Zdanovich_D_G_Sintashtinskoe

ISBN: 5-230-19997-0

Similar

Комплексные общества центральной Евразии в 3-1 тыс.до.э

Исследования по археологии лесостепной Скифии

«Мужской и женский мир в отражении археологии»: Материалы Всероссийской с международным участием конференции г. Уфа, 19-21 ноября 2018 г

Лошадь, колесо и язык

Text

. Xм

jli g]

и’

«11

’«J

5C’lj Гм]| ИЙ]

'Igi ||>f

jfl] ,';fl. '?'!. jfl]

1И'

я]

rs|!

Д. Г. ЗДАНОВИЧ

i5]]| 1;^]

Их] и Mil

ii:dj| ^fli IИ

ОБЩЕСТВО:!

^1ЬЕ0ЦИАЛЬНЬ1Е ОСНОВЫY
“КВАЗИГОРОДСКОЙ” КУЛЬТУРЫ
ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ ЭПОХИ

СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ

-1 :. •• и| fall ,<| ;i|| Hi к

a'i

'fall

«J .w.jigji;

fl, I

fa] i'®]| Sjj'H jjM]

I] fa' i®] ill

iil fft

О ИИ Ж'i

slli

iW! ii®Ii
ЧЕЛЯБИНСКИЙ ГО( УДАРСТ ВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
(Л IEI1ИАЛИЗИРОВЛ11НЫЙ ПРИРОД1К) ЛАНДШАФТ НЫЙ
И ИСТОРИКО-АРХ1 01(01 ИЧЕСКИИ ЦЕНТ Р "АРКАИМ”

Д. Г. Зданович

СИНТАШТИНСКОЕ ОБЩЕС ТВО:

СОЦИАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ
“КВАЗИГОРОДСКОЙ” КУЛЬТУРЫ
ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ ЭПОХИ

СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ

Челябинск

1997
ББК Т4(2)263
3-461

Зданович Д. Г.

3 - 461 Синташтинское общество: социальные основы “квази-
городской” культуры Южного Зауралья эпохи средней бронзы / Специ-
ализир. природ.-ландшафт, и ист.-археол. центр "Аркаим". Челяб. гос. ун-т.
Челябинск, 1997. 93 с. ISBN 5-230-19997-0

В работе исследуется возможность реконструкции социальной базы
синташтинской (квазигородской) культуры Южного Зауралья эпохи сред-
ней бронзы. К анализу привлекаются поселенческие структуры и погре-
бальный обряд. Данные археологических источников рассматриваются в
контексте индоевропейской традиции и социальной исюрии Евразии в
бронзовом веке. Работа рассчитана на археологов, историков, культуроло-
гов.

Табл. 5. Ил. 10. Библиогр.: 129 назв.

Печатается по решению редакционно-издательского совета Челябин-
ского государственного университета.

Научный редактор

доктор исторических наук, профессор Н.Я.Мерперт

Рецензент

кандидат философских наук, профессор В.И.Липский

3 0507000000-017 Без объявл
4К8(03)-97

ББК Т4(2)263

ISBN 5-230-19997-0

Сингаштинская (квазигородская) культура Южного Зауралья
стадиально соответствует начальному этапу эпохи средней бронзы
региона и датируется в системе традиционной (или "краткой”) хро-
нологии XVIII XVI вв. до н.э. [Зданович Г.. Зданович Д., 1995,
с. 48-49]. Культура представлена поселенческими комплексами не-
скольких типов, включая крупные фортифицированные центры,
следами разнообразной хозяйственной деятельности (рудники, поля
древнего земледелия), грунтовыми и псевдокурганными могильни-
ками. культовыми объектами [Зданович Г.. 1989; Генинг, Зданович,
Генинг. 1992: Виноградов, 1995; Зданович Г., Зданович Д., 1995].

В настоящее время материалы синташтинской культуры вы-
зывают большой интерес у специалистов - археологов и историков
и широко привлекаются при археологическом моделировании исто-
рггческого процесса в евразийской степи-лесостепи в бронзовом веке
и в этнокультурных реконструкциях. В данной работе предметом
специального исследования впервые является общество синташтин-
ской культуры.

Социальным реконструкциям традиционно отводится замет-
ное место в археологии. Вместе с тем пока еще недостаточно разра-
ботаны методология и методики таких реконструкций, а их источ-
никоведческая база кажется искусственно ограниченной. Социаль-
ные артефакты совсем не являются редкостью в археологии, однако
создание хорошей базы источников для социальных реконструкций
сегодня прямо связано с совершенствованием методик полевых и
лабораторных изысканий, системным использованием естественно-
научных методов, повышением общего уровня культуры археоло-
гических исследований.

В данной работе задачи автора ограничены прежде всего опи-
санием синташтинского общества. Проблемы его формирования и
развития в основном выходят за рамки нашего исследования.

Археолог, разумеется, не может наблюдать древние социаль-
ные структуры в их действии. Поэтому7 понятия из сферы социаль-
ной антропологии отождествляются им с определенными катего-
риями ‘‘физической очевидности" (артефактами) и в большинстве
случаев имеют статус метафор [Wenke. 1980. р. 345]. Это сказыва-
ется на стиле изложения материала. Другое следствие тех же усло-
вий наблюдения - выбор “культуры" (а не “общества") в качестве
исходного понятия. Культура оценивается как система, состоящая из
нескольких взаимодействующих субсистем, одна из которых - со-
циальная. На операционном уровне культура характеризуется как
устойчиво повторяющийся комплекс артефактов [Renfrew. 1972:
1984].

В качестве социальных артефактов синташтинской культуры
могут быть рассмотрены поселенческие структуры и материалы
могильников. Большая часть данных о поселениях и системах рас-
селения носителей синташтинской культуры еще не введена в науч-
ный оборот, и социальная интерпретация поселенческих структур,
представленная в данной работе, преследует цель сформулировать
общие принципы подхода к этим материалам в перспективе. Более
определенные заключения допускают данные по исследованным
могильникам. Однако и здесь источники не столь значительны в
количественном плане. Кроме того, синташтинский погребальный
обрят. как и весь облик синташтинской культуры, достаточно ва-
риативен и должен моделироваться прежде всего по принципу до-
полнительности и мозаики. Всякий новый крупный некрополь мо-
жет существенно повлиять на общие статистические выкладки и
концепты, которые опираются на статистику. Поэтому приведенные
ниже обобщения по погребальному обряду следует рассматривать
как один из этапов исследования, но не как окончательный итог.

В теме “синташтинское общество" есть лакуны, скудно осве-
щенные источниками, но также есть уже свои штампы и мифы. Оче-
видной представляется необходимость повышения общего уровня
“синташтиноведения” и расширения того вопросника, с которым
уместно подходить к синташтинскому археологическом} материалу.
Поэтому обсуждение социальных аспектов синташтинской культу-
ры, хотя бы в порядке дискуссии, считаем акт>альным. Вместе с тем
автор вполне сознает, что не все из предлагаемых им концептов дос-
таточно фундированы, и это - задача дальнейших исследований.
СРЕДНЕМАСШТАБНЫЕ ОБЩЕСТВА И ПРОБЛЕМА
ВОЖДЕСТ В А

Не претендуя на широкие исторические обобщения, можно
предположить, что наступающая (но так и не наступившая) цивили-
зация была для синташтинского общества '‘бедой’’ и "проблемой”.
Экологический оптимум, становление комплексного земледельче-
ско-скотоводческого хозяйства с ею усюйчивым произведенным
продуктом и приток эмигрантов на стадии формирования синташ-
гипской культуры в совокупности должны были вызвать в Южном
Зауралье быстрый poci населения и. как следствие, сильное давле-
ние на природную среду, состязательность в использовании ресур-
сов и необходимость контроля над их эксплуатацией и распределе-
нием. Другое следствие тех же условий - необходимость максими-
зации экономического эффекта в сфере производства. В этих стрес-
совых условиях в начале эпохи средней бронзы в Южном Зауралье
складываются новые формы человеческого общежития с новым
аппаратом у правления. Параллельно оформляется археолот ический
облик синташтинской культуры.

По своим количественным параметрам - численности коллек-
тив. определяемой в среднем в 2-3 тыс. чел., и размерам освоенной
территории с радиусом 20-30 км - синташтинские коллективы от-
носятся к так называемым ^дреднемас штабным обществам”
[Березкин. 1995, с. 31]. Под среднемасштабными (middle range) под-
разумеваю 1ся общества е формализованным процессом принятия
решений, но еще не достигшие уровня государства. С деятельно-
стью среднемасштабных обществ часто связано появление крупных
поселенческих и церемониальных центров с тенденцией к урбаниза-
ции. моих ментальных культовых сооружений, стратифицированного
погребального обряда и т.д.

По способу формализации процесса принятия социальных
решений среднемасштабные общества подразделяются на два типа
|Березкин. 1995, с. 32]. В одних обществах общие проблемы реша-
ются структурами. глубоко интегрированными в коллектив, в дру-
1 их - право принятия решений делегировано обособленной элите. В
последнем случае речь может идти о “чифдом” (chiefdom. русский
термин “вождество").

В литературе синташтинские общества характеризуются как
“вождества” [Предисловие, 1989, с. 7; Бочкарев, 1995, с. 22; Здано-
вич Г., Зданович Д., 1995, с. 55; Кузьмина, Шарафутдинова. 1995,
с. 229]. Стрессовые обстоятельства, в которых происходит форми-
рование синташтинской культуры, соответствуют условиям форми-
рования структур типа “чифдом” [Васильев, 1981, с. 160-161], но.
по-видимому, из сложившейся проблемной ситуации мог быть най-
ден и иной социальный выход. Численность синташтинских коллек-
тивов и размеры контролируемых ими территорий отвечают пара-
метрам, характерным, по мнению исследователей [Березкин. 1995.
с. 36; Крадин, 1995, с. 24], для “простых” (simple) вождеств. Остатки
культурной деятельности синташтинских сообществ (в виде укреп-
ленных центров, могильников и т.д.) вполне могут быть приписаны*
вождеству. Однако эти признаки являются для вождеского общества
минимальными и не описывают вождество как особую социополи-
тическую структуру. В данном случае можно с уверенностью гово-
рить только о среднемасштабном обществе (и этот термин здесь
удобен своей нейтральностью), но способ формализации процесса
принятия социальных решений, который практиковался в данном
обществе, остается неявным. Таким образом, тезис о
“синташтинских вождествах” нуждается в проверке как теорией, так
и конкретными археологическими фактами; как мы постараемся
показать, такой проверки он не выдерживает.

При постановке вопроса о “синташтинских вождествах” нуж-
но прежде всего указать на проблемы, связанные с самим понятием
“вождество” и его расширительными толкованиями.

Как совершенно справедливо указывается в новейшей обзор-
ной работе по теории вождества Н.Н. Крадина, “первоначально тер-
мин (“вождество”. - Д.З.) использовался для обозначения только
социополитической организации, но сейчас им нередко пользуются
и в более широком смысле для обозначения позднепервобытного,
предклассового общества в целом” [Крадин, 1995, с. И]. Подобное
отождествление общества и его социополитической структуры вряд
ли можно признать методологически выдержанным. Вследствие
этой методологической неотчетливости в число признаков вождест-
ва попадают и такие черты среднемасштабных обществ, которые,
строго говоря, не обусловлены вождеством как социополитической
структурой. Это, например, монументальное зодчество и неравенст-
во в погребальном обряде, известные и в невождеских обществах
[Крадин, 1995, с. 24, 38-39, 40]. а также поселения протогородского
типа [Крадин, 1995, с. 49]. В итоге появляется тенденция к неоправ-
данному увеличению числа вождеств за счет альтернативных форм
социогенеза в среднемасштабных обществах.

Другой причиной, заставляющей некоторых исследователей
видеть вождества даже там, где не удается обнаружить ни явной
элиты, ни самой фигуры вождя, является историцистский (в терми-
нологии К. Поппера) подход к вождеству с позиций исторической
предназначенности, целевой установки и универсальной необходи-
мости. И в отечественной, и в зарубежной литературе широко дано
представление о вождестве как об универсальной ступени историче-
ского развития. В таком случае становится понятным отнесение к
категории вождеств всех социальных образований, которые зани-
мают промежуточное положение между первобытностью и государ-
ством и которые мы предпочитаем называть “среднемасштабными
обществами”.

Интерес представляет типологизация вождеств, предложенная
К. Ренфрю по археологическим артефактам. Ренфрю делит вождест-
ва на “групповые”, которые характеризуются унифицированным
погребальным обрядом и отсутствием предметов роскоши в быту
при наличии крупных культовых и фортификационных сооружений,
и “индивидуальные”, где социальная стратификация общества вос-
произведена в погребальном обряде. Данная типология уже была
оценена в отечественной литературе критически [Крадин, 1995,
с. 23-24], однако за пределами этой критики осталось то обстоя-
тельство, что “групповые” вождества Ренфрю максимально дистан-
цированы от понятия о вождеской власти, а поставленный во главу
их харизматический лидер мало напоминает традиционного вождя.

Наряду с тем в литературе разрабатывается положение об
“альтернативных” (невождеских) формах среднемасштабных об-
ществ [Першиц, 1986]'. Одной из таких форм были
“протополисные” общества. Цротополисный путь развития [Крадин,
1995, с. 20] характеризуется сильной общиной, выступающей как
единое гармоническое целое, сдерживающее внутри себя процессы
социальной стратификации, а затем и классообразования. Исследо-
вания показывают, что при определенных условиях такие общины
могут достигать высокого уровня социокультурной интеграции и
культивировать те ‘"продвинутые” образы действия, которые харак-
терны для “порогового” состояния цивилизации. Л. Мэмфорд писал:
“Самые нижние слои раскопок в Иерихоне свидетельствуют, что
еще до появления каких-либо признаков царской власти экономика
обеспечивала избыток средств, достаточный для строительства
большого города" и поддержания постоянной занятости его обита-
телей. Указанные обстоятельства с необходимостью предполагают,
что “первобытная демократическая община”, как называл ее
Фрэнкфорт, достигла весьма высокого уровня развития технической
кооперации и мастерства без участия царской власти, возможно при
какой-то более мягкой, опирающейся на убеждение формы правле-
ния... Недавнее открытие Чатал Хуюка в Турции подтверждает эту
гипотезу. Новая форма могла возникать как социальная мутация в
сельских общинах, где еще не было сколько-нибудь постоянного
разделения труда или строгого деления на касты, а экономическая
дифференциация членов сообщества через их профессиональную
специализацию, частную собственность и порабощение оставалась
минимальной и возникла до того, как полностью сформировались
собственные специализированные институты царской власти, осно-
ванные на принуждениях и наказаниях. Такое состояние более или

1 Действительно, нетрудно предположить, что среднемасштабные обще-
ства, представляя собой, по существу, “промежуточные’' и ‘'поисковые"
социальные состояния, должны характеризоваться еще большим разнооб-
разием форм, чем “первобытность” и “государство”.

2 Подчеркнем условность, по современным представлениям, употребле-
ния термина “город” применительно к Иерихону и Чатал Хуюку, несмотря
на их размеры.
ч

менее соответствует гесиодовскому “золотому веку” [Мэмфорд,
1991, с. 81].

Особое внимание в литературе уделено археологическим при-
знакам вождеств [Крадин, 1995]. Если исключить из предлагаемых
перечней признаки среднемасштабного общества (они имеют до-
полнительное и вспомогательное значение), то основным критерием
для выделения вождества будет доказанное наличие Достаточно
“сложного” общества с обособленной верхней стратой, относитель-
но которой можно предполагать, что ей было делегировано право
принятия социально значимых решений. При описании степени
сложности общества применимы понятия ранга (rank) и социальной
стратификации. Популярна терминология М. „Фрида, выделившего
“эгалитарные”, “ранговые” и “стратифицирование” общества
[Chapman, Randsborg, 1981, р. 9]. Под социальной стратификацией
мы будем понимать разделение общества на отдельные слои с раз-
ными статусами, которое сопровождается социальным неравенством
при отсутствии четко оформленных общественных классов
[Шнирельман, 1985, с. 64]. Под ранговым обществом подразумева-
ется общество, в котором статус индивида не определяется его лич-
ными способностями. Нельзя “добиться” того или иного ранга - его
можно только “достичь”. Подчеркивается, что категория ранга не
имеет ничего общего с приобретенным авторитетом и политическим
лидерством [Brown, 1981, р. 26].

СИНТАШТИНСКИЕ ПОСЕЛЕНЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ
И СИНТАШТИНСКОЕ ОБЩЕСТВО

В ранней древности - ограничимся примерами Эгеиды и Вос-
точного Средиземноморья - встречаются несколько разных моделей
поселенческих систем.

Одна из них - “рассеянная” модель (scattered pattern), когда
население рассредоточено по Многим мелким поселкам. По мнению
П.Хэлстида, такая модель расселения расширяла возможности вы-
бора средств к существованию [Dickinson, 1994, р. 56]. Однако уже в
неолите Леванте оформляются более ^продвинутые" поселенческие
модели. Их две - ‘‘изолированная’', и ‘‘групповая". В первом случае
все население района было сконцентрировано в пределах одного
поселения с большой площадью (Чатал Хуюк - 13-15 га), вокруг
которого располагалась обширная зона “пустой" земли. При
"грущювом” расселении населенные пункты варьировались в раз-
мерах от небольших “деревушек’’ площадью в 3000 кв. м до
“городов” площадью свыше 50 000 кв. м. Такая модель создает впе-
чатление выраженной иерархии поселений с тремя-четырьмя уров-
нями [Ламберг-Карловский, 1993, с. 98].

Системы расселения людей в Эгеиде в древности, в принципе,
отвечали тем же самым моделям. В раннем бронзовом веке Крита
господствовала “групповая” модель как минимум с двухуровневой
иерархией поселений [Dickinson, 1994, р. 52-56, fig. 4.4]. На основе
этой модели затем формируется поселенческая система минойской
“дворцовой цивилизации”. На остальных островах и в самой Греции
преобладающее значение имела “изолированная" система расселе-
ния. Существовали поселения двух типов планировки - “интроверт-
ной” и “дкс1равертцой” [Ан^ 1976, с. 25], обычно снабженные
укреплениями. Поселения первого типа имели вид “городков-
акрополей” и служили местом обитания всего человеческого кол-
лектива (общины). Другие формы поселений, также и “деревни”,
если при этом и не исключались полностью, то почти не оставили
после себя следов. Ш^е_^ПСомера. полис противопоставлен не
“деревне’’. д “полю”, иэта модель, как кажется^ восходит к микен-
ской эпохе [Андреев, 1976, с. 43, 45]. “Экстравертная” планировка
поселений предполагала наличие целого “гнезда” небольших посел-
ков, сгруппированных вокруг укреплённого акрополя. Оба типа
планировки поселений оказались в историческом смысле необычай-
но устойчивыми, их можно встретить и в среднем бронзовом веке
Греции, и в эпоху “городскорреводюции” VIII в. до н.э. [Андреев,
1976, с. 27-28, 37, 45; Яйлейко, 1990, с. 24-28].

В синташтинской культуре Южного Зауралья существовало
как минимум два типа поселений - крупные фортифицированные
центры, рассчитанные на единовременное пребывание в них 2—3
тыс. человек в среднем, и относительно небольшие и просто мелкие
неукрепленные поселки [Зданович I., Зданович Д., 1995, с. 54].
Можно предполагать оформление на базе этих двух поселенческих
типов “изолированного'* и иерархического “группового” принципов
расселения людей. Рассчитать удельный вес каждого из этих прин-
ципов в “синташте” сейчас трудно. "Это связано как с недостатком
археологического материала, так и с отсутствием, по-видимому,
жесткого антагонизма между “изолированными” и “групповыми”
моделями расселения. Существование в одной культуре сразу двух
моделей расселения, вероятно, в первую очередь обусловлено
стремлением к гибким методам хозяйствования и рациональному
использованию угодий. Сравнительное значение для жизнедеятель-
ности культуры “изолированной” и “групповой” моделей могло
иметь даже сезонные колебания.

Синташтинские фортифицированные центры при своей безус-
ловной полифункциональности прежде всего были поселениями, и в
их культурных слоях хорошо представлены только обычные остатки
жизнедеятельности (бытовая керамика, “кухонные” отходы, отходы
домашнего ремесла и др.)1. Возможно, в большинстве случаев эти
культурные слои не отличаются особой мощностью, хотя здесь мо-
жет быть несколько разных объяснений, и данные некоторых шур-
фов скорее свидетельствуют об обратном.

Одно из объяснений сравнительно небольшой мощности сло-
ев - неполная демографическая загруженность фортифицированно-
го центра на протяжении каких-то отрезков годового цикла, связан-
ная с тем, что в это время часть населения была оттянута в район
хозяйственных площадок, прежде всего животноводческих паст-
бищ. Население могло концентрироваться в укрепленном центре во
время военной опасности и, может быть, сезонно или календарно,
но и в целом демографическая модель функционирования фортифи-
цированного центра была намного богаче. Интересно подчеркнуть

1 Здесь показательно, пожалуй, что первый из исследованных фортифици-
рованных центров - Синташта - вплоть до обнаружения линии оборони-
тельных сооружений оценивался авторами раскопок как обычное поселение
эпохи бронзы, что и отражено в старых публикациях [Генинг, Пряхин,
1975; Чебакова, 1976].
Рис. 1 .Поселение Аркаим (раскопки Г.Б.Здановича, микррмагнитная
съемка В.Я.Тибелиуса и Б.Н.Пунегова):

а - зона археологических исследований; б - зона геофизических исследова-
ний; в - колодцы и хозяйственные ямы.

1 - внешняя оборонительная стена; 2 - внутренняя оборонительная сте-
на; 3 - главный вход; 4 - дополнительные входы; 5 - центральная площадь;
6 - круговая улица с ливневой канализацией и очистными сооружениями;

7 - ров; 8 - жилища; 9 - дворики; 10 - помещения внутри оборонительных
стен; 11- основание привратной башни
различия в архитектурно-планировочных решениях синташтинских
фортифицированных центров. Собственно говоря, двух совершенно
одинаковых поселений не существует, но можно выделить основные
“планиграфические полюса”. Преобладающее значение в
“синташте” имели укрепленные поселения “интровертного” типа, с
очень плотной и систематичной застройкой (рис. 1). Наряду с тем
отмечаются фортифицированные комплексы с большими пустыми
площадями внутри укреплений и “посадами” у крепостных стен
(рис. 2), иногда, возможно, разновременными.

Рис. 2. Поселения Исиней I и Исиней II
(дешифрирование аэрофотоснимка И.М.Батаниной)
Переходя к синташтинским неукрепленным поселениям
“вторичного” и “третичного” порядков, приходится признать, что
сведения о них пока еще очень ограничены. Данные археологии и
результаты дешифрирования аэрофотоснимков позволяют выделять
такие поселения1, однако нет оснований думать, что они образовы-
вали стабильные круглогодично действующие системы поселков
вокруг большинства укрепленных центров. Возможно, как и в дру-
гих исторических случаях [Андреев, 1995], существование мелких
поселений-сателлитов было нецелесообразным ввиду небольших

Рис. 3. Распределение археологических комплексов синташтпинского
времени в Болыиекараганской долине. Укрепленное поселение
Аркаим и его округа

1 Наиболее представительно в этом плане выглядит округа поселения
Аркаим, где можно отметить четыре-пять периферийных пунктов, заселен-
ных в синташтинское время (рис. 3).
размеров ^сельскохозяйственной округи” со средним радиусом
25 кв.км [Зданович Г., Зданович Д., 1995, с. 54-55]. В отдельных
случаях синташтинские укрепленные центры как бы стягивали к
себе поселки (образование посадов), но в общем доминировал, веро-
ятно, принцип образования мелких и временных стоянок при хозяй-
ственных площадках (пастбищах, рудниках и т.д.). Вместе с тем
существовали, по-видимому, и неукрепленные поселения круглого-
дичного цикла функционирования.

Описываемые поселенческие системы обнаруживают извест-
ную тягу к урбанизму. Однако соотношение синташтинских услов-
ных “города” и “деревни” требует специального анализа.

Если обычно проблема отделения квазигорода от предшест-
вующего и сопутствующего ему первобытного поселка стоит перед
исследователями очень остро, то при исследовании синташтинских
поселенческих систем такой проблемы нет. Типичный синташтин-
ский укрепленный центр как тип поселения конституирован очень
жестко и разительно дистанцирован от синташтинской “деревни”. В
этой жесткой конституированности поселенческих типов видим
“перевернутое” отображение хозяйственного и социального единст-
ва синташтинской поселенческой системы в целом. В этой системе
центр не был изолирован от своей “сельскохозяйственной округи”,
составляя вместе с ней единый организм. Неукрепленные поселки и
стоянки, пастбища, рудные выработки и т.д. - это, в сущности,
“органы” фортифицированного центра, его далеко выброшенные
хозяйственные “аванпосты” и социальные ответвления. Такой спо-
соб функционирования системы требовал строгого функционально-
го различения и специализации составляющих ее элементов.

Полностью открытые вовне экономически и социально, ти-
пичные синташтинские фортифицированные центры как явления
архитектуры и “образы пространства” подчеркнуто “интровертны”.
Сверхупорядоченное внутреннее пространство и “закрытость” пла-
нировки практически сводили на нет возможности фортифициро-
ванного центра к развитию; в этих своих чертах он больше напоми-
нает храм, устроенный в соответствии с некоторым жестким са-
кральным архетипом1, нежели город, который обычно и восприни-
мается, и развивается в культуре как “живой” организм и “субъект”1 2.
Своеобразное архитектурно-планировочное решение постройки пре-
вращает синташтинский укрепленный центр фактически в одно ог-
ромное здание с открытым внутренним двором: видим здесь сходст-
во с дворцовой и храмовой архитектурой3.

Наблюдения над синташтинскими поселенческими системами
приводят к выводу о том, что первичные стадии урбанизации не
могут быть раскрыты только при помощи категорий “город” и
“деревня”. Собственно говоря, “деревня” не предшествует “городу”,
а оформляется одновременно с ним. Системе “деревня-город” мож-
но противопоставить только некоторую первобытную “жилую сис-
тему”, которая включала в себя наряду с собственно поселенчески-
ми структурами также и некрополи - “жилища умерших” [Vermeule,
1979, р. 42-82], святилища - “жилища богов”, поля и пастбища как
“жилища” скота и злаков. И если примитивная архитектура и быт
первобытных поселков впоследствии действительно перешли по
преимуществу к “деревне”, то какие-то из черт первобытной жилой
системы, как, например, сакральные, были узурпированы не
“деревней”, а “городом”. Отдельные модифицированные состав-

1 “Небесные” архетипы различных древних городов [Элиаде, 1987, с. 34-
36] скорее носили характер сакральных формул, нежели были основанием
для архитектурно-планировочного решения города. Впрочем, “небесный”
архетип синташтинских укрепленных центров содержал в себе вполне ра-
циональные элементы поселенческой культуры. Как отметил М. Корфманн
на примере Демирчиуюка, круглоплановая планировка поселения и соеди-
нение домов в блоки способствовало прочности конструкций и теплоизоля-
ции в зимнее время, а также сокращало затраты сил и материалов при
строительстве [Мерперт, 1995, с. 41].

2 Ср., например: [Анциферов, 1922].

3 Своего рода архитектурно-планировочный изоморфизм жилого дома,
общинного поселка и дворца был отмечен исследователями в бронзовом
веке Эгеиды [Блаватская, 1966, с.42; Dickinson, 1994, р. 67—68]. Для сопос-
тавления с круглоплановыми поселениями - от Дориона до Синташты -
интерес представляет овальное здание в Хамези на Крите CM I периода
[Пендлбери, 1950, рис. 14, с.117-118].
ляющие первобытной жилой системы в виде святилищ, протохра-
мов, резиденций архаических лидеров могли иметь свое самостоя-
тельное значение на ранних стадиях урбанизации, выполняя роль
структурообразующих центров. Фактически понятие урбанизации
шире понятия “градообразование”, с которым оно совпадает только
на достаточно зрелых стадиях процесса. С этим связана необходи-
мость более тщательного исследования первичных форм урбаниза-
ции и поиска более дифференцированных и гибких дефиниций
таких форм.

Перспективно искать промежуточные звенья между перво-
бытными жилыми системами и урбанизированными системами типа
“деревня-город”. К таким промежуточным поселенческим системам,
по-видимому, можно отнести и синташтинскую.

Как тип поселения и с формальной точки зрения типичный
синташтинский укрепленный центр обладает всеми шестью призна-
ками, указанными Ю.В. Андреевым для “квазигорода”1, но носите-
лем урбанизационного начала в данном случае фактически является
поселенческая система в целом. Именно она оказывается
“специфической формой территориальной консолидации... населе-
ния”, т.е. условным “ранним городом” по определению [Андреев,
1987, с. 12], и обеспечивает довольно высокую для степи среднюю
плотность населения - 0,8 чел./ кв. км 1 2. Поэтому правильнее будет
говорить не о синташтинском квазигороде, а о синташтинской
“квазиурбанизированной территории с укрепленным центром”.

Сделанные уточнения позволяют перейти к интерпретации
синташтинской поселенческой системы как социального факта.
Общего мнения по вопросам таких интерпретаций не выработано.
Н.Н.Крадин, отмечая заметную расплывчатость археологических

1 1) наличие более или менее массивных оборонительных сооружений;
2) компактная застройка всей площади поселения; 3) более или менее пра-
вильная планировка; 4) наличие элементов коммунального благоустройст-
ва; 5) более или менее благоустроенные жилища; 6) наличие ритуального
центра в виде открытой церемониальной площадки или закрытого святи-
лища [Андреев, 1987, с.7].

2Использованы расчеты Г.Б.Здановича.
критериев, позволяющих выделять вождества, тем не менее пишет:
“Если внутри системы поселении выделяется “центр”, качественно
отличающийся от остальных поселений, то имеются некоторые ос-
нования предполагать, что изучаемое общество было вождеством”
[Крадин, 1995, с. 41]. Также полагают, что уровневая (иерархичес-
кая) структура поселенческой системы указывает, по крайней мере,
на “централизацию политической и экономической власти”
[Бочкарев, 1995, с. 22-23]. Но есть аргументированное мнение и о
рискованности подобных утверждений, если иерархия поселений
берется абстрактно, вне ее культурно-исторического контекста
[Ламберг-Карловский, 1993, с. 98].

Формирование синташтинской поселенческой системы
(систем?) проходило на фоне освоения населением оседлого земле-
дельческо-скотоводческого хозяйства (с ведущей ролью скотоводст-
ва) и изменения образа жизни людей. По ряду причин, указанных
выше, формирование культуры должно было сопровождаться значи-
тельным ростом народонаселения. С этим были связаны необходи-
мость более жесткого контроля над природными ресурсами и изме-
нейие самого отношения человека к пространству. Ведущее значе-
ние в обществе приобрели, как кажется, территориальные связи.
Сходство сингаштинских поселенческих систем с эгейскими и по-
добными им моделями свидетельствует в пользу интерпретации
синташтинского общества как общества оседлого и стабильного,
базирующегося в своей хозяйственной деятельности на ресурсах
ограниченных и дробно районированных пространств1. Изменение
образа (стиля) жизни вызвало и военную опасность, которая, дума-
ется, носила в “Стране городов” не столько внешний, сколько внут-
ренний характер. Формы синташтинского урбанизма должны были
соответствовать оптимальным способам ведения хозяйства и мето-
дам эксплуатации пространства человеческими коллективами. В
этой связи типичную синташтинскую квазиурбанизированную тер-

1 Должны заметить, что такая характеристика не только не противоречит
возможности периодических эмиграций части синташтинского населения,
но и служит одним из их логических обоснований. Аргументацию находим
у П.М.Долуханова [Долуханов, 1978].
риторию с укрепленным центром можно охарактеризовать как
‘‘модифицированную сельскую общину”. Эта логическая конструк-
ция была использована Ю.В.Андреевым в качестве определения
“раннего города” типа протополиса [Андреев, 1995, с. 88].

Используя метод аргументации “от противного”, стоит указать
на те социальные и культурные факторы, которые не имели сущест-
венного значения в процессе оформления синташтинских поселен-
ческих систем либо отсутствовали вовсе. Первый из таких факторов
- торговля, развитию которой часто отводят заметную роль в фор-
мировании раннего города. В “синташте” эта сторона жизни не была
развита. Во-вторых, синташтинские укрепленные центры вряд ли
обязаны своим возникновением развитию ремесла - даже и в том
случае, если они были центрами металлургического производства и
металлообработки. Значение металла для синташтинской культуры
вообще принято сильно преувеличивать1 . Это преувеличение каса-
ется и стимулов колонизации Южного Зауралья на стадии формиро-
вания синташтинской культуры. Наличие металлургической базы не
могло быть существенным плюсом этой территории до тех пор, пока
на ней нельзя было автаркично и эффективно хозяйствовать, а такие
возможности возникли, судя по всему, только в процессе освоения в
регионе земледельческо-скотоводческого хозяйства комплексного
типа и оформления синташтинского стада, специфичного по своему
составу и породам животных. Третий фактор - бурно развивающие-
ся социополитические процессы, связанные с образованием вож-
деств. Но синташтинский фортифицированный центр и поселки на
его хозяйственной периферии должны были оформиться одновре-
менно - в отличие от той иерархизированной системы поселений,
которая характерна для вождеств и где один из поселков с опреде-

1 Среди синташтинского металлического инвентаря почти нет предме-
тов, которые можно было бы отнести к средствам производства. Исключе-
ние составляют только немногочисленные серпы-стругч. Синташтинские
серпы-струги, судя по этнографии оседающих на землю скотоводческих
обществ (казахов), были прежде всего орудиями сенокошения. Основная же
масса металла шла на изготовление инструментов бытового обеспечения.
ленного момента начинает политически доминировать над несколь-
кими другими, ранее автономными.

Таким образом, сделаем вывод: наличие в синташтинской
культуре уровневой (иерархической) системы поселений еще не
свидетельствует о вождеском характере синташтинского общества.

Анализ системы поселений (макроуровень) целесообразно до-
полнить выводами, полученными при исследовании структуры по-
селения (мезоуровень) и жилищ (микроуровень) с точки зрения кон-
центрации в отдельных жилищах престижных и импортных предме-
тов [Крадин, 1995, с. 41-42].

Часть синташтинских укрепленных поселений, преимущест-
венно круглоплановых, имеет сложную пространственную структу-
ру: выделяется внутренняя “цитадель”, внешний круг жилищ, а ино-
гда также “посад”, размещенный за пределами крепостных стен
(поселения Степное, Куйсак, Устье и др.), либо территория, обве-
денная дополнительной (третьей) стеной, со следами отдельных
построек (поселения Синташта, Аркаим). Раскопки поселения Ар-
каим выявили более мощный культурный слой в жилищах
“цитадели”. Возможно, это объясняется тем, что “цитадель” возник-
ла раньше внешнего круга жилищ и функционировала дольше. Дру-
гое возможное объяснение этого факта - более постоянная обитае-
мость “цитадели”. Других различий в артефактах между жилищами
внешнего и внутреннего круга не выявлено. Таким образом, хотя
жилища, расположенные в “цитадели”, выглядят более “престиж-
но”, на данный момент у нас вряд ли есть основания настаивать на
разделении типичного синташтинского поселка на “элитарную” и
“эгалитарную” части, как это, например, делают исследователи
применительно к укрепленным поселениям раннего бронзового века
Балкан [Мерперт, Молчанов, 1988].

Также нужно констатировать, что при раскопках поселения
Аркаим, как и других укрепленных центров синташтинской культу-
ры, не было выявлено жилищ и помещений, в особенности отмечен-
ных “престижными” и “вождескими” предметами, концентрацией
материальных ценностей, металлических изделий и т.д.

Сделаем выводы. Синташтинские поселенческие структуры
свидетельствуют о сложных, высокоинтегрированных и хорошо
упорядоченных формах социальной жизни. Господствующие моде-
ли районирования и структурирования пространства всех уровней
характеризуются явной иерархичностью. Однако та “пирамида”
иерархических отношений между людьми, которую было бы логич-
но увидеть за иерархией пространственных структур, в синташтин-
ской культуре, может быть, и не отсутствует полностью, но она
тщательно завуалирована, вынесена в запредметную область. В опи-
санных пространственных структурах нет явных признаков соци-
альной стратификации и вождеской власти. Может быть, есть боль-
ше оснований говорить о проявлении таких признаков в синташтин-
ском погребальном обряде.

СИНТАШТИНСКИЙ ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД
И СИНТАШТИНСКОЕ ОБЩЕСТВО

Теоретические проблемы социальной интерпретации
погребального обряда

Основы современного социального подхода к погребальному
обряду в археологии~были заложены на рубеже 1960-1970-х гг. ра-
ботами Л. Бинфорда и А. Сэйкса. Положение “новой” (или
“процессуальной”) археологии о необходимости рассматривать по-
гребальный обряд древних обществ прежде всего в связи с их соци-
альной структурой было выработано в полемике с исследователями
погребального . обряда в рамках “примитивной религии” (Тайлор,
Фрэйзер) и последователями Дюркгейма (Герц, Ван Геннеп), трак-
товавших погребальный обряд в качестве одного из “обрядов пере-
хода” (rites of passage) [Chapman, Randsborg, 1981, p. 6-7]. Позиции
“новой археологии” в значительной мере предопределили собой
направление исследований погребального обряда в последующее
десятилетие [Chapman, Kinnes, Randsborg, (ed.), 1981] и по-
прежнему пользуются большой популярностью [Beck, (ed.), 1995],
несмотря на обоснованную критику своей “материалистичности” со
стороны постпроцессуалистов [Parker Pearson, 1995].
В цостп^од^суальной археологии погребальный обряд древ-
них обществ рассматривается, исходя из, общих представлений^)
культуре. С позиций постпроцессуального подхода культура видит-
ся как “конституированная многообразием смыслов’' и акцент ста-
вится на символических значениях культурной практики. Постпро-
цессуальная^теория, признает за языком и^значение наи-
более ^ейёЪантаййсформ власти в постмодернистском мире, под-
черкивается роль интеллектуальной интерпретации артефактов и
значение рефлексии над практикой археологии и структурами, кото-
рые обусловливают интерпретационную деятельность археолога
[Smith, 1994, р. 301-302]. В интерпретации погребального обряда
подчеркивается его “конструирующая” природа. В частности, по-
гребальный обряд представляется не столько пассивным отражени-
ем социальной реальности, сколько средством активного конструи-
рования социальных связей и сопряжения социального мира со спи-
ригуальцым [Lindstrom, 1994, р. 36].

С постпроцессуальным подходом к археологическому источ-
нику связан, по существу, опыт применения в сфере археологии
основных идей “диалога культур” (“новая историческая школа” во
Франции - Л.Фёвр, ТМ.Блок, Ж. Ле Гофф; работы М.Бубера,
М.М.Бахтина, А.Я.Гуревича и др.). Преимущества постпроцессуаль-
ного диалога с древностью имеют, однако, и свою оборотную сто-
рону в виде опасности подмены личностью исследователя иссле-
дуемой им древней реальности [Renfrew, 1994, р. 265].

На наш взгляд, погребальный обряд принадлежит к тому типу
социальных явлений, которые М. Мосс назвал “целостными соци-
альными фактами”. Подобные факты, по словам Мосса, “являются
одновременно юридическими, религиозными и даже эстетическими
и т.д.”. Они “приводят в движение в определенных случаях целост-
ность общества и его институтов” [Гофман, 1976, с. 114]1. Такое
восприятие погребального обряда позволяет, до некоторой степени,
снять противоречия процессуального и постпроцессуального подхо-
дов к обряду.

1 В этом отношении отметим, например, исследование интегрирующей и
стабилизирующей роли в обществе даров умершим [Burkert, 1987].
“Социальная целостность” погребального обряда в той или
иной степени отражена и в археологических источниках. Как неод-
нократно отмечалось, в археологизированном погребальном обряде
содержится несколько информационных блоков с различной соци-
альной и культурной информацией. Это, например, такая информа-
ция, как: 1) представления носителей культуры о загробном мире и
путях в загробный мир; 2) культурогенез; 3) половозрастная страти-
фикация общества; 4) формы семейно-брачгщгх отношений; 5) ооци-
альндя_ стратификация; 6) палеодемография [Алекшин, 1981]. За
пределами данного перечня осталась общая космологическая ин-
формация, а также информационный блок, которому обычно уделя-
ют мало внимания и который освещает эстетику древних. Эстетиче-
ские нормы культуры, ее стиль, в свою очередь, восходят к такой
глобальной человеческой категории, как “чувство мира”. История
чувства мира, по мнению немецкого эстетика В.Воррингера, должна
быть исследована наряду с историей религии [Воррингер, 1957].
Данные погребального обряда здесь незаменимы. Отдельное место в
информационной структуре погребального обряда следует придать
отражениям “мифических” социальных отношений, то есть отноше-
ний людей к Космосу и друг к другу, которые осмыслены через ре-
лигию и миф. Трактовку всякого разнообразия и “неравенства” в
погребальном обряде культуры в качестве свидетельства социаль-
ной стратификации, общественного расслоения считаем, безуслов-
но, упрощенным и неадекватным подходом к обряду.

Погребальный обряд видится нам, прежде всего, как деятель-
ность в культуре. С этим связаны многие особенности отражения
социальной структуры общества в обряде. Во-первых, отражение
социальной структуры общества в погребальных обрядах произво-
дится на “языке” данной конкретной культуры. В связи с этим суще-
ствует проблема кодировки исследуемых отражений в современных
терминах, а также в терминах кросс-культурных аналогий; послед-
ние должны быть признаны недостаточными для полноценных умо-
заключений. Во-вторых, встает вопрос о природе “языка” отражения
социальных отношений в погребальном обряде. В архаических об-
ществах погребальный обряд является одной из наиболее развитых
творческих форм, своеобразным “искусством”, поэтому он дает ху-
дожественное (стилизованное и эстетически обогащенное) отобра-
жение социальной действительности. Иначе говоря, вместо доку-
ментальной записи акта социального состояния мы зачастую стал-
киваемся здесь с элементами идеально-воображаемой эстетизиро-
ванной (“красивой”) действительности. Погребальный обряд может
служить средством моделирования социальной структуры,
“идеальной” с точки зрения носителей традиции. Часто общество
стремится выглядеть более эгалитарным, нежели оно есть в дейст-
вительности [Lindstrom, 1994, р. 36]. С этим, в частности, связаны
неоднократно отмечавшиеся исследователями факты манипулиро-
вания социальным статусом погребенного в обряде [Parker Pearson,
1995, р. 1047].

Погребальный обряд, как правило, дает нам комплексную ин-
формацию об обществе, и часто невозможна однозначная интерпре-
тация того или иного факта либо признака; это касается и возмож-
ных отражений в обряде социальной стратификации общества и его
властных структур1. Исследователи, однако, не оставляют попыток
сформулировать набор более или менее инвариантных признаков
социальной стратификации в обряде.

По Л. Бинфорду, для выявления следов социальной стратифи-
кации в погребальном обряде особое значение имеют такие призна-
ки, как количество погребального инвентаря (в большей мере, неже-
ли его характер), сравнительное положение погребений в простран-
стве, пышность и сложность погребальной архитектуры, объем тру-
дозатрат на совершение погребения [Binford, 1971]. Дж. Браун фор-
мулирует три основных параметра исследования погребального об-
ряда, значимых для установления фактов социального ранжирова-
ния. Первое: количество энергии, затраченное на отправление обря-
да. Второе: наличие определенных артефактов или атрибутов, сим-

1 Так, по заключению М.Блоха, даже типологически идентичные соци-
ально-политические системы производят разные формы в области погре-
бального обряда и погребальной архитектуры, если в этих системах различ-
но: а) понимание родственных связей (и, соответственно, счет родства);
б) представление о сущности власти и фигуре правителя [Савостина, 1990,
с. 237].
волизирующих “авторитетное” положение в обществе некоторых
погребенных, либо фактов половозрастного ранжирования. Третье:
наличие отклонений в демографической структуре погребального
комплекса от предполагаемой нормальной структуры популяции
[Brown, 1981]. Дж. Тэйнтер конкретизирует категорию количества
затраченной энергии в следующих позициях: степень сложности
способов обращения с телом умершего, локализация и конструкция
вместилища для тела, продолжительность отправления погребаль-
ного обряда [Chapman, Randsborg, 1981, р. 9]. Представление о том,
что объективным археологическим критерием социального статуса
погребенного является количество труда, затраченного на соверше-
ние погребального обряда, включая сопроводительный инвентарь
погребений, разделяется многими отечественными исследователями
[Павленко, 1989, с. 69-70].

Особый интерес представляет собой тезис об отражении соци-
альной стратификации общества в чертах погребальной архитекту-
ры. На формирование этого тезиса сильно повлияли этнографиче-
ские материалы, в особенности полинезийские (о-ва Тонга) [Крадин,
1995, с. 39]. Из новейших работ в этой области можно отметить ста-
тью Д.В.Барли [Burley, 1994], которая иллюстрирует значение мо-
нументальной погребальной архитектуры для подтверждения леги-
тимности верховной власти в вождеских обществах. По мнению
Барли, символическими выражениями власти и статуса различных
категорий тонганских вождей были размеры, планировка и стиль
конструкции гробниц, петрографические знаки (изображения ступ-
ней) на их фасадах, облицовка гробниц каменными плитами, кото-
рые часто доставляли с других островов, посадки деревьев toa и др.

Если же, по мнению исследователей, иерархиезированные по-
селенческие модели культуры дополняются наличием социальной
стратификации, хорошо отраженной в погребальных обрядах, то
появляются дополнительные веские основания говорить о вожде-
стве [Крадин, 1995, с. 41]. В целях установления степени социаль-
ной “сложности” древних обществ признано необходимым допол-
нять “вертикальную” стратификацию обряда “горизонтальной диф-
ференциацией” погребений одного ранга.
Поставленная перед нами задача социальной интерпретации
синташтинского погребального обряда позволяет использовать в
анализе обрядовые признаки стратифицированного общества, выра-
ботанные в русле процессуального подхода к обряду, с последую-
щей их критической корректировкой на постпроцессуальную пози-
цию и “социальную целостность” погребального обряда. Напротив,
в наши задачи не входит конфронтация процессуальных и постпро-
цессуальных методов и ревизия их потенциальных возможностей и
сравнительных слабостей.

Внимание будет уделено формализованным и неформализо-
ванным признакам обряда. Методы формализации источника раз-
личной степени сложности характерны для процессуального подхо-
да к погребальному обряду древних обществ [Chapman, Randsborg.
1981]. Пренебрегать использованием таких методов нельзя. Вместе с
тем реально “работает”, на наш взгляд, прежде всего “среднемас-
штабная статистика”, преимущества которой состоят “в конкретно-
сти, наглядности и удобстве восприятия анализируемого материала
и пользования им” [Рычков, 1982, с. 105]. Усложнение методов ста-
тистической обработки и формализации материалов по погребаль-
ной обрядности обычно приводит к своего рода трансформации
источника, примату метода над источником. Полученные таким
способом заключения доказательны только в пределах формализо-
ванного Текста и “сами для себя”. Сверхсложные методы формали-
зации плохо комбинируются с постпроцессуальным подходом к
погребальному обряду. Кроме того, только очень небольшая, в сущ-
ности, часть информационного потенциала археологического ис-
точника поддается строгой формализации. Не только отдельные
яркие факты и образы остаются за пределами формализации. В на-
шем случае это касается также и многих данных, полученных с
применением естественно-научных методов. Наконец, не формали-
зуются все те моменты, которые связаны с позицией археолога как
“наблюдателя” и с его участием в актах невербальной коммуника-
ции [Renfrew, 1994].

К статистическим подсчетам привлечены материалы публика-
ций [Генинг, Зданович, Генинг, 1992; Костюков, Епимахов, Нелин,
1995; Боталов, Григорьев, Зданович, 1996; Епимахов, 1996]. Нефор-
мализованные наблюдения в основном относятся к кургану 25
Болыпекараганского могильника1 (раскопки автора). В работе ис-
пользованы материалы монографии “Аркаим: некрополь”, которая в
настоящее время готовится к публикации. Этим объясняются ссыл-
ки на рукописи. Автор признателен А.Ф.Бушмакину, Л.Л.Гайду-
ченко, Р.У.Линдстрому за возможность использования неопублико-
ванных материалов.

Типы синташтинского погребального обряда

В синташтинской культуре, вероятно, существовало несколько
разных типов погребального обряда, и только один из них - трупо-
положения в грунтовых ямах на могильниках - хорошо представлен
в археологических источниках. Предположение о том, что типы
погребального обряда (т.е. принципиально разные способы обраще-
ния с трупами), существующие единовременно в рамках одной
культуры, имеют отношение к фактам социальной стратификации,
представляется вполне правомерным1 2. Тем не менее это - всего
лишь рабочий тезис, который нуждается в проверке, дополнениях
или, может быть, даже в опровержении.

Трупоположения в грунтовых ямах на могильниках широко
представлены в обрядах культур евразийской степи-лесостепи эпохи
бронзы как до, так и после существования “синташты”. Синташтин-
ские погребения выделяются на этом фоне своей явной незаурядно-
стью. Они отличаются монументализмом погребальной архитекту-
ры, сложными формами культа, богатым погребальным инвентарем
и почти обязательным наличием останков жертвенных животных.
Нужно особо подчеркнуть, что указанными чертами в той или иной

1 Далее- БК-25. Полный список использованных сокращений названий
археологических памятников приведен на с. 81.

2 П. Акко, например, пишет:” В основной массе случаев, известных эт-
нографически, культура или общество не характеризуется одним типом
погребений только, но, напротив, одно общество будет практиковать не-
сколько разных форм погребения и... эти формы часто будут коррелиро-
вать со статусом умерших” (цит. по: [Chapman, Randsborg, 1981, р. 8-9]).
мере характеризуются все категории синташтинских зрупоположе-
ний: в центральных и периферийных могильных ямах, одиночные и
групповые, детей и взрослых. Таким образом, можно сказать, что
'‘бедных” синташтинских погребений, совершенных по данному
типу обряда, не бывает. Значит ли это, что обряд трупоположения в
грунтовых ямах на могильниках является погребальным обрядом
синташтинской “элиты”?

В первую очередь обращает на себя внимание обусловлен-
ность синташтинского погребального обряда этого тина
“мифическими” социальными отношениями. По современным пред-
ставлениям трупоположение в грунтовых ямах является в синташ-
тинской культуре сезонным погребальным обрядом, частью
“летней" религии социума1 . Произведенные реконструкции содер-
жательно-смысловой стороны обряда показывают, что особый ак-
цент в обряде ставился на концептах плодородия, размножения
(людей, стад) и, вероятно, более абстрактных понятиях (“счастье",
“благодать"), в своей сумме допускающих обобщение до концепции
“синташтинского фарна” [Гайдученко, Зданович. рукопись]. От-
правление погребального обряда по типу трупоположения в ямах
носило коллективный характер, в обряде и трапезе принимали уча-
стие каждый раз десятки людей. Вероятно, данный тип погребаль-
ного обряда имел особые функции в культуре. Отправление таких
обрядов рассматривалось как культовая деятельность, необходимая
для существования и процветания общины.

Археологизированный погребальный обряд можно предста-
вить как комплексное явление, включающее в себя социальные,
духовные и физические взаимосвязи. При этом анализ физических
составляющих обряда, прежде всего антропологических останков,
может предоставить в распоряжение исследователя критерии для
более строгого выделения в обряде блоков социальной и культурной
информации [Lindstrom, 1994].

1 Положение о сезонном характере синташтинского погребального об-
ряда по типу трупоположения будет уточнено и конкретизировано после
завершения анализа регистрирующих структур на зубах погребенных лю-
дей и жертвенных животных (Л.Л.Гайдученко).
В насюящее время обработан и введен в научный оборот
только очень небольшой объем антропологического материала из
синташтинских некрополей. Половозрастные структуры синташтин-
ских 'Tiajieoi юпуляций”, известных нам по этим ограниченным дан-
ным, имеют ряд особенностей.

1. В среднем около 80% погребенных из исследованных нек-
рополей имеют возраст смерти до 18-20 лет (рис. 4, 1-2).

Рис. 4. Распределение погребенных по возрасту:

1 - Курган 25 Болыиекараганского могильника;

2 - Курган 2 могильника Каменный Амбар 5
2. При этом, по заключению Р.У.Линдстрома, зафиксировано
только около 50% погребений младенцев от числа умерших
[Линдстром, рукопись]. Эта оценка соответствует прогнозируемой
минимальной младенческой смертности (10% по К.Вейсу) [Романо-
ва, 1989, с. 69]. Принимая уровень младенческой смертности за мак-
симальный (40%)’, приходим к выводу, что число выявленных мла-
денческих захоронений могло составлять 25% от реального.

3. Доля детских (до 15 лет) погребений составляет в синташ-
тинских некрополях от 57 до 69,4% от общего числа погребенных,
примерно в 60% можно оценить долю детских костяков на Синташ-
тинском могильнике (табл. 2). Эти показатели, в принципе, счита-
ются допустимыми для древних некрополей [Алексеев, 1989, с. 87;
Романова, 1989, табл. 2], однако они значительно превышают сред-
ний показатель - 36,6% [Романова, 1989, с. 70]. Расхождение будет
особенно очевидным, если принять во внимание отсутствие на об-
щих кладбищах значительной (или большей) части младенческих
погребений. По мнению исследователей, в условиях высокой дет-
ской смертности дети в возрасте до 5 лет могут составлять порядка
40% от всех погребенных [White, 1991, р. 373]. Для обследованных
синташтинских “палеопопуляций” этот показатель составляет по
реконструкции около 50%.

4. Р.У.Линдстром высказывает удивление по поводу “низкой
средней продолжительности жизни взрослых” при отсутствии на
костяках следов эпидемических заболеваний и признаков насильст-
венной смерти и учитывая хорошее питание людей [Линдстром,
рукопись]. На КА-2 средний возраст погребенных взрослых состав-
ляет, по нашим подсчетам, 28,5 лет (16 погребенных), а на БК-25 -
30,35 лет (12 погребенных)1 2. В последнем случае низкий показатель
обусловлен полным отсутствием погребений индивидов, умерших в
возрасте от 20-23 до 35 лет (рис. 4,1). По данным Р.У.Линдстрома,
средний возраст смерти взрослых составляет для всех изученных
синташтинских некрополей около 29 лет. Судя по [Алексеев, 1972,

1 Чаще всего средний уровень младенческой смертности в древности
принимают за 30% [Рычков, 1982, с. 94].

2 При Е15, соответственно, 13,5 и 15,3 лет.
рис. 1], столь низкие показатели средней продолжительности жизни
взрослого населения в древности не отмечены на территории быв-
шего СССР. Для сравнения приведем также цифры по некрополям
эпохи бронзы, встреченные нами в литературе (табл. 1).

Таблица 1

Показатели среднего возраста взрослых в некрополях
некоторых кулыур эпохи бронзы (лет)

Культура Н.Поволжье, сборная серия Н.Поволжье, Старицкий могильник Подонье, Павловский могильник
Ямная 39,7 41,0 41,2
Катакомбная 39,9 39,3 32,4
Срубная 38,4 39,0 37,5
Источник Алексеев, 1972, с. 11 Шевченко, 1973, с.107 Алексеев, 1983, с.189-190

Данные, приведенные в табл.1, вряд ли подлежат однозначной
оценке, так как, по крайней мере, некоторые из них рассчитаны на
основе “палеопопуляций5' с искаженной возрастной структурой
[Шевченко, 1973, с. 107-108] и, следовательно, не отражают истин-
ной картины смертности. Однако исследователи обычно легко ото-
ждествляют категорию среднего возраста смерти погребенных с
величиной средней продолжительности жизни. По В.П.АлекСееву,
величина средней продолжительности жизни взрослого населения
на территории бывшего СССР в древности была относительно ста-
бильной - около 40 лет [Алексеев, 1972, с. 20]. Согласно К.Вейсу,
средняя продолжительность жизни для взрослых в эпоху бронзы в
мире составляла 38,7 лет [Романова, 1989, табл. 5]. Следуя такому
допущению, получаем, что “синташтинцы” должны были жить в
среднем на 10 лет меньше, чем носители предшествующих и после-
дующих степных культур и люди эпохи бронзы в целом.
Таким образом, "палеопопуляции" синташтинских некропо-
лей характеризуются отсутствием половины или даже большинства
младенческих захоронений и большим количеством умерших в дет-
ских II—III (до 13-15 лет) и юношеском (до 18-20) возрастах при, как
будто бы, очень низких шансах на дожитие у взрослых. В отноше-
нии младенцев можно с уверенностью предполагать существование
сепаратных кладбищ либо “альтернативных" форм обряда (при том.
что какая-то часть младенческих костяков, безусловно, оказывайся
за пределами фиксации при раскопках общих некрополей). Другие
особенности этой структуры вряд ли можно трактовать однозначно,
тем более, что разные синташтинские некрополи дают неодинако-
вые профили смертности.

Профиль смертности КА-2 (рис. 5,1) до определенной степени
напоминает, например, профиль могильника железного века Дсни-
бери в Хэмпшире (рис. 5,2). Профиль смертности Денибери оценен
исследователями как аномальный, ввиду большого количества захо-
ронений подростков и юношей; интересно, что на могильнике были
выявлены захоронения ‘"частичных” человеческих костяков [Kniisel,
Carr, 1995, р. 166, 167]. Это должно указывать на обряды вторичных
захоронений. Всякие сопоставления с “нормальными” профилями
смертности (рис. 5,3), впрочем, достаточно рискованны, пока речь
не идет о показателях нежизнеспособности палеопопуляции.

В суммарной характеристике, когда особенности половозра-
стной структуры некрополей нивелируют друг друга, параметры
синташтинских палеопопуляций в общем повторяют, но на значи-
тельно сниженном уровне, контуры распределения умерших по воз-
расту и кривую дожития, которые дает А.Э.Имхоф для Европы на
период около 1680 года [Имхоф, 1990, рис. I]1. Триста лет назад в
Европе около 50% населения умирало в возрасте до 20 лет.

1 Аналогию, конечно, нельзя назвать близкой. Однако только за послед-
ние 300 лет у нас есть не только более или менее полный банк демографи-
ческих данных, но и подробные представления об условиях человеческой
жизни. К тому же вплоть до недавнего времени средняя продолжительность
жизни в Европе мало отличалась от таковой в эпоху бронзы | Dickinson.
1994, р. 88].
Рис. 5. Профили смертности:

1 - курган 2 могильника Каменный Амбар 5;

2 - аномальный профиль смертности (могильник Денибери (Хэмпшир),
по: Knusel, Carr, 1995, fig 2);

3 - нормальный профиль смертности (Финляндия, с 1751 г., по: Knusel,
Carr, 1995, fig.-l).

а новорожденные. 6 дети, в подростки, г - юноши, д взрослые, е - старчес-
кий возраст
А.Э.Имхоф объясняет это широким распространением инфекцион-
ных заболеваний. Их '‘проводниками” были голод и войны. При
этом только небольшая часть населения погибала непосредственно в
ходе военных действий, а периодические неурожаи приводили не
столько к голодным смертям, сколько к ’’голодным эпидемиям” на
почве недоедания и использования пищевых суррогатов [Имхоф.
1990. с. 69]. Однако у нас пока нет возможности с уверенностью
реконструировать подобные условия жизни для населения Южного
Зауралья эпохи средней бронзы.

Интерпретации подобных искаженных или специфических
профилей смертности могут конструироваться в совершенно разных
планах. Некрополи с искаженной возрастной структурой популяции
оставляли общества, ведущие подвижный образ жизни. - такой ва-
риант объяснения был предложен для могильников срубной культу-
ры [Шевченко. 1973, с. 107-108]. Также обращалось внимание на то,
что занятие оседлым земледелием приводит к общему' снижению
уровня жизни населения [Ламберг-Карловский. 1993. с. 93]. В рабо-
те В.П.Алексеева зафиксировано некоторое понижение среднего
возраста взрослых в могильниках юга Сибири и европейской части
бывшего СССР в первые века II тыс. до н.э. [Алексеев. 1972. рис. 1].
т.е. приблизительно в то время, когда на значительной части регио-
на происходит становление оседлого земледельческо-скотоводчес-
кого хозяйства. Однако данных для такого обобщения явно недоста-
точно, и это выводит нас на следующую позицию: не было ли в син-
таштинской культуре элементов ритуального отбора умерших к за-
хоронению в некрополях, подобно том}', как производился отбор
животных по полу и возрасту’ к погребальному жертвоприношению
[Гайдученко, Зданович, рукопись]. Оставляем за собой возможность
обсуждения этого вопроса в будущем. Обыкновенно исследователи
игнорируют саму идею такого отбора, и никому не известно, как
могут выглядеть его потенциальные последствия за пределами
младшей детской группы.

Наблюдения над возрастной структурой синташтинских
“палеопопуляций” Южного Зауралья интересно сопоставить с
данными по Потаповскому могильнику [Яблонский, Хохлов. 1994а.
с. 186-187. табл. 1-3]’. Как и в синташтинских некрополях, в Пота-
повском могильнике много детей - 71% от общего числа погребен-
ных'. что. по всей видимости, указывает на высокую детскую
смертность. Доля младенческих погребений непропорционально
мала (17.1%). причем все захоронения младенцев сконцентрированы
в одном кургане (курган 5). Выявлены скелетные останки двенадца-
ти взрослых. Определения возрастов даны в очень широких интер-
валах. и величина среднего возраста смерти для взрослых может
быть указана только с очень большой долей условности. Она со-
ставляет 37.2 года и. таким образом, приближается к среднему' пока-
зателю возраста смерти в эпоху бронзы.1 В целом данные по Пота-
повском} могильнику оставляют впечатление возрастной структу-
ры. близкой к нормальной. Структура характеризуется высокой дет-
ской смертностью, резким уменьшением числа смертей в подрост-
ковом возрасте и у юношей и новым пиком смертности на уровне
зрелого возраста [Яблонский. Хохлов, 1994а, табл.З].

Половая структура палеопопуляции Потаповского могильника
характеризуется наличием девяти мужских (64,3%) и пяти женских
костяков. ’’Подобное соотношение полов неестественно в обычной
практике, и можно полагать, что полученная в результате раскопок
картина не отражает действительной структуры популяции.
Следует, видимо, признать, что военные действия сыграли значи-
тельную роль в демографии этой популяции" [Яблонский, Хохлов,
1994а, с. 186-187]. В этом исследователи исходят из наличия на
могильнике одного или двух костяков со следами насильственной
смерти. Нужно заметить, что диспропорция мужских и женских
погребений характерна также для синташтинских некрополей За-
уралья. В составе КА-2 погребения мужчин составляют
(усредненно) 70.6% (11-13 скелетов мужчин на 5 женских). Напро-
тив. на БК-25 преобладают захоронения женщин, их долю можно
оценить в пределах от 63 до 70%. При этом женщины отличаются в
целом более высоким возрастом смерти. Может быть, имеет смысл

1 Считаем Потаповский могильник компонентным, один из его компо-
нентов - позднесинташтинский.

“ Здесь и ниже расчеты автора по данным Л.Т.Яблонского и А.А.Хохлова.
подчеркнуть, что оба некрополя с преобладанием мужских костяков
(КА-2 и Потаповка) более поздние.

В итоге приходим к выводу о насыщенности синташтинского
погребального обряда известного нам типа общекультурными и
символическими значениями, следами посторонних воздействий,
что затрудняет интерпретацию обряда в смысле социальной страти-
фикации и ранжирования.

Тем не менее некоторые обстоятельства позволяют предполо-
жить. что трупоположение в ямах рассматривалось “элитой" как
более предпочтительный тип обряда. Полагаем, что это предпочте-
ние сказалось в наличии в синташтинских некрополях вторичных
погребений костных останков трупов, “погребенных" по обряду
выставления. Все восемь вторичных погребений, отмеченных на
СМ, совершены в ямах с остатками колес или на помостах, которые
могли имитировать колесницу [Генинг, Зданович, Генинг. 1992, с.
134. 149, 153, 161, 167. 177, 210]. Кости еще четырех умерших,
предварительно очищенные от мягких тканей, были обнаружены в
могильной яме С III, исследователи также предполагают наличие в
яме колесницы [Генинг, Зданович, Генинг, 1992. с. 339]. Погребения
с колесницами можно, вероятно, отнести к “элитным" погребениям.
На высокий социальный статус погребенных в данном случае ука-
зывает особенная сложность и продолжительность погребального
ритуала (Дж.А.Тэйнтер). Во многих случаях фиксация вторичных
захоронений традиционными археологическими методами оказыва-
ется невозможной ввиду разграбленности могил. Все же можно
предполагать факт вторичного захоронения останков выставленного
трупа в яме 10 (центральной) кургана 25 Большекараганского мо-
гильника, где был обнаружен череп женщины(?) со следами погрыза
(собакой?).

В итоге при интерпретации особого “ooiaicrBa" синташтин-
ских погребений, совершенных по типу трупоположения в ямах на
могильниках, считаем нужным учитывать следующие моменты:

- необходимость для носителей культуры создать атмосферу
“изобилия”, что типично для отправления культов, связанных с пло-
дородием;
- предпочтение, которое, возможно, отдавала данному типу
обряда синташтинская “элита":

- особенности стиля культуры, который формируется на поро-
ге цивилизации. Этот стиль, как правило, характеризуется монумен-
тальностью и “взрывным" увеличением объема вещного мира. Ме-
няется и сам тип творчества в культуре [Зданович Д..1995а. с.51-52].

Альтернативным типом погребального обряда, скорее всего,
было трупоположение на землю (наземное погребение). Археологи-
чески такие погребальные комплексы не известны, но существова-
ние обряда трупоположения у “синташтинцев" засвидетельствовано
упомянутыми вторичными захоронениями костей. В Синташтин-
ском могильнике такие погребения составляют около 18% от обще-
го количества1. По-видимому, не исключено и спорадическое при-
менение кремации. Следы огня на перекрытиях, стенках, реже полах
погребальных камер трудно интерпретировать иначе как
“моделирование" трупосожжений. Судя по относительно неболь-
шим размерам исследованных синташтинских могильников и отсут-
ствию moi ильников вблизи некоторых фортифицированных поселе-
ний. альтернативные формы погребального обряда имели довольно
широкое распространение. Не исключаем, что некоторые синташ-
типскис “кланы" практиковали только альтернативные формы
обряда.

См. о наличии таких погребений в петровских и алакульских могиль-
никах в [Ткачев. 1996]. По подсчетам В.В.Ткачева. в некрополях региона
эпохи бронзы вторичные погребения составляют от 1.2 до 22% [Ткачев,
1996. с. 90]. Впрочем, могильник Ветлянка IV. который дал максимальный
процент вторичных погребений (21,8%) [Горбунов, 1992, с. 181], нельзя
отнести к петровским могильникам. В.С.Горбунов (автор раскопок) спра-
ведливо констатирует наличие в могильнике сосудов, которые напоминают
абашевские. покровские, раннесрубные и раннеалакульские [Горбунов,
1992. с. 182]. Доминирующее значение в комплексе Ветлянка IV, на наш
взгляд, имеют срубно-алакульские компоненты.
Пространственная организация погребальных комплексов

Основные типы синташтинских погребальных комплексов
следующие:

I - могильные поля с немаркированными границами, большим
(около десятка и более) количеством могильных ям и слабо выра-
женной системой планиграфии;

II - могильные поля округлой формы с маркированными гра-
ницами и упорядоченной системой расположения могил (около де-
сятка и более) с ориентацией на центральные погребения;

III - одиночные погребения на площадках округлой формы с
маркированными границами.

Иерархический принцип в распределении погребений ярко
выражен в комплексах II типа, где есть жесткое подразделение мо-
гильных ям на “центральные” и “периферийные” [Генинг, Зданович,
Генинг, 1992, рис. 135; Зданович, 1995а, рис. 1; Костюков, Епима-
хов, Нелин, 1995, рис. 2]1 . Последние, в свою очередь, обычно рас-
пределяются по нескольким зонам1 2 . Тезис об отражении социаль-
ной иерархии погребенных в пространственной иерархии погребе-
ний, развитый Л. Бинфордом, выглядит на синташтинском материа-
ле весьма убедительно, что позволяет ассоциировать центральные

1 Элементы иерархичности в распределении погребений, на наш взгляд,
присутствуют и в комплексах I типа. Судя по [Генинг, Зданович, Генинг,
1992, рис. 42], часть погребений СМ распланирована относительно п. 5 и,
возможно, также относительно п. 8 и 25.

2 На БК-25 выделена восточная подгруппа периферийных захоронений,
которые являются наиболее ранними на кургане, западная-I группа, связан-
ная с центральными ямами, и западная-П группа, куда вошли погребения,
расположенные в пределах и на краю западного отрезка кольцевого рва.
Восточная (ранняя) и западная (поздняя) группы периферийных погребений
были выявлены на С1. При раскопках БК-24 и КА-2 отдельно были выделе-
ны погребения, впущенные в ров с западной стороны комплекса. В двух
последних случаях раскопки курганных возвышений производились при
помощи бульдозера. Возможно, при условии применения более тщательной
методики выявились бы дополнительные зонально-хронологические под-
группы периферийных погребений.
ямы с захоронениями ‘‘элиты”. Стоит отметить, что ориентировка
(обычно по сторонам света) и композиционное и временное единст-
во центральных ям с кольцевыми маркерами погребальных площа-
док как бы вводят захоронения синташтинской “элиты” в космоло-
гическую систему кругов и квадратов, что также отличает
“элитные” захоронения от “рядовых” периферийных. Судя по дан-
ным стратиграфии [Генинг, Зданович, Генинг. 1992, с. 252, 266, 277]
(а также БК-25), “элитные” захоронения не только “централизуют”
некрополь пространственно, но и находятся на “осевом времени”
некрополя. Видимо, как захоронения “элиты” можно атрибутиро-
вать и некоторые синташтинские некрополи III типа, как, например,
СШ и толосное погребение СБ.

Погребение СБ было разграблено или намеренно нарушено в
древности, и в нем были найдены только обломки керамических
сосудов и кости взрослого человека [Генинг, Зданович, Генинг,
1992, с. 352]. Не отмечено даже столь обыкновенных для синташ-
тинской традиции останков жертвенных животных. Несмотря на
действительную или кажущуюся скромность погребального инвен-
таря, погребение поражает монументализмом конструкции [Генинг,
Зданович, Генинг, 1992, с. 360-365, рис. 210]. Интересно, что погре-
бальная камера была сооружена на уровне древней поверхности.
Таким образом, наиболее монументальное сооружение синташтин-
ской погребальной архитектуры как бы возвращается в своих прин-
ципах к тем простейшим загородкам, которые можно реконструиро-
вать для обряда трупооставления1 . Это - еще один аргумент в поль-
зу существования в “синташте” обрядов наземных захоронений и их
связи с “элитой”.

Численность погребенных в “элитных” ямах и некоторые
характеристики обряда

Для синташтинских некрополей характерны одиночные, пар-
ные и групповые погребения (табл. 2).

1 В противном случае представляется проблемной возможность сбора
костей для перезахоронений.
Таблица 2

Количественные типы синташтинских погребений*

Памят- ник Погребения (шт., %)
детские взрослые Груп- повые смешан- ные Всего
одиноч- ные парные и груп- повые одиноч- ные парные
см 13,5 34,6% 4 10,3% 11,5 29,5% 6,5 16,7% 3,5 9% 39 100%
CI 5 31,3% 2,5 15,6% 3 18,8% 2,5 15,6% 3 18,8% 16 100%
БК-25 5 35,7% 1 7,1% 4,5 32,1% 0,5 3,6% 3 21,4% 14 100%
КА-2 - 3 18,8% 5 31,3% 2 12,5% 6 37,5% 16 100%
Сводная серия 30 10,5 29,5 12,5 17,5 100 100%

* Примечания к таблице

1. В спорных случаях и там, где возрастная атрибуция погребенных
допускает сомнения, расчеты производились в условных погребениях; этим
объясняются “половинки” погребений.

2. В графу “взрослые парные погребения” включены также парные по-
гребения взрослых и подростков.

3. Графа “Сводная серия” дополнена данными по СП, СШ, СБ и БК-24.

Комментарий к таблице

Таким образом, индивидуальные погребения составляют около 60%,
а парные и групповые - 40%. Вместе с тем их соотношение в разных нек-
рополях разное. Коллективные погребения доминируют в составе КА-2
(69%). Столь высокие проценты коллективных погребений не характерны
для степных культур эпохи бронзы. Даже в катакомбных культурах, где
этот тип обряда наиболее развит, доля коллективных захоронений состав-
ляет всего лишь около 20% [Рычков, 1982, с. 91-92, рис. 1].

К сожалению, недостаток квалифицированных антропологи-
ческих определений, значение каковых для выявления фактов соци-
альной стратификации уже подчеркивалось в литературе [Lindstrom,
1994, р. 37; Крадин, 1995, с. 38], исключает возможность статисти-
ческих выкладок о количестве человек, захороненных. в “элитных”
синташтинских погребениях. Тем не менее известные нам наблюде-
ния и факты позволяют настаивать на типичности для синташтин-
ской “элиты” коллективных захоронений1.

По результатам определений в двух центральных (“элитных”)
ямах БК-25 было захоронено 14 человек, что фактически составляет
половину от всех погребенных в 14(!) могильных ямах некрополя.
Трудно представить себе общество, где элита составляла бы по сво-
ей численности половину от всего населения. По-видимому, данную
диспропорцию в количестве погребенных следует объяснять переза-
хоронением в центральные ямы по “летнему” варианту обряда ос-
танков “зимних” трупов представителей “элиты”1 2 и, возможно, еще
какими-то формами отбора. Захоронения в “элитных” ямах, бес-
спорно, не производились единовременно, и к этим ямам вполне
приложим термин “склеп”3. Как кажется, это не противоречит осо-
бенностям архитектурного устройства “элитных” ям, а также соста-
ву погребенных.

Имеющихся данных недостаточно для того, чтобы уверенно
говорить о конкретных формах социальных отношений, которые
обусловили собой традицию коллективных захоронений. На наш
взгляд, данные о половозрастном составе погребенных в ямах (БК-
25, КА-2) в сумме отнюдь не свидетельствуют о массовых отраже-
ниях в погребальном обряде отношений, свойственных нуклеарной
семье. В центральных ямах БК-25 (п. 9 и 10) у трех взрослых погре-
бенных - женщин и мужчин - отсутствует Мз. Отсутствие М3 не
отмечено на других черепах из данного некрополя и, по всей види-

1 Единственное достоверно установленное исключение - центральные
ямы КА-2, в одной из которых были выявлены останки одного погребенно-
го, а вторая вообще не содержала костей человека. Обе ямы ограблены.

2 Время смерти могло считаться значимым для судьбы души покойного
[Пандей, 1982, с. 293-294]. Это - один из возможных контекстов перезахо-
ронения костей.

J Склеп - “усыпальница, длительное время служившая местом погребе-
ния членов одной семьи или рода” [Савостина, 1986, с. 84].
мости, объясняется идентичными отклонениями генофонда у инди-
видов, захороненных в центральных ямах-склепах. Можно предпо-
лагать факт захоронения в склепе № 9 как минимум двух разнопо-
лых кровных родственников зрелого возраста. По данным
В.В.Ткачева, на синташтинских и петровских могильниках присут-
ствуют парные погребения взрослых одного пола, в них же иногда
захоронены и дети [Ткачев, 1996, с. 91]. Возможно, коллективные
синташтинские захоронения отражают представление о значимости
кровно-родственных связей.

В этой связи интересно подчеркнуть, что во всех исследован-
ных некрополях II типа (С1, БК-24, БК-25, КА-2) зафиксированы
спаренные центральные ямы-склепы. Ямы могут иметь общий вход,
общую верхнюю камеру и единую надмогильную конструкцию (С1,
БК-25). Вместе с тем обычно удается установить некоторую
“асимметричность” центральных ям. Ямы, например, могут иметь
небольшие различия в ориентировке, что, возможно, объясняется
тем, что они не были сооружены одновременно [Генинг, Зданович,
Генинг, 1992, с. 273]. При одинаковой глубине ямы всегда несколь-
ко различаются размерами в плане, чаще всего (БК-24, БК-25, КА-2)
восточная центральная яма крупнее западной. По каким-то причи-
нам во всех отмеченных случаях погребальный инвентарь в восточ-
ной яме беднее, чем в западной, хотя ограблены обе ямы; возможно,
впрочем, что это несущественный признак. Предполагаем, что нали-
чие на синташтинских некрополях I типа двух центральных ям сви-
детельствует о двух “группах”, или “линиях” “элиты” в рамках ка-
кого-то социального объема, а отмеченная “асимметричность” ям
при их функционально-композиционном единстве отражает сущест-
вовавшие между этими двумя группами сложные отношения по ти-
пу бинарной оппозиции1 .

1 Есть мнение (С. Маринатос) о том, что одновременное существование
в Микенах двух “царских” некрополей (круг А и круг В) указывает на две
ветви микенской династии. Г. Минонас дополнительно сослался на порядок
наследования, описанный в Илиаде: Атрею наследует не сын Агамемнон, а
брат Фиест, и лишь по смерти последнего Агамемнон становится царем
[Mylonas, 1957, р. 175].
Погребальные сооружения

Целесообразно привлечь к анализу размеры в плане погре-
бальных камер, глубину могильных ям, степень сложности внутрен-
них и внешних (надмогильных) конструкций, данные о количестве
труда, затраченного на сооружение погребения.

Были проанализированы размеры погребальных камер 73 син-
таштинских могил1 . Определяющей для всей системы распределе-
ния камер по их размерам в плане является линейная зависимость
у=2/3х, где у - ширина камеры, а х - ее длина (рис. 6)1 2.

Рис. 6. Соотношение длины и ширины погребальных камер
некрополей синташтинской культуры

1 Использованы материалы CM, CI, СШ, БК-24, БК-25, КА-2, мог.
Солнце 2.

2 Такие же пропорции имеют и могильные ямы, но размеры ям не обна-
руживают столь четкой корреляции с чертами обряда, как размеры погре-
бальных камер.
Абсолютные размеры камер допускают большие вариации.
Математической модой длины погребальной камеры является вели-
чина, равная 210 см. Количественно выделяются также камеры с
длиной около 330 см. Доля погребальных камер с длиной 210 см при
допуске погрешности измерений в 5% составляет 21% от общего
объема выборки, а доля камер с длиной 330 см - 15% и 21% при
погрешности измерений соответственно в 5 и 10%. Размеры погре-
бальной камеры в плане никак не коррелируют с глубиной ямы:
длину 210 см имеют камеры в ямах глубиной от 70-80 до 340 см.
Ширина погребальных камер, по-видимому, является менее устой-
чивым параметром обряда. Тем не менее 25% камер имеют ширину
160 см (при 5%-й погрешности измерений).

По материалам выборки из 63 погребений была рассмотрена
возможность установления зависимостей между размерами погре-
бальных камер и некоторыми чертами обряда. Было установлено,
что в одиночных погребениях размеры камер находятся в прямой
зависимости от возраста погребенных (рис. 7). При этом камеры со
“стандартной” длиной в 210 см типичны для захоронений взрослых
членов коллектива1. Одиночные мужские и женские захоронения не
отличаются друг от друга по размерам погребальных камер и глуби-
не ям. Камеры более крупных размеров характерны, как и следовало
ожидать, для коллективных захоронений - взрослых и смешанных, а
также для одиночных захоронений СМ, в которых выявлены остат-
ки колесниц. Математической модой длины погребальных камер в
этих погребениях является величина, равная 330 см, она может быть
образована как 210 см плюс половина “стандартного” размера.

1 Величина, равная 210 см, может соответствовать размерам тела взрос-
лого человека с вытянутыми руками. О том, что яма для трупосожжения
должна быть “длиной в рост человека с вытянутыми руками”, говорится в
Ашвалаяне-грихъясутре (IV. 1.9) [Пандей, 1982, с. 284]. Сооружение вре-
менного погребения, исходя из параметров человеческого тела с вытяну-
тыми и раскинутыми руками, предписывает Видевдат [Авеста, 1994, с. 241].
Интересно, что величина 210 см доминирует среди показателей глубины
синташтинских могильных ям (рис. 8,2) (28% от объема выборки по эта-
лонным комплексам).
Рис. 7. Соотношение некоторых черт синташтинского
погребального обряда с размером погребальных камер:

детские одиночные парные взрослые и парные смешанные

подростковые одиночные о групповые смешанные

о взрослые одиночные • групповые смешанные, центральные в курганах

□ детские парные и групповые о с остатками колес или помостов
Таким образом, в полученной системе распределения выделя-
ется две основные зоны. В зону I входят ямы с погребальными ка-
мерами размером до 210x195 см. Выявленные особенности соотно-
шения размеров камер с обрядом позволяют рассматривать зону I
как проекцию на систему координат возрастной стратификации
(системы возрастных рангов) социума. Ямы с более крупными по-
гребальными камерами (зона II) отражают какие-то формы кровно-
родственных связей, а также содержат захоронения синташтинской
“элиты”. Судя по рис. 7, социальная стратификация как бы над-
строена над возрастной. Парные погребения взрослых, а также детей
и взрослых располагаются на контакте между зонами I и II.

Отдельно выделяются (зона III) коллективные детские погре-
бения (до четырех человек в одной яме). Вероятно, как коллектив-
ный характер этих погребений, так и их маргиальное положение в
системе распределения можно объяснить недостаточной социализи-
рованностью детей младших возрастных групп в таких культурах,
как синташтинская.

Система распределения погребальных камер по их размерам
носит, как видим, непрерывный характер (рис. 6). Камеры мини-
мальных и максимальных размеров, т.е. с детскими одиночными и с
коллективными “элитными” захоронениями, находятся на разных
полюсах системы распределения, но не образуют изолированных
групп. По-видимому, это свидетельствует о господстве некоторой
макротрадиции, доминирующей над нормами и претензиями от-
дельных возрастных и социальных страт.

Как видно из приведенных данных, “элитные” ямы синташ-
тинских некрополей отличаются большой площадью полов, что
связано с коллективным характером захоронений. По своим внут-
ренним объемам “элитные” ямы относятся к категории сверхкруп-
ных (от 20-23 до 32 куб. м), при этом они обычно не являются
самыми глубокими ямами некрополей. Часто максимальной глуби-
ной отличаются ямы с поздней хронологической позицией, рас-
положенные в пределах внешней западной зоны некрополей (БК-24,
БК-25, КА-2), и эти ямы также могут достигать сверхкрупных
о -
40 _

SO -
I 20 .

160 -
200 _

240 -

280 -

320 -

360 -

Рис. 8. Распределение могильных ям некрополей
синташтинской культуры по глубине:

1- курган 2 могильника Каменный Амбар 5;

2 - сводная серия (CM, CI, БК-25)

По горизонтали - количество могильных ям.

По вертикали - глубина ям в см
объемов1. Эти различия в параметрах ям достаточно знаменательны.
Если площадь камеры является “полезной площадью" ритуала, то
глубина могильной ямы будет “избыточной” характеристикой для
обряда, индифферентного к современным санитарным нормам. При
увеличении глубины ямы создается возможность для моделирова-
ния в ее пределах сложных ярусных объемов, по-видимому, с боль-
шой мифологической нагрузкой. Разумеется, на глубину ям могли
влиять геоморфологические и технические факторы - по крайней
мере, в отдельных случаях. Например, могильные ямы КА-2 в целом
значительно мельче, чем других некрополей (рис. 8).

Только в немногих случаях было установлено наличие над
“элитными” погребениями монументальных и сложных надмогиль-
ных сооружений (CI, СШ, толосное погребение СБ); впрочем, над-
могильная архитектура вообще относится к наименее фиксируемым
чертам обряда". Что касается оценок количества труда, затраченного
на совершение “элитных” погребений, то здесь необходимо учесть
коллективность захоронений. Даже не производя точных расчетов,
которые в данном случае затруднительны, можно утверждать, что.
при пересчете на единицу погребенного, погребения в центральных
ямах некрополей не превосходили и, как правило, уступали по ко-
личеству затраченного труда одиночным периферийным погребени-
ям. Несомненным исключением из этой нормы является колоссаль-
ный толос СБ, где были зафиксированы останки только одного по-
гребенного. 1 2

1 Все перечисленные некрополи, судя по керамике, существовали в раз-
ное время. Поэтому предположение об увеличении глубины ям во рвах с
запада в связи с понижением уровня грунтовых вод [Костюков, Епимахов,
Нелин, 1995, с. 171-172] считаем неверным. Этот момент-чисто ритуаль-
ный.

2 В том числе и в результате использования землеройной техники при
вскрытии курганных возвышений.
Погребальный инвентарь

Вождеские погребения характеризуются: а) повышенным ко-
личеством инвентаря; б) особыми престижными предметами и зна-
ками власти; в) предметами импорта, поскольку, как отмечают ис-
следователи, для генезиса вождеств большое значение имела прес-
тижная экономика с ее принципом взаимообмена дарами [Васильев,
1981, с. 160].

Как уже отмечалось выше, богатый погребальный инвентарь
вообще характерен для синташтинских погребений, причем наборы
предметов, встречаемые в погребениях, значительно шире, чем в
других культурах "степной бронзы", и не исчерпываются опреде-
ленным инвентарным списком. В этих условиях при количественной
характеристике инвентаря погребений целесообразно сосредоточить
внимание в первую очередь на количестве изделий из металла и их
весе [Алекшин, 1981]. Поскольку автор не располагает достаточной
информацией о весе предметов, то придется ограничиться простыми
указаниями на количество металлоемких изделий из меди или брон-
зы (орудия труда, оружие), обнаруженных в "элитных” синташтин-
ских погребениях. К сожалению, все эти погребения были разграб-
лены в древности.

Наибольшие количества металлоемких предметов были обна-
ружены в п. I БК-24 (8 предметов, включая наконечник копья) и в п.
14 и 15 (центральных) CI (в общей сумме порядка 20 предметов).
Подсчет количества погребенных в ямах не производился, но захо-
ронения, безусловно, были коллективными. В заполнении двух
центральных ям БК-25 и в грабительских выбросах из них было
найдено всего лишь 6 медных предметов. В ямах были захоронены
останки 14 человек (6 взрослых и 8 детей). Предположив, что после
ограбления сохранилось не более одной трети “ценных” вещей,
можно прийти к выводу о том, что в центральных ямах на одного
погребенного, возможно, приходилось несколько больше метал-
лоемких предметов, чем в периферийных ямах. Но это преобладание
не было значительным. Поскольку в периферийных погребениях
обычны находки от одного до трех медных предметов, то речь идет
об однопорядковых значениях.
В синташтинских погребениях редко встречаются предметы,
которые можно было бы отнести к предметам престижа. Это булавы
с каменными навершиями и некоторые изделия из рога или кости,
прежде всего так называемые "лопаточки”. Престижное значение в
могилах могли иметь и такие функциональные предметы, как ору-
жие и конская упряжь. Небольшое количество находок не позволяет
аргументированно развивать тезис о концентрации всех типов пре-
стижных артефактов в захоронениях определенного рода или клас-
са. Однако, например, на Большекараганском могильнике предметы
престижа сосредоточены исключительно в центральных погребени-
ях курганов. В "элитных" ямах БК-24 были найдены оружие и пса-
лии. Из центральных погребений БК-25 происходит целый комплекс
престижных предметов в составе роговой "лопаточки” (рис. 9,7),
булавы с навершием из магнезита белого цвета1 и костяной насад-
кой (?) на окончании рукояти (рис. 9,1-2). К предметам если не пре-
стижа, то "роскоши” нужно отнести крупную изящную бусину тем-
но-зеленого цвета из офита (рис. 9.6). обнаруженную в погребении
10.

В настоящее время в оборот введены сведения более чем о по-
лутора десятках костяных или роговых "лопаточек”. "Лопаточки”
имеют узкий хронологический горизонт бытования (в пределах
XVIII-XVI вв. до н.э.). Они характерны для синташтинских некро-
полей Южного Зауралья, а также для памятников баланбашского,
потаповского, власовско-филатовского типов. Несколько особняком
от этой серии находок стоят сильно разрушенные предметы из аба-
шевского Пепкинского кургана, атрибутированные как "лопаточки”
В.И.Бесединым [Беседин, 1995]. Формы синташтинских и балан-
башских “лопаточек” имеют свои прототипы в абашевских орна-
ментах.

Следует различать, во-первых, образную интерпретацию син-
таштинских “лопаточек” и, во-вторых, интерпретацию "лопаточек”
с точки зрения их функционального назначения и как социальных
фактов. Как иконографический образ "лопаточки” вряд ли уместно
отрывать от другой костяной пластики евразийских степей, вопло -

1 Здесь и ниже определения В.В.Зайкова.
4 5

Рис. 9. Курган 25 Большекараганского могильника.
Погребения 9-10. Вещевой комплекс “элиты”:

1-2 —п. 9; 3-7 — п. 10; 1, 3-6 — камень, 2,7 — кость и рог

тающей в себе зооморфные мотивы [Гершкович, 1986], а также,
вероятно, антропоморфные образы. В этом плане круг возможных
"южных" сопоставлений синташтинских "лопаточек” очень широк
(Балканы, Малая и Средняя Азия), вплоть до плоских скрипкооб-
разных идолов из Северо-Восточного Ирана [Гиршман, 1981, с.
142]. Похожие по форме "фигурки" определяются исследователями
как сильно стилизованные изображения Богини (рис. 10). Это, кста-
ти. еще один аргумент в пользу почитания и4синташтинцами” жен-
ских божеств. По поводу функционального назначения и социаль-
ной атрибуции "лопаточек" высказывались разные мнения [Генинг,
Зданович, Генинг, 1992, с. 153; Беседин, 1995, с. 198; Моисеев, Ефи-
мов, 1995, с.74; Костюков, Епимахов, Нелин, 1995, с. 176; Синюк,
Козмирчук,1995, с.69]. К сожалению, контексты этих предметов в
погребениях пока исключают возможность однозначных социаль-
ных интерпретаций.

Рис. 10. Изображения Богини из раннеземледельческих памятников
Юго-Восточной Европы и Малой Азии (по: Meskell, 1995, Jig. 1)

Находки булав были отдельно проанализированы Д.В.Нели-
ным, которому удалось учесть 14 синташтинских, петровских и ала-
кульских погребений с булавами [Нелин, 1995]. Дополнительно
можно отметить две находки двух булав в комплексах Болыпекара-
ганского могильника [Боталов, Григорьев, Зданович, 1996, рис. 13]
(рис.9,1). Булавы также были обнаружены в некрополях “горизонта
синташтинских влияний” в Европе [Васильев, Кузнецов, Семенова,
1992, рис. 6,14; Синюк, Козмирчук, 1995, рис. 4, 3-4]. Равным обра-
зом они характерны для катакомбных и срубных погребений.
Исследователи отмечают, что булавы отсутствуют в “чистых” аба-
шевских комплексах [Синюк, Козмирчук, 1995, с. 39].

В синташтинских и петровско-синташтинских некрополях бу-
лавы обнаружены:

- в одиночных погребениях (СМ, п.6 и п.10; С1, п.5; БК-20, п.6)1 ;

- в парных погребениях (СМ, п.39; СП, п.7; мог. Бестамак I, п.5);

- в коллективных погребениях (СШ; БК-25, п.9 (?); КА-2, п.8).

Одиночные и парные погребения с булавами относятся к пе-
риферийным погребениям комплексов II типа (CI, БК-20) либо были
выявлены в составе комплексов I типа (СМ, Бестамак) со слабо вы-
раженной пространственной иерархией в распределении погребе-
ний. Коллективные погребения с булавами занимают центральное
(БК-25) или периферийное (КА-2) положение в комплексах II типа, в
одном случае (СШ) яма с коллективным погребением с булавой яв-
ляется единственной на площадке (комплекс III типа).

Д.В. Нелин обратил внимание на особое расположение костя-
ков в парных погребениях с булавами: во всех случаях, когда костя-
ки находятся in situ, они лежат лицом друг к другу, как бы “в об-
нимку" (СМ, п.39; Бестамак 1, п.5; КА-2, п.8)1 2 . Исследователь опи-
сывает данные погребения как разнополые. Одиночные погребения
с булавами охарактеризованы Д.В. Нелиным как погребения взрос-
лых мужчин [Нелин, 1995, с. 134]. К сожалению, для большинства
таких погребений, в том числе и для Синташтинского могильника,
квалифицированного антропологического обследования останков не
производилось.

Обратимся вначале к одиночным погребениям с булавами. Не
все из них являются погребениями взрослых; так, п.6 БК-20 - это

1 Комплекс БК-20 скорее срубный.

2 Такое же расположение погребенных характерно для алакульских
(петровско-алакульских, срубно-алакульских) погребений с булавами
[Сальников, 1952, с. 54-55; Виноградов, 1984, с. 150; Горбунов, 1992, с.
173-174, рис. 8, 5]. В срубных погребениях Волго-Уралья, насколько мы
можем судить, поза ‘‘объятий” не сопровождается помещением в могилы
булав, последние характерны для одиночных мужских захоронений
[Качалова, (ред.), 1993].
погребение подростка. Судя по малым размерам могильной ямы
[Васильев, Кузнецов, Семенова, 1992, рис. 1], погребение с алебаст-
ровой булавой кургана 6 VI Утевского могильника также подрост-
ковое или детское. Одиночные погребения с булавами из Синташ-
тинского могильника, вероятно, действительно являются погребе-
ниями взрослых, но в них встречается женский инвентарь. В п.6 СМ
было обнаружено некоторое количество пастовых и медных бус, а в
п.5 CI - бронзовое кольцо. Такие же кольца-перстни с S-образным
щитком были обнаружены на пальцах и в районе таза женского кос-
тяка из парного погребения с булавой в СМ (п. 39) и в СП (п.7).
Таким образом, кольца-перстни присутствуют в безусловно женских
погребениях и не были зафиксированы в погребениях, которые
можно было бы с уверенностью считать мужскими.

В парных погребениях с булавами один из костяков, почти
всегда лежащий на левом боку, заметно крупнее второго, обычно
занимающего правобочное положение. В п.8 КА-2 (с булавой) круп-
ный костяк был определен Д.И. Ражевым как останки мужчины 30-
35 лет, а второй костяк, намного более мелкий, - как останки подро-
стка 11-13 лет женского пола [Костюков, Епимахов, Нелин, 1995, с.
163]. В парном п.7 СП (с булавой) наличие останков индивида жен-
ского пола документируется нагрудником (накосником?); накосник-
нагрудник, имея длину всего 12,5 см, мог бы принадлежать девочке.
Какому же из двух костяков - более крупному (“мужскому”) или
более мелкому (“женскому”) - принадлежали булавы в синташтин-
ских парных погребениях? В п.39 СМ булава, как и вислообушный
топор, явно адресованы более мелкому костяку с перстнями, а в п.7
СП булава, наконечник копья и накосник, по-видимому, образуют
один комплекс предметов, не связанный с мужским (?) погребением
в той же яме. Не вполне понятна по краткому описанию [Калиева,
Колбин, Логвин, 1992, с.58-59] принадлежность булавы в п. 5 мог.
Бестамак 1, где булава лежала между погребенными. Не исключаем
здесь принадлежности булавы женскому костяку, при котором на-
ходился богатый инвентарь. Костяк мужчины из этого погребения
практически безынвентарный.

Вероятное назначение булавы как символического оружия и
подчеркнутая знаковость поз погребенных указывают на преимуще-
ственно культовые функции обладателей булав. "‘Носителями” булав
чаще оказываются подростки, нежели взрослые. Пол подростков из
индивидуальных захоронений не был установлен, но в парных по-
гребениях это, судя по немногим антропологическим определениям,
очень молодые женщины. Если же среди них были подростки-
мальчики, то их должны были наделять женским инвентарем.
Взрослые из индивидуальных погребений с булавами - если не
женщины, то лица, функции которых в религии были связаны с ри-
туальным травестизмом. Об этом свидетельствует наличие в таких
погребениях женских украшений1. Таким образом, в синташтинской
традиции булавы являются атрибутом прежде всего женского нача-
ла. Вместе с тем символика синташтинских погребений с булавами
более глубокая и в большинстве случаев, как кажется, предполагает
идею соединения или слияния мужского и женского начал при до-
минанте последнего. Здесь выделим, во-первых, признаки ритуаль-
ного травестизма, имеющего, судя по этнографическим данным, вид
сакральной подчиненности жреца или шамана божеству женского
пола, а во-вторых, парные погребения с булавами. В этих погребе-
ниях, с их подчеркнуто знаковыми позами, булавы, возможно, мар-
кировали собой не столько “статус лиц”, сколько “статус отноше-
ний'’. В таком случае можно объяснить находку в одном из парных
погребений (КА-2, п. 8) сразу двух булав1 2. Полагаем, что эти отно-

1 Любопытно, что в двух алакульских парных погребениях с булавами
(мог. Алакуль, мог. Кулевчи VI) мужские костяки сопровождались пряжкой
или костяным кольцом. Подобные пряжки из Подонья были атрибутирова-
ны исследователями как деталь воинской портупеи [Синюк, Козмирчук,
1995, с. 68]. Костяные пряжки и медные кольца-перстни располагаются при
погребенных одинаково - в области тазовых костей. Произошедшая здесь
замена колец-перстней как “женского” признака “мужским” признаком
имеет значение как для аргументации существования в “синташте” погре-
бений травеститов, так и для понимания эволюции идей, связанных с этими
погребениями, в последующую эпоху.

2 Действительно, предполагаемый статус булав как сакральных или вла-
стных символов плохо вяжется с идеей “запасной” булавы. Ср., например, с
рассуждениями Ю.В.Андреева о скипетре гомеровского Агамемнона
[Андреев, 1976, с. 53-54].
шения можно трактовать как одну из версий так называемого
“священного брака”. Особый акцент в обряде ставился на фигуре
женщины-подростка, при останках которой помещали богатый ин-
вентарь, включавший в себя украшения и медное оружие, мужчине
же отводилась роль “спутника”1. Не исключено, что это пример дей-
ствительности, эстетизированной погребальным обрядом. Интерес-
на связь подростков (женского пола?) с булавами, что, по-видимому,
указывает на особую роль лиц этой категории в отправлении куль-
та* 2. С точки зрения процессуальной археологии, одиночные погре-
бения подростков с булавами следовало бы интерпретировать как
свидетельство передачи статуса по наследству [Brown, 1981, р. 30].

Наше предположение, разумеется, нуждается в проверке и до-
полнительных доказательствах (особенно ввиду недостатка квали-
фицированных антропологических определений), однако не видим
принципиальных возражений против “женской атрибуции” булав. В
женском погребении из энеолитического Саразма (Таджикистан)
было обнаружено сразу четыре каменные булавы [Исаков, 1992,
с. 65, 68]. Вряд ли такому выводу противоречит наличие в погребе-
ниях с булавами предметов вооружения (наконечников копий,
стрел, боевых топоров), сошлемся хотя бы на пример Великой ми-
нойской богини с ее обычным атрибутом - двойным топором
[Mylonas, 1966, р. 169—171; Branigan,1969]. Вместе с тем в синташ-
тинских погребениях булавы редко сочетаются с остатками колес-
ниц и конской упряжью [Нелин, 1995, с. 135]3.

]На материалах могильников Свата Дж. Туччи сопоставил разнополую
пару погребенных в позе “объятий” с древнеиндийским обрядом “сати”
[Tucci, 1977, р.31-32]. Применительно к синташтинским парным погребе-
ниям с булавами эта версия не выглядит убедительно, хотя какая-то истори-
ческая сопряженность между этими обрядами, может быть, и имеет место.

2 Стоит отметить, что на Синташтинском могильнике есть парные по-
гребения без булав, но в позе “объятий” (СМ, п.2; CI, п.1), и это также по-
гребения подростков или старших детей.

3 Уже после написания работы автор ознакомился с исследованием
Е.В.Антоновой [Антонова, 1994]. Как показано в этом исследовании, на
могильнике Сумбар I (Южная Туркмения, эпоха поздней бронзы) каменные
булавы находятся в основном в погребениях взрослых мужчин с женским
Некоторые особенности алакульских парных погребений с
булавами (в частности, принадлежность булав мужским костя-
кам) свидетельствуют об изменении смысла обряда в после-
дующую эпоху.

С целью выделения в составе синташтинских некрополей
захоронений лиц особой социальной страты, связанной с воин-
ским делом, нами были проанализированы данные о находках в
погребениях остатков колесниц, упряжи (псалиев), специализи-
рованных предметов вооружения (вислообушные топоры, листо-
видные наконечники копий), наконечников стрел (табл. 3), вы-
явлены различные их сочетания в погребениях (табл. 4) и уста-
новлена частота образования связей между ними (табл. 5).

Таблица 3

Частота встречаемости атрибутов “воинской” страты
в погребениях*

Всего погребений Остатки колесниц Остатки упряжи (псалии) Вооружение (боевые топо- ры, копья) Наконеч- ники стрел
104 16 14 7 34
100% 15,4% 13,5% 6,7% 32,7%

* По материалам Синташтинского могильника, БК-24, БК-25,
мог. Солнце 2, КА-2.

инвентарем. Это позволяет охарактеризовать сумбарские погребения с бу-
лавами как погребения травеститов. Указано также на связь ритуального
травестизма с концептом “священного брака”. Как видим, выводы
Е.В.Антоновой близко соотносятся с нашим прочтением синташтинских
погребений с булавами.
Таблица 4

Сочетания атрибутов “воинской" страты в погребениях

Атрибуты Число погребений
Колесница + наконечники стрел Колесница + псалии Наконечники стрел + псалии Топоры/копья + наконечники стрел Топоры/копья + колесница Топоры/копья + псалии Топоры/копья + наконечники стрел + колесница Топоры/копья + наконечники стрел + псалии Топоры/копья + колесница + псалии Колесница + псалии + наконечники стрел Топоры/копья + псалии + наконечники стрел -+- колесница 1 (?) 2 (3?) 2 1 (?) 2 1. 4(6?) 1

Таблица 5

Частота образования связей между атрибутами “воинской" сзразы

^\Признак Параметр\ Остатки колесниц Остатки упряжи (псалии) Вооружение (боевые топо- ры, копья) Наконеч- ники стрел
Число связей 12 14 7 16
% от числа находок 75 100 100 47

Обращает на себя внимание высокая в целом частотность об-
разования связей (табл. 5). Исключение составляет только признак
“наконечники стрел", но отнесение этого признака к атрибутам
“воинской” страты не вполне корректно. Как следует из табл. 3, на-
конечники стрел были обнаружены в каждом третьем синташтин-
ском погребении, при этом различалось количество наконечников
(от одного до двадцати) и встреченные наконечники, различаясь по
материалу ( медь, камень, кость, рог) и типологически, были специа-
лизированными. Вопрос о специализированных типах синташтин-
ских наконечников стрел хотя и намечался в литературе [Кузьмина,
Шарафутдинова. 1995. с. 218], но не был разработан. Полагаем, что
к атрибутам воинского дела в первую очередь следует отнести
крупные наборы наконечников (около десятка и более), в составе
которых преобладают металлические или каменные экземпляры (в
первую очередь черешковые с шипами): В исследуемой выборке
было встречено десять таких наборов. Они располагаются в одиноч-
ных мужских погребениях (СМ, п.3, 12. 30; БК-25, п.17; КА-2, п.15),
в коллективных (СМ. п.5, п.8; БК-26, п.1) и в уже рассмотренных
выше парных погребениях с булавами и медным оружием (СМ,
п.39; СП. п.7). Напротив, в женских погребениях встречаются мел-
кие каменные наконечники с усеченным основанием, а также нако-
нечники из кости и рога, среди которых есть экземпляры с выра-
женной промысловой специализацией. “Боевые" наборы наконечни-
ков стрел демонстрируют почти такую же жесткую включенность в
комплексы признаков “воинской" страты, как и псалии и медное
оружие. Шесть (или даже семь) таких наборов находятся в погребе-
ниях с псалиями, с остатками колесниц или с медным оружием. Ос-
тальные три происходят из разграбленных погребений.

В итоге приходим к выводу о том, что в большинстве случаев
предполагаемые признаки “воинской" страты образуют в погребе-
ниях довольно жестко конституированные “пучки" признаков. Чаще
всего совместно фиксируются два-три признака (табл. 4). Лишь одно
погребение в исследуемой выборке (СМ, п. 30, одиночное захороне-
ние) содержит в себе полный набор синташтинских “воинских” ат-
рибутов. Возможно, впрочем, что таких погребений было больше,
но они оказались разграбленными. Судя по литературным данным
[Пандей, 1982, с. 200-202], часть предметов могла изыматься у
умершего уже в процессе совершения погребения1. Имеющихся у

1 Так. в индоарийской традиции умершему брахману клали в руку кусо-
чек золота, перед кремацией золото забирали [Пандей, 1982, с.200-201]. В
п. 15 КА-2 среди фаланг правой руки погребенного был обнаружен комочек
смятой золотой фольги [Костюков, Епимахов, Нелин, 1995, с. 169].
нас материалов пока еще слишком мало для того, чтобы можно бы-
ло дифференцировать “пучки” “воинских” признаков. К тому же
практически половина погребений, содержащих предполагаемые
“воинские” атрибуты, была ограблена в древности.

Возникает потребность оценить искажения, которые вносит
фактор разграбленное™ могил в наше восприятие “воинских” ком-
плексов синташтинской “элиты”. Условные “воинские” атрибуты
(хотя бы один из них) зафиксированы в 34 погребениях (33%) вы-
борки, из которых 16 ограблено. И ограбленные, и неограбленные
погребения дают достаточно близкий процент составных комплек-
сов “воинских” признаков (соответственно 43 и 61 % и 53% по вы-
борке в целом). Следовательно, даже в ограбленных могилах
“воинский” характер погребений в большинстве случаев опознается,
хотя комплексы признаков, безусловно, редуцируются. Как редкость
нужно оценить ситуации, когда в результате ограбления из погребе-
ния исчезают все “воинские” признаки. Принимая в качестве мо-
дельного процент присутствия составных комплексов “воинских"
признаков в неограбленных погребениях (61%), можно осторожно
предположить, что исходно такими комплексами должны были ха-
рактеризоваться порядка 25% погребений выборки в целом. Указан-
ные комплексы встречаются в одиночных мужских, парных (с була-
вами) и коллективных погребениях. Судя по данным табл. 2, ком-
плексами “воинских” признаков было отмечено только около поло-
вины погребений указанных количественных типов. Но являются ли
такие наборы признаков маркерами отдельной “воинской” страты с
особым социальным статусом? По мнению Дж. А. Тейнтера, кото-
рый изучил этнографические данные по 93 обществам, только 5% из
них использовали погребальный инвентарь для символического
отражения различий в статусах погребенных [Chapman, Randsborg,
1981, р. 9]. Вспомним также, что в парных погребениях с булавами
оружие находится при “женских” костяках.

Наконец, коснемся вопроса об импортных предметах в погре-
бениях “элиты”. Предметы дальнего импорта в синташтинских по-
гребениях встречаются очень редко. Сложнее обстоит дело с выяв-
лением предметов ближнего импорта, прежде всего металлических,
которые были бы связаны своим происхождением с соседними
общинами. Типологически эти предметы будут идентичны
‘‘местным” предметам, но, возможно, иногда их можно будет вы-
явить по особенностям состава металла. Исследование состава ме-
талла предметов из БК-25 показало, что группа, оставившая некро-
поль, могла использовать несколько разных локальных месторожде-
ний меди, но все металлические изделия из центральных ям по сво-
ему составу вполне однотипны1 . Таким образом, свидетельства об
участии “элиты” в каких-то обменных операциях с соседями пока
также отсутствуют.

Некоторые выводы

При всей невыразительности признаков “элиты” в погребени-
ях создается впечатление, что она (элита) уже подразделялась на
какие-то функциональные группы, “слои”, “корпорации” так или
иначе выдающихся лиц. Следовательно, “синташтинская элита”,
представленная в нашем подходе обобщенно и упрощенно, в каче-
стве отдельной социальной страты, вполне может оказаться очеред-
ным исследовательским фантомом.

Достоверным критерием выделения “элитных” погребений
является их центральное положение в системе некрополя - в тех
случаях, когда некрополь в целом имеет иерархическую пространст-
венную организацию (погребальные комплексы II типа). Совершая
такие захоронения, “элита” устанавливала и утверждала особые от-
ношения с мирозданием (Космическим Существом) и общиной, а
также помещала себя на “осевое время” некрополя. Сложнее гово-
рить о выделении погребений “элиты” по составу погребального
инвентаря. Все-таки, по крайней мере, некоторые парные погребе-
ния с булавами, содержащие также предметы вооружения, свиде-
тельствуют о высоком ранге погребенных.

“Элитные” погребения отличаются некоторыми особенностя-
ми в ритуалистике. Для “элиты” характерны коллективные захоро-
нения в ямах-склепах, возможно, перезахоронения останков

1 Исследование состава металла произведено А.Ф. Бушмакиным.
“зимних” трупов в “летнее” время, а также особые позы погребен-
ных (поза “объятий”). Можно предположить тенденцию к некото-
рому накоплению в “элитных” погребениях личной собственности
(не частной - поскольку речь не идет о средствах производства) в
виде металлических изделий.

В общих синташтинских некрополях захоронено мало детей
младшей возрастной группы1, а в алакульских, при общем упроще-
нии и стандартизации обряда и инвентаря, такие захоронения встре-
чаются значительно чаще. Это сопоставление может быть значимым
для понимания некоторых скрытых тенденций синташтинского по-
гребального обряда. Сравнительные материалы показывают, что
заметное уменьшение количества погребений детей на общих клад-
бищах совпадает по времени с появлением во “взрослом” погре-
бальном обряде черт социальной стратификации (“богатые”,
“аристократические” и т.п. погребения) и наоборот" . В таком случае
особенности возрастной структуры “палеопопуляций" синташтин-
ских некрополей как будто бы свидетельствуют о переориентирова-
нии погребального обряда с возрастной стратификации на социаль-
ную. Тем не менее обычные для эгалитарных обществ возрастные
субкультуры [Шнирельман, 1985, с. 65] по-прежнему занимают

1 Одной из “альтернативных” форм детского погребального обряда бы-
ли захоронения в жилищах, таких фактов, впрочем, известно немного (пос.
Аркаим - два или три погребения).

‘ <2 В отличие от могильников раннеэлладского периода [Dickinson, 1994,
р.222], в некрополях микенской Греции детских погребений непропорцио-
нально мало [Alden, 1981]. Например, в круге А на 16 взрослых погребений
приходится только 2 детских [Mylonas, 1957, р. 106]. К умершим детям
применялись какие-то другие формы обряда, иногда их захоранивали при
толосных погребениях в нишах перед входом в дромос [Vermeule, 1979, р.
56]. В “кризисных” субмикенском и протогеометрическом периодах дет-
ские погребения широко представлены на общих кладбищах. Но, как пока-
зывает Дж. Уитли [Whitley, 1991], они почти полностью исчезают в IX веке
до н.э. с появлением погребений “аристократии”. В конце VIII века до н.э.
погребальный обряд снова стандартизируется, и богатые захоронения исче-
зают, одновременно в большом количестве появляются детские погребения
(приводим эту информацию по рецензии :[Dickinson, 1992, р. 436]).
сильные позиции в синташтинском погребальном обряде (инвен-
тарь, черты ритуала, размеры погребений).

ФУНКЦИИ И ПОЛОЖЕНИЕ “ЭЛИТЫ”
В СИНТАШТИНСКОМ ОБЩЕСТВЕ

Полагаем, что та целенаправленная и разносторонняя деятель-
ность, связанная с районированием и иерархизацией пространства,
глубоким (и при этом стремящимся к рациональности) вторжением
в ландшафт, созданием масштабных поселенческих центров и куль-
товых объектов, которую мы наблюдаем в Южном Зауралье в
XVIII-XVI вв. до н.э., была бы невозможна без достаточно сильных
управленческих структур. Вместе с тем, археологические признаки
управленческой элиты представлены в синташтинских артефактах
очень невыразительно; мы не видим этих признаков на поселениях,
и только погребальный обряд, при всей размытости признаков
“элитных’’ погребений, все-таки свидетельствует о выделении
“элиты’'. Иными словами, она (элита), почти не опредмеченная
“в жизни”, опредмечена “в знаке”. Полагаем, что эта размытость
археологических признаков “элиты” отражает ее реальное положе-
ние и функции в синташтинском обществе.

Археологические остатки позволяют предполагать, что глав-
ные функции синташтинской “элиты” лежали в сфере управления и
организации. Первые цари, утверждал Л.Мэмфорд, - это “перво-
двигатели”. создатели колоссальных “человеческих машин”
[Мэмфорд, 1991]. В какой-то мере такая мобилизация человеческих
ресурсов была осуществлена и синташтинской “элитой”. Вместе с
тем археологические источники указывают и на слабые стороны
“элиты”, в частности, это касается ее имущественного и экономиче-
ского положения.

Занимая привилегированное положение в пространстве нек-
рополя, погребения “элиты” не обязательно отличаются особой
пышностью или монументальностью конструкции, а в пересчете на
единицу погребенного “элитные” захоронения, как правило, усту-
пают “рядовым” (периферийным) захоронениям по количеству тру-
да, затраченного на их совершение. Это свидетельствует об отсутст-
вии у синташтинской “элиты” прав на труд рядовых общинников и
на дополнительную рабочую силу (например, рабскую). Необходи-
мо также констатировать небольшие масштабы накоплений личной
собственности (металлических предметов) в “элитных” погребениях
при пересчете на единицу погребенного. С другой стороны, относи-
тельно небольшое количество жертвенных животных в этих захоро-
нениях не позволяет говорить о сосредоточении в руках “элиты"
средств производства, какими для культур, животноводческих par
preference, фактически является скот. Следовательно, трудно гово-
рить о существенной имущественной дифференциации в синташ-
тинском обществе.

Анализ материалов синташтинских погребений убеждает в
том, что отправление “богатого” погребального обряда служило
одним из средств ограничения экономического роста “элиты" (а
также утверждения ее социального статуса).

Исследования, проведенные в ряде областей Европы, показы-
вают обратную корреляцию между кладами металла и богатыми
погребениями, что, вероятно, объясняет отсутствие кладов в Южном
Зауралье в эпоху средней бронзы [Бочкарев, 1^95, с. 24]1. Представ-
ляется, что существование такой корреляции указывает, с одной
стороны, на то, что богатые погребения, как и клады, обусловлены

1 Кроме Верхнекизильского клада, связанного с кругом абашевско-
синташтинских древностей. В свете современных представлений о запад-
ных миграциях носителей синташтинской традиции, возможно, дополни-
тельного рассмотрения требует атрибуция кладов эпохи бронзы из Южного
Приуралья, которых известно не менее полутора десятков. В основном эти
клады считаются срубными, но исследователи не исключают, что часть из
них была оставлена “андроповскими племенами” [Обыденнов, 1989]. Отно-
сительно знаменитого Бородинского клада В.С. Бочкарев замечает: “В его
металлических изделиях на редкость гармонично слились карпато-
дунайские и волго-уральские элементы” [Бочкарев, 1995, с. 21]. Булавы из
состава клада, декорированные в обычном для западных степей стиле, изго-
товлены из алтайского нефрита [Hiebert, Shishlina, 1996, р. 9]. Таким обра-
зом, Бородинский клад свидетельствует о широких культурных контактах.
концентрацией имущественных ценностей в руках отдельных лиц
или кланов, а с другой стороны - на различное отношение к богат-
ству в культурах. В синташтинской культуре отправление затратно-
го погребального обряда способствовало выведению из оборота
части прибавочного продукта (жертвоприношения животных, по-
гребальный инвентарь), а также направляло в другое русло
(создание монументальных погребальных сооружений) часть обще-
ственной энергии, которая могла быть использована для получения
прибавочного продукта. Затраты, связанные с отправлением культа,
должны были представляться носителям традиции совершенно ра-
циональными, но это нисколько не меняло экономического содер-
жания синташтинского погребального обряда.

Не исключаем также, что при ограблении погребений “элиты”
происходило в некотором роде перераспределение материальных
ценностей. Судя по всему, так называемые ограбления могли иметь
разные мотивы. В одних случаях ограбление носило скорее риту-
альный характер и изъятие предметов производилось близкими род-
ственниками или потомками покойного1 . Однако в некоторых син-
таштинских погребениях были выявлены тайники, это заставляет
думать, что вторжение в могилу не всегда было желательным и ве-
щи могли изыматься из могил с чисто меркантильными целями1 2.
При этом одновременному ограблению, возможно, могли подвер-
гаться могильные ямы сразу нескольких близлежащих погребаль-
ных комплексов3. Если оба наших предположения верны, то, следо-
вательно, в овладении вещами мертвых был элемент состязательно-
сти между наследниками “элиты” и “грабителями”. Интересно, что
ограбления того и другого рода одинаково входили в число норм
культуры и совершались по определенным правилам. Ограблению
подвергались только разложившиеся трупы, и это, возможно, связы-

1 Ритуальные и идеологические аспекты ограблений могил в древности
уже подчеркивались в литературе [Хук, 1990; Кузьмин, 1991].

2 Ср.:[ Хазанов, Черненко, 1976, с. 25; Дашевская, 1994].

J При раскопках Болыпекараганского могильника были установлены
факты перемещения (грабителями?) фрагментов керамики из одной раз-
грабленной могильной ямы в другую на расстояние 140 м.
вает практику ограблений могил с представлениями о загробной
судьбе человека и стадиях его перехода в иной мир [Зданович,
1995а, с. 48].

Указанные экономические элементы синташтинского погре-
бального обряда позволяют сопоставить его с так называемыми
“раздачами” - действами типа тлинкитского потлача, которые, как
известно, широко практиковались архаическими лидерами.
“Уничтожение” в погребальном обряде материальных ценностей,
затратность обряда и, вместе с тем, получаемые от него выгоды в
виде роста социального статуса и повышенного социального внима-
ния к отправителям обряда известны, например, в этнографии севе-
ро-американских индейцев [Brose, Brown, Penney, 1985, р. 160, 163].
Конечно, это - очень своеобразная и довольно примитивная форма
“раздачи”. Не только погребальный обряд синташтинской “элиты”,
но и обряд “рядовых” погребений сопровождался искусственным
выведением из оборота части прибавочного продукта и перераспре-
делением личной собственности; следовательно, здесь "раздачи"
осуществлялись в рамках подчеркнуто элитарной идеологии и не
имели в виду конкретных субъектов обряда. Это еще раз подчерки-
вает архаичность экономического элемента синташтинского погре-
бального обряда.

Как видим, управленческие функции синташтинской “элиты”
как будто бы не имели опоры в виде экономического или физиче-
ского принуждения. Следуя принятой в литературе терминологии
[Васильев, 1981; Павленко, 1989], можно сказать, что здесь “элита”
не обладала “властью-собственностью” в отношении экономических
объектов. Это делает, на наш взгляд, весьма вероятным предполо-
жение о том, что “элита” апеллировала к традиционным религиоз-
ным ценностям и что “элитные” группы должны были исполнять
определенные культовые функции. Этот аспект власти мы отчасти
можем наблюдать в синташтинском погребальном обряде и в общей
“знаковости” “элиты”. Тезис о сакрализованном характере синташ-
тинских управленческих структур можно подкрепить ссылкой на
этимологические связи индоевропейского термина “царь” с тер-
минами, сопряженными с культовой практикой: “проводить прямую
линию”, “прямой, как прямая линия”, “правильный” и др.
"В rex’e, - пишет В.В. Иванов, - нужно видеть не столько власте-
лина, сколько того, кто проводит линию, путь, по которому следует
идти, кто в то же время воплощает в себе и то, что является пра-
вильным... Его долг состоял не в том, чтобы распоряжаться, осу-
ществлять власть, а в том, чтобы устанавливать правила, определять
то, что в собственном смысле слова называется “правом” [Иванов,
1989, с. 6, 7]. Полагаем, что эта характеристика фигуры индо-
европейского “священного царя” помогает понять природу власги в
синташтинском обществе.

Итак, “устанавливая правила”, синташтинская “элита” отправ-
ляла управленческие и, отчасти, сакральные функции. Если исполь-
зовать синташтинские укрепленные центры и могильники в качестве
“пространственных метафор” этой деятельности, то функции
“элиты” можно определить как “архитектурно-организующие” - в
отличие от узко жреческих функций, когда состояние “высокого”
космического единства достигалось посредством расчленения на
части, разъятия первичной целостности (жертвы, текста) с после-
дующим "собиранием” частей [Топоров, 1986, с. 123-124]. Приме-
ром собственно жреческой практики являются синташтинские обря-
ды жертвоприношения животных [Гайдученко, Зданович, рукопись].
В какой-то мере “элите” были свойственны и воинские функции,
хотя останки лошадей и атрибуты колесничной запряжки в могилах,
как кажется, не всегда маркируют собой погребения воинов-
колесничих или возничих. За пределами деятельности “элиты” оста-
вался контроль над ремесленным производством и внешними об-
менными или торговыми сношениями общины, которые вообще
были неразвиты. Небольшое, по всей видимости, количество полу-
чаемого прибавочного продукта и какие-то социальные механизмы
или условия препятствовали его концентрации в руках “элиты”, и
“элита”, не будучи экономически сильной, не обладала “властью-
собственностью”. Все это в совокупности не способствовало разви-
тию особой субкультуры “элиты”1. “Элитная” субкультура отчасти

1 Формирование особой субкультуры элиты, как известно, характерно
для вождеств [Шнирельман, 1985; Першиц, 1986, с. 35; Крадин, 1995, с. 16,
17, 36-39].
представлена в погребальном ритуале и единичных ’'престижных'*
артефактах, но совершенно не прослеживается в быту и бытовых
вещах. В поисках контрастного сравнения можем указать на иссле-
дование Дж. Уитли, который на материалах греческих ‘'темных ве-
ков” показал формирование особых элитарных “стилей” в матери-
альной культуре [Whitley, 1991]. В синташтинской традиции стили-
стические различия между “элитарной” и “народной” культурой
отсутствуют1.

“СИНТАШТИНСКИЙ ПРОТОПОЛИС”

Формирование синташтинской “элиты" не было связано с
первичной стратификацией первобытного общества. Хотя подчерк-
нутая эгалитарность культуры и “неразвитость” “элиты”, которая не
столько осуществляла власть, сколько “устанавливала правила”, как
будто бы позволяют видеть здесь мутацию первобытной общины, на
самом деле - это только моделирование такой мутации, как бы ква-
зимутация вторичного порядка, осуществленная на уже достаточно
сложной социальной базе.

Носителями этих сложных форм социальной организации в
Степи были прежде всего ямные общества. Через позднеямный
компонент синташтинской культуры [Зданович Г., Зданович Д..
1995] эти формы ранних трансформаций первобытности вошли в

1 По-видимому, положение элиты изменяется на уровне поздней
“синташты”. Уже петровский погребальный обряд свидетельствует о более
сильной элите. Бородинский клад и погребения воинов-колесничих из По-
донья, появление которых связывают с восточным импульсом [Синюк,
Козмирчук, 1995], безусловно, вырисовывают степную элиту более рельеф-
но. Здесь элита обретает черты своего собственного стиля и, возможно,
начинает играть весомую роль в культурогенезе региона. Но это вряд ли
свидетельствует об особой “развитости” культурных формирований Волго-
Донья в эпоху средней бронзы. Как нам представляется, признаки сильной
элиты в донских погребениях в большей мере являются оборотной сторо-
ной распада традиционных протополисных структур восточных мигрантов
и продуктом миграционного “котла”.
социальный опыт формирующегося синташтинского социума, и, что
важно, оформление археологического облика культуры проходило
параллельно с формированием синташтинских социополитических
структур.

Н.Я. Мерпертом был сделан вывод о социальной неоднород-
ности ямного общества [Мерперт, 1974, с. 129-134], сформировав-
шейся на основе подвижного скотоводства с развитыми вождескими
институтами и крупными племенными союзами [Мерперт, 1978].
Хотя в структуре ямного общества остается еще много неясного и
непонятного1 , общие модели жизнедеятельности ямных культур, а
также такие факты, как наличие погребений, обладающих комплек-
сом исключительных признаков (крупные размеры кургана, слож-
ность обряда и оформления могильной ямы, богатый инвентарь)
[Марина, 1981, с. 67-68; Моргунова, 1992, с. 16], особые погребения
с инструментами [Богданов, 1989; Моргунова, 1992, с. 8-9], следы,
как предполагают исследователи, личной зависимости и сопроводи-
тельных человеческих жертвоприношений [Богданов, 1990; Богда-
нов, Кравцов, Моргунова, 1992] позволяют примкнуть к выводу об

1 В немалой степени это связано с одноплоскостным восприятием ямно-
го погребального обряда. Рассматривая всякое “неравенство” и разнообра-
зие в обряде как свидетельство социального расслоения и имущественной
дифференциации и в поисках четкой общей картины, исследователи легко
впадают в характерное преувеличение масштабов этих явлений. Вовсе не
всегда уместной оказывается апелляция к выводам сравнительно-
лингвистических исследований. Даже в случае своей адекватности эти мо-
дели не отличаются историзмом и слишком схематичны для того, чтобы их
можно было использовать в прикладных исследованиях древности. Часто
получается так, что ссылка на заключение лингвистов делает как бы из-
лишней углубленную разработку археологического источника. Со своей
стороны мы можем только выразить убежденность в необходимости рас-
сматривать ямный погребальный обряд в качестве целостного социального
факта. Отметим факты половозрастного отбора умерших для курганных
захоронений [Шевченко, 1973, с. 107, 108; Хлобыстина, 1975, с. 20,21; Ма-
рина, 1981, с.67, 68], возможные случаи вторичных захоронений [Богданов,
1990, с. 58; Ткачев, 1996, с. 93], типичность ситуации, когда “социально
значимые” признаки рассредоточены по погребениям.
относительно развитой социальной и профессиональной стратифи-
кации ямных обществ при сильной фигуре военного вождя с широ-
кими управленческими функциями1. Вполне вероятно, что ямная
“элита” в той или иной степени контролировала ремесленное произ-
водство (высококвалифицированную обработку дерева и, может

1 Все-таки нельзя не заметить распыленности “социально значимых”
признаков, которые обычно рассредоточены по погребениям и не образуют
“пучков”. Это отмечалось исследователями в отношении разных признаков
и ддя разных районов распространения ямной культуры.

Дж. Мэллори, поставив своей задачей проследить связь между жертво-
приношением лошади и погребениями лиц “первой” (воплощение
“духовной энергии”) или “второй” (воинской) функций в ранних курганных
погребениях Северного Причерноморья, должен был признать, что "между
захоронениями лошадиных голов и статусом погребенных нет строгой кор-
реляции” [Mallory, 1981, р. 221]. Е.В. Яровой пишет: “Ряд исследователей
полагает, что погребения с повозками или колесами являются исключи-
тельно захоронениями родовой знати и свидетельствуют о социальной
дифференциации общества. Однако их встречаемость не только в захоро-
нениях со сложной конструкцией погребальной камеры и “богатым ин-
вентарем”, но и над конструктивно простыми и безынвентарными комплек-
сами, вряд ли подтверждает эту, возможно, справедливую в своей основе
гипотезу” [Яровой, 1985, с. 111-112]. С.В. Богданов доказывает связь чело-
веческих жертвоприношений с погребениями лиц высокого социального
статуса с плотницкими инструментами, “но парадоксально, что самые бога-
тые погребения этой категории с полными наборами плотницких инстру-
ментов не сопровождались человеческими жертвоприношениями”
[Богданов, 1990, с. 59]. Н.Л.Моргунова даже настаивает на “своеобразном
рационализме” ямного погребального обряда в Приуралье, “когда, напри-
мер, сложная и глубокая яма под большой насыпью заменяла обильный
инвентарь и, наоборот, под сравнительно невысоким курганом в простой
яме находился богатый инвентарь” [Моргунова, 1992, с. 16]. Полагаем все
же, что это “рационализм” исследователя, а не отправителей обряда. Ведь в
одном случае речь идет о многодневном труде многих десятков членов
общества, а в другом - о предметах личной собственности. Уравнять эти
категории можно только совершенно рационально и абстрактно, прибегнув,
например, к монетарному эквиваленту или законам термодинамики.
быть, металлообработку)1. Полагаем, что социополитическая струк-
тура ямного общества может быть обозначена термином
“вождество". применение которого к скотоводам-кочевникам, как
кажется, впервые было обосновано А.М. Хазановым [Хазанов,
1976].

Конкретные исторические условия, сложившиеся в Южном
Зауралье на стадии формирования синташтинской культуры, долж-
ны были вызвать дополнительные мутации исходного “социального
материала”. Острота проблемной ситуации, усиление конфликтно-
сти и состязательности между социумами в овладении и использо-
вании ресурсов, вероятно, способствовали переходу от вождества к
“вождизму”, “вожачеству” и тому подобным экспрессивным фор-
мам лидерства. Усиление этих тенденций стало бы саморазрушени-
ем общества, и ни вождество, ни вождизм развития в синташтин-
ском мире не получили. Поэтому мы не находим в “синташте” силь-
ной "элиты", а синташтинский погребальный обряд более одноро-
ден по сравнению с ямным обрядом.

Сложившаяся социальная система отнюдь не была простой и
однородной, но ее неоднородность локализовалась преимуществен-
но в горизонтальной плоскости. Планиграфия погребальных ком-
плексов и, в особенности, “классические” синташтинские кругло-
плановые поселения (рис. 1) являются хорошими пространственны-
ми метафорами социума как центральноориентированного целого с
четко дифференцированными частями. “Части” были представлены
относительно самодеятельными (кровнородственными?) коллекти-
вами, которые, во избежание нежелательных коннотаций, уместно
назвать “кланами”. “Кланы”, судя по всему, сохраняли некоторую
самобытность культурных черт. “Центр” принадлежал “элите”.
Формирование синташтинской “элиты” почти наверняка было реак-
цией на усложнение процедуры принятия решений. “Элита” имела
управленческие (прежде всего “устанавливала правила”), сакраль-
ные и, вероятно, военные функции, но, не обладая “властью-
собственностью”, не была экономически сильной, не контролирова-

1 Контроль над "производством продуктивных технологий”- одна из ха-
рактерных функций вождеской власти [Крадин, 1995, с. 34-35].
ла “продуктивные технологии” и внешние экономические связи об-
щины (ввиду, возможно, автаркичности синташтинских общин).
“Элита” опиралась на кровнородственные связи и сохраняла в своей
организации архаический принцип бинарной оппозиции. “Элитная”
субкультура формировалась, но была еще очень неразвитой. Про-
цессы усиления “элиты”, судя по всему, сдерживались общиной.

Община, насколько мы можем судить, была территориальной.
Примечательно явное преобладание территориальных связей над
кровнородственными на макроуровне, т.е. на уровне квазиурбанизи-
рованных территорий. Хотя отдельные “кланы”, по-видимому, со-
храняли некоторые свои традиции в керамическом производстве,
погребальном обряде, технике домостроения и, вероятно, каких-то
других сферах, территориальное единство синташтинского социума
преодолевало собой культурную специфику своих составляющих
компонентов.

В обществе безусловно господствовала эгалитарная идеология
и, как свидетельствует синташтинский погребальный обряд, соци-
альная стратификация и профессиональная “кастовость”, хорошо
представленные у “ямников”, здесь преодолевались и выводились на
периферию культуры. Напротив, заметное место в обществе играла
возрастная стратификация и возрастные субкультуры. Указанные
явления существовали на фоне сильно развитой “женской” социаль-
ной сферы. О высоком социальном ранге женщины в синташтин-
ском обществе можно судить по отсутствию признаков половой
стратификации и “неравенства” в обряде (в размерах и сложности
погребальных сооружений, объемах жертвоприношения, общей
затратности обряда), находкам в женских погребениях предметов
“мужского” и “социально значимого” инвентаря (атрибуты металло-
обработки - шлаки, сплески, молотки; наконечники стрел), призна-
кам отправления женщинами культовых функций1. Можно также

1 Возможно, что “женская” культовая сфера отличалась широтой функ-
ций и включала элементы культовой специализации. В дополнение к погре-
бениям с булавами отметим погребение престарелой женщины (БК-25, п. 4)
с размещенным у лица “магическим кристаллом” и горкой (гадательных?)
предполагать особое почитание “синташтинцами” божеств женско-
го пола [Гайдученко, Зданович, рукопись]. Высокая роль женщины
в социальной сфере особенно примечательна с учетом того, что ис-
следователи находят аргументы в пользу господства у “ямников”,
напротив, патриархальных отношений [Хлобыстина, 1975, с. 22;
Марина, 1981, с. 67-68; Яровой, 1985, с. 73-74]* 2. Следовательно,
перед нами еще одно свидетельство смены общей социально-
культурной парадигмы на стадии формирования синташтинской
культуры.

Итак, у нас вряд ли есть основания говорить о синташтинских
вождествах. Синташтинское общество развивалось не к вождеству,
но, скорее, от вождества. Конечно, речь не идет о простой деграда-
ции социополитических структур. Синташтинский социогенез был
связан с некоторой альтернативой вождескому пути развития в
рамках все того же среднемасштабного общества. Нужно признать,
что археологические источники довольно скудно и неоднозначно
отражают нюансы общественного развития, и это заставляет нас
обратиться к сравнительным материалам.

Основанием для привлечения сравнительных материалов мо-
гут быть, во-первых, историко-хронологический принцип и, во-
вторых, наличие некоторой социокультурной традиции, восходящей
к периоду существования гипотетической праобщности, впоследст-
вии сохраняющей свое значение хотя бы в виде пережитков в языке
и культуре. Принимая это во внимание, мы можем сконструировать
условный синташтинско-микено-арийский треугольник. Основание
треугольника составляют синташтинско-микенские сопоставления,
которые подкреплены хронологией и такими реальными историче-

камешков [Зданович, 1995а, рис. 3]. Указанные атрибуты должны маркиро-
вать скорее “ведовские”, нежели жреческие функции.

2 Это, в частности, следует из того, что при совершении курганных за-
хоронений предпочтение отдавалось лицам мужского пола. То же самое
можно отметить и для приуральских “ямников”. Из 29 черепов носителей
этой культуры, отобранных для антропологического изучения по условиям
сохранности [Яблонский, Хохлов, 19946], 24 черепа (82,8%) принадлежат
мужчинам.
скими процессами, как миграции, культурные контакты, распро-
странение импортных предметов и “модных” стилей. Это - реаль-
ность, игнорировать которую не позволяют сама природа археоло-
гического исследования и стиль мышления в археологии. Напротив,
арийские или, точнее, индоиранские параллели явлениям синташ-
тинской культуры представлены многослойными религиозно-
философскими текстами и данными этнографии. Эти параллели как
бы надстроены над археологией Синташты и Микен в другой плос-
кости.

Из индоиранских этнографических материалов наше внима-
ние в первую очередь привлекают данные о социальной организа-
ции кафиров Гиндукуша. Дж.С.Робертсон назвал кафирское обще-
ство второй половины XIX в. “теоретической демократией”. У ка-
фиров основные управленческие функции принадлежали выборным
органам олигархического типа. Отдельно функционировали советы
всего взрослого мужского населения области. Обсуждение вопросов
в советах протекало в форме диспутов.Существовал, почти как в
Древней Греции, институт ораторов. На процесс принятия решений
влияли такие факторы, как “власть большинства” и “сила традиции”
[Робертсон, 1906, с.116-122]. Подробно разработанная религиозно-
мифологическая картина мира с ее системой ценностей [Йеттмар,
1986] также способствовала функционированию кафирской
“демократии”.

Возвращаясь к бронзовому веку Евразии, мы можем предпо-
ложить оформление серии до определенного предела сходных соци-
альных структур в рамках синташтинско-микенского культурно-хро-
нологического горизонта XVIII-XVI вв. до н.э.[Зданович Д., 19956].
Одной из них мог бы быть “синташтинский протополис” либо ка-
кая-то близкая модель социального существования.

Слово “полис” перешло в современные языки в трех разных
значениях: 1) город; 2) государство; 3) гражданская община - кото-
рые в сознании оригинальных носителей термина, как правило, сли-
вались в единое целое [Андреев, 1976, с. 3]. Источники этих значе-
ний в виде протополисных форм урбанизации и соответствующих
им социополитических функций общины, по-видимому, имеют глу-
бокие исторические корни. В современной литературе аргументиро-
ваны микенские ретроспективы греческого полиса.

Согласно Ю.В.Андрееву, микенский протополис как тип по-
селения имел форму укрепленного позднепервобытного поселка.
'"Древнейший полис отнюдь не был местом обитания аристократи-
ческой элиты, и первоначальным зерном, из которого он вырос, бы-
ла не цитадель... а рядовое земледельческое поселение, или в неко-
торых случаях целое “гнездо” таких поселений, группирующихся
вокруг укрепленного самой природой или человеческими руками
холма-акрополя” [Андреев, 1976, с. 30]. Подобные поселения (типа
Мальти-Дориона в Мессении) предшествовали классической микен-
ской цитадели, были ее прототипом и сосуществовали с ней на всем
протяжении микенской истории как одна из форм жизнеобеспече-
ния общины. Не менее типичны такие укрепленные поселения и для
“урбанистической революции” VIII века до н.э. [Андреев, 1976,
с. 17-31].

Фактически ту же форму общинного поселка имел и
“синташтинский протополис” - за тем уточнением, что здесь неко-
торые черты храмового комплекса не были отделены от быта общи-
ны. Можно представить себе линию эволюции, звенья которой пока
еще, к сожалению, разобщены, классического синташтинского ук-
репленного центра от круглопланового общинного поселения типа
ташковских (см.: [Потемкина, Ковалева, 1993, рис.2; 3]).

Своего рода связующим звеном (по крайней мере, в географи-
ческом плане) между “восточными” и “западными” протополисами
являются синхронные им памятники Нижнего Подонья - Ливенцов-
ская и Каратаевская крепости [Братченко, 1976, с. 119-128]. Харак-
тер крепостей близко напоминает цитадель Гла в Беотии и ее менее
монументальные аналоги в том же районе (Криса, Евтресис), кото-
рые, по-видимому, служили общинными убежищами [Андреев,
1976, с. 29; Dickinson, 1994, р. 81, 162, fig. 5.33]1. В отдельных слу-
чаях (Тиринф-Ш) цитадель - общинное убежище, возможно, могла
пристраиваться к дворцовой цитадели [Mylonas,1966, р.12, fig. 1, 3].

1 О.Дикинсон, впрочем, полагает, что цитадель Гла могла быть также и
центром административного контроля, и хранилищем.
Существенно, на наш взгляд, что “протополисные” поселки
горизонта (и также цитадели) имеют общие черты в архитектурно-
планировочном решении и конструктивных приемах1. Отметим
здесь овальную или округлую конфигурацию поселений с радиаль-
но ориентированными жилищами, которые пристроены торцовыми
стенами к линии оборонительных сооружений, и незастроенным
центром, оборону входов в поселки коридорообразными
“бастионами”, панельно-засыпную архитектуру крупных зданий и
оборонительных сооружений1 2. Панельно-засыпные фортификаци-
онные конструкции характерны для средне- и позднеэлладской Гре-
ции [Блаватская, 1966, с. 40; Mylonas, 1966, р. 16; Dickinson, 1994, р.
153, 155-156] (как, впрочем, и для раннегреческого полиса
[Долгоруков, 1982]), синхронных культур Карпато-Дунайского ре-
гиона [Hoddinott, 1981, fig. 24), Ливенцовской крепости [Братченко,
1976, с. 120], синташтинских укрепленных центров. Вероятно, этот
строительный прием имеет древние ближневосточные традиции.
В циркумпонтийской зоне панельно-засыпная архитектура восходит
к эпохе ранней бронзы. “Двойные стены” жилищ были отмечены
исследователями при раскопках “Плоской могилы” в Южной Болга-
рии и Демирчиуюка [Мерперт, 1995, с. 32, 41]. НаКрите панельно-
засыпные конструкции появляются в CM I периоде [Пендлбери,
1950, с. 115; Dickinson, 1994, р. 147].

Как социальный организм полис также восходит своими кор-
нями к микенской эпохе. Исследователи выявляют здесь и исходную
ячейку полиса - сельскую общину с ее принципом взаимодействия
общинного и частноземлевладельческого начал, и рациональный
импульс ее последующего социально-политического оформления -

1 На это сходство частью уже были указания в литературе [Beresanskaja,
1971, s. 6-7].

2 Конечно, эти признаки имеют значение только в своей исторической
комплектности. Так, панельно-засыпные фортификации также были широ-
ко распространены в позднем бронзовом и железном веках Европы
[Alexander, 1972, р. 850, not. 19], у славян и др., а центрические архитектур-
ные планировки, квадратные и круглые, считаются характерными для индо-
европейцев в целом [Lelekov, 1991].
эпическую мудрость, и носителей этого импульса - представителей
старинной знати, генеалогически восходящей к микенским династи-
ческим родам. Микенская цивилизация дворцовых центров возвы-
шалась “над морем примитивных поселков, которые продолжали
жить своим традиционным общинным бытом” [Фролов, 1986, с. 26-
32]. “Стабильность элементарных общинных структур” наблюдает-
ся, несмотря на все перипетии исторического процесса, на протяже-
нии микенской и гомеровской эпох [Андреев, 1976, с. 30].

Согласно традиционной точке зрения, филы - основные под-
разделения древнегреческого полиса - первоначально являлись
кровно-родственными объединениями, но в процессе расселения
племен и взаимного общения постепенно могли приобретать терри-
ториальный характер [Яйленко, 1990, с. 10]. Сам полис можно рас-
сматривать как одну из специфических модификаций территориаль-
ной общины [Хазанов, 1975, с. 12]. В этой связи подчеркнем слож-
ное переплетение кровно-родственных и территориальных связей
при безусловной доминанте последних в структуре синташтинской
общины.

“Знать” или “элита” были необходимой частью социальной
структуры протополиса. В микенских табличках фигурирует термин
qa-si-re-u, этимологически соответствующий позднему “басилей”. В
сходных контекстах встречается термин ke-ro-si-ja (= geronsia,
“совет старейшин”). Предполагается, что qa-si-re-u возглавлял геру-
сию, выполняя на местном уровне функции контроля в военной и
производственной сферах [Молчанов, Нерознак, Шарыпкин, 1988,
с. 41]. И. фон Бредов видит в qa-si-re-u главу общины, независимого
от центральной власти, которая, по мнению исследователя, не носи-
ла в микенском Пилосе абсолютного характера [Голубцова, 1987,
с. 258]. Сходные взгляды на микенских “басилеев” разделяют мно-
гие другие микенологи [Андреев, 1976, с. 128]. Ю.В. Андреев харак-
теризует qa-si-re-u как правителей отдельных городков-акрополей
протополисного типа, вождей самостоятельных родовых общин,
постепенно вовлекавшихся в орбиту притяжения микенских дворцо-
вых центров и становившихся их данниками и вассалами [Андреев,
1976, с. 52, 66].
Устойчивость общинных структур в рамках исторических
реалий II тыс. до н.э., способность общины к регенерации помогает
объяснить феномен “синташтинского протополиса”. В условиях
перехода к оседлому земледельческо-скотоводческому хозяйству,
постмиграционного состояния социумов и общего кризиса на пороге
цивилизации протополисный (или какой-то сходный с ним) путь
развития оказался для Южного Зауралья наиболее естественным,
хотя и обреченным на историческую неудачу. Возможно, в выборе
такого пути сказались и общие тенденции, свойственные культурам-
носителям синташтинско-микенской парадигмы. Сходный подход
должен быть выражен применительно к урбанистическим аспектам
синташтинского протополиса. Хотя круглоплановая квазигородская
архитектура имеет более древние традиции в циркумпонтийской
зоне и некоторых областях Средней Европы [Мерперт, 1995,
с. 44,45], для Южного Зауралья эта форма не является полностью
привнесенной извне. Об этом можно судить уже по явным следам
разработки и совершенствования архитектурно-планировочного
решения укрепленных центров Южного Зауралья: от овалообразных
поселений с одной линией жилищ и укреплений к “классическим”
круглоплановым с двучастной концентрической структурой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Социальный фактор следует рассматривать в качестве одного
из ведущих факторов формирования синташтинской (квазигород-
ской) культуры Южного Зауралья. Археологический облик культу-
ры во многом обусловлен масштабом, социальной структурой и
институтами “живого” общества. Существование подобной обуслов-
ленности делает возможным и обратные логические заключения: от
материальных остатков культурной жизнедеятельности к обществу.

Общество синташтинской культуры Южного Зауралья при-
надлежит к числу так называемых среднемасштабных обществ, за-
нимающих промежуточное положение между “первобытностью” и
государством. Среднемасштабное состояние допускает несколько
вариантов социальной структуры. Синташтинские сообщества не
были вождествами. Анализ социальных артефактов культуры (в
поселенческих моделях, погребальном обряде) и историко-
культурные сопоставления позволяют сформулировать концепцию
“синташтинского протополиса”. Структуры “синташтинского про-
тополиса” сложились на основе сильной территориальной общины в
условиях постмиграционного состояния социумов с нарушенными
традиционными племенными связями. Определенную роль в обще-
ственной жизни играла “элита”, которая, однако, была тесно интег-
рирована в структуру общины. С общиной и ее мистическим
“телом” связаны развитые культы божеств женского пола и женское
го начала, умерших и предков. Идеология носила подчеркнутс/ ^а-
литарный характер.

Формирование “синташты” отмечено противоречивыми чер-
тами непрерывности и дискретности исторического процесса, не
только конфликтом, но и взаимодействием “старого” и “нового”.
“Новое” ярко проявилось в социальной сфере. Оформление
“синташтинского протополиса” означает появление в степной зоне
новой социокультурной парадигмы и кризис старой, основанной на
структурах типа “чифдом” и “культе” патриархального начала.
Формы и стиль синташтинской (квазигородской) культуры свиде-
тельствуют о стадиальном разрыве с предшествующей традицией и
о достижении населением Южного Зауралья условного порога ци-
вилизации. Вместе с тем, изучение материальной культуры и погре-
бальных обрядов приводит к выводу о генетических связях
“синташты” с культурами энеолита - ранней бронзы региона
[Зданович Г., Зданович Д., 1995].

Источники формирования “синташты” как особого социо-
культурного явления можно условно разделить на внутренние и
внешние. Ведущее значение принадлежало внутренним факторам
развития. На наш взгляд, образование “синташтинского протополи-
са” следует рассматривать в контексте произошедших изменений
системного порядка (в хозяйстве, стиле жизни, религии и т.д.). В
науке накоплен некоторый опыт моделирования процессов станов-
ления сложных (complex) обществ на основе прежде всего внутрен-
них источников развития, при этом культура рассматривается как
сложное, диалектически противоречивое образование, состоящее из
нескольких взаимодействующих субсистем [Flannery, 1972; Renfrew,
1972; 1984; Wenke, 1980, р. 365-371].

Определенное “внешнее” воздействие на “синташту”, выра-
зившееся в некоторых “южных” параллелях явлениям синташтин-
ской культуры и общества, следует отнести на счет распространения
в Степи “южных” культурных идей ямными и катакомбными пле-
менами из контактных зон (прежде всего, циркумпонтийской), а
также проявления в “синташте” родовых тенденций индоевропей-
ского культурогенеза. Иными словами, здесь можно видеть
“симптомы стадиально-типологического порядка, отражение про-
цессов параллельного вызревания сходных социальных и культур-
ных идеалов” [Lelekov, 1991, р. 90]. Проблема “южных” компонен-
тов синташтинской культуры, безусловно, нуждается в дальнейшей
разработке. Не можем согласиться с решением этой проблемы в
русле концепции “арийских миграций” [Григорьев, 1996].

Усиление эгалитаризма в идеологии и социальных структурах
на пороге цивилизации, возможно, характеризуется чисто внешней
парадоксальностью. Об этом свидетельствует феномен древнегре-
ческого полиса. Стремление рассматривать демократизм полиса как
социальное приобретение в ходе трансформации иерархического
“трехфункционального” общества [Nagy, 1987; Horowitz, 1996,
р. 412-413], с одной стороны, по-видимому, верно отражает направ-
ление социальных изменений, а с другой, возможно, демонстрирует
излишнюю приверженность традиционным схемам, выводя форми-
рование полисного эгалитаризма за пределы только что обозначив-
шейся постпервобытности.
СОКРАЩЕНИЯ НАЗВАНИЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ
ПАМЯТНИКОВ

БК-24 БК-25 БК-26 КА-2 CI могильник Болыпекараганский, курган 24. могильник Болыпекараганский, курган 25. могильник Болыпекараганский, курган 26. могильник Каменный Амбар 5, курган 2. могильник Синташта, комплекс грунтовых и курганных захоронений.
СП СШ СБ СМ могильник Синташта, малый грунтовый могильник. могильник Синташта, малый курган. могильник Синташта, большой курган. могильник Синташта, большой грунтовый могильник.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Авеста, 1994. Видевдат. Фрагард восьмой / Пер. и коммент.

В.Ю. Крюковой // ВДИ. №1. С. 238-249.

Алексеев В.П., 1972. Палеодемография СССР // СА. № 1. С. 3-21.

Алексеев В.П., 1983. Население эпохи бронзы на Среднем Дону
(краниология) И Синюк А.Т. Курганы эпохи бронзы Среднего Дона
(Павловский могильник). Воронеж: Изд-во Воронеж, ун-та.
С. 183-191.

Алексеев В.П., 1989. Палеодемография: содержание и результаты
// Историческая демография: проблемы, суждения, задачи. М.: Нау-
ка. С. 63-90.

Алекшин В.А., 1981. Погребальный обряд как исторический ис-
точник // КСИА. Вып. 167. М.: Наука. С. 3-9.

Андреев Ю.В., 1976. Раннегреческий полис (гомеровский пери-
од). Л.: Изд-во ЛГУ.

Андреев Ю.В., 1987. Ранние формы урбанизации // ВДИ. № 1.
С. 3-18.

Андреев Ю.В., 1995. Историческая специфика греческой урбани-
зации. Полис и город И Город как социокультурное явление истори-
ческого процесса. М.: Наука. С. 87-93.

Антонова Е.В., 1994. Знаки престижа и один из признаков архаи-
ческих лидеров (на материале могильника Сумбар I) // РА. № 3.
С. 92-95.

Анциферов Н.П., 1922. Душа Петербурга. Пб.: Брокгауз и Ефрон.

Березкин Ю.Е., 1995. Аркаим как церемониальный центр: взгляд
американиста И Конвергенция и дивергенция в развитии культур
эпохи энеолита - бронзы Средней и Восточной Европы. СПб.
С. 29-39.

Беседин В.И., 1995. О хронологии Пепкинского кургана // РА.
№ 3. С. 197-200.

Блаватская Т.В., 1966. Ахейская Греция во втором тысячелетии
до н.э. М.: Наука.
Богданов С.В., 1989. Приуральские погребения раннего бронзо-
вого века с плотницкими инструментами И Технический и социаль-
ный прогресс в эпоху первобытно-общинного строя: (Информ, ма-
териалы). Свердловск. С. 83-86.

Богданов С.В., 1990. Парные погребения древнеямной культуры
с расчлененными костяками // Археология Волго-Уральских степей.
Челябинск. С. 48-60.

Богданов С.В., Кравцов А.Ю., Моргунова Н.Л., 1992. Курганы
древнеямной культуры в левобережье р. Урал // Древняя история
населения Волго-Уральских степей. Оренбург. С. 80-91.

Боталов С.Г., Григорьев С.А., Зданович Г.Б., 1996. Погребальные
комплексы эпохи бронзы Большекараганского могильника
(публикация результатов археологических раскопок 1988 года)
// Материалы по археологии и этнографии Южного Урала. Челя-
бинск: ТО “Каменный пояс”. С. 64-88.

Бочкарев В.С., 1995. Карпато-дунайский и волго-уральский очаги
культурогенеза эпохи бронзы // Конвергенция и дивергенция в раз-
витии культур эпохи энеолита-бронзы Средней и Восточной Евро-
пы. СПб. С. 18-29.

Братченко С.Н., 1976. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы.
Киев: Наук, думка.

Васильев И.Б., Кузнецов П.Ф., Семенова А.П., 1992. Погребения
знати эпохи бронзы в Среднем Поволжье // АВ. Вып. 1. С. 52-63.

Васильев Л.С., 1981. Протогосударство-чифдом как политическая
структура // НАА. №6. С. 157-175.

Виноградов Н.Б., 1984. Кулевчи VI - новый алакульский могиль-
ник в лесостепях Южного Зауралья // СА. № 3. С. 136-153.

Виноградов Н.Б., 1995. Хронология, содержание и культурная
принадлежность памятников синташтинского типа бронзового века
в Южном Зауралье // Вести. Челяб. гос. пед. ун-та. № 1. С. 16-26.

Воррингер ХЗ., 1957. Абстракция и одухотворение // Современная
книга по эстетике: Антология. М.: Изд-во иностр, лит. С. 459—475.

Гайдученко Л.Л., Зданович Д.Г., рукопись. Жертвоприношения
животных в погребально-поминальной обрядности кургана 25
Большекараганского могильника: Рукопись. 12 п.л. (готовится к
публикации).
Генинг В.Ф., Зданович Г.Б., Генинг В.В., 1992. Синташта. Т.1. Че-
лябинск: Юж.-Урал. кн. изд-во.

Генинг В.Ф., Пряхин А.Д., 1975. Синташтинское поселение И
АО-1974. М.: Наука. С. 147.

Гершкович Я.П., 1986. Фигурные поясные пряжки культуры мно-
говаликовой керамики // С А. №2.С. 132-145.

Гиргиман Р., 1981. Иран и миграции индоариев и иранцев // Эт-
нические проблемы истории Центральной Азии в древности (II ты-
сячелетие до н.э.). М.: Наука. С. 140-144.

Голубцова Е.С., 1987. Проблемы античной истории на XVII Меж-
дународной конференции античников социалистических стран
“Эйрене” (Берлин, 11-15 авг. 1986 г.) // ВДИ. №1. С. 253-259.

Горбунов В.С.,1992. Могильник бронзового века Ветлянка IV //
Древняя история населения Волго-Уральских степей. Оренбург.
С. 166-194.

Гофман А.Б., 1976. Социологические концепции Марселя Мосса
// Концепции зарубежной этнологии (критические этюды). М.: Нау-
ка. С.96-124.

Григорьев С.А., 1996. Синташта и арийские миграции во II тыс.
до н.э. //Новое в археологии Южного Урала. Челябинск: Рифей.
С.78-96.

Дашевская О.Д., 1994. О разорении греческих и скифских могил
в древности // РА. №4. С. 79-84.

Долгоруков В.С., 1982. Укрепления раннегреческого города //
Археология Старого и Нового Света. М.: Наука. С. 176-190.

Долуханов П.М., 1978. Истоки миграций (моделирование демо-
графических процессов по археологическим и демографическим
данным) // Проблемы археологии. Вып. 2. Л.: Изд-во ЛГУ. С. 38-43.

Епимахов А.В., 1996. Курганный могильник Солнце II - некро-
поль укрепленного поселения Устье эпохи средней бронзы И Мате-
риалы по археологии и этнографии Южного Урала. Челябинск: ТО
“Каменный пояс”. С. 22—42.

Зданович Г.Б., 1989. Феномен протоцивилизации бронзового века
Урало-Казахстанских степей (культурная и социально-экономичес-
кая обусловленность) // Взаимодействие кочевых культур и древних
цивилизаций. Алма-Ата: Наука. С. 179-189.
Зданович Г.Б., Зданович Д.Г., /99.5. Нротогородская цивилизация
(“Страна Городов") Южного Зауралья (опыт моделирующего отно-
шения к древности) // Россия и Восток: проблемы взаимодействия.
Материалы конф. 4.V. Кн. 1. Челябинск: Челяб. гос. ун-т, С 48 -62.

Зданович Д.Г.. 1995а. Могильник Болыпекараганский (Аркаим) и
мир древних индоевропейцев Урало-Казахстанских степей // Арка-
им: Исследования. Поиски. Открытия. Челябинск: ТО “Каменный
пояс". С. 43-53.

Зданович Д.Г.. 19956. Ситггатпгинско-микенский культурно-
хронологический горизонт: степи Евразии и элладский регион в
XVIII-XVI вв. до н.э. // Россия и Восток: проблемы взаимодействия.
Материалы конф. 4.V. Кн.1. Челябинск. Челяб. гос. ун-т. ('. 63 -65.

Иванов В. В.. 1989. Древнебалканские названия священного царя
и символика царского ритуала // Палеобалканистика и античность.
М.: Наука. С. 6-13.

Йсттмар К.. 1986. Религии Гиндукуша. М.: Наука.

Имхоф А.Э.. 1990. Планирование жизни на весь срок. Последст-
вия увеличения продолжительности и определенности жизненного
пути за последние 300 лет//СЭ. № 5 С. 65 83.

Исаков А.И.. 1992. Богатое женское погребение из Саразма
(Таджикистан) // АВ. Вып. 1. С. 64 75.

Калиева С.С., Колбин Г.В., Логвин В.Н.. 1992. Могильник у посе-
ления Бестамак '/ Маргулановские чтения. Петропавловск. С. 57-
59.

Качалова Н.К., (ред.), 1993. Памятники срубной культуры. Волго-
Уральское междуречье. Саратов: Изд-во Саратов, ун-та (САИ. Вып.
В1-10).

Костюков В.П., Епимахов А.В.? Нелин Д.В., 1995. Новый памят-
ник средней бронзы в Южном Зауралье //Древние индоиранские
культуры Волго-Уралья (II тыс. до н.э.). Самара: Изд-во СамГПУ.
С.156-207.

Крадин Н.Н., 1995. Вождество: современное состояние и пробле-
мы изучения // Ранние формы политической организации. М.: Изд.
фирма “Восточная литература" РАН. С. 11-61.
Кузьмин Н.Ю., 1991. Ограбление или обряд? И Реконструкция
древних верований: источники, метод, цель. СПб.: Изд-во ГМИРа.
С.146-155.

Кузьмина О.В., Шарафутдинова Э.С.. 1995. Хроника семинара
“Проблемы перехода от эпохи средней бронзы к эпохе поздней
бронзы в Волго-Уралье // Древние индоиранские культуры Волго-
Уралья (II тыс. до н.э.). Самара: Изд-во СамГПУ. С. 208-230.

Ламберг-Карловский К., 1993. В. Гордон Чайлд и концепция ре-
волюции // ВДИ. № 4. С. 90-105.

Линдстром Р.У.. рукопись. Общие физические характеристики
палеопопуляций могильников синташтинской культуры Южного
Зауралья // Архив ЛАИ ЧелГУ.

Марина З.П., 1981. Некоторые аспекты социальной структуры и
идеологии древнеямного общества // Степное Поднепровье в брон-
зовом и раннем железном веках. Днепропетровск: Изд-во ДГУ.
С. 66-71.

Мерперт П.Я., 1974. Древнейшие скотоводы Волго-Уральского
междуречья. М.: Наука.

Мерперт Н.Я., 1978. О племенных союзах древнейших скотово-
дов Восточной Европы // Проблемы советской археологии. М.: На\-
ка. С. 55-63.

Мерперт Н.Я., 1995. О планировке поселков раннебронзового
века в Верхнефракийской долине (Южная Болгария) // РА. № 3.
С. 28-46.

Мерперт Н.Я., Молчанов А.А., 1988. Структура протофракийских
поселений раннего бронзового века в свете дачных археологии и
античной традиции // Международный симпозиум “Античная бал-
канистика 6’’: Тез. докл. М. С. 29-32.

Моисеев Н.Б., Ефимов К.Ю., 1995. Пичаевский курган // Древние
индоиранские культуры Волго-Уралья (II тыс. до н.э.).Самара: Изд-
во СамГПУ. С.72-81.

Молчанов А.А., Нерознак В.П., Шарыпкин С.Я.. 1988. Памятники
древнейшей греческой письменности: введение в микенологию. М.:
Наука.

Моргунова Н.Л., 1992. К вопросу об общественном устройстве
древнеямной культуры (по материалам степного Приуралья) //
Древняя история населения Волго-Уральских степей. Оренбург
С. 5-27.

Мэмфорд JL. 1991. Миф машины /7 Утопия и утопическое мыш-
ление: (Антология зарубежной литературы). М.: Прогресс. С. 79-97.

Нелин Д.В.. 1995. Погребения эпохи бронзы с булавами в Южном
Зауралье и Северном Казахстане // Россия и Восток: проблемы
взаимодейсiвия: Материалы конф. Ч. V. Кн.1. Челябинск: Челяб.
юс. ун-т. С. 132 -136.

Обыденное М.Ф.. 1989. Бахчипский клал срубной культуры в
Южном Прихральс /7 Материалы по эпохе бронзы и раннего железа
Южного 11ри\ралья и Нижнего Поволжья. Уфа. С. 85-92.

Павченко Ю.В.. 1989. Раннеклассовые общества (генезис и пути
развития). Киев: Наук, думка.

Пандей Р.Б.. 1982. Древнеиндийские домашние обряды (обычаи).
М.: Высш. шк.

Пендлбери Дж.. 1950. Археология Крита. М.: Изд-во иностр, лит.

Першин А.И.. 1986. Вождество /7 С'вод этнографических понятий
и терминов. Социально-экономические оiношения и соционорма-
тивная кхльтхра. М.: Наука. С. 34-36.

Потемкина Т.М.. Ковалева B. I .. 1993. О некоторых актуальных
проблемах эпохи неолита - ранней бронзы лесостепной и лесной
зоны Урала. По материалам V полевою симпозиума (Тюмень, 1991)
/7 РА. № 1. С. 250-260.

Предисювие. 1989. И Взаимодействие кочевых культур и древних
цивилизаций. Алма-Ата: Наука. С. 3-7.

Робертсон Дж.С., 1906. Кафиры Гиндукуша. Ташкент.

Романова Т.П., 1989. Опыт палеодемографического анализа ус-
ловий жизни населения степных районов Ставрополья в эпоху ран-
ней бронзы // Вопросы антропологии. Вып. 82. М.: Изд-во МГУ.
С. 67-77.

Рычков Н.А., 1982. Опыт статистической характеристики коллек-
тивных погребений степных племен эпохи бронзы // Методологиче-
ские и методические вопросы археологии. Киев: Наук, думка.
С. 85 -105.

Савостина Г.А.. 1986. Типология и периодизация уступчатых
склепов Боспора /7 СА. № 2. С. 84-99.
Савостина Е.А., 1990. Сакральное пространство и погребальный
обряд боспорских гробниц // Исследования в области балто-
славянской духовной культуры: (Погребальный обряд). М.: Наука.
С. 237-248.

Сальников К.В., 1952. Курганы на озере Алакуль /7 МПА.
Вып. 24. М.: Изд-во АН СССР. С. 51-71.

Синюк А.Т., Козмирчук И.А.. 1995. Некоторые аспекты изучения
абашевской культуры в бассейне Дона // Древние индоиранские
культуры Волго-Уралья (И тыс. до н.э.). Самара: Изд-во СамГПУ.
С. 37-72.

Ткачев В.В., 1996. К вопросу о генезисе некоторых экстраорди-
нарных черт в алакульском погребальном обряде // Археологиче-
ские памятники Оренбуржья. Оренбург. С. 85-98.

Топоров В.Н., 1986. Indo-iranica: к связи грамматического и ми-
фо-ритуального // Переднеазиатский сборник. IV. М.: Наука С. 122 -
146.

Фролов Э.Д., 1986. Рождение греческого полиса // Становление и
развитие раннеклассовых обществ (город и государство). Л.: Изд-во
ЛГУ. С. 8-99.

Хазанов А.М., 1975. Община в разлагающихся первобытных об-
ществах и ее исторические судьбы // ВДИ. № 4. С. 3-13.

Хазанов А.М., 1976. Роль рабства в процессах классообразования
у кочевников евразийских степей // Становление классов и государ-
ства. М.: Наука. С. 255-279.

Хазанов А.М., Черненко Э.В., 1979. Час и мотиви пограбувания
сюфскьких кургашв // Археолопя. № 30. С. 18-26.

Хлобыстина М.Д., 1975. Древнейшие могильники Горного Алтая
//СА.№ 1. С. 17-34.

Хук А.В., 1990. Курганные жители и путешествие к ним (по отче-
там графа А.А.Бобринского 1901-1912 гг.) // Конференция
“Реконструкция древних верований: источники, метод, цель": Тез.
докл. Л. С. 62-65.

Чебакова Т.Н., 1976. Новые постройки Рымникского поселения
//АО-1975. М.: Наука. С. 205-206.
Шевченко А.В.. 19^3. К антропологической характеристике насе-
ления Нижнего Поволжья эпохи бронзы (по магериалам Старицкого
могильника) 7 СЭ. № 6. С. 100-108.

Шнирель.ман В.А.. 1985. Классообразование и дифференциация
культуры (по океанийским этнографическим материалам) // Этно-
графические исследования развития культуры. М.: Наука. С. 64-122.

'Элиаде М.. 1987. Космос и история: Избранные работы. М.: Про-
гресс.

Яблонский Л.Т.. Хохлов А.А.. 1994а. Новые краниологические
материалы эпохи бронзы самарского Заволжья // Васильев И.Б.,
Кузнецов П.Ф.. Семенова А.П. Потаповский курганный могильник
индоиранских племен на Волге. Самара: Изд-во СамГУ. С. 186 205.

Яблонский Л.Т.. Хохлов А.А., 19946. Краниология населения ям-
ной культуры Оренбургской области // Моргунова Н.Л.. Крав-
цов А.Ю. Памятники древнеямной культуры на Илеке. Екатерин-
бург: УИФ -Наука’*. С. 1 16- 152.

Яйлснко В.П.. 1990. Архаическая Греция и Ближний Восток. М.:
Наука.

Яровой Г.В.. 1985. Древнейшие скотоводческие племена Юго-
Запада С ССР. Кишинев: Штиинца.

Alden MJ.. 1981. Bronze Age Population Fluctuations in the Argolid
from the Evidence of Mycenaean Tombs. Gothenborg: Paul Astrom.

Alexander J.. 1972. The Beginning of Urban Life in Europe // Man,
Settlement and Urbanism. L.: Duckworth. P. 843-850.

Beck Г.А.. (erf). 1995. Regional Approaches to the Mortuary
Analysis. N.Y.; L.: Plenum Press.

Beresanskaja S.S.. 1971. Hauptetappen der Entwicklung der
Beziehungen der Ukraine mit den ostlichen Mittelmeerund
Donaugebieten in der Bronzezeit. Moscou.

Binford L.R., 1971. Mortuary Practices: Their Study and Their
Potential // Memoirs of the Society7 for American Archaeology. Vol. 25.
P. 6-29.

Branigan K.. 1969. The Genesis of Household Goddess //SMEA.
Fasc.8. P. 28-38.

Brose D.S.. Brown J.A.. Penney D.W., 1985. Ancient Art of the
American Woodland Indians. N.Y.: Harry N. Abrams.
Brown J.A., 1981. The Seach for Rank in Prehistoric Burials H
Archaeology of Death. Cambridge: Cambridge Univ. Press. P. 25-38.

Burkert W., 1987. Offerings in Perspective: Surreder, Distribution,
Exchange // Gift to the Gods (Boreas 15). Uppsala. P. 43-50.

Burley D.V., 1994. As a Prescription to Rule: The Royal Tomb of
Mala’e Lahi and 19th-century Tongan Kingship // Antiquity. Vol. 68.
№260. P. 504-517.

Chapman R.. Kinnes 1., Randsborg K..(ed.y 1981. Archaeology of
Death. Cambridge: Cambridge Univ. Press.

Chapman R., Randsborg K., 1981. Approaches to the Archaeology of
Death // Archaeology of Death. Cambridge: Cambridge Unix. Press.
P. 1-24.

Dickinson O.T.P.K., 1992. [Review of:] Style and Society in Dark
Age Greece. By James Whitley // Proceedings of the Prehistoric Society.
Vol. 58. P. 435-436.

Dickinson O., 1994. The Aegean Bronze Age. Cambridge: Cambridge
Univ. Press.

Flannery K.V., 1972. The Cultural Evolution of Ci\ilizations H
Annual Review of Ecology and Sistematics. Vol.3. P.399-426.

Hiebert F.T., Shishlina N.I.. 1996. Introduction // ЛАЕ. Spring.
P. 5-12.

Hoddinott R.F., 1981. The Thracians. N.Y.: Thames and Hudson.

Horowitz M.G., 1996. The Scientific Dialectic of Ancient Greece and
the Cultural Tradition of Indo-European Speakers // JIES. Vol. 24.
№34. P. 409^119.

Knusel C.J., Carr G.C., 1995. On The Significance of the Crania from
the River Thames and its Tributaries // Antiquity. Vol. 69. № 262.
P. 162-169.

Lelekov L.A., 1991. On the Semantics of Centric Plans During the
Indo-European Archaic Period // Orpheus: Joum. of Indo-European and
Thracian Studies. Vol. 1. P. 87-98.

Lindstrom R.W., 1994. “Sound of Body and Spirit”: Mortuary Ritual
and Physical Anthropology // Науч, семинар по теме: "Проблемы
изучения духовной культуры древних обществ”: Тез. докл. Екате-
ринбург. С. 35-38.
Mallory J.P.. 1981. The Ritual Treatment of the Horse in the Early
Kurgan Tradition /7 JIES. Vol. 9. № 1-2. P. 205-226.

Meskell L.. 1995. Goddesses. Gimbutas and “New Age'* Archaeology
//Antiquity. Vol. 69. № 262. P. 74-86.

Mylonas G.E.. 19o7. Ancient Mycenae: The Capital City of
Agamemnon. Princeton (N.J.): Princeton Univ. Press.

Mylonas G.E.. 1966. Mycenae and Mycenaean Age. Princeton (N.J.):
Princeton I ’nix. Press.

AGgi G.. 1981. The Indo-European Heritage of Tribal Organization:
Exidence from the Greek Polis 4 Proto-Indo-European: The Archaeology
of a Linguistic Problem. Studies in Honor of Marija Gimbutas.
Washington. P. 245 -266.

Parker Pearson M.. 1995. Return of the Living Dead: Mortuary'
Analisis and the New Archaeology Revisited // Antiquity. Vol. 69,
№ 266. P. 1046-1048.

Renfrew C.. 1972. The Emergence of Civilization. The Cy clades and
the Aegean in the Third Millennium B.C. L.: Methuen.

Renfrew C.. 1984. Approaches to Social Archaeology. Cambridge
(Mass.): Harxard Unix. Press.

Renfrew C.. 1994. Hy pocrite voyant, mon semblable... // CAJ. Vol. 4,
№ 2. P. 264 268.

Smith L.. 1994. Heritage Management as Postprocessual

Archaeology? // Antiquity. Vol. 68, № 259. P. 300- 309.

Tucci G.. 1977. On Swat. The Dards and the Connected Problems //
EW. N.S. Vol. 27. №1- 4. P. 9-103.

Vermeide E.. 1979. Aspects of Death in Early Greek Art and Poetry.
Berkeley; Los Angeles; L.: University' of California Press.

Wenke R.J.. 1980. Patterns in Prehistory’: Mankind’s First Three
Million Years. N.Y.; Oxford: Oxford Unix’. Press.

White. T.D.. 1991. Human Osteology. San Diego et al.: Academic
Press.

Whitley J.. 1991. Style and Society in Dark Age Greece. The
Changing Face of a Pre-Literate Society 1100-700 B.C. Cambridge:
Cambridge Unix’. Press.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ СОКРАЩЕНИЯ
AB ЛО ВДИ КСИА МИЛ ИЛА РА СА САИ С 9 ЛАЕ CAJ EW J1ES SMEA Археологические вести Археологические открытия Вестник древней истории Краткие сообщения Инна археологии АН СССР Материалы и исследования но археоло! и и СССР Народы Азии и Африки Российская археология Советская археология Свод археологических источников Советская этнография Anthropology and Archeology of Eurasia Cambridge Archaeological Journal East and West Journal of Indo-European Studies Studi Micenei ed Egeo-Anatolici
СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 3

СРЕДНЕМАСШТАБНЫЕ ОБЩЕСТВА И ПРОБЛЕМА

ВОЖДЕСТВА 5

СИНТАШТИНСКИЕ ПОСЕЛЕНЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ

И СИНТАШТИНСКОЕ ОБЩЕСТВО 9

СИНТАШТИНСКИЙ ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

И СИН1 АНН ИНСКОЕ ОБЩЕС I ВО 21

Теоретические проблемы социальной интерпретации
погребального обряда 21

Типы сип।аннинского погребального обряда 27

I [ространс г венная организация пог ребальных комплексов 38

Численное гь погребенных в “элигных" ямах и некоторые
характеристики обряда 39

Погребальные сооружения 43

11огребальнг>гй инвентарь 49

Некоторые выводы 61

ФУНКЦИИ И ПОЛОЖЕНИЕ ’’ЭЛИТЫ”

В СИНТАШТИНСКОМ ОБЩЕСТВЕ 63

“С ИНТ АШ ГИ НСКИЙ ПРОТОПОЛ ИС” 68

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 78

СОКРАЩЕНИЯ НАЗВАНИЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ

ПАМЯТНИКОВ 81

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 82

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ СОКРАЩЕНИЯ 92
Научное издание

Зданович Дмитрий Геннадьевич

Синташтинское общество: социальные основы “квазигородской
культуры Южного Зауралья эпохи средней бронзы

Редактор Е.А. Иванова
Подписано в печать^.07.97. Формат 60x84 1 /,ь
Бумага офсетная. Печать офсетная.

Усл. печ.л. 5,5. Уч.-изд. л. 5,0. Тираж 300 экз.
ЗаказХ££ Цена договорная.

Челябинский государственный университет.

454136 Челябинск, ул. Братьев Кашириных, 129.

Полиграфический участок издательского центра ЧелГУ.

454136 Челябинск, ул. Молодогвардейцев, 57 б.