сочинений которого был «куса-
тельный» стиль.
Русская сатира уже в период становления носила не отвле-
ченно-морализаторский характер, а была социально острой,
поднималась от обличения частных злоупотреблений властью
до критики основ существующего миропорядка. Объектами
сатирического изображения являлись как общечеловеческие
пороки (лень, пьянство), так и социальные, исторически обус-
ловленные (продажность судей, безнравственность и лицеме-
рие духовенства, обнищание народа и спаивание его в «царе-
вых кабаках»).
Поразительно жанровое многообразие русской сатиры
XVII в. Произведения то имеют форму повести, близкой к бы-
товой сказке или животному эпосу, то напоминают перевод-
ную новеллу. Многие из них пародируют традиционные об-
ряды (календарные и свадебные), устно-поэтические жанры
(былины), формы деловой письменности («судные дела»), цер-
379
ковной («акафист») и светской («послание») литературы. Рус-
ские сатирики XVII в. смело совмещают разные стили речи:
стиль официально-деловых документов и стиль религиозно-ди-
дактической литературы, эпистолярный, закрепленный
в «формулярниках» и «письмовниках», и народно-поэтичес-
кий, стиль, приличествующий учебным книгам, и стиль есте-
ственнонаучной литературы. Стилевой диссонанс, несоответ-
ствие формы содержанию произведения, что рождало
комический эффект, подчеркивали кризисное состояние обще-
ства, когда Русская земля «замешалася» и «старые обычаи
поисшаталися».
Сатира «мятежного» XVII столетия обнажала борьбу ста-
рого и нового в русском быту и литературном обиходе, напря-
женный поиск писателями, выходцами из среды городского
посада, плебейской части духовенства, обнищавшего кресть-
янства и мелкого чиновного люда, новых путей творчества.
«Смехова.я» литература погружала читателя и слушателя
в низкий быт, дорожила метким народным словцом, согрева-
ла пониманием и сочувствием тех, кто был отвергнут обще-
ством за «наготу»-«босоту» и обречен на бесправное существо-
вание. Демократическая сатира, сближая литературу
с действительностью, радовала ее потребителя узнаванием
привычных житейских конфликтов и тем. Она осуждала та-
кие хорошо знакомые читателю явления, как неравный брак
(«Притча о старом муже») и пьянство («Послание о Хмеле»),
подозрительность («Слово о мужах ревнивых») и негостепри-
имство («Послание к звавшим»). Вместе с ним мечтала о ска-
зочном богатстве («Роспись о приданом») и небывалой стране,
где всего вдоволь («Сказание о роскошном житии и веселии»),
и горько смеялась над верой бедняка в царство изобилия и сво-
боды. «Смеховая» литература XVII в. создала целую галерею
сатирических портретов. Это не способные ни к какому труду
«дворянские дети» («Повесть о Фоме и Ереме»), сутяги и ябед-
ники, которые «по приказам волочатца» («Повесть о попе
Саве»), далекие от благочестия церковники и неправедные су-
дейские чиновники.
«Калязинская челобитная»
В «Калязинской челобитной» сатирически изображены быт
и нравы монахов Калязинского монастыря, которые «бьют
челом» Симеону, архиепископу Тверскому и Кашинскому,
жалуясь на нового настоятеля Гавриила. Он нарушил их «бес-
380
печальное житие»: «томит» долгой службой, «казны не бе-
режет, ладану и свеч много жжет», монахов «за ворота не
пускает, в слободы ходить не велит — скотья двора посмот-
реть... коровницам благословенья подать». Требуя замены ар-
химандрита, который об их спины «батоги приломал», при-
казал кормить «репой пареной да редькой вяленой»,
калязинские монахи мечтают о том времени, когда можно бу-
дет «ризы и книги в сушило вынести, церковь замкнуть» и
«лежа вино да пиво пить».
Использование эпистолярной формы приводит к тому, что
в «Калязинской челобитной» речь автора отсутствует и о его
позиции можно судить по общей, полной язвительной иронии
интонации произведения, а также исходя из самохарактерис-
тики коллективного героя челобитной — погрязшей в пьян-
стве и разврате монастырской братии. Сатирическое звучание
усиливается за счет используемых автором преувеличений
в виде гиперболы и гротеска. Убытки монастырской казне,
причиненные «лихим» игуменом, достигают поистине фанта-
стических размеров. При нем «ис колокол меди много вызво-
нили» и ладаном все «иконы закоптили». Посты в монастыре
так строги, что «мыши с хлеба опухли», а монахи «с голоду
мрут».
Почему именно Калязинский монастырь стал объектом сатирического изоб-
ражения? Чтобы ответить на этот вопрос, исследователи обращаются к изуче-
нию документальных источников, пытаясь выявить конкретно-историческую ос-
нову произведения. И.Г. Пономарева, например, обнаружила в архиве ряд че-
лобитных, свидетельствующих о реальной тяжбе в монастыре на рубеже
70—80-х годов XVII в. Архимандрит Гавриил жаловался архиепископу на кела-
ря Макария Злобина, который якобы «пьет и бражничает, и монастырь,
и вотчины разорил». Вкладчики Калязинского монастыря, вступаясь за Ма-
кария, «били челом» государю, обвиняя Гавриила в том, что он хочет «в коры-
сти быть и монастырь, и вотчины одному ведать». По царскому указу ар-
химандрита и келаря перевели в разные монастыри. Калязинские же монахи,
пользуясь временным безвластием, свои^ недостойным поведением вызвали
новую волну челобитных. Это не было случайно, ибо из документов известно,
что только в 70-е годы в Калязинский монастырь было сослано не менее 13
человек. «Ссылошным» монахам ставилось в вину пьянство, «неистовство и
бесчинство», именно на них опирался Гавриил в своей борьбе с келарем. Ста-
новится понятным, почему выбор сатирика пал на Калязинский монастырь. Кро-
ме этого, он являлся одним из крупнейших русских монастырей, где с момента
основания действовал строгий общежительный устав, что позволяло автору,
с одной стороны, подчеркнуть типичность происходящего, с другой — пока-
зать глубину нравственного падения монахов.
Безусловно, и содержание, и форма «Калязинской челобитной» были под-
сказаны автору реальной действительностью. Хотя в заглавии двух списков
сатира датирована 1677 г., ученые предполагают, что она возникла позднее, не
381
ранее 80-х годов, ибо в ней есть исторические неточности, а сама ситуация тяж-
бы выступает в «перевернутом» виде: ревнителем нравственности выступает
настоятель монастыря, а не его келарь.
Написанное в форме пародии на челобитную, произведение
в стилевом отношении близко к живой разговорной речи, бо-
гато бытовой лексикой, рифмованными присловьями и при-
баутками: «Как бы казне прибыль учинить, а себе в мошну не
копить и рубашки б с себя пропить, потому что легче будет
ходить»; «А нам, богомольцам твоим, и так не сладко: рет-
ка да хрен, да чашник Ефрем».
«Повесть о бражнике»
Если главным объектом сатиры в «Калязинской челобит-
ной» был процесс нравственной деградации монахов, то созда-
тель «Повести о бражнике» подвергал критике основы хрис-
тианского благочестия, изображая апостолов и святых
великими грешниками. Им противопоставлен бражник, кото-
рый «всяким ковшем» выпитого вина прославлял Бога. Он не
нарушал заповедей «не прелюбодействуй», как царь Давид,
и «не сотвори себе кумира», как царь Соломон. В отличие от
апостолов Петра и Павла, бражник никого не предавал и не
убивал. Своим смирением он превзошел особо почитавшегося
на Руси святого — Николая Мирликийского, упрекая его в том,
что на Вселенском соборе тот ударил еретика. Бражник свято
верит в евангельскую заповедь: «друг друга любляй, а Бог всех
любит», — и она открывает перед ним двери рая, где к вели-
кому неудовольствию праведников он занимает лучшее мес-
то. В результате соприкосновения антимиров создается сати-
рическая картина, основанная на скоморошьей игре без
правил: бражник посрамляет святых и своим «антикультур-
ным» поведением разрушает существующий порядок вещей.
Показывая нравственное превосходство пьяницы над правед-
никами, «Повесть» заставляла сомневаться в правомерности
культа святых, почитаемых христианской церковью.
Уже в 1664 г. произведение попало в списки «отреченных
книг», однако его идейная направленность до сих пор вызыва-
ет споры среди ученых. Если М.Н. Покровский соотносил
«Повесть» с идеями «русской реформации», то другие иссле-
дователи отказывались видеть в ней призыв к пересмотру ре-
лигиозно-обрядовой практики и сводили авторский замысел
к отстаиванию прав социально обездоленного героя. Несомнен-
но наличие в «Повести» как обличительного, так и позитивно-
382
го начала: отрицая формальное благочестие, она утверждала
гуманистическую идею равенства всех перед Богом.
«Повесть о бражнике» восходит к западноевропейскому средневековому
сюжету, однако русская версия значительно отличается от первоисточника.
У дверей рая оказывается не крестьянин или мельник, а пьяница. Это мотиви-
рует обращение древнерусского сатирика к традиции дидактических сочине-
ний о вреде пьянства. В своеобразной форме он «полемизирует» с ними, на-
пример, с утверждением популярного «Слова о хмеле», что пьяница — «блуд-
ник», «к Богу немолебник». Однако уже Ф.И. Буслаев отметил неоднозначную
трактовку образа пьяницы в русском фольклоре и литературе. Ученый указал
на близость «Повести о бражнике» к народным пословицам типа: «Пей да дело
разумей» — и древнерусским «поучениям», где утверждалось: «Луче есть умна
человека пьяна послушать, нежели безумна трезва». Аналогичный мотив со-
держало сказание о Василии Великом и пьянице, пившем вино и при этом кре-
стившемся.
Реальной основой «Повести», по мнению С.А. Семячко, могла служить су-
ществовавшая на Руси как светская, так и церковная традиция «пить и Бога
славить». Пьянство могло быть «благочестивым», так как во время торжеств
пили чаши в честь Спасителя, Богоматери, святых, сопровождая это действие
чтением тропарей. Число чаш легко было умножить, поднимая их за царя, ца-
рицу, царских детей, иерархов церкви... Против этого обычая, распространен-
ного в мирском и монастырском обиходе, были направлены многочисленные
поучения; в одном из них, приписываемом Феодосию Печерскому, количество
выпиваемого в праздники ограничивалось тремя чашами — в честь Спасителя,
Богоматери и государя.
Исходя из содержания «Повести», ее относят к жанру сак-
ральной пародии (Д.С. Лихачев, И.П. Смирнов), с точки зре-
ния внутренней организации текста она близка к новелле
(А.М. Панченко). «Повесть о бражнике» строится как цепь оди-
наковых ситуаций, где заменяется одно из двух действующих
лиц. «Толкающийся» в райские врата бражник вступает в сло-
весный поединок то с библейскими царями, то с апостолами,
то с христианскими святыми, причем в разных редакциях «По-
вести» число тех, с кем «спирается» пьяница, колеблется от
трех до шести. Подобная организация сюжета, а также мотив
«выведывания имени» того, кто находится в раю, позволяют
исследователям видеть в «Повести о бражнике» преломление
древней сказочно-мифологической традиции, а диалогическую
основу произведения рассматривать не только как примету
фольклоризации литературы, но и как отражение барочной
культуры с ее стремлением к «театрализации жизни».
Авторская речь в «Повести», действительно, напоминает
ремарки драматического произведения. Автор в предельно
лаконичной форме представляет главного героя — «н*кки браж-
никъ» 9 который «з^ло много вина пилъ во вся дни живота сво-
383
его», и место действия — «у врать святаго рая божия». Одно-
типными фразами автор комментирует происходящее и свя-
зывает воедино части диалога («приде ко вратом», «вопроси»,
«отвещав»), лишь изредка вводя в повествование оценочные
суждения: апостол «отиде прочь посрамленъ», бражник «вни-
де в рай и с^лъ в путче мъ м^сьте». В «Повести» сталкивают-
ся два стилевых пласта. Высокая лексика, цитаты из Библии
и житий святых соседствуют с образцами разговорной речи,
при этом стихия живого языка явно преобладает над книжны-
ми формами. Видимо, это входило в замысел автора — пока-
зать мнимую недосягаемость церковных авторитетов, поста-
вить их в один ряд с простым бражником.
Текстологические разыскания последнего времени, возможно, потребуют
пересмотра утвердившегося в науке представления о «Повести» как памятнике
сатирической литературы XVII в. и отнесения ее к более раннему периоду, ско-
рее всего, к концу XVI в. Согласно результатам исследования О.Н. Фокиной,
включение произведения в корпус памятников русской сатиры XVII в. начина-
ется лишь с XVIII столетия. Подвергается сомнению, что «Повесть» могла воз-
никнуть только в демократической среде. При этом обращается внимание
на широкий круг ее источников, куда входят тексты канонической библейской
и апокрифической литературы, что свидетельствует о высокой «книжной» куль-
туре автора.
«Служба кабаку»
«Смеховая» литература, отрицая официальную, пародиро-
вала известные в средневековье жанры, легко узнаваемые чи-
тателем: челобитную, азбуку, лечебник, даже церковную
службу. «Служба кабаку» обличала государственную систему
«питейных домов», где народ обирался и спаивался. Высокая
форма церковных песнопений приходила здесь в противоре-
чие с низким содержанием. Молитва «Отче наш» обретала
в устах кабацких ярыжек несвойственные ей пассажи: «да бу-
дет воля твоя яко на дому, тако и на кабаке», «и оставите,
должники, долги наша, якоже и мы оставляем животы свои
на кабаке, и не ведите нас на правеж, нечего нам дати, но из-
бавите нас от тюрмы».
Язык произведения имеет яркую диалектную окраску, которая указывает
на северно-русское происхождение сатиры. В диалектных значениях исполь-
зованы автором некоторые общерусские слова («суровый» в значении «буй-
ный»), в тексте встречаются примеры олицетворения диалектных значений
(имя одного из «страдающих» в кабаке — Омельян, что значит «дурость»).
Автор сатиры говорит народными пословицами и поговорками, пришедшими
в литературный язык, скорее всего, из репертуара скоморохов («взявши
кошел, и под окны пошел»; «было да сплыло»; «родила вас мама, да не
приняла вас яма»).
Создатель «Службы кабаку», принадлежавший, как пола-
гают ученые, к низшим чинам провинциального духовенства,
не только говорит языком народа, но и мыслит образами и сим-
волами народной обрядовой культуры. Не случайно, по мне-
нию О.С. Стафеевой, действие сатиры разворачивается в каба-
ке, имеющем вид традиционного крестьянского жилища —
избы. Причем оно локализовано пределами «печного» про-
странства, по религиозно-мифологическим представлениям
древних, темного и греховного, в то время как «красный угол»
в избе ассоциировался с понятиями «Бог» и «свет».
Мужчине должно находиться в «красном углу»: глава дома, он обычно си-
дит «под образами», а место женщины — у печи. О мужчине, сидящем, как
старики и дети, на печи, в народе говорят с иронией. В отличие от сказки об
Иванушке-дурачке, в «Службе кабаку» мотивы сидения на печи и нечистоты,
связанной с очагом и золой, имеют не мифологическую, а социальную окрас-
ку, являясь признаком нищеты и лености «пропившихся на кабаке», причем
это состояние для них не временное, как для сказочного героя, а «во веки ве-
ков».
Символика «печи» сложна и многослойна. Печь была связана, например,
с похоронным и поминальным обрядами, с переменой облика человека и пе-
реходом его в мир иной. Возможно, поэтому в «Службе кабаку» так часто воз-
никает мотив «наготы» («В три дня очистился ecu до нага... был со всем,
а стал ни с чем»). «Печное» пространство — место, где, по народным пове-
рьям, обитала нечистая сила. Подобно персонажам народной демонологии, пья-
ница ночью, как «нетопыр» или «ворона», появляется из-за печи, «мошны
холостит», «смышляет, как бы кого облупити», по полатям, «что бес»,
скачет. Тема «наготы и босоты безмерной» перерастает в тему преступле-
ния, что проявляется и на лексическом уровне произведения. Кабак «научает
красти и разбивати», «насилством отнимати», «век около корчмы воры
держатца». Пропойц, преступивших закон, ждет наказание. Им кабак дает
«жалованье»: одним— «по всему хребту плети», другим— «зарукавьяже-
лезные», а иных жалует «темною темницею».
«Служба кабаку» — стилистически неоднородное произве-
дение, возникшее на стыке народной поэзии и книжной куль-
туры. Повествование ведется как бы на двух языках. С одной
стороны, на языке христианского проповедника, который
в борьбе с пьянством опирается на традицию древнерусской
дидактической прозы, обличительных «слов» против тех, кто
«опивается донага» и теряет чувство собственного достоинства:
«Правдивый человек аще пьет и по корчмам водится, в позор
будет». С другой стороны, на языке представителя народной
культуры, для которого пьяница — отвергнутый обществом
человек, достойный сочувствия за свое «голое сиротство» 9
однако опасный в силу своего «вывернутого» поведения для
мира упорядоченного и благополучного.
Образцы высокого стиля «священных книг» («Како ли кто
не воздохнет: во многия времена собираемо богатство, а во
един час все погибе?») контрастируют с натуралистическими
подробностями кабацкого быта («Яко утвердися на кабаке
пьючи, голым гузном сажу с полатей мести во веки», «Всяк
ся ублюет, толко не всяк на собяскажет»), что помогает осоз-
нать глубину нравственного падения пьяницы и антигуман-
ность пополнения царской казны через организацию «кружеч-
ных» дворов. «Изложение истории «до нага» обобранного
в кабаке пропойцы в форме церковной службы мученику, по-
страдавшему за веру, — писала В.П. Адрианова-Перетц, — на-
рушало все привычные ассоциации, связанные с этой литера-
турной формой, сближало два резко противоположных образа,
заостряя с помощью этого сближения сатирическое изображе-
ние и самого пьяницы, и «кабака шалнаго» — виновника его
несчастий». Автор сатиры создает психологически точное опи-
сание процесса постижения «науки пития», когда «кабак не-
потребный, бесованию наставник», постепенно становится
«отчим домом» для пьяницы: «Исперва неволею нудими бы-
вают от родителей своих или от другое своих ближних, се-
годни и позавтрее от болезни похмелныя нудят неволею
пити, и мало по малу и сами гораздни станем пити и людей
станем учити».
«Повесть о Ерше Ершовиче»
Создателями сатирических произведений в XVII в. были
выходцы из посадской среды, крестьянства и «плебейской»
части духовенства, поэтому так часто они использовали для
своих сочинений жанры деловой письменности. В форме суд-
ного дела написана «Повесть о Ерше Ершовиче», посвящен-
ная земельной тяжбе, которую вели «божии сироты» Лещ
и Голавль с объявившим себя «боярским сыном» Ершом за Ро-
стовское озеро. Комически звучит серьезная жалоба Осетра
и Сома на « уморившего » их родственников маленького Ерша,
который заманил крупную рыбу в невод, а сам, «аки б’ксъ,
в ячейку и вывернулъся». Она предстает как насмешка над
«глупыми и неразсудными», но богатыми и знатными людь-
ми. Отношение автора к происходящему неоднозначно: он то
сочувствует крестьянину Лещу в его тяжбе с Ершом, то сим-
патизирует Ершу, когда тот издевается над воеводой и судья-
386
ми. Ерша, виновного в «ябедах» и «разбоях», по решению суда
выдают «Лещу с товарищи... головою», но он с помощью хит-
рости ускользает от наказания.
«Повесть о Ерше Ершовиче», созданная на рубеже XVI—
XVII вв., является пародией на процедуры и языковые шаб-
лоны русского судопроизводства. В ней сатирически переос-
мысливаются формы принесения присяги и прения сторон
в суде, процесс следствия по делу и наказания виновного, при-
емы составления челобитных и судных списков.
Неповторимый поэтический мир «Повести» создают много-
численные комические аналогии между природным и челове-
ческим обществом. Ерш гордится знакомством с именитыми
людьми: «Челов’ккъ я доброй, знаютъ м’кня на Москве князи
и бояря и дети боярские, и головы, стрелецкие, и дьяки и подья-
чие, и гости торговые... ядятъ меня в ухе с перцемъ и с шавф-
раномъ, и с укусомъ... а поставляютъ меня перед собою чест-
но на блюдахъ, и многие люди с похмеля мною
оправливаютца». На нелепице основан рассказ Ерша о том,
как горело Ростовское озеро, «а гатить было в тое поры не-
чем, потому что старая солома придержалася, а новая соло-
ма в тое пору не поспела». Сам сюжет, в основе которого ле-
жит мотив говорящих рыб, алогичен, что позволяет некоторым
ученым определять жанр произведения как «небылицу в ли-
цах», возникшую в скоморошьей среде ростовского региона.
Поразительно разнообразие приемов ритмической органи-
зации текста в «Повести». Этой цели служат лексические по-
вторы и обороты тавтологического характера («Ерша поста-
вили перед судиями на cydi. И суд пошелъ, и на cydi
спрашивали Ерша»), глагольные рифмы («перебили и перегра-
били, и из вотчины вон выбили») и рифмованные названия рыб
(«Сомъ з болшимъ усомъ», «Щука-трепетуха»).
«Азбука о голом и небогатом человеке»
«Азбука о голом и небогатом человеке» (ранний список да-
тируется 1663 г.) была создана в традициях древнерусских
«толковых азбук», по которым учили грамоте детей. Это крат-
кий свод изречений, расположенных в алфавитном порядке,
где герой с горькой иронией живописал свою судьбу:
Азъ есми нагъ, нагъ и босъ, голоденъ и холоденъ, съести не-
чаво.
Богъ душю мою ведаеть, что нету у меня ни полушки за
душею...
387
Земля моя пуста, вся травою заросла; пахать не на чимъ
и сеитъ нечаво, а взять негде...
Отецъ мой и мати моя оставили мне имение были свое, да
лихие люди всемъ завладели...
Герои русской демократической сатиры в целях художе-
ственного обобщения либо безымянны, либо названы по при-
знаку социального или нравственного порядка. Они, как пра-
вило, не имеют индивидуальных примет и собственных
биографий, однако это не образы-схемы, носители абстракт-
ных добродетелей и пороков, а живые образы людей опреде-
ленного типа. В этом ряду следует рассматривать и героя «Аз-
буки» — «голого и небогатого» человека, который ходит «весь
день не едши» и негде ему «голову приклонить», «а сердце
с кручины пропало». Его исповедь проникнута чувством
безысходности и одиночества: «Какъ мн’к, бедному и б’кзпле-
мянному (безродному), промышлять и где мне подетися от
лихихъ людей, от недобрыхъ?» Острие сатиры здесь направле-
но на тех, «кто богато живет», у кого «всево много, денег и
платья», но нет одного — сострадания к бедным. Сквозь горь-
кие размышления над судьбой бедняка прорываются гневные
интонации, когда герой вспоминает «лихих людей», разорив-
ших его и завладевших отцовским имением:
Ферези были у меня добры, да лихие люди за долгъ сняли.
Хоронился от должниковъ, да не ухоронилъся: приставовъ
посылають, на правеж ставять...
«Богатым» и «лихим» людям бедняк напоминает, что все
смертны и никто не избежит Божьего суда: «Люди богатыя
пъютъ и едять, а голеньких не съсужають, а сами тово нерос-
позънають, что и богатыя умирають».
Сатирическому обличению подвергается уродующая судь-
бы и характеры людей феодально-крепостническая действи-
тельность, поэтому герой «Азбуки» неразрывно связан с бы-
том, изображается в будничной обстановке, показан в своих
повседневных тревогах и заботах. Не случайно в «автобиогра-
фическом монологе» героя господствует стихия народного про-
сторечия, грубоватого и язвительно меткого, однако не лишен-
ного поэтической силы и образности: «Богъ не выдастъ —
и свинья не съестъ»; «Псы на милова не лают, а постылова
кусаютъ». При этом пословицы, поговорки, присловья выс-
тупают не как цитаты, а как органический элемент речи героя
из народной гущи, что подчеркивает жизненность образов, кон-
фликтов и ситуаций, выведенных в сатире.
388
«Лечебник на иноземцев»
О недоверии и даже вражде к иностранцам, приезжавшим
на Русь, свидетельствует «Лечебник на иноземцев», создание
которого связывают с московским посадом, ибо в произведе-
нии как компонент одного из снадобий упоминается «москво-
рецкая вода». Истоки неприятия людей иной национальной
культуры видят в том, что многие иностранцы неуважитель-
но относились к русским обычаям и православным обрядам,
воспринимая их как олицетворение варварского прошлого;
кроме того, среди приезжих «специалистов» было много аван-
тюристов и шпионов.
Смех в «Лечебнике» — «смех отчуждения» — был призван
разграничить «свое» и «чужое», придав последнему признаки
алогизма, абсурдности1. Лечение иноземцев выводится за пре-
делы закона здравого смысла, ибо для того, чтобы облегчить
боль в руке, надо «провертеть здоровую руку буравом», что-
бы «немецкие ноги» не болели и бегали так же быстро, как рус-
ские сани, следует приготовить отвар из полозьев.
Автор «Лечебника», соблюдая формальные правила жан-
ра, подменяет комбинации целебных средств реально не суще-
ствующими элементами. Так, от боли в сердце рекомендуется
лекарство, для приготовления которого требуется «взять мос-
тового б’Ьлаго стуку 16 золотников, м’клкаго вешнаго топу
13 золотников, св’ктлаго тел’Ьжнаго скрипу 16 золотников».
Принимать снадобье надо после трех дней голодания, а потом
три дня потеть «на морозе нагому». Основной стилистический
прием в «Лечебнике» — комический оксюморон, когда совме-
щают несовместимое {«девичье молоко»), измеряют неизмери-
мое {«пол четверика вешнаго efanpy»), придают предметам и
явлениям несвойственные им признаки и свойства {«сухая
толченая вода»). Последние фрагменты «Лечебника» напоми-
нают раешный стих: «есть и бить доволна, чего у кого не при-
волна», «дается ему зелья, от которого на утро в землю».
«Послание дворительное недругу»
Нередки случаи, когда сатирики XVII в. обращаются к эпи-
столярному жанру. «Послание дворительное недругу» — па-
мятник посадской «смеховой» литературы начала столетия.
Созданное в стихотворной форме, оно вошло в состав «Пись-
1 Лихачев Д.С., Панченко А. М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. — Л.,
1984. — С. 265—266.
389
мовника», который ученые датируют 1620-ми гг., видя в «По-
слании» сатирическую «пробу пера» площадного подьячего.
Необычность произведения заключается в пародийном харак-
тере самого замысла — «услужливое» послание обращено к
врагу, является прямой сатирой на адресата — задолжавшего
«господина», неправедного и жадного. Критике подвергаются
пороки приказно-бюрократической системы русского государ-
ства, при этом раскрывается приниженное положение челове-
ка из народа. «Послание» пародирует стиль челобитных, по-
вторяя формулировки, типичные для деловых бумаг XVII в.,
обращенных к «милости» «власть имущих»:
А челом бы теб'к ударил гостинца, да нечим,
потому что много к теб'к послати не см’кю,
и ты все обреешь,
чести не знаешь.
Лексика из «народного» словаря, разговорный стиль речи,
пословичные формы и ритмы — все это придает языку «По-
слания» яркий национальный колорит:
Да пожалуй к нам в гости ни ногою,
а мы тебя не ждемъ,
и ворота запираем,
а хл'Ьбъ да соль у нас про тобя на воротах гвоздием прибита.
И писать было к me6i немало,
да разуму не стало.
С подобных стихотворных «шуток», возможно, начиналась
«приказная школа» русского книжного стихотворства XVII в.
«Послание к отцу сына, «от наготы гневного»
Теме «блудного сына» посвящено другое произведение рус-
ской сатиры, созданное в эпистолярной форме, — «Послание
к отцу сына, «от наготы гневнаго». В нем обнищавший пьяни-
ца и гуляка, который ходит «гол, что бурой вол», обращается
за помощью к богатому отцу. В духе скоморошьей речи ирони-
зируя над своей «наготой»-«босотой» и всячески принижая
себя, он льстит отцу, уверенный, что тот поможет ему «избыть
горе»: «Я, государь, храню свой обет, и за то хощу быти одет».
Комический эффект усиливает использование в речи нрав-
ственно падшего человека высокого стиля церковных книг. Он
просит отца: «Угасирыдание слезное, да в царствии небесном
обрящеши пристанище полезное».
390
«Сказание о крестьянском сыне»
Размышление о молодом поколении, чье желание жить сво-
им умом приводит к нарушению общепринятых норм морали,
продолжает «Сказание о крестьянском сыне», ранний список
которого восходит к 20-м гг. XVII в. Герой сатиры, не желая тер-
петь тягот учения и принимать побои за «великое непослушание
и за лениство», становится вором, чтобы иметь «денешку ско-
рую и горячую». Через крышу он проникает в жилище богатого
крестьянина и обворовывает его, сопровождая свои действия
цитатами из Священного Писания. «Отверзитеся, хляби
небИсныя, а намъ — врата кресьянская!» — говорит он, прони-
кая ночью на чужой двор; « Чашу спасения прииму, имя Господне
призову», — выпивая не для него приготовленное пиво; «Одеяся
светомъ, яко ризою», — надевая новую шубу крестьянина;« Чист
есми домъ... окроме праведного», — покидая место разбоя. Комизм
ситуации возрастает благодаря сопоставлению действий героя с
хорошо знакомыми древнерусскому читателю библейскими сю-
жетами: «Сниде царь Соломонъ во адъ, и сниде Иона во чрево ки-
тово, ая — в клеть кресьянскую». В одном из вариантов «Сказа-
ния » пародийность ситуации усилена тем, что крестьянского сына
сопровождают 12 товарищей, как некогда Христа 12 апостолов.
Объектом сатиры в произведении является не только такой
общечеловеческий порок, как глупость: богатый крестьянин
принимает «ночного татя» за ангела. В «Сказании» сатиричес-
ки заостряются и проблемы социального расслоения русской
деревни, обнищания крестьянства и роста преступности. В во-
ровстве и разбое человек, потерявший связь со своей средой, ищет
спасение от бед. Крестьянского сына можно поставить в один ряд
с героями переводной «плутовской» литературы, а жанровое
своеобразие «Сказания» усматривать в его новеллистичности.
С переводной новеллистикой русскую сатиру XVII в. сближает
внимание к бытовым коллизиям и бытовой личности, занима-
тельность и неожиданность сюжетных ходов.
«Сказание о Куре и Лисице»
Другое мощное влияние сатира испытывает со стороны
фольклора. Следуя традиции сказочного эпоса, русская сати-
ра часто прибегает к иносказанию, наделяя пороками людей
животных. «Сказание о Куре и Лисице» обличает формальное
благочестие, за которым могут скрываться корыстные цели.
«Преподобная мати Лисица» сманивает Кура с дерева, при-
391
зывая его к покаянию и обещая «прощение грехов» и «вечное
спасение». Из «сахарных уст» Лисицы звучат «учительные
слова» «святых книг». Сравнивая Кура с великим грешником,
который «аки свиния в кале» валяется, она напоминает ему
притчу о мытаре и фарисее. Лицемерно проливает горькие сле-
зы и грозит: «Горе тебе, окоянны Куря, ходишь ты на земле
без покаяния и не ведаешь, в кой час смерть приидет». Одна-
ко, как только он оказывается в ее когтях, тон речей Лисицы
резко меняется. Она обвиняет Кура в нарушении евангельских
заповедей — в многоженстве и в ненависти к «братьям»-пету-
хам, перечисляет все обиды, которые он нанес ей, охраняя ку-
рятник. Кур, чтобы «злую смерть избыть», вступает с Лиси-
цей в диспут на нравственно-богословскую тему. Защищаясь,
он обращается к Священному Писанию, взывая к милосердию
Лисицы: «не одолей злобу злобой», «не пролей крови неповин-
ным напрасно». Он даже пытается перехитрить ее, обещая пла-
тить оброк и устроить просвирницей к Крутицкому митропо-
литу. Речь Лисицы теряет налет благочестия, становится
по-простонародному резкой и грубой: «Не сули ты мне журавля
в небе, токмо дай синицу в руки. Не сули ты мне в год, сули в
рот... А я теперь сама голодна, хочу я тебя скушать, чтоб мне с
тебя здравой быть». Ситуация исповеди обретает «вывернутый
наизнанку» характер: Лисица скрывает свое истинное лицо под
маской исповедницы, Кур выступает как мнимый грешник, рас-
каяние которого ведет не к спасению, а к гибели.
Образ лиса или лисицы в фольклоре многих европейских народов симво-
лизирует хитрость, лесть, обман и злодейство. В христианской литературе час-
то встречается аллегория: как голодный лис, притворившись мертвым, пожи-
рает птиц, слетевшихся на падаль, так дьявол уловляет в свой сети простодуш-
ных грешников, — отраженная в «Бестиариях» и «Физиологах». Источником
мотива «проповедь лисицы-лжепророка», к которому восходит русское «Ска-
зание», явилась история о Ренардине («Роман о Лисе»). Убежав из монастыря,
он приманивал гусей чтением душеполезных проповедей, а когда доверчивые
слушатели приближались, пожирал их. Общеевропейский сюжет «проповеди
лиса» был известен на Руси XVII в. в разных версиях: ранней прозаической,
возникшей не позднее 1630-х гг., стихотворной, смешанной, а также в лубоч-
ных и сказочных вариантах.
«Сказание о Куре и Лисице» не являлось переводом иноя-
зычного источника, восходящего к романо-германскому эпо-
су. Это оригинальное сочинение, хотя сюжетный импульс был
явно западным1. На русской почве европейский Лис превра- * Ч.
1 Панченко AM. Сказание о куре и лисице // Словарь книжников... Вып. 3.
Ч. 3.-С. 418-421.
392
тился в Лисицу, ибо, согласно народной поэтической тради-
ции, олицетворением лисьей хитрости был не самец, а самка.
Это превращение привело к расхождению сюжета с церковной
православной практикой, где существовал институт «духов-
ного отцовства», но не было жен-исповедниц.
«Повесть о Шемякином суде»
Как и в фольклоре, эпически условно место действия в са-
тирической «Повести о Шемякином суде». Действие происхо-
дит в «некоих местах»; легко узнаваемы как сказочные типы
герои «Повести» — безымянные братья, бедный и богатый; сам
мотив обмана судьи хорошо известен в мировом фольклоре.
Трижды бедняк преступает закон: калеча чужую лошадь, слу-
чайно убивая младенца, а затем старика. И в суде его ждут три
приговора, которые служат зеркальным отражением совер-
шенных им преступлений. Это характерно для судебной прак-
тики XVII в., где за убийство полагалась смерть, за поджог —
сожжение и т. п. Согласно решению судьи, бедняк должен вла-
деть лошадью, пока у нее не вырастет новый хвост; жить с по-
падьей, пока та не родит ребенка; испытать судьбу, встав под
мостом, откуда на него должен прыгнуть сын убитого. Понят-
но, почему все три истца откупаются от бедняка — и он стано-
вится богатым. Неправедный судья Шемяка, чье имя стало
нарицательным, оправдал виновного, так как тот во время суда
показывал ему узелок, однако вместо золота в узелке оказал-
ся камень. Шокирующая своей неожиданностью развязка —
примета новеллистического сюжета, динамичность которому
придает то, что в «Повести» три новеллистические сюжетные
линии (три преступления бедняка) связываются в один сюжет-
ный узел сценой суда.
Объектом сатиры в «Повести о Шемякином суде» является
не только судья-взяточник и русская законодательная систе-
ма, но и тот миропорядок, где «все наоборот» — преступник
может быть оправдан и вознагражден. Образ бедняка принято
толковать как образ неудачника, которого преследуют несча-
стья, однако есть и его вина в случившемся. «Богатый посто-
янно ссужал бедняка, но тот по-прежнему жил скудно», — чи-
таем в «Повести». Почему? Скорее всего, бедняк был ленив.
Получив у брата лошадь, он просит и хомут, который легко сде-
лать из подручных средств, вот почему богатый сердится и поп-
рекает брата: «И того у тебя нет, что своего хомута». В лю-
бом случае, неразумно и жестоко привязывать дровни к хвосту
393
лошади. Въезжая во двор, бедняк забыл убрать подворотню,
бил остановившееся у препятствия умное животное, что при-
вело к первому преступлению. Причина второго — любопыт-
ство и отсутствие чувства собственного достоинства. Заглядев-
шись с полатей, как ужинают поп и богатый брат, бедняк упал
на зыбку и задавил ребенка. Третье преступление он мыслил
как самоубийство, но, прыгнув с моста, убил старика, которо-
го горожанин вез в баню. По христианскому вероучению, и
самоубийство, и, пускай невольное, убийство младенца и ста-
рика — тяжкий грех. Судья в конце «Повести», не получив
золота, рад, что избыл смерти: «Ак бы я не по нем судил, и он
бы меня ушиб». Невольный грех готов стать осознанным ак-
том, поэтому оправдательный по своей сути приговор суда не
столько комическая развязка сюжета, сколько трагикомичес-
кая. Это следствие нравственного нездоровья общества, ало-
гизма законов, по которым оно живет.
«Повесть о Карпе Сутулове»
Близко к бытовой сатирической сказке и одновременно
к переводной новелле другое произведение XVII в. — «Повесть
о Карпе Сутулове». В основе ее лежит рассказ о любовных по-
хождениях купца, попа и архиепископа, которых проучила
ловкая купчиха Татьяна Сутулова. Сказку напоминает зани-
мательный сюжет «Повести» и сам образ «умной жены», пре-
дельно обобщенный характер персонажей и эпическая услов-
ность места действия («град некий»). В русле сказочной
традиции можно рассматривать и символику чисел, и поэти-
ку повторов. Татьяна Сутулова трижды пугает горе-любовни-
ков и прячет их в три сундука под предлогом неожиданного
возвращения мужа, который три года находился по торговым
делам в Литве. Повторы замедляют повествование, придают
ему «сказовую» тональность. Типичен для сказки счастливый
финал «Повести»: Татьяна удостоена похвалы мужа, ибо не
только сохранила супружескую верность, но сумела обрести «ска-
зочное» богатство, получив деньги «за любовь» от купца, попа
и архиепископа, а также половину суммы большого штрафа, ко-
торый, по распоряжению воеводы, выплатили «обидчики».
Комизм в «Повести» может проявляться открыто. Это ко-
мизм ситуаций, в которые попадают герои. Он связан с обма-
ном, переодеванием, прятанием в сундуках, а затем явлением
на воеводском дворе и всенародным осмеянием, например,
архиепископа в «женской срачице и бес пояса». Комизм мо-
394
жет быть и скрытым, внутренним. «Повесть» испытывает не-
сомненную близость к памятникам «учительной» прозы Древ-
ней Руси, однако ситуация поучения имеет в ней «переверну-
тый» характер, ибо не духовные лица наставляют купеческую
жену, а она напоминает им непреложные истины христиан-
ской морали: «Бог... вся видит деяния наша, аще от человека
утаимъ странствие наше, но онъ вся весть, обличения не тре-
буешь» .
Возможно, автор «Повести» использовал и прием «говорящего имени».
Купец, нарушивший свое обещание ссудить жену друга деньгами и потребовав-
ший взамен любовь, именуется Бердовым («бердить» значит «отходить назад»,
«отказываться от данного слова»). Долго отсутствовавший муж Татьяны про-
зывается Сутуловым («сътулитися» — скрыться), а само имя женщины в пе-
реводе с греческого означает «устроительница». Татьяна Сутулова своей сме-
калкой и умением обратить трудную ситуацию в свою пользу напоминает геро-
инь «Декамерона» Боккаччо и польских фацеций.
Спорным в науке остается вопрос, что первично: сказка или «Повесть»; при
этом не исключается возможность независимого бытования книжной и фольк-
лорной версий этого широко распространенного в мировой литературе сюже-
та. В решении проблемы авторства произведения тоже нет и, скорее всего, не
может быть полной определенности. Если Н.К. Пиксанов видит в авторе «Пове-
сти» «молодого купца, ведущего торговлю с англичанами или немцами»,
то В.П. Адрианова-Перетц не столь категорична в решении этого вопроса: по
ее мнению, произведение написано человеком из посада. Существует гипоте-
за, что «Повесть о Карпе Сутулове» могла родиться в старообрядческой среде.
Безусловно одно — ее автор был профессиональным писателем, на что, на-
пример, указывает «книжный» стиль произведения. Прямая речь, драматизи-
рующая повествование, по своей основе не просторечна, а близка к языку де-
ловой письменности или ораторской прозы.
Речь главной героини подвижна, меняется в зависимости
от ситуации. Она звучит комически возвышенно, включая лек-
сику и фразеологию книг Священного Писания, если обраще-
на к духовному лицу, выступающему в роли незадачливого
любовника. «О велики святы, како я могу убежати от огня
будущаго?» — вопрошает она архиепископа в ответ на его обе-
щание заплатить триста рублей, если она проведет с ним ночь.
Увещевая купца, Татьяна Сутулова напоминает ему сюжет
о злой жене из «Пчелы», популярного сборника произведений
нравственно-дидактического характера. Некто женился на
богатой, но злой вдове, которую ему хвалили люди; муж же на
это отвечал: «Не ныне ми хвалите, но егда же избуду ея». Речь
Татьяны при этом обретает афористическую образность и ем-
кость. Поэзией чувств согрето обращение жены к долгождан-
ному и якобы вернувшемуся мужу: «О всевидимая радость,
о совершенныя моея любви, о свете очию мою и возделесте
395
души моеярадость!» Оно резко контрастирует с общим тоном
диалога Татьяны и воеводы, где речь женщины по-купечески
обстоятельна и деловита: «Азъ же к купцу оному, ко Афана-
сию Бердову, ходила и се купца оного дома не получила, у ко-
торого велел мне мужъ мой взяти. Ты же мне пожалуй сто
рублевъ, азъ теб^ дамъ три сундука в заклатъ з драгими ри-
зами и многоценными». В тексте «Повести» встречаются цер-
ковнославянизмы и такие архаические формы, как дательный
самостоятельный, в то время как просторечные выражения до-
статочно редки: «ажно ко вратам гость», «ляг со мною на
ночь».
Значение древнерусской сатиры
Давно ушел в прошлое некогда бытовавший среди крити-
ков взгляд на русскую сатиру как «привозной плод», а не «про-
дукт, выработанный самой народной жизнью» (Н.А. Добро-
любов). Пересмотру подверглось утверждение В.Г. Белинского,
что первым представителем сатирического направления в рус-
ской литературе был А.Д. Кантемир (1708—1744 гг.). «Соби-
рательный» период в изучении сатиры Древней Руси, свя-
занный с деятельностью Ф.И. Буслаева и И.Е. Забелина,
Н.С. Тихонравова и Е.В. Барсова, привел к открытию и пуб-
ликации целого ряда памятников «смеховой культуры»
XVII в. Исследователям следующего поколения (М.О. Скри-
пилю, В.П. Адриановой-Перетц) принадлежит выявление ис-
токов древнерусской сатиры и характера ее творческих кон-
тактов с устным народным творчеством. В настоящее время
в ученом мире растет интерес к поэтике памятников демокра-
тической сатиры XVII в., к художественной специфике смеха
в литературе Древней Руси, о чем свидетельствуют работы
Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко и др.
Традиции древнерусской сатиры были унаследованы лите-
ратурой Нового времени. К ним обращались в своем творче-
стве А. Д. Кантемир и Н.И. Новиков, Д.И. Фонвизин и И. А. Кры-
лов. Преемственность от нее признавали Н.В. Гоголь,
утверждавший, что «насмешки боитсядаже тот, который уже
ничего не боится на свете», и М.Е. Салтыков-Щедрин, убеж-
денный в истине: «... ничто так не обескураживает порок, как
сознание, что он угадан и что по поводу его уже раздался смех».
Писатели-сатирики XVHI—XX вв. использовали богатое насле-
дие древнерусской сатиры в борьбе с общественными пороками
и в защите достоинства «маленького человека», «униженного и
396
оскорбленного». Распространенный в сатире XVII в. прием па-
родирования, но уже в целях литературной борьбы, художествен-
ной критики, обрел вторую жизнь в «новой» литературе. Им
пользуется, например, Н. Щербина, высмеявший своего против-
ника — В. Боткина, в хвалебной песне, акафисте «блаженному
борзописцу Василию литературы ради юродивому». «Повесть о
бражнике» вошла в число источников повести Н.С. Лескова «Оча-
рованный странник» и романа Ф.М. Достоевского «Преступле-
ние и наказание», где Мармеладов выражал уверенность в том,
что пьяниц пожалеет тот, «кто всех пожалел и кто всех и вся
понимал, он единый, он и судия». Присловья чернеца Варлаама
в пушкинской трагедии «Борис Годунов» напоминают стиль «Ка-
лязинской челобитной». Рецепты, аналогичные «Лечебнику на
иноземцев», можно встретить на страницах сатирических жур-
налов XVHI в.: новиковского «Трутня» и чулковского «И то и
сьо»; а сама традиция, берущая начало в «Лечебнике», может
быть прослежена вплоть до рассказа Н.С. Лескова «Несмертель-
ный Голован», новеллы А.П. Чехова «Сельскиеэскулапы» и «Ис-
тории болезни» М.М. Зощенко.
§6. Переводная литература XVII столетия
Для русской литературы XVII в. показательно усиление
процесса европеизации и его переориентация со стран Восточ-
ной на страны Западной Европы, с культуры православного
на культуру католического мира, с традиций греческой на тра-
диции латинской книжности. В корпусе переводной литера-
туры растет удельный вес беллетристики, предназначенной
для индивидуального чтения. Особое пристрастие к подобно-
му роду литературной продукции испытывал читатель из де-
мократической среды, которого увлекали любовные похожде-
ния героев, радовали жизненный успех обыкновенного
человека и наказание, ожидавшее неправедных судей и жес-
токих правителей.
Упрочение культурных связей с Европой привело к обога-
щению русской литературы жанрами рыцарского романа и но-
веллы. Их освоение шло в основном через переводы «народ-
ных книжек» — развлекательного массового чтения, где
главным были не возвышенная любовь рыцаря к прекрасной
даме и не героический характер, а приключенческий сюжет:
«Удивления достойные» повести о Бове королевиче и Ерусла-
не Лазаревиче стали популярными на Руси уже в первой поло-
397
вине XVII в., а к концу столетия в литературном обиходе нахо-
дилось уже около десятка подобных переводных романов, ко-
торые быстро «обрусели» и сблизились с волшебной и богатыр-
ской сказкой. В них появились элементы фольклорной
поэтики, герои стали жить в златоверхих теремах и соблюдать
православные обычаи, их поединки с противником обрели бы-
линный размах и обрядность. Возникнув на сказочной основе,
переводный рыцарский роман, в конце концов, вернулся в
фольклор.
«Повесть о Бове-королевиче»
«Повесть о Бове-королевиче» восходит к французскому ры-
царскому роману времен крестовых походов, рассказываю-
щему о подвигах Бово д’Антона. С XIII в. он получил распро-
странение по всей Европе, в середине XVI в. итальянская
версия романа была переведена на сербохорватский язык и
в белорусском пересказе попала на Русь, где к началу XVII в.
прочно и надолго вошла в литературный репертуар. Число
выявленных учеными списков произведения приближается
к сотне, кроме этого, известно более двухсот лубочных изда-
ний «Повести», которая стала достоянием и русского фоль-
клора.
«Храбрый витезь Бова-королевичь» — сын царя Видона, за
которого его мать Милитрису выдали насильно. Чтобы соеди-
ниться с любимым ею Дадоном, женщина решает погубить
мужа и сына. Отправив Видона на охоту за диким вепрем,
Милитриса открывает городские ворота Дадону и его войску.
Это заставляет Бову, «д'Ътище младо и несмышленно», ук-
рыться от грядущей расправы на конюшне, а затем со своим
дядькой бежать в город Сумин. «Загонщики» Милитрисы дог-
нали беглецов и захватили Бову, который еще плохо держал-
ся в седле. После того как Дадону приснился вещий сон: «кабы
ездить Бова королевичъ на добромъ кон’к, в руце держитъ ко-
пие и прободает королю Дадону утробу и сердце», — герою гро-
зит «злая смерть»: по приказу Милитрисы он заключен в тем-
ницу, где закрыт железом и засыпан песком, и на пять суток
оставлен без пищи и воды. Мать пыталась отравить сына хлеб-
цами из пшеничной муки «на змеином сале», но добрая девка
спасла узника от смерти и помогла ему бежать. И Бова «пошол
куды очи несутъ».
Выдав себя за сына пономаря и убогой женщины, что «пла-
тья мыла, т’км свою голову кормила», он на корабле достига-
398
ет границ Армейского царства, где его выкупает из рабства
у гостей-корабельников царь. В Бову влюбляется дочь царя
Дружневна, для которой венок, сплетенный отроком из поле-
вых цветов, «паче златого и жемчюжнаго». За нее Бова сра-
жается с войском Маркобруна, убивает богатыря Лукопера. За-
тем герой попадает в плен к царю Салтану, где испытывается
его твердость в вере и преданность в любви к Дружневне. «Хоть
мн$ пов’кшену быть или на кол"к посажену быть, а не eipyw
яз вашея латынские в’кры», — отвечает он дочери Салтана,
прекрасной Минчитрии и отказывается от женитьбы на ней.
Бежав из плена, Бова похитил Дружневну накануне ее
свадьбы с Мар кобру ном, проникнув во дворец под видом ни-
щего старца. С помощью белого зелья он снова стал моло-
дым и прекрасным, подружился с Полканом и, пережив еще
не одно приключение, вместе с возлюбленной вернулся на
родину.
Бова поражает окружающих своим «л'кпообразием», бога-
тырской силой и зычным голосом, от которого «на море волны
востали и корабль потресеся». Не имея меча, он одной мет-
лой побил рать Маркобруна в 15 тысяч человек. Необычен сон
богатыря, который может длиться то пять, то девять суток.
Вместе с тем, герой скромен и добродетелен, до свадьбы с Друж-
невной он старательно избегает тайных свиданий и любовных
игр. Только жену Бова может держать за «белы руки» и цело-
вать в «сахарные уста». Героем движет жажда подвига и ры-
царской верности королю и своей прекрасной даме. Бова пла-
тит добром за добро, выпуская из темницы девушку, которая
когда-то спасла ему жизнь, и жестоко карает врагов, повелев,
например, заживо погрести свою злодейку-мать, перед этим
поднеся ей на блюде отрубленную голову Дадона.
Древнерусского читателя не могли оставить равнодушным
приключения героя, который не раз выходил «на д'Ьло рат-
ное и смертное», рискуя жизнью на поединках с Лукопером
и Полканом, испытал тяжесть тюремного заключения и уни-
зительность плена, оплакал утрату семьи, чтобы потом вновь
обрести ее и в конце повести зажить мирно в своей вотчине
с «Дружневною да из детми своими, лиха избывать, а добра
наживать».
В «Повести о Бове-королевиче» присутствуют черты, иду-
щие от рыцарского быта: герои трубят в рога перед битвой,
поднимают и опускают мосты, ведущие в город-крепость. Не-
смотря на то, что в произведении много экзотического для рус-
ского читателя (Видон отправляется на охоту «в чисто поле»
399
с копьем и на осле, а Полкан погибает, растерзанный в лесу
львами), в ней легко можно обнаружить приметы русского
народного обихода (Дружневна бегает по воду с «сребрянымру-
комойцем», а Милитриса месит хлеб; слуги бьют челом госпо-
дину, а Бова раздает сорокоусты по убитой матери).
В результате фольклоризации текста у «Повести» появил-
ся типично сказочный зачин: «Н’t в коемъ было царств'Ь, в ее-
ликомъ государств^, в славном граде во Антон’к жил былъ
славный король Видонъ». Былинного врага — «Идолище пога-
ное» — напоминал Лукопер, у которого голова, «аки пивной
котелъ, а промеж очми добра мужа пядь, а промеж ушми ка-
лена стрела ляжетъ, а промеж плечми мерная сажень». Тра-
диционной была символика образов и чисел: одолеть врага ге-
рою помогают меч-кладенец и богатырский конь, который
стоял за 12 дверьми на 12 цепях по колени вкопан в землю.
После битвы с Лукопером конь Бовы 3 дня и 3 ночи скакал по
трупам человеческим, утопая в крови. Полны песенного ли-
ризма обращения Милитрисы к отцу: «...государь мой батюш-
ка, не давай меня за короля Видона, дай меня за короля Дадо-
на. Тотъ короли Дадонъ будет нашему граду здержатель и ото
вс’Ьхъ странъ сберегатель».
Русификация переводного текста сказалась и в его сближе-
нии со стилем воинской повести: когда Август с войском «при-
шел под градъ по Антон», то «животину отгнал и посады об-
жегъ»; «И король Дадонъ стоялъ под градом Суминым
6 м'ксецовъ и не могъ взять града Сумина». Как житийный
герой, Бова перед казнью прослезился и обратился к небесным
заступникам: «Милостивый Спасъ и пречистая Богородица!
Что моя вина, что моя неправда, за что яз погибаю? И взло-
жи Богъ Eoei на разум», что он «силный богатырь» и может
сам победить врагов и избежать смерти.
С течением, времени «Повесть» утрачивала свой перво-
начальный облик переводного рыцарского романа, превра-
щаясь в русскую сказочную повесть, а ее герой обретал все
больше черт православного витязя, что в немалой степени спо-
собствовало вхождению произведения в круг народного чте-
ния. И в XVII в. многие русские могли определить свои лите-
ратурные пристрастия, подобно державинскому вельможе
из оды «Фелица»:
Мой ум и сердце просвещаю,
Полкану и Бову читаю;
За Библией, зевая, сплю.
400
«Повесть о Брунцвике»
Переводная литература в XVII в. проникала на Русь в ос-
новном благодаря польскому, реже — чешскому посредниче-
ству (исключением являлась «Повесть о Еруслане Лазареви-
че», сюжет которой имел тюркское происхождение).
Фантастическая по своему характеру «Повесть о Брунцвике»,
восходящая к средневековой немецкой поэме, в переводе с чеш-
ского языка появилась на Руси не позднее середины XVII сто-
летия. Завязка действия «Повести» связана с историей отца
Брунцвика, который за помощь неаполитанскому королю Ас-
трологу получил в награду изображение орла на красном поле,
дополнившее чешский герб, и невесту для сына — прекрасную
королевну Неомению. В русском переводе произведение начи-
нается с того, что после смерти отца Брунцвик оставляет жену
и родину и отправляется странствовать по свету, мечтая совер-
шить подвиг и заслужить изображение льва на гербе. Перед
разлукой герой обменялся с женою перстнями и разрешил ей
через семь лет, если он не вернется, снова выйти замуж.
Основное содержание «Повести» — это увлекательный рас-
сказ о приключениях Брунцвика. Первое испытание на пути
героя — сильная буря на море, когда «восташа волны вели-
кия» и корабль дважды уходил под воду «на три локти». За-
тем чешского князя ждала встреча с Магнитной горой, имев-
шей такую силу, что все, находящееся на расстоянии 50 миль,
«со всЬх стран в мегновении ока к соб^ притянет, будь то
ту люди, птицы и рыбы, древа и твари морские». Оттуда ге-
рой был унесен птицей ног и чуть было не стал пищей для ее
голодных птенцов. Потом Брунцвик помог льву одержать по-
беду над девятиголовым огнедышащим змеем и обрел верного
друга: лев добывал ему пропитание, часто сидел рядом, «по-
корне главу свою положи Брунцвику на колене», а тот гладил
его, «укрочаше».
Построив плот, герой вместе со львом совершает плавание
до прекрасного города, где много «чюдес и узорочия всякия»,
но населяют его монстры: «инии о едином глаз’к, а инии о еди-
ной ноги, а инии мнози им’Ьют роги над очима... инии горба-
ты, яко велблуди, а инии яко лисицы красны»; так же урод-
лив король, имеющий два рта и две пары глаз — «напреди и
назади». Брунцвику удалось освободить из плена дочь короля
Африку, «красну бо зело лицем, а руц’Ь им’кя толко до пояса»
и два хвоста вместо ног. С помощью верного льва и чудесного
меча, который по приказу хозяина сам сечет головы врагов,
401
герой одерживает немало побед над морскими «дивами» и зме-
ями-василисками, людьми, опаляющими огнем, и «нев'кдом-
цами», хотевшими посадить Брунцвика на огненного коня,
чтобы ему «до веку горети».
С большим богатством — «сребром и златом и камением
самоцветным» — герой возвращается в Прагу накануне свадь-
бы Неомении и асирского князя Клеофа. Под видом странни-
ка он проникает во дворец и с помощью перстня, опущенного
в кубок, дает знать жене о своем прибытии. Победив на поедин-
ке Клеофа, Брунцвик воссоединяется с женой и 35 лет живет
в своем царстве «в велицей чести и радости». После смерти
князя лев «велми начат тужити по нем и тосковати...
И с тое великие тоски прииде на гробницу его, и велми вос-
крича, и паде мертвъ», но его изображение на черном фоне
вошло в герб Чехии (в действительности гербы чешских кня-
зей выглядели иначе: черная орлица в серебряном поле и дву-
хвостый серебряный лев в красном поле).
Популярность «Повести» у древнерусского читателя во мно-
гом объяснялась узнаваемостью образов и сюжетов, давно из-
вестных по произведениям устной поэзии и книжной литера-
туры. О диковинных странах и народах он знал из
«Александрии» и «Сказания об Индийском царстве»; птица
ног (грифон, чудовище с телом льва и орлиными крыльями)
упоминалась в апокрифах; мотив дружбы человека со львом
был устойчивым в памятниках переводной агиографии и бел-
летристики; ситуация «муж на свадьбе жены» встречалась
в былинах о Добрыне и Алеше Поповиче; меч-кладенец помо-
гал победить Змея и сказочным богатырям, и святым, напри-
мер, Петру Муромскому. «Повесть о Брунцвике» не просто
контаминация этих хорошо известных мотивов, но их органи-
ческий сплав, первое в русской литературе произведение,
где главной является фантастическая тем,а, а конфликт
имеет вечный и глобальный характер — это противопоставле-
ние человека природе, что подчеркивает именослов «Повести»
(Астролог, Африка, Неомения — в переводе с латинского «но-
волуние»). Сталкиваясь с непредсказуемой и враждебной сти-
хией, Брунцвик, в отличие от других героев переводных пове-
стей и романов, может испытывать страх и тревогу, уставать
в битве с драконом и падать замертво от полученных ран. Он
лишен былинной мощи и одерживает победы над врагами с по-
мощью волшебных сил и сказочных помощников.
Бытование на русской почве лишало текст «Повести» чеш-
ского колорита: становилось меньше богемизмов (упоминаний
402
о «панъях и панах», использования глагола «торгатися» в
значении «драться» и т. п.), средневековая Чехия превраща-
лась в «некую» сказочную страну или именовалась «Гречес-
кой» либо «Французской землей». Анализ рукописных сбор-
ников, в состав которых входила «Повесть», показал, что она
имела всероссийское распространение в плане географическом
и социальном.
«Повесть о Петре Златых Ключей»
«Повесть о Петре Златых Ключей» была посвящена новой
для русского читателя теме — мирской любви и верности.
В книге В.Д. Кузьминой «Рыцарский роман на Руси» про-
слежена история этого произведения: оно сложилось при
дворе бургундских герцогов в XV столетии на основе италь-
янской легенды, связанной с островом Магелон, который рас-
положен в Средиземном море у побережья Франции; польская
обработка французского романа была переведена на русский
язык в середине XVII в., причем перевод, выполненный слу-
жащим Посольского приказа, носил вольный характер (текст
был сокращен, значительно очищен от иностранных «рече-
ний» и католицизмов). Предметом поэтизации в «Повести»
стали, с одной стороны, тайные свидания и побег влюблен-
ных, с другой — торжественные обеты и паломничество с це-
лью искупления греха, что показывало, каким трудным,
но неизбежным был процесс эмансипации литературы от
церкви.
Переводная «Повесть» удивляла русского читателя необыч-
ностью темы — темы рыцарского подвига во славу земной
женщины. В ней царила атмосфера рыцарских турниров и
культ Прекрасной Дамы. Главный герой произведения — сын
французского князя Петр, с детства «им'Ьлъ охоту к д’Ьламъ
рыцерскимъ», «ни о ч’Ьм же иномъ помышляше, токмо о шур-
мованье (турнире), б’кгу конскомъ с копъемъ и орудии рыцерс-
комъ». Осознав, что богатырская сила преходяща, а добрая
слава вечна, он отправляется странствовать. При дворе неапо-
литанского короля, скрывая свое знатное происхождение,
Петр одерживает ряд блестящих побед на рыцарских турни-
рах и завоевывает сердце прекрасной Маги лены, которая не
скрывает своих чувств от чужеземца: «Вскмъ есми ты мн'Ь
любъ и миль: рыцарством и дородством и умомъ». С первого
взгляда полюбил «кралевну» и Петр. На пиру, где было много
изысканных яств, он мало ел, не в силах отвести глаз от Маги-
403
лены, и «мыслилъ самъ себе.' «Счастливый тотъ человекъ,
которому дастъ Богъ сию прекрасную девицу въ сожителни-
цы». По мере развития любовной интриги лексикон «Повес-
ти» обогащается словами, связанными со сферой чувств, из-
менчивых и «текучих»: «речи любительные», «милое другъ
на друга зрение» и «великое веселие» героев сменяют «сердеч-
ная тягость», бессонница и скорбь, ибо «непристойно... кра-
левскому величеству» любить «неболшаго у богова роду
шляхтича земли францужской».
Новым для русского читателя было и то, как герои «Повес-
ти» выражали свои чувства. Рыцарь, «без страха и упрека»
сражавшийся с противником, мог любоваться луговыми цве-
тами и, сорвав «единъ цв’кточикъ краше вс’кхъ и благовоннее»,
плакать, вспоминая свою «кралевну», от «печали сердешной»
падать на землю «аки мертвъ». Таким же чувствительным
сердцем обладала его избранница, которая то и дело горько
сетовала на «злую долю», разлучившую ее с возлюбленным,
рыдала и «обмирала». Благородная чувствительность героев
привела к тому, что большую часть повествования составили
их пространные объяснения в любви, молитвы или плачи.
Плачут родители Петра при отъезде сына в чужие края; рыда-
ет Магилена, думая, что ее верный рыцарь погиб: «Охъ бедная
я! Что учинила над собою? Упгкху свою и веселие утратила,
чему мне злаго недосталось? И для чего я не умерла первее
его?.. О смерте! Чему ты учинила, лучше бы, чтоб ты меня
умертвила, нежели такого и славнаго рыцеря, который бы могъ
ко избавлению многихъ людей в бою от смертнаго меча изба-
вить. Чему ты. ево взяла, а меня оставила на семъ свете, в
такой жалостной печали и в плачу до смерти?»
Успех произведению гарантировал типичный для перевод-
ной беллетристики авантюрно-приключенческий сюжет. Пос-
ле побега Магилены из родительского дома Петр, плененный
«ангельской» красотой невесты, замыслил «неподобное дело»:
когда девушка заснула, он «растегалъ платие ее противъ гру-
дей, хотя дале видеть белое тело ее». За нарушение непре-
ложных нравственных законов герои надолго разлучены. «По-
весть» распадается на две сюжетные линии, развивающиеся
параллельно, чтобы в конце вновь соединиться. Пока герой
путешествует в надежде вернуть украденные вороном три пер-
стня матери, что он подарил невесте, Магилена дает обет цело-
мудрия, совершает паломничество в Рим, где три месяца мо-
лится у мощей святых апостолов Петра и Павла, а затем во
Французской земле основывает монастырь. Ради «святаго
404
жития» Магилены, по мнению Петра, он избежал смерти
и после долгих скитаний обрел любимую.
«Повесть» переносила читателя в незнакомый ему мир, пол-
ный экзотики. Она поражала непривычным звучанием имен
героев (Петронила, Рыгардус, Вольфанг), что придавало пове-
ствованию иноземный колорит, заставляло поверить в реаль-
ность вымышленного любовного сюжета. Имя главного героя
в петровскую эпоху ассоциировалось с именем и русского им-
ператора, и апостола Петра как стража райских врат, изобра-
жаемого с ключами на поясе или в руках. На рыцарском тур-
нире герой «Повести» появляется в шлеме, к которому
приделаны два золотых ключа — атрибуты его небесного по-
кровителя.
Хотя названия городов и стран, кроме Александрии и Рима,
носят фантастический характер, можно понять, что действие
разворачивается на Средиземноморском побережье Франции,
Италии и Египта. Морская стихия не раз угрожает герою ги-
белью в пучине вод. «Утопающего» Петра спасает корабль
Муринской земли, и он попадает в Александрию, становится
приближенным турецкого царя. Рядом с Поганским портом,
где находят пристанище корабли со всего света, в уединенной
горной местности Магилена строит церковь Петра и Павла,
монастырь и больницу для «немощных», «заскорбевших» от
морского плавания. Она обращает молитвы к Богу, чтобы тот
«далъ ей eud’kmu возлюбленнаго своего друга», расспрашива-
ет моряков об исчезнувшем женихе. Здесь в конце концов судь-
ба соединяет героев, однако они не сразу узнают друг друга:
она стала «почтенной старицей», он — изможденным болез-
нью странником.
Как и другие переводные рыцарские романы, «Повесть
о Петре Златых Ключей» пользовалась неизменным интере-
сом у русского читателя XVII—XIX вв.: сначала она бытовала
в придворной среде, в числе «потешных книг» ее читали на-
следникам престола; затем стала популярной среди дворян, ме-
щан и купцов; позднее вошла в круг чтения крестьян и сол-
дат, причем, знакомство с «Повестью» шло не только через
рукописную книгу, но и через лубочные издания.
«Повесть о Василии Златовласом»
Повышение читательского спроса на литературу подобного
рода, однако, не привело к массовому созданию отечественных
аналогов рыцарского романа. Видимо, потребность читателя
405
удовлетворялась за счет фольклора, первые записи и передел-
ки которого начинают появляться с XVII в. Сказочный сюжет
о разборчивой невесте положен в основу «Повести о Василии
Златовласом», где герой, согласно традиции переводного ро-
мана, — чешский королевич, ведет себя не по-рыцарски. Пре-
красная, но гордая Полиместра, королевна Франции, посмея-
лась над чешскими сватами и разбила чашу — подарок
Василия будущей невесте. За это она была жестоко наказана:
став «гусельником» при дворе французского короля, Василий
заманивает Полиместру к себе в дом, срывает с нее платье, из-
бивает плетью и лишает чести. Подарив золотой венец и обе-
щав жениться, уезжает в Чехию, а на воротах дома для пуб-
личного чтения оставляет «лист» с описанием того, за что
королевна была «поругана, и растлена, и бита». Только
после трех посольств от французского короля Карлуса и обе-
щания сделать Василия наследником престола он соглашает-
ся жениться на Полиместре. Написана «Повесть» как «прит-
ча» , адресованная «нев'кстамъ девицамъ и юнымъ вдовицамъ,
хотящим посягати замуж», чтобы они не подвергали жени-
хов злословью и бесчестью.
«Повесть о Сухане»
Если ученые спорят о происхождении «Повести о Василии
Златовласом» (по одной версии, это памятник переводной ли-
тературы, по другой — русской), то оригинальный характер
«Повести о Сухане» бесспорен. Героическая тема былинно-
го эпоса обретает новую жизнь в литературной обработке од-
ного из вариантов былины о Сухане. Автор сохранил основ-
ные черты былинной поэтики. Его герой, выехавший
на соколиную охоту без оружия и неожиданно встретивший
неприятельскую рать, сражается с «ордынцами» единым «па-
дубком» — вырванным с корнем дубом.
Свищет падубокъ в рук^ богатырской,
Ломаются древа копейные,
Щепляются щиты татарские,
Валяются шоломы их
3 головами татарскими.
В «Повести» слышны отзвуки и древнерусской воинской
повести. Отдельные элементы батальных сцен ученые возво-
дят к «Повести о разорении Рязани Батыем» и «Сказанию
о Мамаевом побоище». Богатырь перед битвой обращается с
молитвой к Богородице, чтобы она помогла ему в борьбе с «бу-
406
сурманами», пришедшими «пленить земълю Рускую, разо-
рить eipy крестьянскую». Только с помощью стенобитных
орудий татары смогли смертельно ранить богатыря.
Автор «Повести о Сухане» пытался создать иллюзию исто-
рической достоверности: действие происходит «во граде
Киев’Ь... при великом князе Манамахе Владимеровиче», кото-
рый готов жаловать героя за верную службу вотчинами и го-
родами, а узрев на нем «рану смертъную», повелел в Софий-
ском соборе «молебны п’ктъ за Суханове здоровье». В условиях
XVII в. образ Сухана-бражника, который «охочь был пропива-
тися», но в минуту опасности для страны стал ее защитником,
обрел актуальное значение из-за непрекращающихся военных
конфликтов Русского государства с Турцией, набегов ногай-
ских и крымских татар на южные окраины.
«Повесть об астрологе Мустаеддыне»
Ярко выраженный публицистический характер имела ле-
гендарно-историческая «Повесть об астрологе Мустаеддыне»,
которая являлась переводом сочинения польского шляхтича
Кржиштофа Дамианеуса, опубликованного в Кракове в 1596 г.
Автор «Повести» изведал тяжесть турецкого плена, хорошо
знал историю и литературу «османов». Антитурецкая направ-
ленность произведения сделала его популярным в период, ког-
да в начале 70-х гг. XVII в. Османская империя развязала вой-
ну против России и Польши: завоевала Подолию, захватила
Львов и готовила вторжение на Украину. Попытки русской
дипломатии создать антитурецкую коалицию европейских
держав окончились неудачей, и России пришлось одной защи-
щать Украину в войне против Турции 1677—1678 гг. В этой
обстановке актуальное звучание обретала главная мысль «По-
вести» — о необходимости объединения славян против об-
щего врага. Не случайно текст произведения предваряет чет-
веростишие притчевого характера:
Всегда предкове наши собраниемъ ходили
на волка, его же такъ удобно ловили.
Сим же образомъ вкуп^ на турка идите
христиане, аще жити в Mupi вы хотите.
В основе «Повести» лежит вымышленный сюжет, возмож-
но, восходящий к турецким легендам. Султан Сулейман заве-
щает своим потомкам не вести военных действий против
Польши, которая, объединившись с Россией и Священной
Римской империей, может положить конец владычеству ту-
407
рок. Его сын Селим этот завет «даже до смерти своея посто-
янно хранилъ, содержал нерушимо перемирье с народомъ
польскимъ». Внук же султана, Мурат, задумав поход на
Польшу, собирает восточных астрологов, чтобы узнать у них
будущее. Самый авторитетный из «зв^здословцев» — прибыв-
ший из Персии Мустаеддын, «челов’ккъ з'Ьло ученъ и искусенъ
в том художеств^». Дважды сбываются его предсказания сул-
тану — смерть «первоначальн'Ьйшаго везыря» и разгром вой-
ска Осман-паши «персидами». Третье предостережение астро-
лога воскрешает завет султана Сулеймана: «Никакой народ
теб’к и государству твоему страшенъ не будетъ, и никто
победы над тобою не одержишь, докол'к в мир*к сохранишь
и перемирье содержишь съ единым народом в coddcmei от-
туду, от полунощи, ид^Ьже восходитъ колесница небесная»;
«задравшись» же с Польшей, Мурат погубит свое государство.
Опасаясь, что при жизни звездочетца злое пророчество может
сбыться, советники султана настаивают на смерти Мустаедды-
на. Предвидя заранее, что «рыбы морские» ему «гробом бу-
дут», астролог предрекает: «Народ же полуношный вскор'к
вами владствовати учнет».
Возможно, переведенная в Посольском приказе по поруче-
нию царского двора, «Повесть» облекала политическую идею
союза славян в борьбе с турецкой экспансией в форму занима-
тельного рассказа, основанного на использовании фольклор-
ного мотива троекратного действия. Она погружала читателя
в сказочный мир Востока, в таинственную атмосферу астроло-
гических предсказаний судьбы человека и государства. Кро-
ме этого, произведение, несомненно, имело и большое истори-
ко-познавательное значение. «Повесть» знакомила русских
с реальными историческими деятелями и событиями XVI в.
Турецкий султан Сулейман I был прозван европейцами Великолепным, ибо
его царствование было временем наибольшего могущества Турции. При нем
были завоеваны юг Венгрии, Тунис, Грузия, часть Азербайджана, Триполи, Баг-
дад и остров Родос. В 1521 г. султан принял послов Венеции, Руси и Дубровни-
ка. Посла Василия III заверили, что крымский хан не будет беспокоить Москов-
ское государство набегами. Видимо, этот факт послужил основой для созда-
ния легенды о завещании султана, написанном перед смертью (1566 г.), во время
осады города Сыгер — венгерской крепости Сигет. Мурат (Мурад III) не без
оснований предполагал, что дед избегал военных конфликтов со своими се-
верными соседями «жены своея ради», которая была пленной украинкой из
города Рогатина. Точны топографические ориентиры «Повести». Описывая пре-
бывание Мустаеддына в Константинополе, автор рассказывает об азиатской
части города — районе Скутари, где в античные времена находился город Хал-
кидон, затем сообщает много подробностей о районе Перы за Галатою, где
408
издавна селились европейцы и откуда был хорошо виден весь Константино-
поль и приходящие в порт корабли. Именно здесь Мустаеддын повелел воз-
двигнуть «каменный столпъ», чтобы оттуда «днем и нощию» смотреть на небо
«чроз трубу модную».
Интерес к «Повести об астрологе Мустаеддыне» постоянно
возрождался в литературе, как только обострялись отношения
России и Турции; с течением времени в русских редакциях
произведения исчезли полонизмы, а также упоминания
о Польше и ее миссии в борьбе с «османами»; единственной
страной, которой надлежало опасаться туркам, стала Россия.
Сборник новелл «Фацеции»
Знакомство русского читателя с античной традицией исто-
рического анекдота, с классиками европейской новеллистики
начиная с Боккаччо, а также с малыми жанрами комической
литературы в основном шло через переведенный с польского
языка в 1679—1680 гг. сборник «Фацеции», который вклю-
чал около 80 коротких рассказов. Латинское слово «фацеция»
на Руси толковалось как острота, насмешка, развлекательное,
а не «душеполезное» чтение. Русский переводчик сборника
нашел удачный эквивалент иностранному слову — «жарты
польские», или «издевки смехотворны московские».
«Фацеции» включали три разновидности комической про-
зы: анекдот об остроумном изречении, новеллу о забавном про-
исшествии, а также возникшую позднее контаминацию этих
форм. Основной корпус сборника составляли новеллы италь-
янского и немецкого происхождения. Новелла — жанр город-
ской литературы, богатый бытовыми коллизиями: сын посе-
лянина, отданный в краковскую школу «во учение», пребывает
там, «ид'кжерюмки гремятъ»; жена изменяет мужу, а девуш-
ки смеются над плешивым стариком. Среди героев «Фацеций»
глупые священник и франт, жадные доктор и купец, хитро-
умные гадатель и цирюльник. Новелла демократична, она от-
рицает сословные предрассудки. Новелла не терпит дидактики,
никого не осуждая и не оправдывая, так как главное для нее —
занимательность, неожиданность сюжетного хода.
Целый цикл новелл в сборнике посвящен женской хитрос-
ти и ловкости. Среди новеллистических персонажей есть «муд-
рые жены», помогающие мужам избежать наказания или раз-
богатеть. Чтобы муж не платил «великую пеню», попадья
выполнила данное ему задание — научила медведя читать, пря-
ча между листами книги куски хлеба, и господин простил ви-
409
новного. Есть и такие, кто, обманывая мужей, умело скрыва-
ет свои прегрешения, выдавая, например, любовника, спря-
тавшегося в бочке, за ее покупателя, проверяющего товар.
Жена может проучить мужа за скупость или жестокость. В но-
велле «Как жена мужа поминала» рассказывается, как муж
завещал после его смерти продать быка, чтобы на эти деньги
устроить поминки. Ловкая жена лишь формально выполнила
завещание. Она продала быка мяснику за грош, а к нему в при-
дачу предложила кота за четыре золотых, так что на помин
души умершего был потрачен всего один грош, а остальные
деньги достались находчивой вдове.
Анекдотичный характер имеют рассказы о женском упрям-
стве, когда жена, даже утопая, продолжала спор с мужем о том,
пострижен или покошен луг: «Уже не могущи глаголати, про-
стерши руку из воды, двема палцы образомъ ножницъ знакъ
показовала». Другую «упрямицу», утонувшую в реке, муж
приказал искать не по течению, а против, поскольку она все-
гда и во всем ему противоречила. Иногда рассказы сопровож-
даются стихотворным «прилогом», типа:
Егда жену получиши упряму и сварливу,
Не дасть ти поспати, яко кашель во всю нощьную годину.
«Фацеции» познакомили русских с жанром «историческо-
го» анекдота, где мудрец Диоген в ответ на вопрос: «в кое вре-
мя подобаетъ об^дати и вечеряти» — советовал богатому есть,
когда захочет, а бедному, когда появится еда. Сократ демон-
стрировал свою невозмутимость и острословие: после того, как
«злоречивая» жена Ксантина долго «лаяла», а затем облила
его помоями, он, «осклабився», философски заметил, что «пос-
ле грома всегда дождь бывает». Стихия смеха сильнее страха
смерти, и умирающий, которому поп в случае покаяния обеща-
ет, что ангелы понесут его душу на небо, в последний раз шутит:
хорошо, что понесут, ибо дорога длинна, а идти он не может.
Впервые смех лишается греховности, утверждается в своих жиз-
ненных правах: в «Фацециях» смеются древние мудрецы, шу-
тят христианские праведники; объектом иронии может стать
любой человек, так как смех не признает временных и нацио-
нальных границ, легко преодолевает социальные барьеры.
Для «малых форм», входивших в состав сборника, был при-
сущ лаконизм, который проявлялся в однотемности анекдота
или новеллы, в сведении фабулы к одному событию, малочис-
ленности геройного ряда, однозначности персонажа, где харак-
тер определен одной чертой-доминантой. Поступки героев,
которые могут носить имена исторических деятелей (Сципи-
410
он Африканский, Альфонс Испанский, Карл Великий) и быть
безымянными (купцами, монахами, просто «мужами» и. «же-
нами»), имеют вымышленный характер и не связаны с соци-
альным этикетом поведения.
«Фацеции» были особенно любимы среди читателей «тре-
тьего сословия», часто далеких от религиозного благочиния,
склонных к критицизму. Их привлекали здоровая чувствен-
ность и антиаскетический характер ренессансной новеллы,
прославлявшей в героях остроту ума, жизнерадостность,
стремление к успеху.
Сборник «прикладов» «Великое зерцало»
Другим популярным в русской читательской среде был пе-
реведенный с польского сборник «Великое зерцало», извест-
ный в Западной Европе на латинском языке с конца XV в. Сам
тип сборника «прикладов», т. е. «примеров» для католичес-
ких проповедников, еще старше, он ведет свою историю с XII—
XIII вв. Его цель — дать готовый дидактический матери-
ал, способный оживить поучение, облечь отвлеченную
христианскую идею в занимательную и вполне конкретную
форму. Подобные сборники отличались богатством и разнооб-
разием материала: в них свободно функционировали религи-
озные легенды и бытовые новеллы, сатирические повести и рас-
сказы, имеющие притчевую основу.
«Великое зерцало» это русская версия латинского сборника, составлен-
ного в 1480 г. в Нидерландах. В начале XVII в. сборник был переведен
на польский язык, на Руси стал известен благодаря двум переводам: первый
был осуществлен в 70-е гг. по повелению царя Алексея Михайловича служащи-
ми Посольского приказа и отличался тяжелым стилем; второй появился в 90-е гг.
и вошел в число самых читаемых книг (выявлено свыше 200 списков, хранив-
шихся как в царской библиотеке, так и в крестьянской избе).
Многие идеи латинского сборника оказались созвучными русской действи-
тельности последней четверти XVII в.: вопрос о приоритете духовной власти над
светской, что характерно для католицизма, живо обсуждался и в Московии;
мысли о религиозной нетерпимости к еретикам придерживались и никониане,
и старообрядцы; как католики, так и православные были обеспокоены расту-
щей тенденцией толковать, объяснять Священное Писание, стремились огра-
дить веру от экспансии со стороны светской науки.
Небывалый успех сборнику обеспечило то, что по своему типу он был бли-
зок к жанрам «пролога» и «патерика» — «народных книг» средневековья. «Ве-
ликое зерцало» вобрало в себя легенды из Синайского, Скитского, Египетско-
го и особенно Римского патериков. Некоторые сюжеты сборника были извест-
ны русскому читателю из Пролога, другие представляли собою фрагменты
из житий святых, читавшихся в «Великих Минеях-Четиих».
411
Традиционный для агиографии мотив искушения святого
положен в основу рассказа о благочестивом епископе Викен-
тии. Богатой и знатной прихожанке не удалось «ввести его во
блуд» ни красотой обнаженного тела, ни мольбами исцелить
ее от любовного недуга, ни угрозой того, что «сама ся убьет»,
не получив желаемого. Изгнать вселившегося в женщину де-
мона не смогли врачи и заклинатели, так как он боялся лишь
«человека, иже посреде огня быв и не опалися». Как только
епископ вошел в комнату больной — демон «изыди, a тело ея
наполы мертво остави». Женщина, покаявшись, обрела спа-
сение, «Викентия же наипаче в великой чести и славе людие
им’Ьша».
Любопытен другой рассказ «Великого зерцала» на демоно-
логическую тему. Некоему пустыннику удалось «связать мо-
литвой» беса и заставить его охранять огород, где росла репа.
Трижды бес-стражник окликал вора, пытаясь помешать ему,
пока тот не обессилел под тяжестью украденного («хотяше
отити, не можаше поднята, но сила от множестварепы ис-
чезе»). Пустынник стал укорять вора, но тот всю вину возло-
жил на дьявола, научившего его красть. Бес не стерпел неправ-
ды и «вое крича»: «...не трижды ли оглашах тя: не рви репы,
скажю старцу! Почто ты напрасно мя злословиши и клеве-
щеши на невинного крадению твоему?» Это заставило вора
признать свою вину и покаяться. Средневековый автор, хотя
и объяснял все сущее борьбой сил добра и зла, однако не снимал
с человека ответственности за совершенные им поступки.
Как проложные и патериковые рассказы, «приклады» «Ве-
ликого зерцала» поучали, развлекая, причем часто давали
«урок» от противного. В них изображалось, как судьи творят
беззаконие, берут взятки, преследуют обездоленных людей,
как монахи пьют вино и объедаются, — и обличение начинало
доминировать над поучением. Сюжеты «Великого зерцала»
отличались простотой и незамысловатостью: за прегрешени-
ем следовало либо раскаяние и прощение, либо «небесная
кара». Благочестивый составитель сборника был уверен, что
грех можно избыть постом и молитвой, а порок всегда наказу-
ем. В «Великом зерцале» поучение еще не обособилось от рас-
сказа, дидактизм пронизывает все повествование. Чтобы «ис-
целить» богатых людей от гордости и привычки обзывать слуг,
в сборнике помещен рассказ о Стефане, «муже жития добро-
детельного и звания именитаго», который, вернувшись до-
мой из поездки, обратился к «рабичищу своему во гневе»:
«Пришед, чортъ, розуй мя!» — и был за это наказан: «Нача-
412
шася сапоги сами о себ^ с великою прыткостью и силой сни-
матися, и не точию голенищамъ трещати. но и костем Сте-
фановымъ трескотати». И только после покаяния «отиде де-
монъ» от него, а «сапоги же обр’ктошася в непристойномъ
M’tcme, ид'кже челов’Ьцы. испражняются».
«Великое зерцало» стало неиссякаемой сокровищницей
сюжетов для русских писателей и художников, начиная с кон-
ца XVII в. К этому сборнику восходят многие вирши Симеона
Полоцкого и росписи ярославских церквей; он обогатил русский
фольклор, питал лубочную литературу, послужил источником
для произведений А.П. Сумарокова и Н.М. Карамзина,
И.А. Крылова и А.С. Пушкина, Н.А. Некрасова и Н.С. Лескова.
Сборник «Римские деяния»
Достойное место в переводной литературе XVII столетия
занимал сборник, имевший название «Римские деяния», так
как содержал, в числе прочих, рассказы из римской истории.
Он сформировался еще в XIII в. в Англии или Германии, а за-
тем стал известным и в других европейских литературах, где
многократно издавался, причем состав сборника постепённо
разрастался: только за несколько десятилетий XV в. число
повестей и новелл в нем увеличилось со 151 до 181. В средние
века и в эпоху Возрождения он служил источником материа-
ла для проповедников Европы, его сюжеты использовали в сво-
их сочинениях Шекспир и Боккаччо.
Когда, где и кем был выполнен русский перевод и с какого польского изда-
ния книги — эти вопросы не имеют пока однозначного решения в науке. Обыч-
но перевод датируют последней третью XVII века, считая, что оригиналом для
него послужило краковское издание 1663 г., с которым он совпадает по числу
повестей и составу. В качестве переводчиков называют то Феофана, иеродиако-
на Чудова монастыря, то Кариона Истомина, то Никифора Симеонова.
Историзм повествования в сборнике имел условный, чис-
то внешний характер п проявлялся в упоминании имен рим-
ских императоров и консулов, средневековых правителей и ры-
царей. Жанровый состав сборника был пестр: в него входили во-
сточные легенды, бытовые анекдоты, жития святых,
любовно-авантюрные повести, литературные обработки сюже-
тов античной истории, новеллы и изречения. Сборник включал
и произведения, имевшие на Руси самостоятельное хождение:
«Житие Алексия, человека Божия», позднегреческий роман
об Аполлонии Тирском, «Повесть о папе Григории» и др.
413
Ряд сюжетов сборника можно отнести к «бродячим», так
как они имели широкое распространение в литературах раз-
ных стран. Легенду Синайского патерика о старце Герасиме
и его верном друге — льве по имени Иордан, напоминал рас-
сказ о рыцаре, вылечившем льва, который потом пощадил его,
брошенного по приказу короля на растерзание диким зверям.
Каждый из рассказов сборника сопровождался толкованием
его аллегорического смысла, выполненным с морализаторской
целью. В данном случае после того, как рыцарь поведал коро-
лю историю льва и был прощен, следовало поучение о силе
добра.
Многие составляющие сборник тексты иллюстрируют тот
или иной тезис христианской морали, вынесенный в название
новеллы. «Приклад, яко единии праведнии внидуть въ цар-
ство небесное» сопровождает история сыновей короля, среди
которых только один приходился ему родным. После смерти
отца они «начата спорь им'Ьти о королевств’к». По совету ста-
рого и мудрого рыцаря конфликт между братьями должно
было разрешить необычное состязание: в качестве мишени
выступало тело отца, вынутое из гроба и привязанное к дере-
ву; тот, кто попадет в сердце, станет королем. Победителем стал
младший из сыновей, который отказался стрелять и «началъ
плакати жалостнымъ гласом, рекучи: «О мой милый отче,
плачю того, что такъ твое т’кло от твоихъ сыновъ изране-
но» . Народ, познав, кто есть истинный наследник, сделал юно-
шу королем, а других претендентов на престол «отдаливши
от чести и богатства и выгнали из королевства».
Повествование в сборнике может поражать логическими
несоответствиями, что связано с особенностями средневекового
мышления, для которого характерно противоречие между
здравым смыслом и религиозной дидактикой. В «Прикладе,
что правду подобает испов*Ьдати даже до смерти» два петуха,
обличавшие криком свою госпожу, не хранившую верность
мужу, были забиты, а третий избежал этой участи, ибо при-
держивался правила: «Слыши, виждъ, а молчи, будетъ хочешь
живъ быть въ покою».
Некоторые мотивы и образы «Римских деяний» восходили
к фольклору и, как в сказках, были призваны будить вообра-
жение читателя, развивать его фантазию. Образы ковра-само-
лета и волшебного зеркала, мотивы вещего сна и колдовства
усиливали занимательность повествования, обеспечивали ему
успех в простонародной среде.
414
«Притчи Эзопа»
В XVII в. произошло знакомство русских и с «Притчами,
или Баснословием, Езопа Фриги», первый перевод которых
был выполнен в 1607 г. в Москве «толмачом» Посольского при-
каза Федором Гозвинским. Оригиналом послужило одно из
поздних изданий сборника древнегреческих басен, опублико-
ванного в Милане в 1479—1480 гг. итальянским гуманистом
Боном Аккурсием. Книгу открывало «Житие» Эзопа, а завер-
шало теоретическое рассуждение о басне как особом жанре
светской литературы, отличном от религиозной притчи. Не-
смотря на враждебное отношение к басням Эзопа со стороны
служителей культа, перевод Гозвинского привлек к себе вни-
мание читателей и только на протяжении XVII в. претерпел
несколько редакционных «правок» с целью приблизить текст
к художественным вкусам русской аудитории.
Басни Эзопа в переводе Гозвинского напоминают «конспек-
ты» сюжетов; повествование в них предельно лаконично, из-
бавлено от детализации и описаний, живых интонаций пря-
мой речи и риторических фигур. Басня обычно состоит из
аллегорического рассказа и его толкования. Двучастную струк-
туру имеет, например, басня «О лв'Ь и о жаб’к»: «Левъ некогда
услыша жабу з’кло вопиющу, возвратися ко гласу, разум’кя:
великое н'ккое животно быти. Пождав же мало, яко eud’k ю,
исходящу от езера, пришед левъ, наступивъ удави ю.
Толкование: притча являетъ, яко не подобаетъ прежде
видения слухомъ сам’кмъ смущатися».
Древнерусский читатель был подготовлен к восприятию басенного иноска-
зания, поскольку был хорошо знаком с евангельскими притчами, речами-за-
гадками героев сказок и житий (повести о Варлааме и Иоасафе, Петре и Фев-
ронии Муромских), «меткими речениями» в сборниках типа «Пчелы», символи-
ческими толкованиями образов животного мира в «Физиологе». Для
средневекового мышления вообще было свойственно во всем искать внутрен-
ний, сокровенный смысл. Переводная басня быстро завоевала русского чита-
теля, однако долго именовалась «притчей». Это подчеркивало литературную
преемственность и указывало на «серьезность» жанра, проблемно-тематичес-
кие границы которого были резко расширены.
Помимо традиционных «душеполезных» назиданий: не пре-
даваться скорби («О рыболовах и о камени»), не стяжать зем-
ных богатств («О гус'кхъ и о жеравл'йхъ») и т. п., — басня учила
выбирать в начальники сильных и премудрых («О пав'Ь и
о галк’Ь»), помнить, что победивший великих может быть низ-
ложен малыми («О комар’Ь и о льв’Ь»). Басня поднимала пробле-
415
мы эстетики, рассказывая, как «ластовица с вороною о красоте
пряху ся», и доказывала, что «крепость плоти лутчи есть
благолепия», ибо красота ласточки лишь «въ весненое время
процветаешь», а вороны «и зиму удобь претерпеваешь».
Федор Гозвинский в «Стихах, или Виршах, на Езопа», пред-
варяющих басни, сформулировал основные признаки жанра:
«неукрашенность» и одновременно изящество стиля, изобра-
жение «зверских нравов», под маской которых скрываются
«человеческие справы», «смеховая» природа басни и ее нра-
воучительная направленность. Для переводчика басня — «по-
лезный» жанр литературы, воспитывающий ум и сердце чи-
тателя. Не случайно расцвет русского басенного искусства
приходится на век Просвещения и представлен именами
А. Сумарокова, И. Хемницера, И. Дмитриева, И. Крылова.
Таким образом, чужое русская литература усваивала не без-
думно: она вела строгий отбор произведений, соотнося их со-
держание и форму с национальными традициями. Переводные
тексты подвергались русификации и становились неотъемле-
мой частью книжного репертуара. Процесс развития литера-
туры определяло не только мощное влияние западноевропей-
ской культуры, но и активное освоение русскими писателями
XVII в. наследия отечественного фольклора.
§7. Возникновение стихотворства и драматургии
В отличие от средневековых литератур Запада и Востока,
русская книжность долгое время не знала стихотворства и дра-
матургии, была «царством прозы», где преобладали эпические
формы. Потребность в стихе и в драме во всех слоях общества
удовлетворялась за счет фольклора и христианского культо-
вого искусства. В демократической среде и в XVII в. пользова-
лись успехом обрядовая поэзия и представления скоморохов.
Богослужение в православной церкви напоминало пышное
театрализованное действие, во время которого звучали молит-
вы и псалмы, имеющие четко выраженный ритмический ха-
рактер. Выполняя переводы греческих стихотворных текстов,
русские не стремились сохранить их силлабическую природу,
не соблюдали равносложия строк, ибо главным считали содер-
жание («внутренний разум»), а не форму текста.
Позднее появление стихотворства в Древней Руси не озна-
чало, что у наших предков отсутствовало поэтическое чувство.
416
Прозаический текст в литературе XI—XVI вв. часто был рит-
мически организован, напоминал сказовый стих русского эпо-
са, раешник скоморохов. В памятниках торжественного крас-
норечия прием ритмизации текста применялся сознательно
и последовательно, не случайно сочинения митрополита Ила-
риона и туровского епископа Кирилла обычно рассматривают
как пограничные явления между прозой и стихом. Существо-
вание «эмбрионального» стиха в Древней Руси доказывают,
обращаясь к «Слову о полку Игореве» и «Слову о погибели зем-
ли Русской». Ярко выраженный ритмический рисунок тек-
ста обнаруживают в житиях Епифания Премудрого, создан-
ных в стиле «плетения словес». Знакомство с изощренной
рифмовой техникой раешника, которой пользовались про-
фессиональные скоморохи, видно в «Молении» Даниила
Заточника:
Доброму бо господину служа, / дослужится слободы,
А злу господину служа, / дослужится болшей работы. .
Кому Переславль, / а мне гореславль;
Кому Боголюбиво, / а мне горе лютое.
Органическое слияние текста и мелодии было присуще цер-
ковной гимнографии, на основе которой к XVI в. формируется
жанр «стихов покаянных» — внебогослужебной лирики, где
преобладали мотивы грехопадения и раскаяния, быстротечно-
сти и суетности земной жизни, неизбежности смерти и неотвра-
тимости Страшного суда:
Господи, страха твоего боюся,
А зло творя не престаю.
Кто на судйщи судии не убоится,
Или кто, врачевания хотя,
Врача прогневает,
Яко и азъ?
Долготерпеливо Господи,
На немоще мою умилосердися
И помилуй мя.
Этот «умиленный» жанр, где стих был свободен от рифмы,
а тема привычна для человека, воспитанного на христианской
литературе, получил позднее широкое распространение в ста-
рообрядческой поэзии и стал использоваться с целью обличе-
ния идейных противников. Сильны традиции «покаянной»
поэзии в творчестве протопопа Аввакума, который, несмотря
на негативное отношение к «философским виршам» поэтов-
силлабиков, никогда не предавал анафеме стихотворство и, как
многие его ученики, использовал мерную и рифмованную речь.
14—3037
417
Примером может служить оригинальная молитва Аввакума —
«Вопль ко Господу»:
Послушай мене, Боже, послушай мене,
Царю небесный, Св’ктъ, послушай меня!
Да не возвратится вспять ни един от нихъ,
И гробь имъ там устроиши вс’кмъ!
Приложи им зла, Господи, приложи
И погибель имъ наведи,
Да не збудется пророчество дьявольское.
Окончательное разграничение прозы и стиха как двух форм
художественной речи происходит в XVII в. Формирующееся
книжное стихотворство либо берет на вооружение фольклор-
ные размеры (тоника, раешный стих), либо ориентируется на
заимствованную из Польши силлабическую систему стихо-
сложения.
Стихотворство периода Смуты
Стихотворные фрагменты встречаются уже в произведении
периода Смуты — в «Послании дворянина к дворянину» (1608—
1609 гг.). Оно было создано помещиком Иваном Фуниковым,
который во время осады Тулы войсками Василия Шуйского ока-
зался в тюрьме по подозрению в укрывательстве зерна. Отвечая
на письмо знатного «благодетеля», Иван Фу ников описывал
свои злоключения: восставшие крестьяне — «тулские воры,
выломали на пытках руки... да вкинули в тюрьму»:
... и лавка, государь, была уска,
и взяла меня великая тоска,
а послана рогожа, и спать не погоже...
А мужики, что ляхи, дважды приводили к плах’Ь,
за старые шашни хотели скинуть з башни.
А на пытках пытают, а правды не знаютъ,
правду-де скажи, а ничего не солжи.
А яз имъ божился и с ног свалился и на бок ложилъся:
«Не много у меня ржи, Him во Mui лжи,
истинно глаголю, воистинну не лжу».
Как стихотворец, Иван Фуников опирался на традицию ско-
морошьего балагурства, откуда в произведение пришел и ра-
ешник, и общая комическая тональность. Ирония человека над
своими страданиями выступает здесь как своеобразный спо-
соб противостояния ударам судьбы.
Современник Ивана Фуникова, поэт Евстратий, в своей сти-
хотворной молитве (1621 г.) ориентируется на западноевропей-
418
скую поэтическую культуру. Он использует силлабический
стих с перекрестной рифмой, придавая стихотворению графи-
ческий рисунок «серпантина»:
Едино /Богу в Трои
. \ы...
Славима 'въ едини
Богу в Бо
Ceimy от Св
з’к'
В простом слох въ вечная л
’kma...
В европейской поэзии XVI—XVII вв. были широко распро-
странены «курьезные» стихи, что отражало барочное стрем
ление к эксперименту, сопряжению изобразительного и сло-
весного искусства. « Стихотворения Ивана Фуникова и Евстратия
обозначили полюсы того широчайшего диапазона, в котором
предстояло развиваться русской поэзии XVII в. От скоморошь-
его осмеяния мира до медитативной лирики, от балагурства
до «богословия в стихах», от раешника до строгой силлаби-
ки — такими были ее тематические и метрические возмож-
ности, намеченные уже в Смутное время»1.
Для развития русской поэзии XVII столетия характерна ее
ориентация на поэтический опыт Польши, освоенный через по-
средничество Украины и Белоруссии. С конца XVI в. в украин-
ской и белорусской поэзии существовало две версификационные
системы — изосиллабизм (равносложный стих) и «относитель-
ный силлабизм» (неравносложный стих), для которых была обя-
зательна парная рифмовка стиха. Евстратий был последовате-
лем изосиллабизма и своим творчеством предвосхищал его рас-
цвет в русской поэзии второй половины XVII в.
Стихи И.А. Хворостинина
Второй тип силлабики, оказавшийся более продуктивным
в стихотворстве первой половины столетия, представлял Иван
Андреевич Хворостинин. Потомок ярославских князей и фа-
ворит Лжедмитрия, он при Василии Шуйском был сослан
в Иосифо-Волоколамский монастырь, а при патриархе Фила-
рете — в Кирилло-Белозерский, попав в опалу за «шатостъ
в вере» (он запрещал дворне ходить в церковь, не верил в силу
молитвы и считал, что «воскресениямертвых не будет»). Один
из первых русских западников, И. Хворостинин утверждал:
«На Москве людей нет, все люд глупой», — и хотел бежать
1 Панченко А.М. Русская стихотворная культура XVII века. — Л., 1973.
419
в Литву, однако кончил жизнь монахом Троице-Сергиевой
лавры. Находясь в заточении в Кирилло-Белозерском монас-
тыре, И. Хворостинин, чтобы доказать свою приверженность
православию, составил огромный богословский трактат «Из-
ложение на еретики-злохульники». В этой книге, являющей-
ся переложением украинского полемического сочинения,
в стихотворной форме обличается «латинская прелесть»,
т. е. католическая вера:
О господ^ братиа, христианская чада,
Избавите себя от темнаго ада!
Не в научениах латинских eipy разум'Ьвайте,
Ихъ вредами от православия не отступайте.
Не погубите святую богол’кпную веру,
Не приимайте латинскую сугубую м'Ьру.
«Относительный силлабизм», как и раешник, был основан
на парной рифмовке строк, использовал, наряду с женской
рифмой, мужскую и дактилическую, каждой строке пытался
придать интонационную и синтаксическую завершенность.
Несомненно влияние на поэзию Хворостинина, несмотря на ее
«западнический» характер, народно-поэтического искусства.
Скоморошину напоминает двустишие поэта, приведенное
в царском и патриаршем указе: «Московские люди сеют зем-
лю рожью, а живут все ложью». Оно восходит к старинной по-
словице: «Красно поле с рожью, а речь с ложью».
«Приказная школа» стихотворства
В период становления русского стихотворства еще не суще-
ствовало антагонизма между «высокой» и «низкой» поэзией.
Противостояние начинает намечаться в творчестве поэтов
«приказной школы», которая сложилась в 1630-х гг. в Моск-
ве. В это поэтическое сообщество входили служащие Печатно-
го двора и Посольского приказа — двух крупнейших литера-
турных центров XVII в.: справщики (редакторы) Савватий,
Стефан Горчак, Михаил Рогов, дьяки Алексей Романчуков и
Петр Самсонов, подьячий Михаил Злобин и др. В основном это
выходцы из неродовитых семей, «кормившиеся» государствен-
ной службой. Это русские интеллигенты, для которых лите-
ратурная работа была основной профессией, а постоянные кон-
такты с носителями европейской культуры входили в круг
служебных обязанностей.
Алексей Романчуков, например, в 1636—1638 гг. возгла-
вил русское посольство в Персию, куда путешествовал вместе
420
с голштинской миссией. Ее секретарь — ученый историк Адам
Олеарий — отозвался о Романчукове как о человеке, имеющем
«здравый ум» и «большую охоту к свободным искусствам».
В состав миссии входили выдающийся поэт немецкого барок-
ко Пауль Флеминг, живописец Дитрих Ниман, доктор меди-
цины Гартман Грамман, ставший позднее придворным врачом
царя Михаила Федоровича. В альбоме Граммана сохранился
автограф Алексея Романчукова, созданный в форме акрости-
ха (стихотворения, где начальные буквы строк образуют сло-
во или целую фразу):
Не дивно во благополучении возгоржение,
Едина добродетель — всех благих совершение.
Дом благйй пущает до себя всякого человека
И исполняет благостыню до скончания века.
Вина всяким добродетелем — любовь,
Не проливает бо ся от нея никогда кровь.
О благйй мой друже, приими сие в памятный дом своего сердца,
О Христе юных люби яко братию, а старых почитай яко
отца.
Именно в среде «приказной школы», по мнению исследо-
вателей, рождается понятие писательской корпорации, не-
коего «духовного союза», ведется обсуждение проблем, свя-
занных с литературным творчеством. Первые русские сти-
хотворцы размышляют над тем, каким должен быть поэт.
Высоко ценятся такие качества «витии», как эрудиция и
остроумие, «книжная премудрость» и виртуозное владение
техникой «рифмоплетца». Поэта от обычных людей должно
отличать развитое ассоциативное мышление, умение «мыс-
лить» метафорами и символами. Создание стихотворения
превращается в своего рода игру, соревнование с другими
поэтами.
Поэзия «приказной школы» еще далека от причудливых
форм барочного стихотворства. Ее жанровый репертуар неве-
лик, ограничен стихотворными предисловиями, дидактичес-
кими эпистолами, духовными поучениями. В этом ряду нахо-
дится «Наставление ученику» справщика Печатного двора,
поэта и монаха Савватия. Оно адресовано сыну знатного боя-
рина — князю Михаилу Никитичу Одоевскому. Обосновывая
мысль о необходимости с юных лет «прилежать мудрости»,
Савватий призывает ученика бороться с ленью, главным вра-
гом человека в процессе познания:
Яко леность и нерадение всякое благое дело,
Паче же всего губитъ душу и тело...
421
Подобает вамъ учение любити,
Аки сладкую р’кку пити.
Излюбленный жанр «приказных» поэтов — послание, об-
ращенное либо к собрату по литературному труду, либо к вы-
шестоящему лицу с просьбой о покровительстве. Они простран-
ны, но мало информативны, часто имеют форму акростиха, где
начальные буквы строк образуют имя автора или адресата по-
слания. Некоторые из них вошли в стихотворную компиля-
цию 1630-х гг. «Послания многоразлична, а в них описует име-
на отлична»:
Милованиемъ и любовию нърав твой знаменуется,
Апостолскою пропов’кдию подтверждается,
Руце бо свои утвердилъ ecu к подателности,
Добродетель же духовную исполъняеши в приятности.
Азъ убо слышах твоя таковая благости,
Ревную от тебе прияти сердечныя правости,
И ныне всю мою совесть к тебе привлекох
И к твоему благоутробию без лености притекох.
Благодаря этому сборнику мы знаем имена поэтов «приказ-
ной школы»: Мардарий, Мартирий, Нафанаил, — скорее все-
го, принадлежавших к духовному сословию. «Началострочие»
стало признаком литературной изысканности. Обособлению
от «низкого» раешника и демонстрации поэтического мастер-
ства служило также господство в стихе «правильных» грам-
матических рифм, основанных на созвучии суффиксов и флек-
сий слов, принадлежащих к одной части речи («благости» —
«правости»), в то время как в раешнике звучные рифмы мог-
ли быть и корневыми, и составными.
«Приказная школа» стихотворства с течением времени обо-
гатилась произведениями, имеющими философское звучание.
Поэту Савватию, к примеру, принадлежит целый цикл стихот-
ворений нравоучительного толка на тему бренности человечес-
кой жизни («О свете», «О плоти», «О утробе»), популярную и
в европейской поэзии барокко. О литературной образованнос-
ти Савватия свидетельствует тот факт, что среди источников
его стихов находятся библейские книги и писания отцов церк-
ви, «Физиолог» и «Пчела», «Азбуковники» и произведения
Максима Грека. Однако попытки Савватия опубликовать свои
стихотворные творения окончились неудачей; поэзия была мо-
лода, у нее были как горячие поклонники, так и противники,
боявшиеся нововведений в литературном деле. «Приказная
школа» существовала до середины XVII в., до реформ патри-
арха Никона. Многие ее представители оказались среди «рев-
422
нителей древлего благочестия», примкнули к гонимой старо-
обрядческой церкви.
К середине века стало очевидным усиление влияния укра-
инско-польской поэзии, о чем свидетельствует творчество по-
этов Ново-Иерусалимского монастыря, в частности, монаха,
а затем архимандрита Германа, близкого к патриарху Нико-
ну и пользовавшегося покровительством царя Федора Алексе-
евича. Герману принадлежат стихотворные переложения псал-
мов и духовные песнопения, приуроченные к храмовым
праздникам. Придерживаясь изосиллабизма, Герман предель-
но усложнил рисунок стиха. В одной из эпитафий Никону мож-
но «увидеть» сразу два акростиха: начальные буквы строк сла-
гаются в предложение «Герман написа», а конечные —
«В славу си отца». Склонность к «эксперименту» унаследует
и разовьет поэзия русского барокко во главе с Симеоном По-
лоцким.
Рождение русского театра
Излюбленный постулат барокко: жизнь есть сцена, а лю-
ди — актеры, — в немалой степени способствовал развитию
драматургии и рождению русского театра. Новой государевой
«потехой» стал придворный театр царя Алексея Михайлови-
ча, возникший в 1672 г. С начала 60-х гг. русским царем не-
однократно предпринимались попытки нанять иностранных
актеров для того, чтобы в Москве «комедию делать», т. е. да-
вать театральные представления.
Известно, например, что он поручил английскому резиденту Ивану Гебдону
привезти из-за границы, помимо других специалистов, мастеров комедийного
дела. По сообщению английского дипломата Карлейля, в 1664 г. в московском
Посольском доме был поставлен спектакль, «продолжавшийся несколько ча-
сов и доставивший иностранцам большое удовольствие». Этот спектакль,
как полагают ученые, не был ни первым, ни последним. Домашний театр с уча-
стием музыкантов существовал у одного из самых просвещенных русских лю-
дей XVII в. — боярина Артамона Матвеева, которому и самому приходилось
выступать на сцене, «чтобы между игравшей молодежью был порядок», —
свидетельствует датский посланник Монс Гей. До 1672 г. спектакли ставились
в Измайловском дворце, в Кремле — в доме тестя царя, боярина И.Д. Мило-
славского, в «комедийной хоромине» на Аптекарском дворе.
Артамона Матвеева многие исследователи склонны считать
инициатором создания придворного театра, делами которого
по поручению царя ведал лютеранский пастор московской
Немецкой слободы Иоганн-Готфрид Грегори. После его смер-
423
ти (1675 г.) театром руководили Гибнер, придавший реперту-
ару более светский характер, и Чижинский, ставивший пре-
имущественно русские пьесы.
Пастору Грегори царь поручил написание первой пьесы на
сюжет библейской истории о том, как красавица-еврейка Ес-
фирь стала женой персидского царя Артаксеркса, сумела рас-
крыть заговор воеводы Амана и спасла свой народ от истреб-
ления. Выбор темы не был случайным; в сознании
современников история кроткой Есфири невольно соотноси-
лась с женитьбой царя на Наталье Кирилловне Нарышкиной.
Главные проблемы пьесы: об истинной царской власти и ми-
лости, о гордости и смирении — широко обсуждались в рус-
ской публицистике тех лет. Пока пьеса писалась, переводилась
с немецкого на русский язык, пока ее текст разучивали акте-
ры, в селе Преображенском возводилась «комидийная храми-
на», где 17 октября 1672 г. состоялось первое представление
«Артаксерксова действа».
Пьеса состояла из пролога, эпилога и 7 действий, которые
делились на явления («сени»). В ее представлении участвова-
ло 63 человека. По свидетельству современников, первый спек-
такль шел без перерыва десять часов. Царь смотрел представ-
ление, сидя один в зале перед сценой, царица с детьми
наблюдала за развитием действия из специальной зарешечен-
ной ложи, бояре находились на самой сцене и смотрели спек-
такль стоя, как того требовал придворный этикет. Представ-
ление вызвало восторг и восхищение царя, что решило судьбу
придворного театра. Несмотря на то, что он просуществовал
недолго, до смерти Алексея Михайловича (1676 г.), с него на-
чалась история отечественного театра, а с «Артаксерксова дей-
ства» — история русской драматургии.
Роли в спектаклях придворного театра Алексея Михайловича исполняли не
только иностранцы, но и молодые подьячие из Посольского приказа, «отро-
ки» из мещанского сословия. Русская труппа, сложившаяся к 1673 г., на-
считывала от 26 до 70—80 человек, но не была постоянной, ее состав ме-
нялся от спектакля к спектаклю. Служба актеров была тяжелой и подне-
вольной: их держали «за караулом», скудное жалование выдавали
нерегулярно. В то же время на содержание театра тратились большие сум-
мы денег, которые шли на изготовление пышных декораций, костюмов ге-
роев, на покупку музыкальных инструментов и т. п. Театр должен был по-
ражать зрителя своим великолепием, достоверностью изображения исто-
рии, поэтому во время батальных сцен стреляли пушки, полководец
разъезжал верхом на коне, проводил смотр войск; платья царственных особ
изготовлялись из самых дорогих материалов.
424
Особенности ранней русской драматургии
Первые пьесы на русской сцене были написаны на сюжеты
Библии, житий святых, истории и античной мифологии. Кро-
ме «Артаксерксова действа», это «Жалобная комедия об Ада-
ме и Еве», «Иудифь», «Малая прохладная комедия об Иоси-
фе», «Комедия о Давиде с Голиафом», «Егориева комедия»,
«Темир-Аксакове действо», «Комедия о Бахусе с Венусом»,
балет «Орфей» и др. К сожалению, тексты многих пьес не со-
хранились, о их содержании мы можем лишь догадываться.
Утрачены «комедии» о святом Георгии, победившем змея;
о Бахусе и Венусе, где, возможно, обличалось пьянство.
Памятники ранней русской драматургии имели большое
познавательное и воспитательное значение. В пьесе «Иудифь»
рассказывалось, как от руки библейской героини погиб воево-
да Олоферн, осадивший ее родной город. История о грехопаде-
нии Адама и Евы, поставленная к концу масленицы 1675 г.,
напоминала зрителям о посте и покаянии. Публицистический
характер носило «Темир-Аксакове действо», посвященное по-
беде среднеазиатского завоевателя Тимура (Тамерлана, Темир-
Аксака) над турецким султаном Баязидом I (Баязетом).
В конце XIV в. против Баязида был организован крестовый поход, который
завершился разгромом рыцарей. Император Византии лично просил о помощи
Константинополю у королевских дворов Европы. Когда войска Баязида гото-
вились к штурму византийской столицы, в Малой Азии появился другой могу-
щественный завоеватель — Тимур, который одержал победу над султаном
в битве при Анкаре. В Европе Тимур стал восприниматься как защитник хрис-
тиан, хотя, как и Баязид I, он был «бусурманом». Древняя Русь видела в нем
жестокого врага, в 1395 г. вторгшегося в ее пределы и чудом не захватившего
Москву, что отразили «Повесть о Темир-Аксаке» и «Сказание об иконе Влади-
мирской Богоматери». Чудесное превращение Тимура из «злодея» в «героя»
стало возможным в период военного противостояния России и Турции. Исто-
рическая пьеса о сокрушительном разгроме турок в 1402 г. обретала полити-
ческую злободневность. Зрители соотносили действие пьесы, где было много
батальных сцен, с военными событиями 1670-х гг., с борьбой за Азов между
Россией и Турцией, образ благочестивого и великодушного Темир-Аксака —
с образом «тишайшего» Алексея Михайловича.
Связь пьес с современностью подчеркивали стихотворные
предисловия. Текст «комедии» о Юдифи предваряло обраще-
ние к царю Алексею Михайловичу:
Весь христианской род скифетр твой почитает,
Божиею бо милостию он всех их защищает
от врага крестова, лютаго бусурмана,
да христиан ему одолети несть дано...
425
Первые пьесы русского театра по своему жанру были близ-
ки к «английским» комедиям, которые разыгрывались
в Германии XVII в. труппами английских актеров. Их худо-
жественная специфика заключалась в драматических колли-
зиях, обилии кровавых, грубо натуралистических сцен. Бая-
зета, попавшего в плен, привозили на сцену в клетке, о прутья
которой он на глазах у зрителей разбивал себе голову, так что
можно было и «мозги видеть». Юдифь демонстрировала зри-
телям окровавленную голову Олоферна. Помимо героических,
присутствовали и комические персонажи, говорившие просто-
народным языком и пародирующие «высокое» в пьесе, напри-
мер сцену казни. Попавшего в плен солдата Сусакима, коми-
ческого персонажа «Иудифи», подвергают «мнимой казни»:
«бьют по ногам и лисьим хвостом по шее ево вместо меча» ,
он «от того падет и будто мертвец лежит на земле». Под-
нявшись, герой долго не может понять, жив он или умер: «Аз
подлинно слышу, что от мене живот отступил из нутрен-
них потрохов в правую ногу, а из ноги в гортань, и правым
ухом вышла душа». Найдя одежду и обувь, Сусаким делает
вид, что ищет свою голову.
В «Темир-Аксаковом действе» серьезное тоже соседствует
с комическим. Пронизанные героикой батальные сцены сме-
няются сценами солдатских попоек. Один из воинов выходит
на сцену «скачучи», держит в руках две кружки вина и распе-
вает:
Братья! да возвеселимся,
Сим вином да утвердимся.
Комические сцены, как и интермедии, снижали трагедий-
ное звучание основного действия.
В «комедии» об Иосифе Прекрасном комедийные сцены
и шутовские персоны отсутствовали, однако она поражала рус-
ского зрителя другим — драматическим развитием любовно-
го сюжета, вниманием к жизни человеческого сердца. Трога-
телен в своем горе отца Иаков (Исраиль). Узнав о мнимой
гибели Иосифа, он «обмирает» и горько причитает: «Увы, увы!
О горе!.. О Иосифе, возлюбленнейший сыне мой, Иосифе! Сни-
ду к тебе сетуя во гробь. Ох, Иосифе, сыне мой Иосифе! Даль
бы Богъ, яко да в твое место мертьв бых быль!»
«Нестыдливая», и «окаянная» Вильга, жена Пентефрия,
воспылав преступной страстью к Иосифу, проданному брать-
ями в рабство, всячески стремится обольстить юношу, готова
ради любви к нему убить мужа («в триех днех аз его умерщв-
лю, и тогда мой свойственный имащи быти») или покончить
426
жизнь самоубийством («аще ныне волю мою не исполниши,
и азе колодизе или с высоки горы умерщвлюся»). Преступная
страсть замужней женщины к юноше лишь оттеняет чистоту
помыслов Иосифа, не устающего поучать Вилму: «Богъ не бла-
говолит, в тех, иже в скверном житии пребывая, его велича-
ют, и всех прелюбодейственных от лица своего вечно отме-
тает» .
Театр переносил зрителя в мир ожившей истории. Чтобы
не разрушить эту иллюзию, представление не прерывали ант-
рактами. Вхождению зрителя в мир, давно ушедший, но ожив-
ший снова, способствовали речи особого действующего лица
(«оратора царева»), которое разъясняло присутствующим
смысл происходящего на сцене. Герои древности, как и зрите-
ли, удивлялись тому, куда они попали и что видят, восхища-
лись Алексеем Михайловичем и его царством. Они находились
в постоянном движении, поражали зрителя своей активнос-
тью. Судя по ремаркам, герои на сцене «били челом» и «пре-
клоняли колена», Артаксеркс «лобзал» Есфирь, архангел Гав-
риил искал спрятавшегося Адама: «Взыскую, ничтоже
обретаю. Адаме! Адаме! Где ecu ты?..» Из уст героев то и дело
звучали призывы «не мешкать», «поспешать», «подымать
труды», что придавало воскрешенной истории особый дина-
мизм, насыщенность событиями.
«Живость» героев ранних русских пьес, по мнению А.С. Де-
мина, отражала идущий в обществе процесс, когда на смену
средневековому «благочинию» и «благолепию» пришли «усер-
дие» и «рвение» Нового времени. Менялся сам ритм жизни,
молодое поколение объявляло войну всему застывшему, кос-
ному, искало новых путей в жизни. «Ловцы Фортуны» — ге-
рои и русской жизни, и русского искусства. Не случайно в пье-
сах так устойчив мотив «переменчивости». Настроения
драматических персонажей постоянно меняются, их чувства
«текучи»: Артаксеркс то «пребывает в радостех», то «впа-
дает в бесконечное печалие». Мгновенные переходы героев от
надежды к отчаянию, от гнева к милости передают контраст-
ность жизни. Недаром герои так часто рассуждают о «непос-
тоянном счастии», которое может сопутствовать человеку и
«изменять» ему. По словам Амана, персонажа «Артаксерксо-
ва действа», «счастие убо токмо есть жития сокращение; его
же возвыси, того приведет в бедное низспадение».
«Переменчивость» жизни подчеркивается перемещением
действия в пьесе. В «комедии» о Юдифи оно переносится
из дворца ассирийского царя Навуходоносора в военный ла-
427
герь полководца Олоферна, а оттуда — в осажденный город и
дом Юдифи. Официальная речь придворных сменяется раз-
гульной песней пьяных солдат, лирические монологи герои-
ни — хорами, выражающими народную скорбь или радость.
Если же действие разворачивается в одном месте, то оно тоже
меняется на глазах у зрителя. Рай в «комедии» об Адаме и Еве
сначала поражает пением «красных птиц» и «лепотных Стру-
ве шумами», радует зрение «прекрасными злаками» и «раз-
личными цветами». После грехопадения героев меркнут крас-
ки и звуки: «Никакая бо птица болши не поет... никий цветок
не обретается в прежней бывшей красоте, древеса низ сра-
няют от печали листы своя и трава увядает».
В отличие от европейских пьес барочного типа, где господ-
ствовал мотив «бренности бытия», когда все изменения вели
к худшему, преходящими были и красота, и богатство, и сла-
ва, первые русские пьесы обычно имели счастливый конец. Их
авторы не допускали даже сомнения в благополучном исходе
событий. В самые напряженные, драматические моменты они
обнадеживали зрителей: «После злопогодия солнце возсияет»,
«По скорби сей паки возрадуемся».
Связанные с искусством декламации и сценического дей-
ствия, музыки и танца, театральных костюмов и декораций,
первые пьесы русского театра были явлением новой, светской
культуры. Театр был «зерцалом», в котором зритель узнавал
и познавал самого себя. Обращенное к публике сценическое
искусство в дальнейшем стало одним из самых действенных
средств пропаганды петровских преобразований.
В конце XVII в. на Руси зарождается школьный театр. Мно-
гие иерархи русской церкви, преподаватели духовных училищ
и академий были выходцами с Украины и Белоруссии, где
с XVI в. получила широкое распространение школьная дра-
ма. Созданные на сюжеты книг Священного Писания, произ-
ведения школьной драматургии состояли из длинных, напи-
санных силлабическим стихом монологов, которые
произносили на сцене не только библейские герои, но и алле-
горические персонажи (Милосердие, Зависть, Надежда). Та-
кие пьесы ставились в Киево-Могилянской академии, в Заи-
коноспасской школе Симеона Полоцкого, позднее —
в московской Славяно-греко-латинской академии, училище
Димитрия Ростовского. О близости поэтики придворной
и школьной драматургии, по мнению Л.А. Софроновой, гово-
рит то, что пьеса «Артаксерксово действо» — пьеса идей, а не
интриги или характеров — носила морализаторский характер
428
и отличалась статичностью. Действие в ней было шире того,
что развивалось на сцене, и о нем надо было сообщать «словом»,
а фигуры главных героев были абстрактны, несли в себе
«идею». Черты придворной и школьной драмы причудливо
переплетаются в пьесах Симеона Полоцкого и его последова-
телей.
Стиль барокко в творчестве Симеона Полоцкого
Барокко — первый из европейских стилей, представленных
в русской культуре. Родиной барокко считается Италия; клас-
сической страной, где барокко достигло апогея в своем разви-
тии, — Испания. На Русь барокко пришло из Польши через
посредничество Украины и Белоруссии. Если на Западе оно
противостояло ренессансу в попытке реставрации средневеко-
вья, то в русской культуре барокко сменило средневековье и
приняло на себя функции ренессанса. Это привело к тому, что
барокко на Руси ослабило свою религиозно-философскую са-
моуглубленность, содействовало обмирщению культуры.
В русском барочном искусстве оказались неразвитыми моти-
вы «бренности бытия» и изначальной «вины» человека. Оно
имело оптимистический пафос и просветительскую направлен-
ность, провозглашая, что жизнь человека не сон разума и
юдоль страданий, а увлекательное путешествие с целью позна-
ния и «пиршество» удовольствий1.
Барочная идея «пестроты» мира и переменчивости суще-
го сформировала в русской литературе новый тип героя —
ловца Фортуны, любознательного и предприимчивого чело-
века, умеющего противостоять ударам судьбы и наслаждать-
ся радостями жизни. Эти черты в петровское время вопло-
тятся в русском дворянине Фроле Скобееве, живущем по
принципу «буду полковник или покойник»; в российском
матросе Василии Кориотском, сумевшем добиться богатства
и власти.
Барокко пришло в русскую культуру в то время, когда на
Западе утверждало свои позиции искусство классицизма, по-
этому граница между этими стилями на Руси была размыта,
условна. Русское барокко было ограничено во времени, не от-
личалось масштабностью европейского и затронуло в основном
культуру «верхов». Барокко в его русском варианте прослав-
ляло разум, науку и образование.
Одним из первых русских просветителей и поэтов барокко
был Симеон Полоцкий (1629—1680 гг.). Белорус по происхож-
429
дению, Самуил Гаврилович Ситнянович (по отцу), или Саму-
ил Емельянович Петровский (по отчиму), получил образова-
ние в Киево-Могилянской коллегии и, возможно, в Виленской
иезуитской академии. В1656 г. он принял монашество под име-
нем Симеона в православном Богоявленском монастыре г. По-
лоцка, где позднее был учителем в «братской» школе. В одном
из ранних автобиографических стихотворений Симеон с горь-
кой иронией писал о себе, бедняке и неудачнике:
Ума излишком, аж H’kzde dieamu, —
Купи, кто хочет, а я рад продати.
Знакомство с царем Алексеем Михайловичем во многом
определило судьбу поэта: в 1656 г. он приветствовал царя сти-
хами в Витебске, а затем в Полоцке, куда тот заехал по пути
в Лифляндию в начале русско-шведской войны; в 1660 г. вы-
ступал с декламацией в Кремле и снискал царскую «милость».
В 1664 г., после возвращения его родного города Польше, уче-
ный монах перебирается в Москву. Его талант «дидаскала»,
«философа» и «витии» зр,есь был востребован и поставлен на
службу Российскому государству. Симеон, по прозванию По-
лоцкий, становится учителем и воспитателем детей государя
(Алексея, Федора и Софьи), экзаменует наставника будущего
императора Петра I Никиту Зотова. В школе, созданной при
Приказе тайных дел, он обучает латинскому языку русских
дипломатов. Мечтает об открытии в Москве всесословного
высшего учебного заведения, в котором молодежь могла бы
изучать «свободные науки», готовя себя к гражданской и ду-
ховной службе. Составленный им проект позднее лег в основу
московской Славяно-греко-латинской академии. Пользуясь
поддержкой царя, Симеон Полоцкий заводит в Кремле типог-
рафию, свободную от церковной цензуры, где печатает ряд
книг, в том числе «Букварь языка славенска» (1679 г.). При-
дворный поэт, он способствует уменьшению противостояния
в России светской и духовной культуры, освоению традиций
европейского барокко, развитию в русской литературе силла-
бической книжной поэзии и драматургии, новых для нее ви-
дов искусства слова.
Как писатель и проповедник Симеон Полоцкий был чрез-
вычайно плодовит. Незадолго до смерти поэт собрал написан-
ные им стихотворения в огромные сборники — «Рифмологи-
он» (1680 г.) и «Вертоград многоцветный» (1676—1680 гг.),
в последнем из них помещено более тысячи названий, причем
под одним заглавием мог идти целый цикл стихотворений. На-
пряженный труд поэта был связан с задачей укоренения на рус-
430
ской почве новой словесной культуры, барочной по своему ха-
рактеру. Для Симеона Полоцкого книга — это окно в мир,
главный способ его познания, поэтому созданный им поэти-
ческий «вертоград» (сад) поражал читателя своим «многоцве-
тием» . Стихотворения были посвящены самым разным темам:
от строения вселенной до описания драгоценных камней, а сам
сборник походил на энциклопедический словарь, где стихи
располагались по тематическим рубрикам, а внутри них — по
алфавиту названий. На букву «С», например, шли стихи, об-
личающие, часто на исторических примерах, человеческие
недостатки (« Сквернословие », « Скупость »), толкующие нрав-
ственные понятия («Слава», «Совесть»), знакомящие с библей-
скими героями и сюжетами («Соломон»), с экзотическими
животными («Скорпий») и природными стихиями (землей,
воздухом, водой и огнем). Разные по жанрам, темам, источни-
кам стихотворения были связаны авторским замыслом — по-
казать многообразие мира в его единстве, ибо все, изображенное
поэтом, укладывалось в контекст «Бог — мир — человек».
Содержание и структура сборника отражали характерный
для русского барокко процесс «логизации поэзии», ее сближе-
ния с наукой. Воспитывая уважение к человеческому разуму
и научному знанию, Симеон Полоцкий слагал стихи, направ-
ленные против «баб» и «шептунов», в защиту медицины и вра-
чей («Чародейство»). Он формировал у читателя понятия граж-
данского долга и необходимости соблюдения законов.
Первейшей обязанностью человека Симеон Полоцкий считал
труд на благо общества («Гражданство»), истинное счастье ви-
дел в возможности заниматься любимым делом («Достоин-
ство»). Поэт неустанно обличал то, что расходилось с его
представлением об идеале. К примеру, в стихотворении
«Монах» это нравственная распущенность, пьянство и чре-
воугодие «земных ангелов». Острие сатиры направлено по-
этом против тех, кто «постное избравши житие водити, на
то устремишася, дабы ясти, пиши... Чреву работающе, ду-
хом погибают».
Видя в монархе гаранта законности и порядка в стране, ус-
пешного развития науки и искусства, Симеон Полоцкий выс-
тупил провозвестником идеи просвещенного абсолютизма
в русской литературе. Он неустанно восхвалял государя как
отца нации, искренне полагая, что в этом заключается его
«служба» Российскому государству:
Здрав буди и многолЪтен царю! Я тебе сладкими
Не забуду н’Ьгды въсхваляти в’кршами моими.
431
Симеон Полоцкий — поэт-экспериментатор, обращавший-
ся к средствам живописи и архитектуры, чтобы придать сти-
хам наглядность, поразить воображение читателя. О стремле-
нии поэта к синтезу искусств говорят, например, подносные
царю «книжицы» стихотворных приветствий, позднее вклю-
ченные в «Рифмологион». Одна из них — «Орел россий-
ский » — имеет в центре композиции панораму звездного неба
с солнцем посередине, в лучи солнца вписаны добродетели царя
Алексея Михайловича, на фоне солнца изображен двуглавый
орел со скипетром и державою, а поддерживает эту панораму
колонна с одой в честь царя. В «Орле российском» Симеона
Полоцкого встречается форма «акростиха», начальные буквы
которого составляют целое предложение: «Царю Алексею
Михайловичу подай, Господи, много л'кта», а также стихи-
ребусы, «эхо» с рифмующимися вопросами и ответами, фигур-
ные стихи, — все это требовало остроты ума и особого поэти-
ческого мастерства.
В поэзии барокко, где ценились изысканность и ученость,
культивировались «многоязычные» стихотворения. Симеон
Полоцкий испытал свой талант «рифмоплетца» и в этой обла-
сти, составив стихотворение, посвященное Рождеству Хрис-
тову, на славянском, польском и латинском языках. Высокое
содержание барочной поэзии подчеркивал высокий стиль, со-
знательно ориентированный на книжный церковнославянский
язык с характерным для него пристрастием к сложным сло-
вам. Для стиля Симеона Полоцкого показательно, например,
использование сложных прилагательных, имеющих оценоч-
ное значение, причем часть из них сконструирована самим
«витией»: «добротворный», «светлорадостное», «богодухно-
венноцветородные» (И.П. Еремин).
Изображаемые Симеоном Полоцким вещи и явления обыч-
но имели, помимо конкретного, иносказательный смысл; под
пером поэта они «говорили», поучая: «Яко цв’ктъ селный ско-
ро оцв’Ьтаетъ, тако челов’ккъ в£къ свой преживает»; «Левъ
звЦэя низу падша никогда терзаетъ, грешника смирившася
Богъ не погубляетъ». Иногда поучение облекалось в форму
занимательного, не лишенного ярких бытописательных черт
и сатирической остроты рассказа. Герой стихотворения «Пи-
янство» — «винопийца», вернувшись домой, увидел вместо
двух сыновей четырех, ибо в глазах у него двоилось. В гневе
он требует от жены в доказательство ее невиновности взять
в руки раскаленный кусок железа. Мудрая женщина согла-
силась, но попросила неразумного мужа подать ей кусок ме-
432
талла из печи. Обжегшись, муж протрезвел и увидел, что оши-
бался, упрекая жену в неверности: «И се два сына точию ви-
дяше, невинность жены, свою вину знаше». Завершала это сти-
хотворение на бытовой сюжет мораль: «Тако пиянство умъ
нашъ помрачаетъ, — всякъ убо того верный да гонзаетъ».
Вечный и всеобщий характер этой истины поэт подчеркивал
безымянностью героев, тем, что разработка «бродячего» сю-
жета не сопровождалась насыщением текста приметами рус-
ского быта XVII в.
Литературное наследие Симеона Полоцкого велико и многогранно. Ученые
выделяют три основные тенденции в его творчестве: дидактико-просветитель-
скую («Вертоград многоцветный»), панегирическую («Рифмологион») и поле-
мическую. Последняя представлена богословским трактатом «Жезл правления»
(1667), направленным против раскольников. «Трудник слова», Симеон Полоц-
кий оставил после себя фундаментальное богословское сочинение «Венец веры
православно-католической», многочисленные проповеди, объединенные в книги
«Обед душевный» и «Вечеря душевная», а также поэтическое переложение
Псалтири, выполненное вслед за поляком Я. Кохановским и породившее бога-
тую литературную традицию в России. Псалмы стихами перекладывали Треди-
аковский и Ломоносов, Державин и Пушкин. «Псалтирь рифмотворная»
(1680 г.) Симеона Полоцкого стала «вратами учености» для целой когорты рус-
ских просветителей конца XVII—XVIII вв.
Известность поэту принесли и его пьесы — «Комедия»
о блудном сыне и «Трагедия» о царе Навуходоносоре. Напи-
санная на евангельский сюжет «Комедия» содержала конф-
ликт, типичный для России второй половины XVII в., когда
«дети», тяготясь родительской опекой, не хотели в «послуша-
нии живот свой кончати», а мечтали «весь мир посещати».
Лишившись в чужих краях богатства, блудный сын, чтобы не
пропасть, вынужден вернуться под родительский кров.
Юным се образ старейших слушати,
На младый разум свой не уповати, —
поучает Симеон Полоцкий, адресуя этот «урок» прежде всего
тем, кто поверхностно, в уродливой форме осваивал западноев-
ропейскую культуру. Небольшой объем пьесы, простота компо-
зиции, условность места действия, малое число персонажей,
безымянных (с целью усиления художественного обобщения),
отсутствие аллегорических фигур — все это сближало «Коме-
дию» с популярными в то время школьными драмами и обеспе-
чило ей успех. В1685 г. пьеса вышла в Москве отдельной книж-
кой, где текст сопровождали многочисленные иллюстрации.
«Трагедия» о царе Навуходоносоре — инсценировка библей-
ского рассказа из Книги пророка Даниила — была посвящена
433
проблеме нравственного облика правителя, позднее занимав-
шей А.П. Сумарокова в «Димитрии Самозванце» и А.С. Пуш-
кина в «Борисе Годунове». «Трагедия» обличала царя-тирана
и утверждала идеал мудрого и справедливого правителя, ка-
ким для Симеона Полоцкого являлся Алексей Михайлович.
Драматические произведения Симеона Полоцкого, как и поэтические, на-
писаны силлабическим стихом, пришедшим из Польши и основанным на чере-
довании равносложных стихотворных строчек. Самые употребительные в по-
эзии Симеона Полоцкого — одиннадцатисложники и тринадцатисложники, где
стих делился паузой, цезурой, на две части: в одиннадцатисложнике она шла
после пятого слога, в тринадцатисложнике — после седьмого. В отличие от
польского языка с его фиксированным ударением на предпоследнем слоге,
Симеон Полоцкий допускал свободную цезуру, которая могла быть и женской,
и мужской, и дактилической. Рифма была парной, обычно женской. Стихи скан-
дировались по слогам, что требовало от чтеца особого искусства декламации.
Перед смертью, оценивая сделанное, Симеон Полоцкий за-
вещал потомкам: «Благо есть убо, кто плод собирает не ток-
мо земный, но паче духовный, ибо есть лучши плода вещна
слоеный». Почитая слово как высшую культурную ценность,
он впервые в русской литературе увидел в поэте «второго
Бога», с помощью слова творящего новую реальность. В наслед-
ство следующему веку он оставил поэзию, которая поднялась
от ремесла «рифмотворения» до уровня искусства слова. Пи-
сатель-профессионал, он воспитал и потребителя новой, евро-
пеизированной литературы — человека с развитым эстетичес-
ким вкусом и острым, любознательным умом.
Симеон Полоцкий мечтал, чтобы его произведения читались
«по всей России и где суть славяне, в чюждых далече странах
христиане». Уже при жизни поэта его известность стала меж-
дународной. В конце XVII в. о Симеоне Полоцком как челове-
ке высокой учености писали курляндский аристократ Яков
Рейтенфельс в своей книге о Московии и оксфордский профес-
сор Г.-В. Лудольф, автор первой в Европе «Русской граммати-
ки» (на латинском языке). В XVIII в. поэзию Симеона Полоц-
кого знали и переводили в Грузии; ее высоко ценили писатели
и просветители Сербии.
В России же новый тип культурного деятеля, который пред-
ставлял Симеон Полоцкий, вызывал у его современников про-
тиворечивые чувства: острое любопытство, преклонение перед
талантом и знаниями, неприязнь и даже страх. В традицион-
ной русской культурной среде он долго воспринимался как
чужеродное явление. Для старообрядца протопопа Аввакума,
которого Симеон Полоцкий трижды ездил увещевать по лич-
434
ной просьбе царя, он — «римлянин», т. е. человек, связанный
с католическим Западом и латинской образованностью. Пат-
риарх Иоаким осудил Симеона Полоцкого за то, что тот «муд-
рствоваше латинская нововы мышления», и запретил читать
его произведения. Рукописи поэта-просветителя были изъя-
ты у его ученика Сильвестра Медведева и на долгое время со-
крыты в патриаршей ризнице. «Муж мудрый» и «учитель
славный», Симеон Полоцкий оставил много книг «в научение
роду российску», как писал в «Епитафионе» Сильвестр Медве-
дев, однако до сих пор многое из созданного поэтом не издано
и не изучено.
Литературно-просветительская деятельность
Сильвестра Медведева и Кариона Истомина
Симеон Полоцкий вошел в историю русской литературы как
основатель поэтической школы. Ему удалось собрать вокруг
себя кружок писателей-профессионалов, единомышленников
на ниве русского просвещения. С Сильвестром Медведевым
(1641—1691 гг.) Симеона Полоцкого объединила мечта об уч-
реждении в Москве университета. Выходец из курской «непо-
родной» семьи, московский подьячий Приказа тайных дел,
староста Заиконоспасской школы Симеона Полоцкого и его
любимый ученик, по совету наставника ставший монахом,
справщик (редактор) Печатного двора, а после смерти учите-
ля придворный поэт и проповедник — таковы основные вехи
жизненного пути Сильвестра Медведева. В отличие от Симео-
на Полоцкого, он не обладал талантом дипломата, не умел ла-
дить со своими противниками — грекофилами — и поэтому не
смог возглавить учрежденную в Москве Славяно-греко-латин-
скую академию, а в связи с ослаблением правительства царев-
ны Софьи утратил и место справщика Печатного двора. Спаса-
ясь от преследований патриарха Иоакима, он был вынужден
бежать из Москвы, но был выдан властям настоятелем монас-
тыря, где нашел временный приют. Сильвестра Медведева об-
винили в тайном заговоре против Петра I и патриарха, рас-
стригли, пытали и казнили. Суровость приговора объяснялась
и близостью поэта к лагерю царевны Софьи, и его принадлеж-
ностью к партии « латинствующих». Предали анафеме и поста-
новили «народно сожещи» сочинения Сильвестра Медведева,
поэтому из его богатого литературного наследия до нас дошли
лишь немногие произведения, в основном стихотворения «на
случай».
435
Другой ученик и сподвижник Симеона Полоцкого — Кари-
он Истомин (1640-е — не ранее 1718 или 1722 гг.) — был зем-
ляком и «свойственником» Сильвестра Медведева. Не без вли-
яния последнего он принял монашество и, прибыв в Москву,
стал служить на Печатном дворе, где поднялся от рядового
писца до справщика, а затем возглавил работу Печатного дво-
ра. Педагогический талант Кариона Истомина проявился
на поприще преподавания грамматики в Заиконоспасской
школе. Возможно, именно он обучал царевича Алексея верси-
фикации, хотя его мечта стать наставником престолонаслед-
ника не осуществилась.
С Сильвестром Медведевым Кариона Истомина связывали
и родственные отношения, и литературное творчество (резуль-
татом сотрудничества писателей явились записки о стрелец-
ком бунте — «Созерцание краткое»), и общность культурной
ориентации на латинский Запад, однако он вовремя сумел от-
межеваться от арестованного по делу о Федоре Шакловитом.
Кариону Истомину удалось сохранить свое высокое служебное
положение, близость к патриарху и царскому двору, широкий
круг знакомств в среде светской и духовной знати. Только
в 1701 г., в связи со смертью патриарха Адриана, он, лишив-
шись должности начальника Печатного двора, оставил служ-
бу, стал заниматься в основном преподаванием и переводами
книг с греческого и латинского языков.
Творчество Кариона Истомина обширно, но недостаточно
изучено. Он сочинил множество стихотворных произведений
по случаю придворных и церковных праздников. Стихами он
приветствовал венчание на царство Иоанна и Петра Алексее-
вичей; бракосочетанию Петра I посвятил «Книгу любви знак
в честен брак »; поэтический отклик получили в его творчестве
события второго Крымского похода и рождение царевича
Алексея Петровича. Карион Истомин — автор многочислен-
ных проповедей, стихотворного «Жития» святых мучеников
Адриана и Наталии, «Слова об иконах Оковецких», неоднок-
ратно издававшегося в XVIII в. прозаического сочинения —
«Службы и жития Иоанна Воина». В историю русского про-
свещения Карион Истомин вошел своими «Букварями» (1694,
1696 гг.) где, следуя принципу наглядности обучения, дал сти-
хотворное сопровождение изображению букв и иллюстратив-
ному ряду (И — инок, икона, изба; Л — лодка, лев, лук, лест-
ница). Ему принадлежит ряд учебно-педагогических книг:
«Полис», где давались характеристика наук, описание времен
года, различных стран и частей света; «Домострой», в кото-
436
ром излагались нормы поведения человека в обществе. Кари-
он Истомин, чье поэтическое мироощущение формировалось
под влиянием Библии, известен как создатель цикла дидакти-
ческих поэм («Едем», «Екклесиа»). Ему приписывается ряд
исторических и искусствоведческих произведений, большой
комплекс переводных сочинений. Поэту было интересно все.
Он размышлял над вечными проблемами мироздания, смыс-
ла жизни:
Что небо держишь, кто землю строить,
челов'ккъ како благу жизнь усвоить?
Давал практические советы «благовоспитанным» юношам:
По об’кде же никто будешь пианъ,
ниже чемъ-либо небрежно облиян...
Еще и сие юнии да знають:
шапкою носа да не отираютъ.
Многосторонность дарования, поразительное трудолюбие
и просветительская направленность творчества — вот что род-
нит Кариона Истомина с другими писателями русского барок-
ко. Стихи Кариона Истомина и Симеона Полоцкого часто
встречаются в составе одного сборника, что свидетельствует
о растущем осознании поэзии как особого вида художествен-
ного творчества.
Значение литературы русского барокко
Характеризуя литературный профессионализм — одно из
важнейших и продуктивных завоеваний русской барочной
культуры, А.М. Панченко писал: «Парадокс барокко заклю-
чался в том, что художник, с одной стороны, отделял себя
от толпы «простецов», замыкался в сознании собственной ис-
ключительности и непогрешимости, с другой же — с терпени-
ем истинного просветителя старался « поднять до себя » эту тол-
пу»1. При всей элитарности барочное искусство было обращено
к народу, служило целям его образования и воспитания. «Мир
сей преукрашенный — книга есть велика», — утверждал Си-
меон Полоцкий. Он и его ученики превратили книгу в «учеб-
ник жизни», «энциклопедию знаний». Их поэтические сбор-
ники напоминали музеи «раритетов» и «курьезов» природы,
коллекции людей разных сословий и профессий, обладающих
различными достоинствами и пороками. Насыщаясь научным
и публицистическим материалом, историческими и географи-
’ Панченко А. М. Литература «переходного века»... С. 404.
437
ческими сведениями, поэзия барокко стремилась выйти за гра-
ницы литературы.
К открытиям барокко можно отнести новый взгляд на че-
ловека, изображение которого лишено ренессансной гармонии.
Замысловатый сюжет заставлял героев активно перемещать-
ся в пространстве, и в произведении появлялось обилие быто-
вых зарисовок, пейзажных и портретных описаний. Мир ба-
рокко поражал причудливой декоративностью форм, он был
многоликим и многоголосым. При этом следует отметить, что,
в отличие от классического барокко, его русский вариант в си-
лу инерции средневековых традиций отличался умеренностью.
Симеон Полоцкий и его ученики избегали крайностей в изоб-
ражении человека, лишая его страстей и мятежности духа.
В русской барочной поэзии был ослаблен интерес к натурали-
стическим сценам любви и смерти, описаниям загробных му-
чений. Поэт в монашеской рясе, Симеон Полоцкий в стихот-
ворении «Женъ близость» обличал плотскую любовь, завещая:
«Хотяй чистоту свою сохранити, должен есть с поломъ про-
тивнымъ не жити».
Барокко укоренило в русской литературе поэзию, обогатив
ее новыми стихотворными формами. Поэзия Симеона Полоцко-
го и его учеников поражает жанровым многообразием. Диапа-
зон форм предельно широк: от стихотворных переложений ли-
тургических текстов до эпиграмм, от панегирических привет-
ствий в адрес монархов до надписей к изображениям и азбук в
стихах. Барокко раскрепостило поэта, освободив от жестких
жанровых канонов средневекового искусства, дало ему бо2ль-
шую свободу в выборе формы произведения, создало условия для
поэтического эксперимента. Причем поиск новых форм часто
вел к разрушению границ между поэтическими родами й жан-
рами, между разными видами искусства и, более того, между
искусством и наукой. Стихотворения могли иметь форму диа-
лога, что является приметой драматургии; они могли стать час-
тью живописной композиции; поэтические сборники по своей
структуре и содержанию могли напоминать словари.
В процессе развития барокко форма стала преобладать над
содержанием. Создание новых и необычных форм преврати-
лось в словесную игру, привнесло в поэзию соревновательный
момент. Замысловатым становится сам стих. Поэты барокко
слагают акростихи и фигурные стихи в виде креста, сердца
и т. п., создают «лабиринты» с многократно прочитываемой
сакраментальной фразой и «эхо» с рифмующимися вопроса-
ми и ответами. Входят в моду «леонинские» стихи с рифму-
438
ющимися полустишиями, которыми, например, написано сти-
хотворение «Тело красно» в «Вертограде многоцветном» Си-
меона Полоцкого:
Красное пткло зр’кти весело;
егда растлится, мерзко явится...
Не люби пгкла и будешь ц'кла
душа конечно поживетъ в’кчно.
При сравнении с искусством средневековья и классицизма
литература русского барокко кажется далекой от строгих норм
и канонов, однако и в ней существовала своя «грамматика идей»
(идеи абсолютизма, просвещения, гражданского долга и т. п.),
которая выработала свою «грамматику образов и поэтических
фразеологизмов»: устойчивым становится уподобление царя
орлу или солнцу, а России — небу. Симеон Полоцкий утверж-
дал: «Вся ны, яко солнце, царь наш согревает, блюдет, освеща-
ет, як отец, питает». Сильвестр Медведев, мечтая обрести в
царевне Софье покровителя науки и просвещения, обыгрывал
значение, скрытое в имени правительницы:
Мудрости бо ти имя подадеся,
богом Софиа мудрость наречеся.
Тебе бо слично науки начати,
яко премудрой оны совершати.
Позднее эти идейно-стилистические формулы и приемы
будут усвоены и модифицированы литературой русского клас-
сицизма, которая, в отличие от Запада, больше опиралась
на художественное наследие барокко, чем боролась против
него. Проникнутое духом государственного оптимизма стано-
вящейся Российской империи, обрусевшее литературное ба-
рокко быстро й безболезненно переросло в классицизм1.
Таким образом, между литературой Древней Руси и лите-
ратурой Нового времени никогда не существовало пропасти.
Отношения между ними можно определить как активный
и продуктивный творческий «диалог». В сознании русских
писателей XVIII—XX вв. средневековая литература — «нрав-
ственный оплот и святая святых будущего многомиллионного
народа» (Д.Н. Мамин-Сибиряк). Движение отечественной ли-
тературы от XI к XVII в. убеждает нас в том, что русское сред-
невековье не эпоха интеллектуального молчания и художе-
ственного бессилия. Это время становления того духовного
потенциала, который, реализуясь, позднее явит таланты Ло-
моносова и Державина, Пушкина и Достоевского, Горького
’См.: РобинсонА.Н. Симеон Полоцкий и русский литературный процесс //
Симеон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность. — М., 1982. С. 7—45.
439
и Булгакова, поможет русской литературе не только догнать
европейские, но и стать безусловным лидером мирового про-
цесса художественного творчества.
Вопросы
1. Перечислите основные особенности русской литературы « переход-
ного» периода. Почему русскую культуру и литературу XVII в.
исследователи считают внутренне противоречивыми? Какие из-
менения произошли в жанровой системе? Что нового привносит в
изображение человека и окружающей действительности истори-
ческое повествование и публицистика Смутного времени?
2. В чем заключается эволюция русской агиографии? Как форми-
руется категория «художественного вымысла»?
3. Как эволюционировала воинская повесть? Какие содержатель-
ные, композиционные и стилистические особенности отличают
бытовую повесть XVII в. от памятников эпического повествова-
ния предшествующих периодов?
4. Традиционное и новое в путевой литературе.
5. В чем заключалось своеобразие жанровой природы русской са-
тиры XVII в.?
6. Охарактеризуйте памятники переводной литературы XVII сто-
летия. Какие жанры переводных произведений вам известны?
7. Почему именно в XVII в. произошло окончательное разграни-
чение прозы и стиха? Назовите основные особенности поэзии
первой половины XVII в.
8. Каким был репертуар раннего русского театра?
9. Почему барокко называют первым европейским стилем в рус-
ской литературе? Перечислите основные этапы творчества Си-
меона Полоцкого и его последователей. Какова эстетическая
основа русского силлабического стихотворства? Назовите основ-
ные поэтические сборники Симеона Полоцкого. В чем заключе-
но их содержательное и композиционное своеобразие?
10. Можно ли утверждать, что русская словесность «переходного»
периода подготовила изменения в эстетике, художественном
методе и жанровой системе литературы XVIII столетия?
Литература
Бакланова НА. К вопросу о датировке «Повести о Фроле Скобееве» //
ТОДРЛ. — М.; Л., 1957. — Т. 13. — С. 511—518.
Буслаев Ф.И. Исторический очерк русской народной словесности и ис-
кусства. — СПб., 1961. — Т. 1. — С. 562—563.
Демин А.С. Русская литература второй половины XVII — начала XVIII
века. — М., 1977.
Державина О А. Фацеции. Переводная новелла в русской литературе XVII
века. — М., 1962.
440
Державина О А. «Великое зерцало» и его судьба на русской почве. — М.,
1965.
Дмитриев ЛА, Житийные повести русского Севера как памятники лите-
ратуры XIII—XVII вв. — Л., 1973.
Елеонская А.С. Русская ораторская проза в литературном процессе XVII
века. — М., 1990.
Еремин ИЛ. Поэтический стиль Симеона Полоцкого // Еремин И.П. Лек-
ции и статьи по истории древней русской литературы. Изд. 2-е. — Л.,
1987. — С. 282—304.
Каган-Тарковская МД. Развитие житийно-биографического жанра в XVII
веке // ТОДРЛ. — СПб., 1996. — Т. 49. — С. 122—132.
Кузьмина ВД. Рыцарский роман на Руси. Бова. Петр Златых Ключей. —
М., 1964.
Лихачев Д.С. Повести русских послов как памятники литературы // Пу-
тешествия русских послов XVI—XVII вв.: Статейные списки. — М.;
Л., 1954. — С. 319—346.
Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. — М., 1970.
Лихачев Д.С. Великое наследие: Классические произведения литературы
Древней Руси. — М., 1975.
Лихачев Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. — Л.,
1984.
Орлов А.С. Исторические и поэтические повести об Азове. Тексты. — М.,
1906.
Орлов АС. Сказочные повести об Азове. Исследование и текст. — Варша-
ва, 1906.
Панченко А.М. Русская стихотворная культура XVII века. — Л., 1973.
Панченко А.М. Литература «переходного периода» // История русской
литературы: в 4-х т. — Л., 1980. — Т. 1.
Панченко AM. Русская культура в канун петровских реформ. — Л., 1984.
Пиксанов Н.К. Старорусская повесть. — М.; Пг., 1923.
Повесть о боярыне Морозовой / Исслед. и подгот. текстов А.И. Мазунина.
— Л., 1979.
Пономарева И.Г. О возможной исторической основе сюжета «Калязинс-
кой челобитной// ТОДРЛ. — СПб, 1993. — Т. 47. — С. 269—275.
Прокофьев НИ. «Видения» как жанр в древнерусской литературе // Учен,
зап. МГПИ им. В.И. Ленина. № 231: Вопросы стиля художественной
литературы. — М., 1964.
Путешествие стольника П.А. Толстого по Европе. 1697—1699 гг. / Изд.
подгот. Л.А. Ольшевская, С.Н. Травников. — М., 1992.
Робинсон А.Н. Жанр поэтической повести об Азове // ТОДРЛ. — М.; Л.,
1949. — Т. 7. — С. 98—130.
Робинсон А.Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследования и
тексты. — М., 1963.
Робинсон А.Н. Борьба идей в русской литературе XVII века. — М., 1974.
Робинсон А.Н. Симеон Полоцкий и русский литературный процесс // Си-
меон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность. — М., 1982. —
С. 7—45.
441
Русская демократическая сатира XVII в. / Подгот. текстов, ст. и коммент.
В.П. Адриановой-Перетц. — Изд. 2-е. — М., 1977.
Семячко С А. К интерпретации «Повести о стражнике // ТОДРЛ. — СПб.,
1996. — Т. 49. — С. 405—409.
Софронова Л. А. О структуре драматического сюжета (« Артаксерксово дей-
ство») // Новые черты в русской литературе и искусстве (XVII — нача-
ло XVIII в.). — Л., 1976. — С. 88—118.
Стафеева О.С. Народная обрядовая символика и мифологические
представления в поэтике «Службы кабаку»// ТОДРЛ. — Т. 49. —
С. 133—140.
Травников С.Н. Путевые записки петровского времени (проблема историз-
ма). — М., 1987.
Фокина О.Н. Памятник ранней демократической сатиры в литературном
процессе XVII—XVIII вв. («Повесть о Бражнике»): Автореф. дисс. ...
канд. филол. наук. — Томск, 1988.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
История древнерусской литературы, насчитывающей без
малого семь веков, предстает перед нами как последователь-
ная эволюция жанровых форм и стилей. Как можно было за-
метить, русская средневековая словесность, хотя и связанная
с каноном и строго регламентирующими творчество норматив-
ными правилами, не была застывшей и неизменной. С XI по
XVII вв. отечественная книжность существенно переориенти-
ровалась и пришла к открытию самоценности художественно-
го освоения действительности.
Средневековая культура была первоначально синкретич-
ной. Все сферы познавательной и творческой деятельности
слиты, объединены общими религиозными представлениями.
Христианский символизм как познавательный метод древне-
русского искусства слова в равной мере характерен и для дру-
гих сфер общественного сознания: религиозного изобразитель-
ного искусства, естественнонаучных представлений,
исторической мысли и т. д.
Только к середине XVII столетия художественный вымы-
сел в сочетании с поиском новых жанровых форм открывает
мир частного человека, расширяет горизонты познания мира.
Однако произошло это ценой разрыва с устойчивыми тради-
циями древнерусского общества, ценой перехода на новый
язык культуры. Разделение (дифференциация) различных
областей духовной жизни стала неизбежным следствием «пе-
реходного» периода. Изменения эти были подготовлены посте-
пенно. Эволюция средневековой картины мира и самого исто-
рического бытия приводила к тому, что поступательно
и целенаправленно преобразовывалась мировоззренческая
картина эпохи.
443
Следует помнить и о том, что сам канон средневекового ис-
кусства слова на протяжении семи веков претерпевал различ-
ные трансформации, наполняясь новым, исторически конкрет-
ным содержанием. Так, постепенно развивается агиография.
Определившись в XI—XII вв. как национально своеобразный
вид литературного творчества, житийная традиция приходит
к внутреннему перерождению. Сначала формируются специ-
фические разновидности (житие князя-воина), затем — новые
стили. Именно в синтезе риторического начала и типичных
элементов житийной формы заключалась дальнейшая судьба
агиографии. Стиль «плетения словес» стал непременной со-
ставляющей самого житийного канона. Начиная с XVI в. в жи-
тийной литературе появляются новаторские приемы и нетра-
диционные способы изображения человека. Оставаясь
памятником религиозного сознания, «Повесть о Петре и Фев-
ронии» противоречила, тем не менее, сложившимся к XV в.
нормативным правилам. В XVII в. житие приближается к свет-
ской биографической форме и даже становится автобиографи-
ческим жанром. Последние изменения свидетельствовали
о разрушении неписаной агиографической нормы.
Эволюционирует система жанров в целом. Это приводит
к тому, что древнерусская словесность утрачивает свои прин-
ципиальные особенности. Например, бурное развитие сатири-
ческих жанров и пародии — явление неслыханное для лите-
ратуры XI—XVI вв. С возникновением стихотворства и театра
постепенно формируется традиционное для европейских ли-
тератур разделение на «классические» роды: эпос, лирику и
драму. Наконец, освоение поэтических жанров предопредели-
ло дифференциацию стихотворных и прозаических произве-
дений.
Русская литература послепетровского времени была подго-
товлена именно XVII в. В этом смысле значение «переходно-
го» периода необычайно велико.
Однако в рукописной традиции древнерусская литература
бытовала и в XVHI—XIX вв. По мере того как русская словес-
ность осваивала опыт отечественной культуры, памятники
Древней Руси становились все более востребованными. Начал-
ся новый этап бытия средневековой книжности. Она не оста-
лась в прошлом, не превратилась в исключительный реликт,
но обретала новую жизнь, становясь все более значимой и цен-
ной в глазах потомков.
Именно традиции древнерусской словесности во многом
повлияли на формирование национальных черт русского к лас-
444
сицизма, определили в дальнейшем судьбу отечественной сло-
весности. Нельзя забывать о том, что именно XIX—XX вв. по-
своему открывают Древнюю Русь. Ее наследие не исчезло без-
возвратно, но только преобразилось, получило новый смысл
и новое звучание.